Майя Анджелу

Письмо к моей дочери

LETTER TO MY DAUGHTER

Maya Angelou

Copyright © 1987 by Maya Angelou

Copyright renewed © 1997 by Maya Angelou

All rights reserved.

Cover art © 2021 by Lily Jones

Cover photos © by Hannah Cauhepe and Glen Carrie

© А. Глебовская, перевод на русский язык, 2021

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2022

* * *

Энни Хендерсон

Вивиан Бакстер

Фрэнсис Уильямс

Бердис Болдуин

Эмишер Гленн

Благодарю единственную женщину, которая даже сейчас позволяет мне быть ей дочерью: доктора Дороти Хайт

Благодарю тех, кого не рожала, но кто позволяет мне быть им матерью:

Опру Уинфри

Розу Джонсон Батлер

Лидию Стаки

Гейл Кинг

Валери Симпсон

Стефани Флойд Джонсон

Динки Уэбер

Бренду Крисп

Бетти Клей

Арабу Бернаско

Фрэнсис Берри

Патрисию Кейси

Письмо к моей дочери

Милая доченька,

письмо это складывалось у меня невероятно долго. Но я всегда знала, что хочу рассказать тебе о том, какие жизнь преподала мне уроки и при каких обстоятельствах это произошло.

Жизнь моя была долгой, а поскольку я убеждена, что жизнь любит живущего, я рискнула перепробовать очень многое: мне случалось пугаться, и все же я пробовала. В письмо я включила только три события и урока, которые мне представляются важными. Я не стану говорить тебе о том, как воспользовалась найденными ответами, зная, что ты человек мудрый, творческий и предприимчивый – ты воспользуешься ими так, как сочтешь нужным.

В этой книге будут рассказы о взрослении, о непредвиденных трудностях, несколько стихотворений, несколько незамысловатых историй, читая которые ты посмеешься; будут и такие истории, которые заставят призадуматься.

В моей жизни было много людей, которые желали мне добра, преподавали мне ценные уроки; были и такие, которые желали мне зла и старательно напоминали о том, что никто не обещал мне сплошного счастья.

Я наделала много ошибок и наверняка успею наделать еще, прежде чем умру. Если случалось мне видеть боль, если становилось ясно, что неловкость моя вызвала у кого-то неудовольствие, я, приучив себя к этому, брала на себя всю ответственность, потом сперва прощала себя, а затем шла извиняться перед теми, кому мое недомыслие нанесло ущерб. Поскольку сделанного не воротишь, а все, что я могу предложить Богу, – это раскаяние, я надеюсь на то, что мои искренние извинения были приняты.

Не бывает такого, чтобы человек мог управлять всеми событиями, которые с ним происходят, однако в его силах не дать им себя умалить. Попытайся стать радугой среди туч другого человека. Не жалуйся. Всеми силами старайся менять то, что тебе не нравится. Если изменить невозможно, измени образ мыслей. Вдруг тогда ты найдешь иное решение.

Никогда не ной. Нытье – это способ подать мерзавцу знак, что поблизости появилась жертва.

Обязательно постарайся прожить свою жизнь так, чтобы не умереть с мыслью, что не сделала для человечества ничего замечательного.

Я родила одного ребенка, сына, но дочерей у меня тысячи. Среди них есть чернокожие и белые, еврейки и мусульманки, азиатки, латиноамериканки, индианки и алеутки. Есть толстые и худые, красивые и невзрачные, лесбиянки и гетеросексуалки, образованные и неграмотные – я сейчас обращаюсь ко всем. Вот вам мой дар.

1. Дом

Я родилась в городе Сент-Луис в штате Миссури, а с трех лет жила в Стэмпсе в штате Арканзас у бабушки со стороны отца, Энни Хендерсон, и у дяди со стороны отца, дяди Вилли, вместе с единственным братом Бейли.

В тринадцать я переехала к маме в Сан-Франциско. Потом училась в Нью-Йорке. Впоследствии мне довелось жить в Париже, Каире, Западной Африке и по всем Соединенным Штатам.

Таковы факты, но для ребенка факты – это всего лишь слова, которые надо запомнить. «Меня зовут Джонни Томас, я живу на улице Центральной, дом 220». Факты, которые почти не имеют отношения к известной ребенку истине.

В подлинном мире, в котором я росла, в Стэмпсе, шла постоянная борьба за то, чтобы не сдаться. За то, чтобы не сдаться взрослым человеческим существам, которых я видела каждый день, – все они были чернокожими и очень, очень большими. А потом – не покориться мысли, что черные[1] хуже белых (этих последних я видела очень редко).

Не зная в точности почему, я, в принципе, не верила, что я хуже кого-то, кроме разве что своего брата. Я знала, что умна, но знала и то, что Бейли умнее – наверное потому, что он часто напоминал мне об этом и даже давал понять, что умнее всех на свете. К этому выводу он пришел в девятилетнем возрасте.

На американском Юге в целом и в Стэмпсе, штат Арканзас, в частности накопился многовековой опыт низведения даже крупнотелых взрослых чернокожих до психологического состояния карликов. У детей белой бедноты было право обращаться к почтенным и пожилым чернокожим просто по имени и даже придумывать им всевозможные прозвища.

В названии одного из великих американских романов Томас Вулф предупреждает: «Домой возврата нет». Книга мне понравилась, а вот заглавие всегда вызывало возражения. По моим представлениям, из дома невозможно уйти. По моим представлениям, домашние тени, сны, страхи и драконы остаются под кожей, в дальних уголках глаз и, возможно, в складках на ушной раковине.

Дом – это тот полный юного задора край, где ребенок является единственным реальным обитателем. Родители, братья, сестры, соседи – это таинственные призраки, которые приходят, уходят, совершают вокруг ребенка – единственного полноправного жителя этого края – странные непредставимые вещи.

География как таковая почти не имеет значения для маленького наблюдателя. Для того, кто растет на Юго-Западе, привычная картина состоит из пустыни и простора небес. Нью-Йорк с его лифтами, и рокотом метро, и миллионными толпами или юго-восточная Флорида с ее пальмами, солнцем и пляжами для детей из этих краев и представляют собой то, каков есть, был и будет внешний мир. Поскольку власти над окружающей средой маленькой девочке не дано, ей приходится отыскивать собственное место, край, где живет лишь она одна, куда другим вход заказан.

Я твердо убеждена: большинство людей никогда не становятся взрослыми. Мы отыскиваем места для парковки и лелеем свои кредитные карточки. Мы выходим замуж, решаемся на рождение детей и называем это взрослением. На самом деле в большинстве своем мы просто постепенно стареем. Годы накапливаются в наших телах и на наших лицах, но, как правило, истинная наша сущность – ребенок у нас внутри – остается столь же невинным и застенчивым, как магнолия.

Мы можем прикидываться искушенными и светскими, но я твердо верю: наибольшую безопасность мы ощущаем тогда, когда уходим внутрь себя и отыскиваем там дом – одно из тех мест, где все родное и свое, а возможно, даже и единственное такое место.

2. Филантропия

Писать о том, что с ближним положено делиться, когда ты обращаешься к человеку, щедрому по самой своей природе, – все равно что читать проповедь и без того уже чрезвычайно старательному церковному хору. Однако я все-таки решила написать, потому что помню: хор время от времени необходимо приободрять и благодарить за старательность. Нужно подвигать его участников на то, чтобы они пели и дальше, причем с еще бо́льшим воодушевлением.

Именно благодаря частным жертвователям-американцам продолжают существовать Американское общество по борьбе с раком, Красный Крест, Армия спасения, «Гудвил», Фонд борьбы с серповидноклеточной анемией, Американское еврейское общество, Национальная ассоциация содействию прогресса цветного населения и Городская лига. Далее в списке жертвователей – церковные фонды, программы синагог, члены «Мусульманских храмов», буддистские святилища, группы, чиновники, муниципальные и досуговые клубы. И все же самые крупные пожертвования поступают от филантропов.

Слово «филантропия» составлено из двух греческих корней: «фило» – любитель чего-то и «антро» – человечество. То есть филантропы – это те, кто любит человечество. Они возводят просторные здания, чтобы людям было где работать и играть. Они выделяют огромные суммы на поддержку организаций, которые улучшают состояние здоровья и образования общества. Они – основные покровители искусств.

Упоминание о филантропии вызывает улыбку, а вслед за этим возникает картина получения нежданных денег из щедрого, но безликого источника.

Существуют люди, которые хотят, чтобы их называли филантропами. Представителями филантропов зачастую становятся комитеты или делегации. Сами филантропы полностью оторваны от тех, кто получает их помощь. Я не из таких. Мне больше нравится думать, что я благотворитель. Благотворители, по сути, говорят следующее: «Мне кажется, что у меня скопилось больше, чем мне нужно, а у тебя, похоже, меньше, чем тебе нужно. Я хотел бы поделиться с тобой своими излишками». Прекрасно, если излишки эти материальны (деньги или вещи); прекрасно и в противном случае, ибо я уяснила, что благотворительность в форме поступков или слов может доставлять огромное удовольствие и способствовать исцелению души.

Моя бабушка по отцовской линии – она меня вырастила – оказала огромное влияние на мой взгляд на мир и на мои представления о моем в нем месте. Она была воплощением человеческого достоинства. Говорила тихо, двигалась медленно, заложив руки за спину и переплетя пальцы. Я так успешно ей подражала, что соседи называли меня ее тенью.

– Гляжу, сестра Хендерсон, ваша тень нынче опять с вами.

Бабушка смотрела на меня и улыбалась.

– Ваша правда. Я остановилась – и она тоже. Я пошла – она за мной.

Когда мне исполнилось тринадцать лет, бабушка отвезла меня назад в Калифорнию, к маме, а сама сразу же вернулась в Арканзас. Наш дом в Калифорнии разительно отличался от домика в Арканзасе, в котором я выросла. Мама, с ее прямыми волосами, всегда носила строгий и стильный боб. Бабушка не понимала, зачем женщины выпрямляют волосы горячим утюжком, поэтому я все детство заплетала свои кудряшки в косы. Бабушка включала радио, чтобы послушать новости, христианскую музыку, «Гэнгбастер» или «Одинокого рейнджера». Мама в Калифорнии носила помаду и румяна и слушала пластинки с блюзами и джазом, вывернув громкость на максимум. Дом ее всегда был полон людей, которые много смеялись и шумно разговаривали. Я там выглядела откровенной чужачкой. Я перемещалась в этой светской атмосфере, заложив руки за спину, заплетя волосы в тугую косу и напевая церковную мелодию.

Мама наблюдала за мной недели две. А потом устроила то, что позднее стало называться «Присядем поговорим».

Она сказала:

– Майя, ты меня осуждаешь, потому что я не похожа на твою бабушку. И это правда. Не похожа. Но я твоя мать, и я пашу как лошадь, чтобы покупать тебе качественную одежду, кормить тебя вкусной едой и обеспечивать тебе вот эту крышу над головой. Когда ты пойдешь в школу, учительница тебе улыбнется, а ты улыбнешься в ответ. Другие ученики, с которыми ты пока еще даже не знакома, тоже улыбнутся, улыбнешься и ты. Я же, в отличие от них, твоя мама. И я имею право говорить, чего от тебя хочу. Если ты в состоянии выдавить улыбку ради незнакомого человека, не пожалей ее и для меня. Обещаю, я это оценю.

Она положила ладонь мне на щеку и улыбнулась.

– Давай, малыш, улыбнись своей мамочке. Давай.

Мама скорчила смешную рожу, и я против воли улыбнулась. Она поцеловала меня в губы и заплакала.

– Я впервые увидела твою улыбку. Она очень красивая. Мамочкина дочка-красавица умеет улыбаться.

Меня никогда еще не называли красавицей, а еще никто на моей памяти ни разу не называл меня дочкой.

В тот день я поняла, что могу одаривать других, просто послав им улыбку. Последующие годы научили меня тому, что доброе слово, своевременная поддержка – это благие дары. Можно подвинуться и освободить место для другого. Можно сделать музыку погромче, если она ему нравится, или потише, если раздражает.

Возможно, я никогда не заслужу звания филантропа, но я люблю человечество и щедро делюсь своими богатствами.

Я довольна, что могу считать себя благотворительницей.

3. Откровения

То были, по всей видимости, дни Откровений. Дни, когда святой Иоанн произносил свои пророчества. Земля содрогалась от грохота поездов, мечущихся в ее черном чреве. Автомобили, такси, автобусы, электрички, грузовики, фургоны, бетономешалки, тележки, велосипеды и коньки наполняли воздух гудками, звонками, ревом, стуком, воплями и свистками, пока воздух не сделался густым и комковатым, как плохо перемешанный соус.

Люди отовсюду, говорившие на всех мыслимых языках, явились в город, дабы посмотреть на гибель и рождение мира.

Мне не хотелось думать про значимость этого дня, поэтому я отправилась в дешевый магазинчик на Филлмор-стрит. Там, на площади в целый акр, на пластмассовых вешалках были развешаны мечты. Я раз тысячу прошлась по рядам. Мне ведома была соблазнительная магия этого места. От нейлоновых маечек на картонных бюстах до прилавка с косметикой, где помада и лак для ногтей казались розовыми, красными, зелеными и синими плодами, упавшими с дерева-радуги.

Таким был город, когда мне исполнилось шестнадцать, и я была новехонькой, точно рассвет.

День был настолько значимым, что едва получалось дышать.

Мальчик, живший неподалеку, несколько раз просил меня об интимной близости. Много месяцев я отвечала отказом. Он не был моим любимым. Мы даже не встречались.

Как раз в тот период тело мое начало мне изменять. Голос сделался низким и хриплым, а обнаженное отражение в зеркале ничем не давало понять, что когда-то я стану женственной, с плавными изгибами.

Я уже доросла до метра восьмидесяти, но грудей – ни на грош. И вот я подумала: может быть, после секса мое неподатливое тело повзрослеет и начнет вести себя так, как ему положено.

В то утро мальчик позвонил, и я сказала: да. Он продиктовал адрес и добавил, что мы там встретимся в восемь вечера. Я сказала: да.

Кто-то из его друзей пустил нас в свою квартиру. Едва увидев его у порога, я поняла, что поступила неправильно. Не было ни ласковых слов, ни укромных ласк.

Он показал мне, где спальня, там мы оба разделись. Толчки и тычки продолжались пятнадцать минут, а потом я оделась и подошла к двери.

Не помню, попрощались мы или нет.

Но помню, как я шла по улице, гадая, неужели к этому все и сводится, и мечтая поваляться в ванне. В ванне я повалялась, однако на том дело не кончилось.

Через девять месяцев у меня родился дивный мальчик. Рождение сына придало мне смелости выстроить собственную жизнь.

Я научилась любить сына, но не стремиться сделать его своей собственностью; я поняла, как учить его учиться самостоятельно.

Сегодня, сорок с лишним лет спустя, когда я смотрю на него и вижу, каким он стал прекрасным человеком – любящим мужем и отцом, отличным поэтом и прекрасным романистом, ответственным гражданином и самым лучшим сыном этого мира, – я благодарю Создателя за то, что Он мне его даровал. Тот день Откровений, такой давний, стал главным днем моей жизни – аллилуйя!

4. Роды

Мой брат Бейли велел мне не говорить маме про беременность. Пугнул – мама заберет меня из школы. А мне до выпуска было всего ничего. Бейли считал: я должна обязательно получить аттестат о среднем образовании еще до того, как мама вернется в Сан-Франциско из Ноума на Аляске, где у них с мужем был свой ночной клуб.

Аттестат я получила в День победы над Японией – он же был днем рождения моего отчима. Он в то утро похлопал меня по плечу и сказал: «Ты растешь и скоро превратишься в замечательную молодую женщину». Я про себя подумала: еще бы, я ведь на девятом месяце беременности.

После торжественного ужина в честь его дня рождения, моего окончания школы и победы нашей страны я оставила у него на подушке записку: «Дорогой папа, мне очень жаль, что я опозорила семью, но я вынуждена тебе сказать, что беременна». В ту ночь я не спала.

Около трех утра я услышала, как папа ушел к себе в комнату. Поскольку сразу после этого никто не постучал в мою дверь, я стала гадать, увидел ли он записку, прочитал ли. Сон в ту ночь так и не пришел.

В половине девятого утра под дверью у меня раздался его голос.

Папа сказал:

– Малыш, спускайся, давай вместе выпьем кофе. Кстати, записку твою я нашел.

Его удаляющиеся шаги звучали почти так же громко, как стук моего сердца. Внизу, за столом, он начал так:

– Я позвоню твоей матери. Срок-то большой?

Я ответила:

– Еще недельки три будет.

Он улыбнулся:

– Наверняка твоя мама вернется сегодня же.

Слова «нервы» и «испуг» не слишком подходят для того, чтобы описать мое состояние.

Еще до темноты в дом вошла моя мамочка-красавица. Поцеловала меня, оглядела.

– Да какие тут три недельки…

– Восемь месяцев и неделя! – тут же доложила я.

Потом мама спросила:

– И что за парень?

Я ответила. Она спросила:

– Любишь его?

Я ответила:

– Нет.

– А он тебя любит?

Я ответила:

– Нет. Но он единственный, с кем у меня было, причем только один раз.

Мама приняла решение:

– Нет никакого смысла губить сразу три жизни; пусть у нас в семье будет замечательный малыш.

Она была медсестрой по образованию, и, когда у меня начались схватки, она меня побрила, присыпала тальком и отвезла в больницу. Врача на месте не оказалось. Мама представилась медсестрам, сказала, что она тоже медсестра и поможет с родоразрешением.

Она забралась вместе со мной на родильный стол, велела согнуть ноги. Зафиксировала мне колено плечом и принялась рассказывать скабрезные анекдоты. Когда делалось совсем больно, она выпаливала самую ударную строчку, я смеялась, а она говорила:

– Крепись.

Когда показалась головка, мамочка спрыгнула со стола и крикнула:

– Выходит! И волосики у него черные!

Я удивилась: а она чего ожидала?

Когда малыш родился, мама его подхватила. Вымыла вместе с другими медсестрами, завернула в одеяльце и принесла мне.

– Ну, малышка моя, вот и твой красавец малыш.

Папа сказал, что домой она вернулась такая измотанная, будто сама родила пятерню.

Она страшно гордилась своим внуком и мной тоже. Я никогда ни на миг не пожалела, что родила ребенка, который пришел в любящую семью с бесстрашной, обожающей его, изумительной бабушкой во главе. В итоге я и сама стала собой гордиться.

5. Случайность, совпадение или услышанная молитва

Звали его Марк. Был он высок ростом и хорошо сложен. Будь привлекательные черты внешности лошадьми, на Марка можно было бы усадить всю Королевскую канадскую полицию. Марк преклонялся перед чемпионом по боксу Джо Льюисом. Он уехал из родного Техаса и нашел работу в Детройте. Он собирался заработать денег, нанять тренера и стать профессиональным боксером.

Станок на автомобильном заводе отхватил ему три пальца, на мечте был поставлен крест. Когда мы познакомились, он рассказал мне эту историю и объяснил, почему его называют Марк Двупалый. Он не таил обиды по поводу своей разбитой мечты. Со мной разговаривал мягко и часто оплачивал няньку для моего сына, чтобы я зашла к нему в гости в его съемную комнатушку. Он был идеальным поклонником. Любовником с неспешными руками. С ним я чувствовала себя в полной безопасности.

Через несколько месяцев таких ласковых отношений он как-то вечером встретил меня с работы и пригласил съездить к заливу Хаф-Мун.

Машину он поставил на утесе – через стекло было видно, как свет луны дрожит на водной ряби.

Я вылезла из машины и, когда он сказал: «Подойди сюда», подошла не раздумывая.

Он сказал:

– Ты встречаешься с другим, а мне все время лгала.

Я расхохоталась. И все еще хохотала, когда он меня ударил. Я не успела даже вдохнуть, а он ударил меня обоими кулаками по лицу. Падая, я успела увидеть звезды.

Когда я очнулась, оказалось, что он почти полностью меня раздел и прислонил к скальному выступу. В руке у него была тяжелая доска, а сам он плакал.

– Я так к тебе хорошо относился, подлая, низкая тварь.

Я попыталась к нему подойти, но ноги не держали. Тогда он ударил меня доской по затылку. Я потеряла сознание. Каждый раз, очнувшись, я видела, что он по-прежнему плачет и бьет меня – и снова теряла сознание.

О том, что произошло в последующие часы, рассказываю с чужих слов.

Марк посадил меня на заднее сиденье и отвез в афроамериканский район Сан-Франциско. Поставил машину перед ресторанчиком Бетти Лу, подозвал каких-то зевак и показал меня им.

– Вот как поступают со лживыми паскудными шлюхами.

Они меня узнали, пошли в ресторан. Сказали мисс Бетти Лу, что дочка Вивиан сидит у Марка на заднем сиденье машины и уже неживая вроде.

Мисс Бетти Лу была близкой маминой подругой. Мисс Бетти Лу позвонила моей маме.

Никто не знал, где Марк живет и работает, не знали даже его фамилию.

Мама моя была владелицей бильярдных и игральных клубов, а у мисс Бетти Лу были связи в полиции – так что они рассчитывали, что найдут Марка быстро.

Мама моя дружила с главным профессиональным поручителем в Сан-Франциско. Ему и позвонила. Но в досье у Бойда Пучинелли не оказалось ни Марка, ни Марка Двупалого.

Однако он пообещал Вивиан, что поищет.

Очнувшись, я обнаружила, что лежу в постели и у меня все болит. Дышать, пытаться говорить было просто мукой. Марк сказал, это потому что у меня ребра сломаны. Губы я раскровянила, когда их закусывала.

Он заплакал, сказал, что любит меня. Принес опасную бритву, приставил себе к горлу.

– Не заслуживаю я того, чтобы жить. Лучше покончить с собой.

Я бы стала его отговаривать, но голоса не было. Тут он приставил бритву мне к горлу.

– Не могу тебя оставить в живых, чтобы тебя поимел еще какой негритос.

Говорить я не могла, дышать было больно.

Тут он вдруг передумал.

– Ты три дня ничего не ела. Нужно тебе сока дать. Ты какой любишь – апельсиновый или ананасный? Просто кивни.

Я не знала, что делать. Как заставить его ненадолго уйти?

– Схожу в угловой магазин, куплю тебе сока. Прости, что сделал тебе больно. Как вернусь – начну тебя лечить и вылечу, обещаю.

Я смотрела ему вслед.

Только когда он ушел, я поняла, что нахожусь в его комнате, где раньше часто бывала. Я знала, что квартирная хозяйка живет на том же этаже, и подумала: если ее дозваться, она поможет. Я вдохнула, сколько могла, и попыталась крикнуть – ни звука. При попытке сесть стало так больно, что повторять я не стала.

Я запомнила, куда он положил бритву. Если дотянуться, можно будет покончить с собой – хоть не дам ему порадоваться, что он меня убил.

Я начала молиться.

Я вплывала в молитву и выныривала обратно, вплывала и выплывала из беспамятства, а потом услышала в коридоре крики. Узнала мамин голос.

– Ломайте. Ломайте эту сукину дверь. Там моя девочка.

Дерево застонало, треснуло, дверь поддалась, в проеме показалась моя мама. Увидела меня и потеряла сознание. Единственный раз в жизни, как она мне потом призналась.

Вида моего лица, распухшего вдвое, и зубов, впившихся в губу, она не выдержала. И упала. Вслед за ней вошли три здоровенных бугая. Двое подняли ее, у них на руках она более или менее очухалась. Они поднесли ее к моей постели.

– Доченька, доченька, прости меня! – От каждого ее касания я невольно морщилась. – Вызывайте скорую. А я придушу этого гада. Прости меня.

Как и все матери, она чувствовала себя виноватой за все страшное, что случалось с ее детьми.

Я не могла говорить, не в силах была даже к ней прикоснуться, но никогда не любила ее так сильно как в тот миг в душной вонючей комнатенке.

Она погладила меня по лицу, по руке.

– Лапушка, чьи-то молитвы были услышаны. Никто не знал, как найти этого Марка, даже Бойд Пучинелли. Но Марк пошел в магазинчик за соком, а тут два пацаненка ограбили табачный лоток.

Она принялась рассказывать:

– Когда появилась полицейская машина, пацаны бросили сигаретные пачки Марку в машину. А когда он сам попытался туда сесть, его арестовали. Он орал, что ни в чем не виноват, но ему не поверили и отвезли в кутузку. Позволили сделать звонок – и он позвонил Бойду Пучинелли. Бойд сам снял трубку.

Марк сказал:

– Меня зовут Марк Джонс, живу на Оук-стрит. С собой у меня денег нет, но большая сумма оставлена у квартирной хозяйки. Позвоните ей, она спустится и вынесет сколько нужно.

Бойд спросил:

– А на улице тебя как кличут?

Марк ответил:

– Марком Двупалым.

Бойд повесил трубку, позвонил моей маме и продиктовал адрес Марка. Спросил, будет ли она вызывать полицию. Она ответила:

– Нет, схожу к себе в бильярдную, прихвачу пару ребят покрепче и поеду за дочерью.

Она сказала, что, когда приехала по адресу, хозяйка клялась, что не знает никакого Марка, да и вообще он уже много дней не был дома.

Мама ответила: это его дело, она ищет свою дочь, а дочь ее здесь, у Марка в комнате. Хозяйка заметила, что дверь всегда заперта.

Мама ответила:

– Сегодня откроется.

Хозяйка пригрозила, что вызовет полицию, на что мама рявкнула:

– Вызывайте хоть повара, хоть пекаря, а заодно можете и гробовщика кликнуть.

Когда женщина указала на нужную квартиру, мама приказала своим помощникам:

– Ломайте. Ломайте эту сукину дверь. Там моя девочка.

В больничной палате я все думала про двух этих малолетних воришек, которые забросили сигаретные пачки в чужую машину. Владельца машины арестовали, он позвонил Бойду Пучинелли, тот позвонил маме, она позвала на помощь троих самых бесшабашных посетителей своей бильярдной.

Они взломали дверь в комнату, в которой меня удерживали. Спасли мне жизнь. Было это случайностью, совпадением, стечением обстоятельств или услышанной молитвой?

Я верю, что мои молитвы были услышаны.

6. Говоря по правде

Моя мать Вивиан Бакстер часто предупреждала: задавая вопрос «Как дела?», никто не хочет в ответ слышать правду. По ее словам выходило, что вопрос этот задают по всему миру на тысячах разных языков, при этом большинство людей знают, что это просто способ завести разговор. Никто не ждет настоящего ответа, никому не интересно знать, что «ох, у меня колени совсем плохие стали, а спина так болит, что хоть ложись и реви». Такой ответ – способ положить конец разговору. Положить ему конец еще до начала. Поэтому принято отвечать: «Спасибо, прекрасно, а у вас?»

На мой взгляд, мы таким образом учимся произносить и выслушивать социально приемлемую ложь. Мы смотрим на подругу, которая болезненно исхудала или некрасиво поправилась, и говорим: «Ты прекрасно выглядишь». Всем понятно, что это беспардонная ложь, но мы готовы проглотить неправду – отчасти ради сохранения добрых отношений, отчасти из нежелания оказаться лицом к лицу с правдой. Мне бы очень хотелось, чтобы мы прекратили врать по мелочи. Я не хочу сказать, что безжалостная откровенность – это хорошо. Я вообще против всяческой безжалостности, однако честность приносит невыразимое чувство свободы. Совершенно не обязательно выкладывать все, что ты знаешь, однако нужно следить за тем, чтобы говорить одну только правду.

Давайте, набравшись смелости, говорить молодым женщинам: «Эта рваная стрижка, может, и в моде, но выглядит некрасиво. Тебе она не идет». Давайте говорить молодым мужчинам: «Когда из-под пиджака торчит хвост рубашки, это не круто, это неряшливо». Какая-то полиция мод из Голливуда недавно решила, что мятая одежда и плохо выбритое лицо – это сексуально, потому что мужчина якобы выглядит так, будто только что встал с постели. Эти законодатели мод и правы, и нет. Неприбранный человек действительно производит впечатление только что проснувшегося, а неправы они потому, что это не сексуально, а пошло.

Кольца в носу, пупке и языке – прерогатива совсем молодых людей, склонных к экспериментам. Мне они не нравятся, но они и не смущают меня, ибо я понимаю: большинство молодых людей повзрослеет и вольется в определенный общественный слой, где им предстоит работать и жить. Кольца бывшие молодые люди вытащат, а сами будут молиться, чтобы дырки зажили подчистую и потом не пришлось объяснять собственным подросткам, откуда вообще эти дырки взялись.

Давайте говорить людям правду. Если у вас спрашивают: «Как дела?», стоит иногда набраться храбрости и ответить как есть. Нужно, однако, заранее приготовиться к тому, что вас начнут избегать, потому что и у других ноют коленки и болят головы, поэтому про ваши им знать не хочется. С другой стороны, если вас станут избегать, у вас появится дополнительное время на размышления и на поиски способов тщательно разобраться с тем, что действительно мешает вам жить.

7. Пошлость

В шоу-бизнесе невоспитанность иногда выдается за искусство, однако на деле публичное хамство лишь обнажает всю глубину комплексов неполноценности. Валяясь в грязи и отпуская пошлые замечания, такие люди лишь дают понять, что они не стоят любви – что, по сути, любить их не за что. Когда мы, зрители, поощряем подобные безобразия, мы уподобляемся посетителям римского Колизея, которые приходили в восторг, глядя, как злобные львы терзают безоружных христиан. Мы не только участвуем в унижении этих артистов – мы и самих себя принижаем через причастность к их непристойностям.

Не нужно никакой храбрости, чтобы произнести вслух, что ожирение – это не смешно, а пошлость – не занимательно. Невоспитанные дети и потакающие им родители – не те персонажи, которые вызывают желание ими восхищаться и им подражать. Поверхностность и язвительность – не те свойства, которыми стоит разнообразить повседневные беседы.

Если в гостиную мою войдет император в чем мать родила, ничто не помешает мне сказать ему, что, поскольку он совсем голый, ему не место среди собравшихся. По крайней мере, не позволю я ему рассесться на моем диване и лопать мои орехи и сухофрукты.

8. Насилие

Когда наши высокообразованные учителя и эрудированные преподаватели неправильно оценивают свои научные достижения и неверно толкуют собственные открытия, вежливость требует тихонечко отвернуться, прошептать «до свидания» и незаметно их оставить, поглядев – перефразируя «Юлия Цезаря» Шекспира – на неправосудие с непотревоженным челом[2].

Есть предметы, по поводу которых я готова держать язык за зубами в надежде, что время само все исправит. Однако есть один предмет, по которому я не могу не высказывать своих возражений. Слишком многие социологи и обществоведы утверждают, что изнасилование – это не половой акт, а скорее потребность, потребность ощутить свою власть. А потом поясняют, что насильник, как правило, это жертва еще кого-то, кто пытался утвердиться за его счет: жертва человека, который и сам был жертвой, et cetera ad nauseam. Возможно, малая доля причин, которые толкают насильника на его бесчеловечный поступок, и происходят из стремления доминировать, однако я убеждена в том, что побуждения его носят (уничтожающе) эротический характер.

Звуки, сопровождающие заранее спланированное изнасилование: бурчание и кряхтение, шипение и сопение – все это начинается, стоит хищнику завидеть и начать преследовать цель, – по сути своей связаны с эротизмом. В понимании насильника преследование представляет собой ухаживание, причем предмет ухаживания не видит ухажера, зато ухажер полностью поглощен объектом своего желания. Он выслеживает, наблюдает – он взбудораженный персонаж собственной сексуальной драмы.

Спонтанное изнасилование тоже связано с эротизмом, хотя еще более недопустимо. Преступник, наткнувшийся на беззащитную жертву, сексуально возбуждается за счет самой внезапности. Его обуревает тот же вульгарный пыл, что и эксгибициониста, вот только для достижения удовольствия ему мало кратковременного шока, он распален и делает шаг к более глубинному и более страшному нарушению личных границ.

Меня тревожит то, что всевозможные публичные персоны, претендующие на то, чтобы формировать наше мировоззрение, а впоследствии и наше законодательство, слишком часто подают изнасилование как приемлемое и даже объяснимое происшествие. Если суть изнасилования просто в обретении власти, в поиске и применении власти, нам надлежит попросту понять и простить этот естественный человеческий поступок – секс в его экстремальной форме. Я же убеждена, что сквернословие, обращенное к жертве изнасилования, или столь же беспардонные заявления о вечной любви, которые по капле вливают в ухо перепуганной жертве, обусловлены не столько стремлением к власти, сколько сексуальной невоздержанностью.

Хищническое действие – изнасилование – необходимо назвать именно тем, чем оно и является: кровавым, душераздирающим, пресекающим дыхание и крушащим кости насильственным действием. Из-за самой этой угрозы некоторые жертвы – как женщины, так и мужчины – не в состоянии открыть свою входную дверь, не в состоянии выйти на улицу, на которой выросли, не в состоянии довериться другим людям и даже самим себе. Назовем это так: насильственный половой акт, наносящий невосполнимый ущерб.

Помню, как отреагировал один мой знакомый, когда приятель-мачо сказал ему, что мини-юбки просто подталкивают его к изнасилованию.

Знакомый спросил: а если на женщине будет микромини, а трусов не будет совсем – сможет ли насильник сдержаться? А потом добавил: «А если, допустим, рядом будут стоять ее здоровяки-братья с бейсбольными битами?»

Меня тревожит то, что следование этой теории власти уплощает и преуменьшает неприкрытое уродство этого акта, а также притупляет беспощадное лезвие бритвы, которая есть насилие.

9. Материнская дальновидность

Самостоятельность – напиток крепкий, и, если выпить его в юности, в голову он бросится не хуже молодого вина. Неважно, что вкус так себе, – привыкание наступает быстро, и чем больше пьешь, тем больше хочется.

В двадцать два года я жила в Сан-Франциско, у меня был пятилетний сын, две работы и две съемные комнаты с общей кухней в конце коридора. Моя квартирная хозяйка миссис Джефферсон была женщиной добродушной, прямо-таки бабушка. Она с готовностью сидела с детьми и настаивала на том, чтобы кормить жильцов ужином. Была она настолько ласковой и доброжелательной, что только совсем уж черствый человек стал бы корить ее за ужасную стряпню. Ее спагетти – а их подавали на стол не меньше трех раз в неделю – представляли собой загадочную красно-бело-бурую смесь. Иногда среди макаронин обнаруживался кусок непонятного мяса.

Денег на ресторанную еду в моем бюджете не оставалось, поэтому мы с моим сынишкой Гаем были преданными, пусть и не слишком довольными клиентами заведения «У миссис Джефферсон».

Мама моя переехала с Пост-стрит в викторианский четырнадцатикомнатный особняк на Фултон-стрит и обставила его этакой готической мебелью с богатой резьбой. Обивка на диване и немногочисленных стульях была из мохера в цвет красного вина. По всему дому лежали восточные ковры. Служанка, жившая в доме, делала уборку и иногда помогала на кухне.

Два раза в неделю мама забирала Гая и везла к себе, кормила персиками со взбитыми сливками и сосисками в тесте; я же к ней приходила только в заранее оговоренное время.

Она понимала, что я хочу рассчитывать только на саму себя, и одобряла это. У нас сложился один обычай, который мне доставлял большое удовольствие. Раз в месяц она готовила одно из моих любимых блюд, и я приходила к ней в гости. Один такой общий обед запомнился мне особенно крепко. Я прозвала его «День красного риса от Вивиан».

Я приехала на Фултон-стрит и обнаружила, что мама красиво одета, безупречно накрашена, на ней дорогие украшения. Мы обнялись, я вымыла руки, и мы прошли через строго обставленную темную столовую в большую светлую кухню.

Обед уже, по сути, стоял на столе. Вивиан Бакстер очень ответственно относилась к своей вкуснейшей готовке.

В тот давний День красного риса мама поставила на стол зажаренного до хрустящей корочки каплуна, без всякого соуса или подливы, и простой зеленый салат, без помидоров и огурцов. Рядом с ее тарелкой я заметила широкую миску, накрытую блюдцем.

Мама истово благословила еду краткой молитвой, а потом положила левую ладонь на блюдце, а правую – на миску. Перевернула, осторожно освободила миску от содержимого – и мне предстала горка блестящего красного риса (самого моего любимого лакомства на всем белом свете), с мелко нарезанной петрушкой и зелеными стебельками лука-шалота.

Каплуна и салат мои вкусовые рецепторы не запомнили, а вот каждое зернышко красного риса навеки запечатлелось на поверхности моего языка.

«Жадина» и «обжора» – такими нелицеприятными словами можно описать любительницу поесть, которой предложили ее любимую пищу.

Две большие порции любимого лакомства удовлетворили мой аппетит, однако рис оказался до того вкусным, что я пожалела, что у меня слишком маленький желудок: иначе с радостью наполнила бы свою тарелку еще пару раз.

У мамы были планы на остаток дня, так что она оделась, и мы вместе вышли из дома.

Мы добрались до конца квартала, и нас окутал едкий запах уксуса с маринадной фабрики, располагавшейся на углу Филмор и Фултон-стрит. Я ушла вперед. Мама остановила меня, позвав:

– Доченька.

Я вернулась к ней.

– Доченька, я все об этом думала, а теперь знаю точно. Ты самая замечательная женщина из всех, кого я знаю.

В маме было пять футов четыре дюйма – против моих могучих шести.

Я опустила глаза на миниатюрную красавицу с безупречным макияжем, в брильянтовых серьгах, владелицу отеля, которой восхищались почти все члены чернокожей общины Сан-Франциско.

Она продолжала:

– Ты очень добрая и очень умная, а эти вещи редко сочетаются в одном человеке. Миссис Элеонор Рузвельт, доктор Мэри Маклеод-Бетюн и моя мама – да, ты из их числа. Давай, поцелуй меня.

Она поцеловала меня в губы, повернулась и, пританцовывая, пошла на другую сторону улицы к своему бежево-коричневому «понтиаку». Я собралась с мыслями и зашагала по Филмор-стрит. Перешла на другую улицу и стала дожидаться 22-го трамвая.

Тяга к самостоятельности не позволяла мне принять от мамы ни денег, ни даже предложения подвезти, однако мудрость ее я принимала с благодарностью. Я стала осмыслять ее слова. Подумала: «Допустим, она права. Она очень умна и часто говорит, что нет таких людей, которых она боялась бы достаточно сильно, чтобы лгать. А вдруг из меня действительно что-то получится? Не исключено».

В тот момент, все еще ощущая вкус красного риса, я решила, что пришло время бросить всякие нехорошие привычки: курение, выпивку, сквернословие.

Не исключено, что из меня действительно что-то получится. Рано или поздно.

10. Марокко

Хотя я и жила в двадцатом веке, в воображении моем существовала картинка Аравии века девятнадцатого. Были там калифы и могучие телом оскопленные евнухи, были гаремы с красивыми женщинами, которые лежали в шезлонгах и разглядывали себя в позолоченные зеркала.

В первое свое утро в Марокко я пошла прогуляться, чтобы впитать еще немножко романтики, которая соответствовала бы моим фантазиям.

На улицах попадались женщины в европейских платьях, другие целомудренно скрывались за плотными черными покрывалами. Мужчины в своих красных фесках все до единого выглядели щеголеватыми красавцами. Я подошла к свалке и решила перейти улицу – тут-то меня и настигла настоящая жизнь. Раздался окрик, я обернулась. На свалке стояли три палатки, мне махали несколько чернокожих мужчин. До меня впервые дошло, что те марокканцы, которых я встречала до этого, напоминали испанцев и мексиканцев, а не африканцев – да я их так себе и представляла.

Мужчины вопили, подзывали меня к себе. Было видно, что все они старики. Воспитание требовало, чтобы я к ним подошла. Тут я вдруг сообразила, что на мне короткая юбка и туфли на высоком каблуке – я одета, как подобает двадцатипятилетней американке, но совершенно неуместно для того, чтобы беседовать с пожилыми африканцами.

Я пробралась среди консервных банок, битых бутылок и ломаной мебели. Как только я подошла к мужчинам, они разом сели. Стульев под ними не было, так что, по сути, они просто сидели на корточках. Вырастившая меня бабушка-южанка научила меня тому, что стоять или даже сидеть, возвышаясь над другими, в компании старших невежливо.

Когда мужчины скрючились, скрючилась и я; мое тело молодой танцовщицы выполняло все мои приказы.

Они улыбнулись и заговорили со мной на языке, которого я не понимала. Я отвечала им на английском, французском и испанском – но их не понимали они. Мы улыбнулись друг другу, а потом один из стариков громко обратился к группе женщин, которые стояли неподалеку и с интересом меня разглядывали.

Я улыбнулась женщинам, они улыбнулись в ответ. Пусть мышцы мои были молодыми и тренированными, сидеть скрючившись становилось тяжело.

Я уже собиралась встать и откланяться, но тут появилась женщина с крошечной чашечкой кофе в руке. Ее она протянула мне. Принимая чашечку, я заметила две вещи: по земле ползали всякие насекомые, а мужчины одобряли мой поступок, пощелкивая пальцами. Я поклонилась, отпила и едва не грохнулась в обморок. Таракан на языке. Я посмотрела на лица окружавших меня людей и не смогла его выплюнуть. Бабуля моя вылезла бы сквозь толщу земли из своей могилы и волевым усилием перенеслась бы сюда, чтобы показать мне, как ей за меня стыдно. Такое мне было бы не снести. Я раскрыла горло и осушила чашечку. Насчитала четырех тараканов.

Поднявшись, я отвесила общий поклон и вышла со свалки. Удерживалась, пока не дошла до ворот, а потом схватилась за первую попавшуюся стену и позволила желудку извергнуть все обратно. Я никому ничего не сказала, просто потом еще месяц меня тошнило.

Мы выступали в Марселе, и я жила в дешевом пансионе. Однажды утром мне в руки попал видавший виды номер «Ридерз дайджест» – я открыла его на статье «Африканские племена на пути из Сахеля в Северную Африку».

Я узнала, что многие племена, шедшие по древним путям из Мали, Чада, Нигера, Нигерии и других стран, заселенных чернокожими африканцами, пересекали Сахару, направляясь в Мекку, Алжир, Марокко и Судан; денег они в дорогу почти не брали, зато работала бартерная система. Они обменивали вещи на вещи, а скудные денежные средства тратили на покупку изюма. При чествовании самых почетных и уважаемых гостей в чашечку с кофе опускали от трех до пяти изюмин.

Несколько минут мне хотелось одного: скрючиться до земли перед теми стариками из Марокко и попросить у них прощения.

Они оказали мне особую честь, почтив меня дорогим изюмом.

Я поблагодарила Бога за то, что своим поведением не оскорбила чести бабушки.

Тот урок я усваиваю всю свою жизнь. И теперь, если другие люди что-то едят, а меня мое воспитание не отвращает от этой еды настолько, что я теряю дар речи; если на вид еда до разумных пределов чистая и если у меня нет на нее аллергии, я обязательно сажусь за стол и присоединяюсь к трапезе со всем доступным мне на тот момент энтузиазмом.

P. S. Я говорю «усваиваю», потому что пока не усвоила этого урока до конца, часто он превращается в испытание, и хотя я не более и не менее брезглива, чем все остальные, экзамен мне порой случается сдать на обидную «двойку». Однако, как правило, оценка все-таки зачетная. Достаточно лишь вспомнить бабушку и те четыре безобидные изюминки, от которых меня потом целый месяц тошнило.

11. «Порги и Бесс»

«Порги и Бесс», опера Джорджа и Айры Гершвинов, с которой мы гастролировали по Европе, все еще шла с полным аншлагом. Разношерстная труппа все еще относилась ко мне с приязнью и уважением; я же с нетерпением ждала того дня, когда распрощаюсь с другими актерами и вернусь в Калифорнию, в Сан-Франциско.

Меня терзало чувство вины: чтобы поучаствовать в гастролях, я оставила восьмилетнего сына Гая в Сан-Франциско с мамой и одной из тетушек.

Организаторы гастролей предложили мне значительную прибавку к жалованью, если я выпишу сына в Европу, однако в труппе уже было двое детей, которые переезжали с места на место со своими родителями, и вели они себя так, что мне не хотелось, чтобы сын мой это видел и этому подражал. Я была ведущей танцовщицей и пела партию Руби. Мне неплохо платили, деньги я отправляла домой, однако чувство вины твердило, что зарабатываю я недостаточно, а потому я жила в пансионах, хостелах или в семьях – экономила даже на этом. После того как в театре опускался занавес, я шла петь блюзы в ночных клубах, а в дневные часы, если удавалось найти учеников, давала уроки танца – и эти деньги тоже отправляла маме.

Тем не менее я начала терять вес, аппетит и интерес к жизни. Мне хотелось домой к сыну. Оказалось, что в этом случае придется оплатить билет в Европу для моей подмены и собственный билет домой. В ответ на это я пошла петь еще в два ночных клуба и стала преподавать танец профессиональным танцорам и детям, которые едва научились ходить.

Наконец я собрала нужную сумму, наконец села в Неаполе на судно, направлявшееся в Нью-Йорк. Лететь самолетом я отказалась, рассудив, что, если он разобьется, моему сыну только и останется повторять: «Мама погибла, когда мне было восемь лет. Она выступала на сцене». Я должна была попасть в Сан-Франциско и доказать ему, что способна на большее.

После девятидневного плаванья я сошла на берег в Нью-Йорке и трое суток ехала поездом в Сан-Франциско. Встреча оказалась настолько трогательной, что должна признать: возможно, я немного переборщила. Я знала, что люблю своего сына, знала, что, на свое счастье, в него не влюблена и не испорчу ему жизнь избыточной близостью, но тем не менее буду его любить, выращу его свободным, мужественным человеком – и по возможности счастливым.

Прожив неделю на верхнем этаже огромного маминого дома, стоявшего на вершине холма, я опять начала нервничать. Я поняла: в нашем расистском обществе будет трудно, а то и невозможно вырастить чернокожего мальчика счастливым, порядочным и внутренне свободным. Я лежала на диване в гостиной наверху, и тут вошел Гай.

– Привет, мам.

Я посмотрела на него и подумала: а я вот сейчас подхвачу его на руки, открою окно и выпрыгну. И я ответила, повысив голос:

– Иди отсюда. Уходи немедленно. Немедленно прочь из дома. Ступай во двор и не возвращайся, пока я тебя не позову.

Я вызвала по телефону такси, спустилась вниз, посмотрела на Гая. Сказала ему:

– Теперь можешь вернуться в дом и жди, пожалуйста, когда я вернусь.

Таксисту я сказала отвезти меня в психиатрическую клинику Лэнгли Портера. Подошла к дежурной, та спросила, записывалась ли я заранее. Я ответила, что нет. Она печально пояснила:

– Без предварительной записи мы вас не можем принять.

Я ответила:

– Мне обязательно нужен врач, иначе я наврежу себе, а может, и кому-то еще.

Дежурная быстро переговорила по телефону. Потом повернулась ко мне:

– Пройдите, пожалуйста, к доктору Сэлси, по коридору направо. Кабинет «С».

Я открыла дверь в кабинет «С», и сердце у меня упало. За письменным столом сидел молодой белый мужчина. На нем были щеголеватый костюмчик, рубашка, застегнутая на все пуговицы, на лице – уверенность и спокойствие. Он предложил мне стул, стоявший у стола. Я села, взглянула на него еще раз и заплакала. Как этот представитель привилегированной белой молодежи сможет понять, что на душе у чернокожей женщины, которая терзается чувством вины из-за того, что отдала своего чернокожего сыночка другим на воспитание? Я несколько раз поднимала на него глаза, и каждый раз лицо заливали слезы. А он каждый раз спрашивал: что случилось, чем я могу вам помочь? Собственная беспомощность злила меня до безумия. Наконец я хоть как-то взяла себя в руки, встала, поблагодарила его и вышла. Поблагодарила и дежурную, попросила вызвать мне такси.

Я поехала к своему преподавателю дикции – к единственному человеку, с которым могла говорить не таясь. Поднялась по лестнице в студию Фредерика Уилкерсона, услышала, как кто-то из учеников декламирует упражнения. Уилки – так мы его называли – сказал, чтобы я шла в спальню.

– Сейчас налью тебе выпить.

Он бросил ученика, пошел и налил мне рюмку виски – я ее осушила, хотя в те времена не пила. От спиртного меня сморило. Проснувшись, я услышала, что в студии тихо, и пробралась туда.

– Что с тобой такое? – спросил Уилки.

Я ответила, что схожу с ума. Он покачал головой и осведомился:

– Что на самом-то деле случилось?

А я, расстроившись, что он меня не понял, ответила:

– Я сегодня думала о том, чтобы покончить с собой и убить Гая. Говорю же, я схожу с ума.

Уилки распорядился:

– Садись вот сюда, к столу, вот тебе блокнот и шариковая ручка. Запиши все, за что благодарна судьбе.

Я ответила:

– Уилки, не хочу я об этом, я же тебе сказала: я схожу с ума.

А он мне:

– Сперва запиши то, что я тебя попросил, запиши и подумай про миллионы людей на земле, которые никогда не слышали пения хора, звуков симфонии или плача собственного ребенка. Запиши: я наделена слухом – благодарю Тебя, Господи. А потом запиши, что в состоянии увидеть этот блокнот, и подумай про миллионы людей на земле, которые никогда не видели водопада, распустившегося цветка, лица любимого. Запиши: я наделена зрением – благодарю Тебя, Господи. А потом напиши, что умеешь читать. Подумай про миллионы людей на земле, которые не в состоянии прочитать свежие новости, письмо из дома, знак «Стоп» на оживленной улице или…

Я сделала так, как он просил, и, когда дошла до последней строки первой страницы в блокноте, безумие бросилось наутек.

Все это произошло пятьдесят с лишним лет назад. С тех пор я написала около двадцати пяти книг, примерно пятьдесят статей, множество стихотворений, пьес и речей – неизменно пользуясь шариковой ручкой и блокнотом.

Садясь за очередную работу, я всегда чувствую неуверенность, несмотря на все мои свершения. Приходит мысль: так-так, вот сейчас-то все поймут, что я шарлатанка, что я на самом деле не умею писать – не умею писать достойно. Я уже готова все бросить, а потом вытаскиваю чистый блокнот, смотрю на пустую страницу и думаю о том, сколько у меня поводов быть благодарной судьбе.

Да, судно моей жизни плывет не по самым тихим и приветливым водам. Сложные дни моего бытия порой несут в себе радость и надежду, а порой не несут. В ненастные и в погожие дни, в изумительные и в одинокие ночи я неизменно испытываю благодарность. А если нужно предаться унынию, на это всегда есть завтра.

Сегодня же я благодарна судьбе.

12. Боб и Декка

Боб Трехафт и Декка Митфорд были одной из самых изумительных пар, которые мне довелось знать. Он был юристом-радикалом – человеком с железной волей и костяком настолько хрупким, что однажды после удачной защиты «Черных пантер» Хью Ньютон на радостях его обнял и сломал ему три ребра.

Декка была писательницей – в книге «Почести и бунтари» она рассказывает о том, как выросла в семье английских аристократов и стала коммунисткой.

В следующей своей книге, «Американский образ смерти», она бросила вызов американскому похоронному бизнесу и заставила его измениться.

Я приняла предложение прочитать лекцию в Стэнфордском университете. Чтобы повидаться с Деккой и Бобом, решила задержаться там на выходные.

В первый наш вечер Боб сказал, что раз в месяц в местном ресторане повторяют меню французского бистро, причем принимают всего по два заказа на столик. Добавил, что кормят очень вкусно и затея пользуется такой популярностью, что столики бронируют заранее, за два-три месяца.

Декка попросила Боба позвонить владельцу заведения Брюсу Маршанну и сказать, что к ним приехала близкая подруга, писательница из Нью-Йорка. Боб вернулся, улыбаясь от уха до уха: столик нам забронировали.

Когда мы уселись за столик, шириной чуть больше тарелки для горячего, к нам подошел владелец ресторана. Он обратился ко мне:

– Жена моя так обрадовалась вашему приезду – вы же с ней близкие подруги.

Поблагодарив, я первым делом спросила: а откуда она узнала о моем приезде? Он ответил: со слов Боба Трехафта. Тот меня даже описал.

Тогда я задала вопрос про его жену. Брюс ответил: он женат на Мэрилин Маршал. Я мысленно пробежалась по списку имен. Не знала я никакой Мэрилин Маршал.

Он понял, что я в замешательстве, и рассмеялся над собственным недомыслием:

– А, ну как же я не сообразил: когда вы водили дружбу в Лос-Анджелесе, фамилия ее была Грин.

Я действительно знала в Лос-Анджелесе одну семью по фамилии Грин, вот только Мэрилин среди них не было. Он рассмеялся снова, вытащил из кармана бумажник. Раскрыл, протянул мне.

– Вот фотография Мэрилин.

Можно сменить фамилию и место жительства, но черты лица без капитальной пластики не сменишь. Я торопливо взглянула на фотографию. Эту женщину я видела впервые в жизни.

Улыбнувшись, я произнесла:

– Ну конечно, Мэрилин Маршал. Отлично выглядит.

Брюс одарил весь наш столик улыбкой гордого жениха.

Когда мы уже уходили, Брюс перехватил нас у дверей.

– Мэрилин звонит, хочет поговорить с вами.

Я крепко прижала трубку к уху в надежде, что голос окажется хоть слегка знакомым.

– Алло, – произнесла я, а потом испытала тяжкое разочарование. Узнать голос мне не удалось.

Мэрилин спросила:

– Ты чего делаешь в Калифорнии? Чего мне не написала, что будешь в наших краях? Жалко, я далеко живу, а то прямо сейчас приехала бы в ресторан.

Я торопливо вставила:

– Нет, мы уже поужинали. Может, завтра? Приезжай к часу на обед к Декке Митфорд и Бобу Трехафту. Я киш испеку.

Она ответила:

– Буду обязательно.

Когда я сказала Декке, что без ее присутствия мне не обойтись, она откликнулась:

– Да ни за что в жизни.

Я спросила:

– И о чем мне с ней говорить?

Декка ответила:

– Ты же киш испечешь, вот о нем и говори.

Я поставила киш в духовку и попыталась представить себе события двух следующих часов.

Ровно в час позвонили в звонок, я открыла дверь женщине, которую видела впервые в жизни. Она была миниатюрной, привлекательной, а на ее лице застыло глубокое удивление.

– Привет, как дела? – спросила она.

Я ответила:

– Отлично. А у тебя? Входи.

Она вошла.

Я сказала, что киш готов; она ответила, что и она тоже. Мы сели за стол, отчетливо сознавая, что обе понятия не имеем, кто перед нами и как теперь выпутываться из этой неловкой ситуации.

После обеда мы долго обсуждали рецепт приготовления киша. Налили вина, перешли в гостиную.

Мэрилин сказала:

– Угадай, кого я видела в Тахо!

Я ответила, что вряд ли угадаю.

Она сказала:

– Чарльза Честната. Причем он сделал вид, что меня не узнал.

Она, видимо, решила все-таки выяснить, окажется ли это имя знакомым или незнакомым вовсе. Я оказалась не такой смелой. Просто промолчала.

Мэрилин продолжила:

– Я с ним заговорила, а он все бросал на меня вопросительные взгляды. Ну, думаю, ты и сволочь. Мы же с тобой так вкалывали по ходу его кампании.

Я опять ни гу-гу.

Мэрилин добавила:

– Я к нему подошла и говорю: ну-ну, давай, делай вид, что не узнал меня, вот погоди, увижу я Луизу Мериуэзер.

Ага. Вот я и получила ответ на свой вопрос.

– Мэрилин, мне очень неприятно тебе об этом говорить, но я не Луиза Мериуэзер.

Она выпалила:

– Да я и сама это подозревала! Я вчера твой голос по телефону не узнала. – Она теперь стояла посереди комнаты. – А когда ты открыла дверь, я подумала: нет, это не Луиза – вот разве что она сделала с собой что-то уж совсем радикальное.

Я спросила:

– А почему ты подумала, что я Луиза?

Мэрилин ответила:

– Брюс мне сказал, что Боб Трехафт сказал ему, что ты, Луиза, приехала к нам из Нью-Йорка, а муж прекрасно знает, как хорошо я к тебе отношусь – в смысле, к Луизе. – Тут она спросила: – Скажи наконец, кто ты на самом деле.

Я ответила:

– Майя Анджелу.

Мэрилин откликнулась:

– Ах ты черт, ну ладно, я пойду. Прости, пожалуйста.

Я в ответ:

– Нет, подожди, давай исходить из того, что это просто такой новый способ знакомиться. Давай разберемся, что произошло.

Она мне:

– Боб позвонил Брюсу, надеялся достать столик. Сказал, что к ним приехала приятельница, писательница-афроамериканка из Нью-Йорка. Брюс спросил: «Высокая?» Боб ответил: «Шесть футов».

Луиза Мериуэзер шести футов ростом, чернокожая, да еще и писательница.

Брюс ему на это ответил:

– Так она же близкая подруга моей жены.

По всей видимости, они считали, что в Нью-Йорке одна-единственная чернокожая писательница шести футов ростом.

Мы с Мэрилин добродушно посмеялись над мужчинами, которые всегда все знают, и над собой – это надо же так искусно прикинуться, что мы не чужие люди, а давние знакомые.

Оказалось, что она психолог и писатель. Я сразу ощутила с ней душевную близость. Она обладала умом, чувством юмора и твердой волей – и стала моей подругой, в том числе и в совершенно неожиданном смысле.

Любимый мой брат Бейли тогда не на жизнь, а на смерть сражался с героином. Битва была в самом разгаре, однако он сказал мне, что искренне стремится навеки покончить с наркотиками. Я предложила оплатить ему лечение у двух ведущих чернокожих психологов из нашей округи, однако он отказался.

Я рассказала ему про Мэрилин Маршал, он купил одну из ее книг, прочитал. В этом весь Бейли – никакие наркотики не могли помешать ему добросовестно выполнить домашнее задание. Сказал, что хотел бы с ней познакомиться.

Я рассказала про это Мэрилин, она согласилась с ним встретиться – не как с пациентом, а как с братом подруги. Связавшись с Брюсом Маршалом, я договорилась, что Бейли будет обедать и ужинать у него в ресторане. Может привести одного гостя и просто подписать счет. О том, что он не сам платит, знать будем только Брюс, Мэрилин и я. Бейли нередко захаживал в ресторан и иногда беседовал с Мэрилин Грин Маршал.

В результате целый год мой брат не употреблял наркотиков. А я была от всей души признательна двум незнакомцам, с которыми нас свело забавное недоразумение. Для себя я усвоила, что за незнакомым лицом порою скрывается будущий друг.

13. Селия Круз

Существуют творцы, которые принадлежат всем людям – всегда и повсюду.

В списке таких певцов, музыкантов и поэтов – Давид-псалмопевец из Ветхого Завета, Эзоп-рассказчик, Омар Хайям – воздвигатель шатров, Шекспир – бард из Эйвона, Луис Армстронг – нью-орлеанский гений, Ом Калсум – душа Египта, Фрэнк Синатра, Махалия Джексон, Диззи Гиллеспи, Рэй Чарльз…

Перечислять эти имена можно, пока не кончится дыхание, однако имя Селии Круз, великой кубинской певицы, будет всегда выделяться среди них как имя, принадлежащее всему человечеству. Ее песни на испанском языке исполнены сострадания к человеческой душе.

Впервые записи Селии Круз я услышала в начале пятидесятых, и, хотя я неплохо говорила по-испански, а мелодии мне очень понравились, мне сложно было переводить тексты. Я отправилась собирать все доступные сведения о Селии Круз и выяснила, что, если я надумала стать ее преданной поклонницей, придется усерднее учить испанский. Я так и поступила.

Заручившись помощью брата Бейли, жившего в Нью-Йорке, я разыскала все ее пластинки и все журналы, в которых упоминалось ее имя. Я свободнее заговорила по-испански. Много лет спустя, когда я работала с Тито Пуэнте, Вилли Бобо и Монго Сантамарией, я вполне справлялась и с выступлениями на сцене, и с разговорами с ними за кулисами.

Я начала петь на сцене, однако пение мое оставляло желать много лучшего. Принимали меня в основном потому, что я изобретательно работала с ритмом. С некоторыми из этих ритмов я выросла, другие почерпнула и целиком скопировала с пластинок Селии Круз.

Круз приехала в Соединенные Штаты и выступала в нью-йоркском театре на Бродвее – я ходила туда каждый день ее гастролей. На сцене она будто бы взрывалась, представала чувственной и трогательно настоящей. От нее я научилась выкладываться на сцене до последней капли. И вот теперь, сорок с лишним лет спустя, я умудряюсь без всякой музыки, одним только голосом читать стихи и увлекать этим аудиторию. Подлинность, которая присутствует в моих выступлениях, я позаимствовала у Селии Круз.

Все великие творцы черпают из одного и того же источника: из человеческого сердца, которое постоянно говорит нам о том, что общего у нас больше, чем различий.

14. Фанни Лу Хеймер

«Все это потому, что мы хотим заявить о себе, перестать быть гражданами второго сорта, и если демократическая партия “Свобода” не будет признана, у меня возникнет вопрос к Америке: та ли это Америка, что является страной свободных и родиной отважных, – если нам приходится спать, сняв трубку телефона, потому что нам каждый день угрожают смертью лишь потому, что мы хотим жить достойной жизнью – здесь, в Америке? Благодарю вас».

Фанни Лу Хеймер

Важно понимать, что слова эти произнесла афроамериканка. Необходимо уяснить, что слова эти исходят из сердца жительницы Америки.

Я твердо убеждена, что в самом укромном и потаенном уголке сердца каждого американца живет горячее желание: желание быть гражданином великой страны. Я твердо убеждена, что каждый гражданин мечтает стоять на мировой сцене как представитель благородной державы, где могущественные не всегда подавляют слабых, а мечта о демократии не является прерогативой сильных.

Мы должны услышать вопросы, поднятые Фанни Лу Хеймер сорок лет назад. Каждый американец, где бы он или она ни находились, задается теми же вопросами, что и Хеймер: что я думаю про эту страну? Что в ней есть такого, что заставляет меня расправить плечи, что волнует мою кровь, когда я слышу слова «Соединенные Штаты Америки», достаточно ли я восхваляю свою страну? Достаточно ли я прославляю своих сограждан? Что такого есть в моей стране, что заставляет меня опускать голову и отводить глаза при словах «Соединенные Штаты Америки» – и как я пытаюсь это изменить? Доношу ли я свою озабоченность до своих лидеров и сограждан – или делаю вид, что я тут ни при чем, что я сижу высоко, а смотрю низко? Мы, американцы, не должны бояться ответов.

Из годов, когда мы задавали вопросы, уже составилась пирамида, мы давали ответы, которые дети наши заучивали наизусть и которые стали неотъемлемой частью устной американской истории.

Патрик Генри отметил: «Я не знаю, каким путем пойдут другие, но что до меня – дайте мне свободу или дайте мне смерть».

Джордж Мозес Хортон, поэт, рожденный рабом, живший в XIX веке, утверждал: «Увы, с рожденья я таков, мне век в цепях страдать? Я должен сбросить груз оков и человеком стать».

«Мысль о том, что я существую лишь в настоящем и в прошлом, меня тревожила. Я мечтал еще и о будущем, надеялся на него. Стремление к свободе породило желание действовать, мыслить, говорить».

Фредерик Дуглас

Любовь к демократии подвигла Гарриет Табман не только искать и обрести собственную свободу, но и раз за разом ездить на рабовладельческий Юг, чтобы помочь множеству других рабов обрести свободу, заронить в тысячи сердец надежду, что свобода достижима.

Фанни Лу Хеймер и Демократическая партия «Свобода Миссисипи» стояли на плечах истории, когда решились турнуть зло с его на первый взгляд прочной жердочки, закрепленной на спинах граждан Америки. Мы должны чтить память Фанни Лу Хеймер и уцелевших членов Демократической партии «Свобода Миссисипи». Мы благодарим их за все то, что они нам даровали.

Человеческое сердце – вещь нежная и хрупкая; чтобы его не сломил тяжкий труд, ему требуется постоянное ободрение. Человеческое сердце – вещь мощная и прочная: ободрил его – и оно отбивает свой ритм громко, с неустанным напором. Ободрить сердце можно с помощью музыки. Долгие века мы создавали песни, с которыми можно расти и жить. Мы, американцы, создали музыку, способную воодушевить сердца и поднять дух народов по всему миру.

Фанни Лу Хеймер знала: она – одна женщина, всего лишь одна женщина. При этом она знала, что она американка и что, как американка, она – огонек, горящий во мраке расизма. Маленький огонек, но свет его направлен прямо во тьму невежества.

Фанни Лу Хеймер очень любила простую песенку, которую знаем мы все. Мы, американцы, поем ее с детства:

Мой огонек внутри,

Не угасай, гори,

Гори,

Гори,

Гори.

15. Сенегал

Самия была знаменитой актрисой родом из Сенегала, которая всегда одевалась в роскошные свободные наряды. Я познакомилась с ней в Париже. Они с ее мужем-французом, Пьером, были членами кружка художников-интеллектуалов, которые бочками пили дешевое вино и обсуждали все и вся, от Ницше до Джеймса Болдуина.

Я хорошо вписалась в эту парижскую компанию. Все мы похвалялись своей молодостью, умом и талантом – как будто сами создали для себя эти дары.

Самия сказала, что они с мужем бо́льшую часть года проводят в Дакаре, столице Сенегала, и будут рады видеть меня у себя в гостях. В Сенегал я приехала лишь много лет спустя, но телефонный номер, который они мне когда-то дали, все еще работал. Меня пригласили на ужин.

Я вошла в красиво обставленную гостиную – внутри звучал смех и лед позвякивал в бокалах. Гостей не делили по расам. На буйную вечеринку собрались как европейцы, так и африканцы. Самия ввела меня в небольшую группу, стоявшую возле двери, и участвовала в разговоре до тех пор, пока не подошел слуга и не предложил мне выпить.

Я перемещалась от группы к группе. Родным языком Самии был серер, я же на серере не говорила, да и здешний французский мне было сложно понимать из-за сенегальского акцента. И вот я оказалась возле открытой двери, за которой гости стояли вдоль стены, чтобы не наступить на прекрасный восточный ковер, лежавший в центре комнаты.

В Египте у меня была одна знакомая, которая не позволяла своим слугам ходить по коврам, заявляя, что снашивать дорогие ковры позволено только ей, ее родным и друзьям. Самия тут же упала в моих глазах. Судя по всему, она предупредила гостей, что не обрадуется, если кто-то станет наступать на ее ковер. Мне сделалось любопытно: в каких словах она сформулировала свое предупреждение? Я решила это выяснить.

Я зашла в комнату и, делая вид, что рассматриваю картины на стене, встала на самую середину ковра, потом развернулась и пошла назад, к другой картине. Я, наверное, пересекла этот ковер раза четыре-пять. Гости, сгрудившиеся по краям, отвечали мне бледной улыбкой. Может, еще и удастся их убедить, что ковры для того и созданы, чтобы по ним разгуливать.

Сенегалка в платье из белой парчи улыбнулась и вступила со мной в беседу. Она оказалась писательницей, мы заговорили о книгах. Разговор вышел настолько интересный, что я едва не пропустила следующую сцену. Появились две служанки, свернули ковер, по которому я прогулялась, и унесли его из комнаты. И тут же вернулись с другим, не менее прекрасным. Расстелили его, разгладили.

А после этого расставили на ковре бокалы, положили огромные сервировочные ложки, свернутые салфетки, принесли приборы, вино, графины с водой. Потом туда же, на ковер, водрузили миску с дымящимся рисом с курятиной.

Появились Самия с Пьером, хлопнули в ладоши, требуя внимания. Самия объявила, что сейчас будет подано самое популярное сенегальское блюдо, «яссах, для нашей сестры из Америки. – Она махнула рукой в мою сторону и добавила: – Для Майи Анджелу. Садимся?»

И все гости опустились на пол. У меня пылало не только лицо, но и шея. По счастью, кожа у меня шоколадно-коричневая, и никто не заметил, как я сгораю со стыда. Экая эта Майя Анджелу умная и воспитанная, что прогулялась по скатерти.

Я села, однако глотать было нелегко. Приходилось проталкивать пищу сквозь узкое горло смущения.

Мудрый человек, оказавшись в незнакомой культурной среде, не станет навязывать новшеств, предложений, уроков.

Полная простота есть верх изощренности.

16. Бессмертный серебряный экран

Много лет прошло с тех пор, как Американский киноинститут решил воздать должное Уильяму Уайлеру, одному из самых плодовитых и востребованных голливудских режиссеров. Меня, как члена совета попечителей, попросили принять участие в церемонии. Я должна была сказать простую вступительную речь. Разумеется, такое предложение мне польстило, и я его приняла.

Мероприятие проходило в шикарном отеле «Сенчери плаза», на него собрались самые известные и богатые актеры и актрисы того времени. Прибыли Фред Астер, Одри Хепберн и Грегори Пек. Среди гостей блистали Уолтер Пиджен, Грир Гарсон, Генри Фонда и Чарльтон Хестон. Я, трепеща, сидела за столом и оглядывала зал. Вокруг виднелись лица, на которых зиждились мои представления о романтике, достоинстве и справедливости. Эти люди, появляясь на серебряном экране, воплощали в себе благородство, нравственность и красоту, рыцарственность и мужество. И тут в памяти всплыл кинотеатр в нашем городке в Арканзасе – кинотеатр, где царила сегрегация.

Каждый раз, когда мы с братом шли смотреть кино, нам приходилось терпеть враждебные взгляды взрослых белых людей; добравшись до кассы, мы оставляли там деньги, после чего нам грубо указывали на шаткую наружную лесенку, которая вела на балкон (его еще называли галеркой), куда допускались только чернокожие посетители.

Там мы и сидели, упираясь коленями в подбородок, в страшной тесноте, под ногами хрустели фантики от конфет и прочий мусор. Мы сидели, скрючившись, и учились тому, как надо будет себя вести, когда мы вырастем и станем красивыми, богатыми и белыми.

С тех пор прошло много лет, и вот я сижу в роскошном гостиничном зале и смотрю, как кинозвезды встают одна за другой, чтобы воздать должное мистеру Уайлеру. Память перенесла меня в давние дни южных унижений. Когда меня пригласили выступить, все тщательно выученные слова моей речи вылетели из головы; я подошла к микрофону, глянула на все эти знаменитые лица – меня душила ярость из-за того, что они являлись, пусть сами того не сознавая, творцами моего былого смущения. Гнев сковывал язык и замедлял мысли. Только непомерным усилием воли я удержалась от того, чтобы не выкрикнуть: «Ненавижу вас. Ненавижу. Ненавижу за ваше могущество и славу, здоровье и богатство, за ваше пособничество». Я, видимо, испугалась, что, если раскрою рот, оттуда вылетит правда: «Люблю вас, потому что люблю все, что у вас есть и кто вы есть». Я стояла, онемев, перед этой почтенной публикой. После нескольких безуспешных попыток заговорить пробормотала несколько слов и вышла из зала.

Пошел слух, совершенно необоснованный, что причина моего косноязычия – наркотики. Теперь, обдумывая это мучительное происшествие, я неизменно вспоминаю то, что мне даровал Арканзас. В тот момент я поняла, что никогда не смогу забыть своего происхождения. Душа моя неизменно будет оглядываться назад и изумляться, какие горы я сумела преодолеть, какие реки перейти – и какие преграды ожидают меня на дальнейшем пути. Это знание придает мне сил.

17. В самооправдание

Недавно у меня состоялась встреча с четырьмя телевизионными продюсерами, которые хотели получить разрешение снять фильм по одному моему рассказу.

Как это часто бывает, главная из этой группы заявила о себе немедленно. В том, кто здесь босс, не оставалось никаких сомнений. Она была невелика ростом, с мимолетной улыбкой и пронзительным голосом. На каждое мое замечание у нее был готов язвительный отклик. Недостаточно ядовитый, чтобы я могла ее приструнить, но достаточно острый, чтобы я понимала: она намерена указать мне мое место, которое явно ниже ее собственного.

Я сказала:

– Я рада, что мы встретились именно в этом ресторане, он один из моих любимых.

Она ответила:

– Я тут сто лет не была, но помню, что в последний мой визит скука тут царила смертная, прямо как в пансионе для старушек. Она огляделась, поморщилась и добавила: – И не похоже, чтобы что-то тут изменилось к лучшему.

Выслушав три ее ядовитых ответа на мои слова, я поинтересовалась:

– Зачем вам это?

Она ответила милым невинным голоском:

– В смысле? А что я такое делаю?

Я ответила:

– Вы исподтишка меня покусываете.

Она рассмеялась:

– Нет, что вы, я просто пытаюсь показать, что вы не можете быть во всем и всегда правы. Да и вообще, люблю я затеять этакую небольшую словесную войнушку. На этом оттачиваешь остроумие, а еще я до жути прямолинейна.

Руки я оставила лежать на коленях, а подбородок опустила на грудь. Приказала себе проявить доброжелательность.

А потом спросила у продюсерши:

– Словесную войнушку? Вы действительно хотите вызвать меня на словесный поединок?

Она храбро ответила:

– Да, хочу, хочу, хочу.

– А я этого не хочу, и вообще, давайте говорить о деле, ради чего и собрались. Ваша компания просит разрешения использовать мой рассказ как основу для телевизионной постановки. Вынуждена сказать «нет»: я не согласна.

Она удивилась:

– Мы же вам еще даже и предложения не сделали.

Я ответила:

– Это не имеет значения. Я уже понимаю, что вы не сможете предложить мне доброжелательной и спокойной обстановки для работы. Вы работаете по-другому, поэтому я вынуждена заранее отказаться от любого вашего предложения.

Я подумала, что могла бы еще добавить: «И должна предупредить: остерегайтесь выходить с такой, как я, на поединок, потому что, если мне угрожают, я бьюсь до победы, и в этом случае я могу забыть, что на тридцать лет вас старше и пользуюсь репутацией человека несдержанного. А потом, после потасовки, если я пойму, что вас уничтожила, я сильно расстроюсь из-за того, что собрала в кулак всю боль, всю радость, все страхи и все восторги, которые пережила на своем веку, лишь ради того, чтобы одержать победу над одной-единственной женщиной, не уяснившей пока, что надо быть осторожной в выборе соперника, – и мне будет за себя стыдно. А если вы одержите верх, я сильно огорчусь и начну швыряться чем попало».

Я не люблю совершать насильственные действия, но при этом помню, что каждый должен обладать достаточным самоуважением, чтобы проявить готовность и умение в момент и в случае нужды себя защитить.

18. Миссис Коретта Скотт Кинг

В последние несколько лет, скорее даже в последние несколько месяцев, я с печалью попрощалась с друзьями, которых знала сорок с лишним лет. Я тоскую по этим друзьям, ведь вместе с ними я усваивала самые прекрасные и самые мучительные жизненные уроки.

Мне не хватает Джеймса Болдуина и Алекса Хейли, не хватает наших общих громогласных выходных, заполненных разговорами, воплями, смехом, плачем. Бетти Шабаз всегда будто бы со мной рядом – я помню, что на ней было надето, когда я в последний раз готовила для нее ужин. С Томом Филингзом мы вместе выпустили книгу, а еще он нарисовал портрет моей покойной матери, который висит у меня в спальне. С Осси Дэвисом я говорила за несколько дней до его смерти и согласилась выступить вместо него и его жены, Руби Ди, на мероприятии в Вашингтоне, куда они не смогли попасть.

А совсем недавно я распрощалась с Кореттой Скотт Кинг, моей названой сестрой. Каждый год, когда близится день моего рождения, я вспоминаю, что Мартина Лютера Кинга убили именно в этот день, и каждый год на протяжении последних тридцати лет четвертого апреля мы с Кореттой Скотт Кинг посылали друг другу цветы или открытки или говорили по телефону.

Мне тяжело принимать тот факт, что друг или любимый человек ушел в страну, откуда нет возврата. На героический вопрос «Смерть, где твое жало?» я отвечаю: «Здесь, в моем сердце, в моих мыслях, в моих воспоминаниях».

Мне свойственно мучительное благоговение перед той пустотой, которую оставляют за собой мертвые. Куда она ушла? Где она теперь? Правда ли, что они, в согласии со словами поэта Джеймса Уэлдона Джонсона, «покоятся на груди Иисуса»? Если так, как быть с моими возлюбленными-евреями, моими поклонниками-японцами, моими приятелями-мусульманами? На чьей груди пригрелись они?

Отвязаться от этого вопроса мне удается только тогда, когда я прихожу внутри себя к выводу, что не обязана знать абсолютно все. Я напоминаю себе: достаточно знать то, что я знаю, причем то, что я знаю, не обязательно правда.

Когда меня начинает обуревать гнев при мысли об уходе близкого человека, я стараюсь как можно быстрее напомнить себе, что мои мучения и вопросы должны сосредоточиться на том, что я извлекла из завершившейся любви и что еще смогу из нее извлечь. Какое мне оставили наследство, которое способно помочь в искусстве жить правильной жизнью?

Обучилась ли я добру,

Терпению,

Великодушию,

Новой любви,

Смеху, что звонче былого,

Большей свободе приятия искренних слез?

Если принять это наследие от ушедших друзей, можно будет сказать им

спасибо за их любовь, а Богу – спасибо за то, что они были.

19. Соболезнования

На миг, слишком краткий, вселенная приподняла свое покрывало. Тайны ее обнажились. Где-то за звездами вопросы соединились с ответами. Наморщенные лбы разгладились, веки опустились, положив конец долгим немигающим взглядам.

Ваш близкий человек занял свое место в космосе. Вы проснулись при лучах солнца и улеглись спать при свете луны. Вся жизнь была даром, открытым для вас, проклюнувшимся ради вас. Пели хоры под звуки арфы, а ноги двигались в такт праотеческим барабанам. Ибо вы поддерживали других, а вас поддерживали руки близкого человека.

А теперь перед вами – череда дней, в которых сушь и однообразие барханов в пустыне. И в этот сезон скорби мы, любящие вас, сделались для вас незримыми. Наши слова колышут пустой воздух вокруг вас, но вы не откроете в наших речах никакого смысла.

И все же мы здесь. Мы все еще здесь. И сердцам нашим больно – так они хотят вас поддержать.

Наша любовь неизменна.

Вы не одиноки.

20. В долине смирения

В начале семидесятых меня пригласили выступить в университете Уэйк-Форест в Уинстон-Салеме. Интеграция[3] там была внедрена совсем недавно.

Я сказала мужу, что мне было бы интересно туда съездить. Он был крупным строительным подрядчиком и только что подписал важный контракт, так что сопровождать меня не смог. Я позвонила близкой подруге из Нью-Йорка. Долли Макферсон сказала, что встретится со мной в Вашингтоне и к югу мы поедем вместе.

Лекция была прочитана успешно, и, когда я уже выходила, подошли студенты и предложили с ними встретиться.

Мы с Долли пошли в студенческое фойе, где на всех мыслимых диванах, стульях, табуретках и подушках на полу расположились студенты. Сидели они подчеркнуто раздельно: чернокожие – своей группой, впереди.

Вопросы они задавали не смущаясь. Один белый молодой человек сказал:

– Мне девятнадцать, я скоро стану мужчиной, но, говоря по совести, я все еще мальчишка. А вот он, – он показал на одного чернокожего студента, – страшно злится, когда я его называю мальчишкой, хотя мы и ровесники. Почему?

Я махнула рукой в сторону чернокожего парня.

– Вон же он сидит, его и спросите.

Чернокожая студентка сказала:

– Я ходила в хорошую школу, окончила ее с отличием. Правильно говорю по-английски. Почему же они, – она кивнула в сторону белых студентов, – считают, что должны говорить со мной с акцентом, да таким дремучим, что я их едва понимаю?

Я попросила ее повторить, как с ней разговаривают. Она ответила:

– Говорят: «Здырасьти, какно тама? Пырядком?»

Она так комично преувеличила южный акцент, что все рассмеялись.

Я сказала:

– Вон же они сидят, у них и спросите.

Тут они заговорили друг с другом, и я поняла, что выполнила роль мостика. Родители этих студентов никогда не владели языком, который позволял бы им беседовать друг с другом на равных, и вот теперь их дети изобретали способ ведения диалога. Я просидела с ними до полуночи – воодушевляла, мирила, подталкивала к тому, чтобы не молчать.

Когда, совершенно умаявшись, я наконец встала, декан колледжа Уэйк-Форест Том Маллин подошел ко мне с предложением:

– Доктор Анджелу, если вы решите выйти на пенсию, добро пожаловать в университет Уэйк-Форест. Мы с радостью найдем для вас место.

Я вежливо его поблагодарила, про себя твердо зная, что никогда не перееду на Юг.

На следующее утро нас с Долли загодя привезли в аэропорт – мы успевали позавтракать в кафе. Нам нашли столик, мы заказали завтрак. Полчаса с лишним мы сидели – нас никто не обслуживал. Я заметила, что мы единственные чернокожие клиентки в ресторане.

Я сказала Долли:

– Сестра, готовься к аресту, потому что, если они тут не хотят нас обслуживать, я устрою погром.

Она спокойно откликнулась:

– Давай, сестра.

Я подозвала официантку – худощавую белую девушку. Я сказала:

– Моя сестра заказала омлет с сыром, а я – яичницу с беконом полчаса тому назад. Если вы не хотите нас обслуживать, предлагаю сказать нам это в лицо, а потом вызвать полицию.

Девушка тут же рассыпалась в извинениях. С мягким акцентом уроженки Северной Каролины она произнесла:

– Что вы, мадам, не в этом дело, просто на кухне закончилась кукурузная каша. А подавать завтрак без кукурузной каши наш повар не соглашается. Вон, посмотрите, половина посетителей на вашей стороне сидят без еды. Каша минут через десять поспеет, тогда я сразу все принесу.

Я почувствовала себя полной идиоткой. Лицо запылало, даже шее сделалось жарко. Я кое-как извинилась перед официанткой, а Долли Макферсон, сдержавшись, ни словом не упомянула о моей дурости. Вернувшись за стены дома и за спину мужа, я всем рассказала про колледж, про студентов, про все остальное. И ни словом не упомянула про недоразумение в аэропорту.

Я была замужем за Полом Дюфё, строительным подрядчиком, писателем, популярным в Англии карикатуристом. Мы через два дня после знакомства поняли, что нас сковала любовь, так пусть же скует и жизнь.

Десять лет мы удивляли, смешили, злили и поддерживали друг друга. И тут внезапно солнечную долину любви накрыло грозовое облако. Его начали раздражать мои расспросы, муж признался, что устал от моногамии и хочет жить более разнообразной жизнью.

Мы расстались как раз в тот момент, когда у меня начиналось лекционное турне по всей стране. Поскольку муж был строителем и фирма его находилась на севере Калифорнии, я решила подарить ему Сан-Франциско с его мостами, холмами, ресторанами для гурманов и великолепным видом на залив.

Развод, как любой обряд перехода, выводит на новый ландшафт, к новым ритмам, местам и лицам, а порой и расам.

Я читала лекции в самых разных городах, а по ходу дела искала безопасное и мягкое местечко, где бы упасть. Мне, как писательнице, достаточно прихватить с собой блокноты, шариковые ручки, словарь издательства «Рэндом Хаус», «Тезаурус» Роже, Библию короля Иакова, колоду карт, бутылку хорошего шерри – и пиши где угодно. Денвер в штате Колорадо оказался прекрасен, но воздух был резковат, а еще хотя там жило сколько-то чернокожих, латиноамериканцев и индейцев, но интеграции в городе не наблюдалось. Я рассматривала Чаттанугу в Теннесси, однако многие тамошние жители по-прежнему оставались ярыми сторонниками конфедератов в так и не завершившейся Гражданской войне.

Другие встретившиеся мне города были или слишком большими, и/или слишком маленькими и замкнутыми на себя. В Кембридже в штате Массачусетс вроде бы было все, что мне нужно: история, университеты, разнообразие рас, прекрасные книжные магазины, церкви, места, где в субботу вечером можно повеселиться. Соперничать с Кембриджем мог только Уинстон-Салем в Северной Каролине – он обладал теми же достоинствами. Оба города я посетила дважды.

В итоге от Кембриджа я отказалась, потому что я южанка, которой снег решительно не по нутру, а в Кембридже в штате Массачусетс снега каждый год выпадает больше, чем это нужно для моего удобства.

Когда я обосновалась в Уинстон-Салеме, доктор Эд Уилсон, ректор университета, и доктор Том Маллин, который десять лет назад предлагал мне в нем место, пришли и предложили пожизненно занять профессорскую должность, учрежденную Рейнольдсом. Я поблагодарила их и сказала, что приму предложение на год, чтобы понять, нравится ли мне преподавать, а также нравится ли мне жить в Уинстон-Салеме.

После трех месяцев преподавания меня посетило озарение: я поняла, что я не преподающий писатель, а пишущий преподаватель.

Еще в предыдущие визиты в Северную Каролину я сдружилась с деканом факультета английского языка Элизабет Филлипс и с другими преподавателями. По вечерам после ужина и в середине дня после обеда я задавала им вопросы, которые давно бередили мне душу. Мне хотелось знать, как они относятся к сегрегации. Действительно ли они верят в то, что чернокожие уступают в развитии белым? Считают ли они, что чернокожие родились с неким заразным заболеванием и поэтому сидеть с ними рядом в автобусе опасно, но при этом можно поручать им готовить еду и даже кормить грудью детей?

Меня воодушевило то, что новые коллеги отвечали откровенно, честно, смущенно и даже с налетом раскаяния. «Если по совести, я вообще об этом не думала. Так оно всегда было и, похоже, всегда и будет». «Я не думал об этом, а еще я не думал, что могу хоть что-то сделать, чтобы изменить ситуацию». «Когда чернокожая молодежь устроила протест – они сидели на прилавке магазина „Файв энд дайм“ в Гринсборо, – меня обуревала гордость. Помню, было обидно, что у меня белая кожа и я не могу к ним присоединиться».

Нравилось мне это или нет, но пришлось признать, что я прекрасно понимаю чувство беспомощности, обуревавшее моих коллег. Ответы их подтвердили мое убеждение, что главной из добродетелей является отвага. Я подумала, что, будь я белой во времена сегрегации, я бы, наверное, тоже пошла по пути наименьшего сопротивления.

Обосновавшись в Уинстон-Салеме, я начала понемногу исцеляться. Тамошний холмистый пейзаж оживляют цветущий кизил, багряник, мирты, рододендроны в человеческий рост. Повсюду растут дикие и прекрасные разноцветные азалии полтора метра в ширину.

Уинстон-Салем находится в Пьемонте, и он в буквальном смысле расположен у подножия гор. Нависающие над нами горы – это Грейт-Смоки и Блю-Ридж. Мне нравится северокаролинский юмор. Местные говорят: мы пребываем в долине смирения, а над нами возвышаются две башни высокомерия – Вирджиния и Южная Каролина.

Я с радостью обнаружила там замечательные музеи, отличные церкви с соответствующими хорами и первоклассный факультет искусств, откуда выходили будущие звезды бродвейских постановок и скрипачи Нью-Йоркского симфонического оркестра.

Мне пришлись по душе мягкий напевный местный выговор и творческий подход к английскому языку. В супермаркете кассирша спросила, нравится ли мне Уинстон-Салем. Я ответила:

– Нравится, вот только бывает слишком жарко. Я с трудом такое выношу.

Кассирша, не отрываясь от пробивания моих покупок, ответила:

– Оно верно, доктор Анджелу, но и жара у нас не навеки – ее потом ветром вынесет.

Я отыскала Баптистскую церковь на горе Сион и вступила в ее члены – там были прекрасный хор и преданный своему делу священник. Рядом находились основная и учебная городские клиники. Одна из моих коллег занималась творчеством Эмили Дикинсон, другая – европейской поэзией XVII и XIX веков, а значит, мне было с кем поговорить о стихах – любимейшем моем предмете.

У Уинстон-Салема есть свои недостатки. За улыбками на лицах не утихает разгул расизма, а в определенных кругах о женщинах по-прежнему говорят как о красивых и удобных посудинах. Мой покойный друг Джон Килленс однажды сказал мне: «Мейкон в Джорджии – он ниже к югу, а Нью-Йорк – он выше к югу».

Впрочем, дремучее невежество найдется везде, где бы ты ни поселился.

Энн Спенсер, великая афроамериканская поэтесса конца XIX – начала ХХ века, очень любила Вирджинию и очень любила Роберта Браунинга. Она написала стихотворение «На всю жизнь, бедный Браунинг…».

«В весеннее время в Вирджинии словно в раю».

Может, касательно Вирджинии это и правда. Могу сказать точно, что это правда касательно Северной Каролины и в особенности – Уинстон-Салема.

21. Национальный дух

В последние четыре десятилетия наш национальный дух и природное веселье всё убывают. Наши ожидания как нации сильно снизились. Наша надежда на будущее сникла настолько, что, если ты заикнешься, что надеешься на светлое завтра, ответом тебе будут хохот и фырканье.

Как вышло, что мы пришли в этот мир так поздно и такими одинокими? Когда мы отказались от своего стремления привить высокую нравственность тем, кто топчет наш пейзаж своими вульгарными обвинениями и непозволительными измышлениями?

Разве мы не тот же народ, который сражался в европейской войне, чтобы искоренить арийскую угрозу уничтожения целой расы? Разве мы не трудились, не молились, не создавали замыслы построения лучшего мира? Разве мы не те граждане, которые боролись, протестовали и садились в тюрьму, чтобы вытеснить из нашей страны узаконенный расизм? Не мы ли мечтали о стране, где свобода есть часть национального самосознания, а достоинство служит главной целью?

Нужно требовать, чтобы мужчины и женщины, которым доверено право вести нас за собой, сознавали истинные желания тех, кого они ведут. Не в том наш выбор, чтобы нас, как скот, загоняли в здание, охваченное пожаром ненависти, или в систему, где властвует нетерпимость.

Политики должны поставить перед собой подлинно высокие цели, и мы, в соответствии с нашими различными предпочтениями, демократическими, республиканскими или независимыми, последуем за ними.

До политиков нужно донести, что, если они и далее будут погружаться в трясину непотребства, им придется идти одним.

Если терпеть пошлость, будущее наше покачнется и рухнет под бременем невежества. Это не неизбежность. У нас есть ум и душа, чтобы с отвагой смотреть в будущее. Взяв на себя ответственность за время, мы одновременно берем на себя пространство, которое занимаем. Из уважения к предкам и во имя заботы о потомках мы должны показать себя хорошими, храбрыми, добронамеренными американцами.

Прямо сейчас.

22. Возврат к южным корням

После растянувшейся на многие поколения сепарации и десятилетий забывчивости упоминание о Юге вызывает в нашей памяти давние годы боли и благости. В самом начале ХХ века многие афроамериканцы покинули южные города, покинули давящую атмосферу ограничений и предрассудков и перебрались к северу, в Чикаго и Нью-Йорк, или к западу, в Лос-Анджелес и Сан-Диего.

Их влекли настойчивые обещания лучшей жизни, равенства, равной оплаты и старой доброй американской четырехзвездной свободы. Их ожидания были одновременно и претворены в жизнь, и шваркнуты о землю и расколоты на мелкие кусочки разочарования.

Ощущение претворения проистекало из того, что удалось сменить докучную рутину испольного земледелия на труд, защищенный профсоюзными договорами. К сожалению, в последние тридцать лет таких рабочих мест становится все меньше, поскольку в промышленность приходят компьютеры, а заказы утекают в другие страны. В результате выясняется, что климат, который иммигрантам представлялся свободным от расовых предрассудков, на самом деле полон дискриминации, во многом отличающейся от южных разновидностей и в определенном смысле даже более унизительной.

Небольшой процент высококвалифицированных и хорошо образованных чернокожих работников зацепились за лестницу успеха и смогли на ней удержаться. Неквалифицированные и необразованные чернокожие рабочие были выплюнуты системой, точно арбузные зернышки, которые не переварить.

Они столкнулись с тем, что жизнь их становится все более убогой, а сами они – все более уничиженными. Многие представители этого первого племени паломников ХХ века, видимо, очень тосковали по южной жизни с ее честностью, поскольку там они, разумеется, были мишенью слепой ненависти, носители которой желали им смерти, однако имели возможность оставаться живыми. Белые с Севера с их улыбками либерального приятия на людях и полным неприятием в более частной обстановке изматывали и злили иммигрантов.

Тем не менее иммигранты остались в трущобах больших городов, набившись в крошечные жилища, выплескиваясь из них на недружелюбные и быстро становившиеся криминальными улицы. Они растили детей, которых каждое лето отправляли на Юг, к бабушкам-дедушкам, троюродным братьям, двоюродным тетям и прочим дальним родственникам. Дети вырастали, в основном в больших северных городах, и в них напрочь умирала память о южных летних месяцах, жареной рыбе, субботних барбекю и придирчивом южном воспитании. И вот такие люди возвращаются жить на Юг. Многие из них выясняют, что их южная родня вымерла или вынуждена была переселиться в Детройт или в Кливленд в штате Огайо. Тем не менее они оседают в Атланте – «Прижился в Хот-ланте?» – и в Новом Орлеане – и там быстро приучаются называть этот исторический город правильным именем: Ноулинс.

Они возвращаются на Юг, чтобы отыскать или расчистить себе место на земле своих дедов. Заводят друзей в тени деревьев, из-под которых много десятилетий назад ушли их предки.

Многие испытывают счастье, не понимая, откуда оно берется. Мне кажется, дело попросту в том, что они ощущают свою значимость. Чувства Юга разнообразны: от щедрой и пылкой любви до жестокой и горькой ненависти, но никто никогда не обвинит Юг в мелочности и равнодушии. Даже в маленьком городке Стэмпс в штате Арканзас чернокожие ходят по улицам с видом, который гласит: «Когда я куда-то вхожу, мне там либо рады, либо нет, но всем ясно одно: я здесь».

23. Как выживать

Когда ветра безысходности

роняют на землю домик мечты

и гнев в осьминожьих щупальцах тискает душу

я говорю: замри. Я замираю

и ищу то единственное, что способно

меня исцелить.

Отыскиваю в глубинах памяти

лицо ребенка

любого ребенка

он с предвкушением смотрит

на игрушку своей мечты

Лицо ребенка

с горячей надеждой в глазах.

И только я понимаю, что передо мной

невинность и юность ребенка, уходят прочь

мрак и отчаяние, а я захожу в уютный чертог

надежды.

Когда новый поиск подлинной любви

приводит к воротам ада

где ждет, объятья раскрыв, Сатана

я вспоминаю смех любимых подруг:

на ниточках под дуновением легкого ветра

дрожат золотинки

Я вспоминаю заливистый хохот счастливых мужчин и тогда

ноги неспешно но с пониманием цели

ведут меня мимо опасных распахнутых врат

туда где не сможет зло разбить мое сердце.

Я строитель.

Порою я строю на совесть, но чаще –

забыв изучить, на какой же почве

возводится новое здание.

Построен красивый дом

я год в нем живу спокойно

а после он уплывает куда-то вдаль

поскольку не в силах держать мой фундамент

зыбучий песок.

Случается также мне возвести

поместье – в нем окна сияют

зеркальным блеском

увешаны стены

богатством ковров – и вот

земля содрогается от

легких толчков, подаются стены, расходится пол

и замок в обломках к моим оседает ногам

Кружение чувств и событий, непрочность

конструкций – предсмертное эхо любви

Я выяснила, что платоническая сила

дружбы и родственная

любовь к детям надежна

она способна взбодрить избитую душу

исцелить израненный дух

и я покончила с

плотскими радостями.

Навек ли?..

24. Привет пожилым влюбленным

Моя шестидесятипятилетняя приятельница недавно вышла замуж за пятидесятидвухлетнего. У многих их свадебных гостей на лицах читалось неодобрение. Зачем это он на ней женился? Что, нет поблизости молодых, на приличные три-четыре года моложе его? А она с какой стати пошла за него замуж? Через десять лет на спину ей взгромоздится наездник-остеопороз, а руки изуродует артрит. Если уж в более молодом возрасте не удалось найти пару, так уж самое время перестать метаться, перестать пытаться, самое время сдаться на милость старости и одиночеству.

Что по этому поводу думала я? Я сказала:

– Я чту влюбленных, я укрепляюсь душой при виде влюбленных, я ценю их смелость и вдохновляюсь их страстью.

Я хочу говорить о любви

о горах ее и долинах

взлетах, радостях и руинах

я твержу, что люблю любовь

и люблю любованье любовью

я твержу о своей любви

к тем отважным сердцам

что способны к любви

а эти влюбленные

сломали оковы робости

и на глазах всего мира

решились произнести:

«Смотрите друзья и близкие

с нами – все наши годы

их клеймо на наших телах

с нами клятвы, что мы нарушали

их шрамы – на наших душах.

Вы считаете, эта затея

лишь для тех, чьи сердца еще юны

но любовь придала нам отваги

сделать шаг в священный чертог

брака при всех наших морщинах

Пусть они смело

выставляют себя напоказ

пусть костям нашим ведом груз

годов

но мы готовы

отречься от одиночества

и принять

животворным причастием

наш добрый брак.

Смелость дарит надежду»

Им дарована любовь, и свет ее греет каждого из нас, на кого падает.

Спасибо вам, Влюбленные.

25. Речь на церемонии вручения дипломов

Теперь начинается труд.

Теперь начинается радость.

Теперь стало ясно, зачем

Годы подготовки,

Морока учебы,

Восторги ученья.

Сумятица слов и

Переплетенье идей

Обретают форму, и

Вам наконец-то видна

Малая часть большого

Плана вашего будущего.

Усердие и прилежание,

Надежды родителей,

Труды наставников –

Вот что вам даровало

Этот момент.

Вы – принцессы и принцы

Утра,

Леди и лорды лета.

Вы явили высшую

Из добродетелей.

Вы сидите здесь

В заслуженных вами мантиях –

Я же вижу, как вы отважны

В буквальном и переносном смысле.

Пусть даже каждый из вас

Умен, талантлив, смекалист,

Лишь отвага вас привела

К этому мигу.

Да, знаю, вы –

Так часто про вас говорят –

Избранные, что, конечно же, означает

Богатые – а кто-то из вас родился в непрестанной борьбе с нуждой.

И тем и другим пришлось

Проявить исключительную отвагу, чтобы

Настал сегодняшний день.

При всех ваших достоинствах: юности,

Красоте, уме, душевной щедрости,

Отвага есть величайшее

Из достижений ваших,

Ибо без нее пресекутся пути

Других добродетелей.

И вот теперь, показав,

Что вы способны на эту

Изумительную добродетель,

Вы, видимо, задаетесь вопросом,

Что с нею делать.

Уверяю вас, тот же вопрос

Задают себе

Старики, ваши родители, чужие люди,

Что не знают ваших имен,

И другие студенты – все те, кто

Через год или много лет

Сядет, в мантиях и в колпаках,

Где сейчас сидите вы.

И станет задаваться вопросом:

Что делать дальше?

В Африке есть поговорка,

Подходящая к делу.

Вот она: «Забота вора не в том,

Как украсть у вождя его рог,

А где в него протрубить».

Вы готовы к труду для того,

Чтобы эта страна, наша страна

Стала лучше, чем есть сегодня?

Ибо в этом ваша задача.

Именно ради этого

Весь ваш труд и ваши затраты

Времени и энергии,

Денег ваших родителей

Или выделенных государством:

Чтобы вы смогли изменить

И свою страну, и свой мир.

Гляньте дальше кисти на своем колпачке –

Вы увидите несправедливость.

У себя на кончиках пальцев

Вы заметите бессердечие,

Безрассудную ненависть, неизбывное горе,

Бесконечное одиночество.

Здесь и надо трудиться.

Измените мир,

Пусть заслуженный вами диплом

Послужит увеличению

Добродетели в вашем мире.

Ваш народ, все народы

Уповают на то,

Что вы справитесь с этим.

Труд нелегок,

Нужда велика.

Но не падайте духом.

Ведь один раз вы уже

Проявили отвагу.

И помните

Один человек, замысливший благо,

Может стать большинством.

Жизнь – ценнейший из всех даров,

И прожить ее можно лишь раз,

Так живите, чтобы не было обидно

За бессмысленность и нерадивость.

Не поверите, но потом

Дни усердных поисков истины,

Ночи тяжких темных трудов

Позабудутся.

Не поверите, но эти годы,

Бессонные ночи и долгая череда

Нелегких дней сложатся в

Иное событие – имя ему

«Старые добрые дни». Но вам

Не вернуться в них и по особому приглашению,

Так что знайте, что вы уже не там.

Вы готовы

Выйти в мир и его изменить.

Добро пожаловать на выпускную церемонию.

Поздравляю.

26. Поэзия

Раскинуты руки –

Солнце выжгло всю тень –

Танец! Круженье!

Вот и кончился день.

Отдых вечером бледным…

Тонкий ствол у ручья…

Ночь подкралась неслышно,

Черная, как и я.

(Опубликовано в сборнике стихов Лэнгстона Хьюза, издание «Альфред А. Кнопф» и «Винтаж-пресс».)

Если у африканских и многих афроамериканских поэтов и есть главная тема, она, безусловно, звучит так: «Не хотите ли вы, друзья… Стать черным как я?». Чернокожие поэты упиваются собственным цветом, глубоко погружая черные ладони с розовым исподом в черноту и торжественно изображая самих себя во всем величии своих предков.

Их произведения проникнуты гордостью, которая озадачивает европейцев. Как можно извлекать восторг из уничижения? Как можно вытаскивать экстаз из узилища жестокости? Что изгои общества находят у себя внутри такого, что может вызвать почтение?

Эме Сезер писал про африканцев:

Они не изобрели ни пороха, ни компаса,

Они не умеют подчинять себе пар и электричество,

Они не бороздят моря и воздух,

Но без них земле не бывать землей ‹…›.

Моя негритянская суть – не камень, упавший глухо

В суетность дня;

Моя негритянская суть – не капля мертвой воды на мертвом оке земли,

Моя негритянская суть – не собор и не башня. ‹…›

Она проницает угрюмую муть своим восходящим терпением.

(Опубликовано в «Возвращении на родину», «Бладэкс букс».)

Сезер писал в том же ключе, из которого черпал вдохновение чернокожий американский поэт Мелвин Б. Толсон – вот его стихи:

Нельзя – и в этом Суть –

Нас, черных, попрекнуть:

Вы – те, кто басней кормит бедняков,

Кто из рабочих сделал батраков.

Нельзя – и в этом Суть –

Нас, черных, попрекнуть:

Вы танки наполняете огнем,

Как роем мух,

И динамитный ад с небес кромсает слух.

От ваших пушек – трупный запах средь разрухи,

И дети плачут с голодухи.

(Опубликовано в «Негритянском караване», «Цитадель-пресс».)

В своем стихотворении «Я – чернокожая» Мэри Эванс всей душой переживает за всех афроамериканцев и за женщин в особенности:

Я

чернокожая

рослый кипарис

сильная

неописуемо до сих пор

неподвластная месту

и времени

и обстоятельствам

гонимая

неуязвимая

непобедимая

Посмотри

на меня, и ты

станешь лучше

(Опубликовано в «Я чернокожая», «Уильям Морроу и Ко.».)

По сути, то, как негритянские поэты обличают угнетателей, уходит истоками в творчество писателей Гарлемского ренессанса. Чернокожие американские поэты воспевали свою черную кожу, несли ее цвет как знамя в литературу белых. Когда стихотворение Лэнгстона Хьюза «Я знавал реки» стало боевым кличем, призывавшим афроамериканцев гордиться цветом своей кожи, отголоски этого начинания докатились даже до африканцев во французских и британских колониях.

«Сильные люди», стихотворение Стерлинга Брауна, оказало живительное воздействие на африканских поэтов:

Вас похитили с Родины

Вам надели оковы

Они продавали вас

Они избивали вас

Они клеймили вас Они вынуждали ваших женщин плодиться

Они полукровками умножали ваше число.

Вы пели: «По шажочку вперед, как букашка ползет»

Вы пели: «Дети, идемте вместе… не устанет никто»

Сильные люди идут дальше

Сильные люди становятся сильнее

(Опубликовано в «Негритянском караване», «Цитадель-пресс».)

Это стихотворение, как и «Белые дома» Клода Маккея, и «Наследие» Каунти Калена, стало маяком для африканских поэтов из колоний. Африканцы из стран Карибского бассейна и с африканского континента имели немало общего со своими чернокожими братьями-американцами. Им выпала нелегкая доля писать на колониальном языке поэзию, клеймившую колониализм. Получалось, что им приходилось захватывать артиллерию противника, чтобы ослабить его огневую мощь. Они намеревались пойти дальше: надеялись силой слова и убеждения переманить противника на свою сторону.

Надежда эта жива и сейчас. Она звучит в стихотворении Лэнгстона Хьюза «И я воспеваю Америку».

И я воспеваю Америку.

Я – темный брат.

Меня выдворяют на кухню

По приходе гостей,

Но я смеюсь,

Я ем от души,

Набираюсь сил.

Завтра

Я сяду за стол

По приходе гостей.

И никто не посмеет

Сказать мне:

«Ступай на кухню»

Тогда.

А еще

Они увидят мою красоту

И устыдятся,

Ведь и я – воплощенье Америки.

(Опубликовано в сборнике стихов Лэнгстона Хьюза, издание «Альфред А. Кнопф» и «Винтаж-пресс».)

27. Сион

Переселившись в Сан-Франциско, я превратилась в искушенного деятельного агностика. Не то чтобы я перестала верить в Бога, просто как-то не видела Бога в тех районах, в которых обитала. А потом преподаватель, который ставил мне голос, познакомил меня с «Уроками истины», опубликованными Единой школой практического христианства.

Этот преподаватель, Фредерик Уилкерсон, ставил голос оперным певцам, певцам из ночных клубов, дикторам радио и юмористам из кабаре. Раз в месяц он приглашал нас всех на встречу и читал отрывки из «Уроков истины».

На одном из таких чтений студенты (все белые), преподаватель и я сидели кружочком. Мистер Уилкерсон попросил меня зачитать отрывок, который заканчивался словами: «Господь любит меня». Я прочитала, закрыла книгу. Он попросил: «Прочитайте еще раз». Я подчеркнутым жестом открыла книгу и саркастически зачитала: «Господь любит меня». «Еще раз», – настаивал мистер Уилкерсон. Я стала гадать, не решил ли он выставить меня на посмешище этой компании почтенных взрослых белых людей. После седьмого примерно повторения я разнервничалась и подумала: а может, в этом высказывании и есть доля правды. Есть такая вероятность, что Господь действительно любит меня, Майю Анджелу. И я вдруг разрыдалась от громадности и грандиозности этой мысли. Я знала, что, если Господь любит меня, я способна на удивительные вещи, я могу попытаться совершить нечто великое – всему научиться, всего достичь. Что способно мне воспрепятствовать, если один человек в единении с Господом представляет из себя большинство?

Сегодня это знание вызывает у меня смирение, кости мои разжижаются, уши глохнут, а зубы начинают шататься в деснах. Оно же дарует мне свободу. Я – большая птица, плавно парящая над высокими горами и мирными долинами. Я – легкая зыбь на серебристой морской глади. Я – весенний листок, вздрагивающий в предчувствии того дня, когда развернется во всю силу.

По счастью, я полноправная и порядочная прихожанка Баптистской церкви на горе Сион в Уинстон-Салеме в Северной Каролине. За мной заботливо присматривает Столичная баптистская церковь в Вашингтоне, и я числюсь в приходе Методистской церкви имени Глайда в Сан-Франциско в штате Калифорния.

Я стараюсь присутствовать на службах и докладывать обо всем, что сделала, а что оставила несделанным. Я знаю, что в конечном итоге моего присутствия и доклада потребует Господь. Не хочется прийти к нему с пустыми руками.

28. Хранить веру

Многие вещи продолжают меня изумлять даже на восьмом десятке жизни. Я теряюсь или по крайней мере удивляюсь, когда люди подходят ко мне и без всякого приглашения заявляют, что являются христианами. Первый мой отклик на это звучит так: «Уже?»

Мне представляется, что стать христианином – это дело всей жизни. Уверена, то же самое относится и к людям, которые хотят стать буддистами, мусульманами, иудаистами, джайнистами или даосистами. Люди, пытающиеся жить в соответствии со своими религиозными воззрениями, знают, что невозможно достичь подобного идиллического состояния и пребывать в нем вечно. Экстаз можно обрести только по ходу поисков себя.

Всем было тяжело выживать в годы Депрессии, в особенности – одинокой чернокожей женщине из южного штата, у которой на руках были взрослый сын-калека и двое маленьких внуков.

Одно из первых моих воспоминаний о бабушке, которую мы звали Мамуля, – образ рослой женщины с коричного цвета кожей и глубоким мягким голосом: она стоит в воздухе, на высоте в тысячу футов, а под ней – ничего.

Перед лицом любой жизненной невзгоды Мамуля сцепляла руки за спиной, поднимала взгляд, будто тем самым могла вознести себя в небо, и выпрямлялась во весь свой шестифутовый рост. Она сообщала одновременно и своей родне, и миру в целом: «Я не знаю, где взять то, в чем мы нуждаемся, но я обопрусь на слово Господа. Я пытаюсь быть христианкой, вот потому-то и опираюсь на слово Господа». Я тут же видела, как ее уносит в космос: луны под ногами, звезды над головой, у плеч кружатся кометы. Естественно, поскольку ростом она была шести футов и опиралась на слово Господа, в небесах она выглядела великаншей. Мне нетрудно было рассмотреть Мамулино могущество, поскольку под ногами у нее лежало слово Господа.

Много лет спустя, вспоминая о своей бабушке, я написала песню-госпел, которую с большим воодушевлением исполнил хор «Миссисипи масс».

Ты сказал: обопрись на мое плечо –

И я опираюсь

Ты сказал: доверься моей любви –

И я доверяюсь

Ты сказал: положись на имя мое –

И я полагаюсь

И опора мне – слово Твое.

Всякий раз, как мне случается усомниться в существовании Господа, я поднимаю взгляд к небу, и там, прямо там, между Солнцем и Луной, понятное дело, стоит моя бабушка, размеренно выпевая длинный гимн – нечто среднее между стоном и колыбельной, и я знаю, что вера – это свидетельство обо всех незримых вещах.

Все, что остается делать мне, – это и дальше пытаться быть христианкой.

Об авторе

Майя Анджелу выросла в городе Стэмпс, штат Арканзас. Помимо автобиографий, ставших бестселлерами, – среди них «Поэтому птица в неволе поет» и «Сердце женщины», – она автор ряда поэтических сборников, в том числе «Феноменальной женщины», «Я все же встану», «Биение утра» и «Мама». Майя Анджелу скончалась в 2014 году.

Сноски

1

Здесь и далее архаизмы negro, colored и в отдельных случаях слово black переведены архаизмами «негр», «цветной» и «черный» и используются как историзмы. Прим. ред.

2

Такой фразы у Шекспира нет. Здесь и далее прим. перев.

3

Имеется в виду процесс совместного обучения белых и чернокожих студентов, который в разных штатах идет с разной скоростью.

Content

Майя Анджелу
Письмо к моей дочери

Письмо к моей дочери

1. Дом

2. Филантропия

3. Откровения

4. Роды

5. Случайность, совпадение или услышанная молитва

6. Говоря по правде

7. Пошлость

8. Насилие

9. Материнская дальновидность

10. Марокко

11. «Порги и Бесс»

12. Боб и Декка

13. Селия Круз

14. Фанни Лу Хеймер

15. Сенегал

16. Бессмертный серебряный экран

17. В самооправдание

18. Миссис Коретта Скотт Кинг

19. Соболезнования

20. В долине смирения

21. Национальный дух

22. Возврат к южным корням

23. Как выживать

24. Привет пожилым влюбленным

25. Речь на церемонии вручения дипломов

26. Поэзия

27. Сион

28. Хранить веру

Об авторе

Сноски