Уилбур Смит

Власть меча

Wilbur Smith POWER OF THE SWORD

Copyright © Orion Mintaka (UK) Ltd, 1986, 2018

© Т. В. Голубева, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство Азбука®

Оформление обложки Ильи Кучмы

* * *

Эта книга посвящается моей жене Мохинисо – с ней связано все лучшее, что случилось со мной в жизни

Туман окутал океан, приглушая все краски и звуки. Он колыхался и бурлил, когда первые струйки утреннего бриза потекли к суше. Траулер стоял в тумане в трех милях от берега, на краю течения, где восходящие глубинные воды, богатые приносящим жизнь планктоном, встречались со спокойной прибрежной водой, образуя более темную зеленую полосу.

В рулевой рубке Лотар де ла Рей, облокотившись на штурвал, вглядывался в туман. Он любил эти тихие волнующие минуты перед рассветом. Он ощущал, как его тело начинает покалывать, словно в крови бежали электрические искры. Это была страсть охотника, которую он испытывал уже бесчисленное множество раз, неистребимая, такая же мощная, как зависимость от опиума или крепких напитков.

Мысленно вернувшись в прошлое, он вспомнил нежный розовый рассвет, что медленно растекался над вершинами Магерсфонтейна. В тот день сам Лотар, припав к брустверу окопа, ждал, когда из темноты появятся линии шотландской пехоты в плавно волнующихся килтах и с развевающимися лентами на шапках, чтобы двинуться маршем прямо на их ожидающие винтовки маузера. По его коже побежали мурашки при этом воспоминании.

С тех пор миновали сотни других рассветов, когда он точно так же ожидал большую добычу – льва с косматой гривой в Калахари, запаршивевшего старого буйвола с огромными рогами, мудрого серого слона с морщинистыми боками и драгоценными длинными бивнями. И хотя теперь добыча была не очень крупной, но по многочисленности такой же необъятной, как порождавший ее океан.

Течение его мыслей прервалось, когда из камбуза на открытую палубу вышел мальчик. Он ступал босиком, ноги у него были длинными, загорелыми и сильными. Ростом он уже почти не уступал взрослому мужчине, так что ему пришлось нагнуться, входя в дверь рулевой рубки. В каждой руке он держал по оловянной кружке с горячим кофе.

– Сахар? – спросил Лотар.

– Четыре ложки, па. – Мальчик усмехнулся в ответ на улыбку Лотара.

Туман осел каплями росы на его длинных ресницах, и он сморгнул их, как сонный кот. Хотя вьющиеся светлые волосы мальчика выгорели на солнце так, что в них появились пряди платинового тона, брови и ресницы у него были густыми и черными; они обрамляли и подчеркивали его янтарные глаза.

– Много рыбы сегодня, – сказал Лотар.

И скрестил пальцы правой руки в кармане штанов, чтобы отогнать неудачу из-за сказанного вслух. «Нам это необходимо, – подумал он. – Чтобы выжить, нам нужно много хорошей рыбы».

За пять лет до этого он в очередной раз поддался зову охотничьего рога, соблазнившись погоней и дикими местами. Он продал процветающую компанию по строительству автомобильных и железных дорог, так старательно им созданную, собрал все средства, что мог, включая заемные, и поставил на кон.

Он знал, какие безграничные сокровища скрывают холодные зеленые воды Бенгельского течения. Он впервые заметил их в те хаотичные последние дни Великой войны, когда он в последний раз восстал против ненавистных англичан и их марионетки, предателя Яна Смэтса, вставшего во главе армии Южно-Африканского Союза.

С тайной базы среди высоких пустынных дюн на берегу Южной Атлантики Лотар снабжал топливом и оружием немецкие подводные лодки, нападавшие на корабли британского торгового флота. И, сидя в те дни на берегу океана в ожидании прихода субмарин, он увидел, что этот самый океан таит безмерные дары. Их нужно было просто взять. И в те годы, что прошли после заключения постыдного мира в Версале, он строил планы, трудясь в пыли и жаре, взрывая и расчищая горные перевалы или ведя свои дороги прямиком через мерцающие долины. Он копил, планировал, составлял схемы…

Эти траулеры для ловли сардин, обнаруженные им в Португалии, представляли собой заброшенные, прогнившие суда. А еще он нашел там да Сильву, старого и мудрого, знающего жизнь моря. Они вместе отремонтировали и переоснастили четыре древних траулера, набрали основную команду и отправились на юг вдоль Африканского континента.

Консервный завод, который Лотар нашел в Калифорнии, был построен там, чтобы перерабатывать тунца, но основавшая его компания переоценила численность рыбы и недооценила стоимость вылова этих непредсказуемых «морских цыплят». Лотар купил заводик за малую долю его первоначальной стоимости и целиком перевез все его оборудование в Африку. Здесь он заново поставил завод на плотных песках пустыни, рядом с развалинами заброшенной китобойной базы, от которой и произошло голландское название этой безлюдной бухты – Уолфиш-Бей, Китовый залив.

В первые три сезона Лотар и старый да Сильва нашли тунца, и они пожинали урожай бесконечных косяков рыбы, пока Лотар выплачивал висевшие на нем ссуды. Он сразу заказал новые суда, чтобы заменить ветхие португальские траулеры, срок службы которых подошел к концу, и в результате еще глубже погряз в долгах, чем в начале этого приключения.

А потом рыба исчезла. По причинам, которых никто не мог понять, огромные косяки сардин пропали, оставив лишь маленькие редкие стайки. И пока они искали впустую, уходя в море на сотню миль и дальше, обшаривая длинное пустынное побережье на таком расстоянии от завода, что это теряло экономический смысл, месяцы безжалостно текли, и каждый приносил возросшую сумму процентов, при этом содержание завода и судов тоже стоило денег, так что Лотару пришлось искать новые ссуды.

Два года без рыбы. И тут весьма эффектно, как раз в тот момент, когда Лотар понял, что проиграл, в волнах течения произошла легкая перемена – или это немного изменился ветер – и рыба вернулась, хорошая рыба, жирная, идущая косяками, густыми, как молодая трава…

– Пусть только не уйдет, – молча молился Лотар, всматриваясь в туман. – Пожалуйста, Боже, пусть она не уйдет…

Еще три месяца – это все, в чем он нуждался, всего три коротких месяца, – и он рассчитается со всеми долгами и снова станет свободным.

– Туман поднимается, – сказал мальчик.

Лотар моргнул и слегка качнул головой, возвращаясь к реальности.

Туман расходился, как театральный занавес, и открывшаяся сцена выглядела мелодраматично, даже слишком красочно для естественной, когда рассвет загорелся, словно шоу фейерверков, оранжевый, золотой и зеленый там, где он отражался в океане; он окрашивал подвижные столбы тумана в цвета крови и роз, и сама вода вспыхнула неземным огнем. Магическую картину усиливала тишина, тяжелая и прозрачная, как кристалл, и людям казалось, что они внезапно оглохли, будто, кроме зрения, все остальные их чувства исчезли, и им оставалось лишь в изумлении смотреть на открывающееся зрелище.

А потом вспыхнуло солнце, сияющий луч чистого золота прорвался сквозь покров тумана. Он заиграл на поверхности воды, и линия течения ярко осветилась. Прибрежные воды оставались мутно-синими, спокойными и гладкими, как масло. Та линия, где они встречались с глубинными водами настоящего океанского течения, выглядела прямой и четкой, словно острие ножа, а за ней поверхность воды была темной и взъерошенной, как зеленый бархат, который погладили против ворса.

– Daar spring hy! – закричал с передней палубы да Сильва, показывая на линию темной воды. – Вон она, прыгает!

В раннем свете солнца, едва касающегося воды, из глубины выпрыгнула одинокая рыба. Она была чуть длиннее мужской ладони – крошечный кусочек полированного серебра.

– Готовьсь!

Голос Лотара прозвучал хрипло от возбуждения. Мальчик быстро поставил свою кружку на штурманский стол, и последние капли кофе расплескались; мальчик быстро спустился по трапу вниз, в моторный отсек.

Лотар защелкал переключателями, а мальчик внизу наклонился к заводной рукоятке.

– Заводи! – крикнул Лотар вниз.

Мальчик налег на рукоятку, запуская четырехцилиндровый мотор. Ему еще не исполнилось тринадцати, но он уже обладал почти такой же силой, как мужчина, и когда он работал, на его спине бугрились мускулы.

– Давай!

Лотар закрыл клапаны, и мотор, еще не остывший после пробега из залива, взревел. Из выхлопной трубы в боку корпуса вырвалась струя маслянистого черного дыма, и мотор заработал ровно.

Мальчик поднялся по трапу, выскочил на палубу и поспешил на нос, где стоял да Сильва.

Лотар повернул штурвал, и судно вышло к линии течения. Туман рассеялся, и они увидели другие суда. Те тоже тихо стояли в тумане, ожидая первых лучей солнца, но теперь спешили к течению, и за ними по безмятежной поверхности воды разбегались в стороны волны, а перед носами волны вскипали белой пеной в солнечном свете. Вдоль поручней стояли команды, которые всматривались вперед, и звуки их взволнованных голосов слышались даже сквозь гул моторов.

Сквозь стекла рулевой рубки Лотар имел полный обзор рабочей территории пятидесятифутового траулера, и он в последний раз проверил готовность. Длинная сеть лежала вдоль поручней правого борта, ее верхняя пробковая линия была аккуратно выложена. Сухая сеть весила семь с половиной тонн, а мокрая была во много раз тяжелее. Длина сети составляла пятьсот футов, и в воде она свисала с поплавков на глубину семьдесят футов, как прозрачный занавес. Она обошлась Лотару больше чем в пять тысяч фунтов, куда больше, чем обычный рыбак мог заработать за двадцать лет упорного труда, и остальные три его судна были снаряжены так же. А на корме каждого траулера был надежно закреплен фалинем «буки» – ялик длиной в восемнадцать футов.

Окинув все внимательным взглядом, Лотар решил, что все готово к броску, а потом посмотрел вперед как раз в тот момент, когда из воды выпрыгнула другая рыба. На этот раз она была так близко, что Лотар смог увидеть темные полосы на ее блестящих боках и окраску – неземной зеленый над полосой и сияющее серебро ниже. Потом рыбина хлопнулась в воду, оставив на поверхности темную вмятину.

Точно это стало сигналом, океан ожил в одно мгновение. Вода потемнела, как будто солнце закрыла тяжелая туча, но эта туча всплыла из глубины, поднимаясь к поверхности, и вода закипела, словно где-то внизу буянили монстры.

– Сардины! – кричал да Сильва, поворачиваясь морщинистым темным лицом к Лотару и одновременно широко разводя руки, будто желая охватить безбрежность воды, кипящей рыбой.

Перед ними возник косяк в милю шириной и уходящий в глубину настолько, что взор не мог уловить его край. За все охотничьи годы Лотар ни разу не видел такого скопления жизни, такого множества существ одного вида. Кроме разве что саранчи, способной скрыть африканское полуденное солнце, да стай крошечных птиц-ткачиков, чей объединенный вес ломал ветви огромных деревьев, на которые они садились. Команды траулеров замолкли и благоговейно взирали на косяк, вырвавшийся на поверхность, и вода побелела и заискрилась, как снежный сугроб; несметные миллионы маленьких чешуйчатых тел вырвались на солнечный свет, когда их приподняли над водой бесчисленные сородичи, напиравшие снизу.

Да Сильва опомнился первым. Он повернулся и побежал по палубе, быстро и живо, как юноша, и задержался лишь у двери рулевой рубки.

– Мария, Матерь Божья! Даруй нам полные сети до конца этого дня!

Это прозвучало как трогательное предупреждение, а потом старик умчался на корму и перебрался через планшир в ялик, и по его примеру остальная часть команды спохватилась и поспешила к своим местам.

– Манфред! – позвал Лотар сына.

Мальчик, зачарованно стоявший на носу траулера, послушно кивнул и бросился к отцу.

– Бери штурвал.

Это была огромная ответственность для столь юного человека, но Манфред уже много раз доказывал свои способности, так что Лотар не мучился дурными предчувствиями, покидая рубку. На носу он подал сигнал, даже не оглядываясь, и тут же ощутил, как палуба накренилась под его ногами, когда Манфред повернул штурвал, следуя сигналу отца, чтобы начать описывать широкий круг, огибая рыбный косяк.

– Так много рыбы, – прошептал Лотар.

Когда он взглядом оценивал расстояние, направление ветра и течение, то вспомнил о предупреждении старого да Сильвы: траулер и сеть могут выдержать сто пятьдесят тонн этих шустрых серебристых сардин, а при особом умении и удаче, возможно, и двести тонн.

Перед Лотаром был косяк в миллионы тонн рыбы. Если забросить сеть необдуманно, можно сразу выловить десять или двадцать тысяч тонн, но такой вес легко порвет сеть, оторвет пробковый линь или сковырнет с палубы швартовую тумбу и утащит ее в морские глубины. Или, еще хуже, если выдержат линь и тумба, сам траулер может перевернуться. Лотар может тогда потерять не только дорогую сеть, но и судно, и команду, а также сына.

Он невольно оглянулся через плечо, и Манфред улыбнулся ему в окно рулевой рубки, лицо мальчика светилось возбуждением. Его сверкающие янтарные глаза и белые зубы живо напомнили Лотару его мать, и его кольнуло горькой болью, прежде чем он вернулся к делу.

Эти несколько мгновений рассеянности чуть не испортили все. Траулер шел прямо на косяк, и через считаные секунды он бы налетел на массу рыб, те услышали бы шум мотора, и тогда косяк, двигаясь в таинственном единении, как некий цельный организм, мог снова исчезнуть в океанских глубинах. Лотар быстро подал знак повернуть, и мальчик мгновенно повиновался. Траулер резко развернулся, и они двинулись вдоль края косяка, держась в пятидесяти футах от него, выжидая подходящий момент.

Еще один быстрый взгляд вокруг дал Лотару понять, что другие его шкиперы тоже осторожно держатся поодаль, ошеломленные неизмеримой массой сардин, возле которой они кружили. Темный Хендрик смотрел с другой палубы на Лотара; лысая голова этого черного гиганта блестела на раннем солнце, как пушечное ядро. Товарищ Лотара в войне и в сотнях дерзких начинаний, он, как и Лотар, с готовностью перешел с суши на море и теперь ловил рыбу с таким же искусством, с каким прежде охотился на слонов и на людей. Лотар подал ему знак «осторожно, опасность», и Темный Хендрик беззвучно засмеялся и махнул рукой, показывая, что понял.

Грациозно, как танцоры, четыре судна кружили вокруг огромного косяка, пока последние клочки тумана не рассеялись и легкий бриз не унес их прочь. Солнце очистило горизонт, далекие дюны пустыни засияли, как бронза, только что вышедшая из плавильни, являя собой прекрасный фон для начинавшейся охоты.

Рыба продолжала держаться плотной массой, и Лотар уже начал отчаиваться. Сардины находились на поверхности уже больше часа, дольше обычного. В любой момент они могли исчезнуть по непонятному сигналу, а ни один из его траулеров еще не забросил сеть. Им препятствовало именно изобилие, они были нищими перед безграничным сокровищем, и Лотар почувствовал, как в нем просыпается безрассудство. Он уже слишком долго ждал.

«Закидывать – и пропади все пропадом!» – подумал он и подал знак Манфреду, прищурившись от яркого света, когда они повернули к солнцу.

Но прежде чем он успел совершить глупость, он услышал свист да Сильвы и оглянулся на португальца – тот стоял на банке ялика и бешено жестикулировал. Позади них косяк начал вздуваться. Сплошная округлая масса рыбы меняла форму. От нее отделился усик, бугорок… нет, это скорее походило на голову на тонкой шее, когда часть косяка отошла чуть в сторону. Этого они и ждали.

– Манфред! – закричал Лотар и замахал правой рукой.

Мальчик крутанул штурвал, траулер развернулся, и они нацелились носом на шею косяка, как топор палача.

– Малый ход!

Лотар хлопнул в ладоши, и траулер почти остановился. Судно осторожно нацелилось носом на узкую часть косяка. Вода была такой прозрачной, что Лотар мог видеть отдельных рыбок, и каждая из них радужно сияла в окружении солнечных лучей, а внизу грудилась основная часть гигантской стаи, темно-зеленая, непрозрачная, как айсберг.

Лотар и Манфред аккуратно подвели нос траулера к живой массе, винт едва вращался, чтобы не встревожить рыбу. Узкая струйка сардин раскололась перед носом судна, и небольшая часть рыбы отделилась. Лотар, как пастушеская овчарка, отгонял их в сторону, поворачивая и медленно двигаясь вперед, а Манфред точно следовал сигналам его руки.

– Все еще слишком много, – пробормотал себе под нос Лотар.

Они отделили от косяка лишь малую часть, но Лотар прикинул, что там все равно больше тысячи тонн, а еще больше рыбы скрывалось в глубине, так что он вообще не мог оценить ее количество.

Да, это был риск, большой риск. Краем глаза он видел да Сильву, взволнованно предупреждавшего жестами об осторожности, а теперь он еще и свистнул. Старик боялся такой массы рыбы, и Лотар усмехнулся; его желтые глаза прищурились и сверкнули, как отполированный топаз, когда он подал Манфреду знак еще больше сбросить скорость и намеренно повернулся спиной к старику.

На скорости пять узлов он проверил Манфреда и направил его вокруг под крутым углом, вынуждая оторвавшихся рыб сгрудиться в центре круга, а потом, когда они обходили сардин во второй раз и траулер оказался с подветренной стороны от косяка, Лотар повернулся к корме и приложил ладони рупором ко рту.

– Бросай! – проревел он. – Бросай!

Команда, состоявшая из чернокожих гереро, распустила скользящий узел на фалине, что удерживал ялик, и сбросила лодку на воду. Маленький деревянный ялик вместе с да Сильвой, цеплявшимся за планшир и продолжавшим протестовать, упал за траулером и запрыгал на кильватерной волне, волоча за собой конец тяжелой сети.

Пока траулер продолжал описывать круг возле части косяка, грубые коричневые ячейки сети скрежетали и шипели, переваливаясь через деревянный поручень, пробковый линь раскручивался, как питон, и стекал за борт, являя собой пуповину, связывающую ялик и траулер. Пробковые поплавки, распределенные равномерно, словно бусы на нитке, образовали кольцо вокруг плотной массы косяка, и теперь ялик с да Сильвой, все еще выражавшим недовольство, оказался прямо впереди.

Манфред работал штурвалом, сопротивляясь тяге огромной сети, осторожно подводя траулер к ялику и закрывая дроссель, когда они соприкоснулись. Теперь сеть замкнулась, окружив косяк, и да Сильва взобрался на траулер, таща на плече концы тяжелых трехдюймовых линей из манильской пеньки.

– Ты потеряешь сеть! – набросился он на Лотара. – Только сумасшедший будет окружать такую стаю – они просто удерут вместе с твоей сетью! Да будут мне свидетелями святой Антоний и благословенный святой Марк…

Но, следуя кратким указаниям Лотара, команда гереро уже начала медленно поднимать сеть. Двое сняли с плеча да Сильвы лини, а один помогал Лотару заправить в лебедку стяжной трос.

– Это моя сеть и моя рыба, – проворчал Лотар, начиная вращать грохочущую лебедку. – Не путайся под ногами!

Сеть висела в прозрачной зеленой воде на семьдесят футов в глубину, но снизу она оставалась открыта. Прежде всего требовалось немедленно закрыть ее до того, как рыба обнаружит путь к бегству. Лотар согнулся над лебедкой, мускулы на его обнаженных руках вздулись буграми под загорелой кожей, и он ритмично двигал плечами, быстро наматывая стяжной трос на барабан лебедки. Трос, проходящий сквозь стальные кольца по всей нижней части сети, теперь закрывал ее, как шнурок на гигантском табачном кисете.

В рулевой рубке Манфред осторожно маневрировал, то слегка продвигая траулер вперед, то отступая, чтобы корма оказывалась достаточно далеко от сети и не намотала ее на винт. Старый да Сильва отвел ялик к дальней стороне поплавков и захватил линь крюком, чтобы придать пробкам больше плавучести в тот момент, когда огромный косяк обнаружит, что попался в ловушку, и начнет паниковать. Лотар, работая быстро, продолжал вытягивать стяжной трос, пока наконец на борту не оказались последние из стальных колец. Сеть закрылась, косяк оказался в мешке.

Лотар, обливаясь потом, в промокшей рубашке, прислонился к планширу, настолько вымотанный, что даже не мог говорить. Его длинные серебристо-белые волосы, отяжелевшие от пота, упали ему на лоб и на глаза, когда он жестами отдавал приказ да Сильве.

Пробковые поплавки лежали аккуратным кольцом на пологих зеленых волнах холодного Бенгельского течения, и на дальней от траулера стороне был закреплен маркер. Но пока Лотар наблюдал за ним, задыхаясь, хватая ртом воздух, кольцо поплавков начало менять форму, быстро удлиняясь, когда рыбный косяк в первый раз ощутил сеть и одновременно налег на нее. Потом напор изменил направление, рыбы развернулись и бросились в другую сторону, волоча сеть и ялик так, словно это были обрывки плавающих водорослей.

Сила рыбьей массы была неодолимой, как сила Левиафана.

– Боже, да мы захватили даже больше, чем я рассчитывал, – выдохнул Лотар.

Потом, встрепенувшись, отбросил с глаз мокрые светлые волосы и побежал к рулевой рубке.

Косяк метался в сети в разные стороны, без труда подбрасывая на кипящих волнах ялик, и Лотар почувствовал, как палуба траулера резко накренилась под его ногами, когда живая масса снова шарахнулась в сторону.

– Да Сильва был прав. Они сходят с ума, – прошептал Лотар, бросаясь к рукоятке туманной сирены.

Он резко прогудел трижды, зовя на помощь, а когда снова выбежал на палубу, то увидел, что три других траулера повернули и спешат к нему. Ни на одном из них так и не набрались храбрости, чтобы забросить сети в гигантский косяк.

– Скорее! Скорее, черт побери! – бессмысленно рявкнул в их сторону Лотар, а потом закричал на свою команду: – Всем поднимать сеть!

Матросы колебались, пятились, не желая тащить сеть, ходящую ходуном под водой.

– Пошевеливайтесь, черные ублюдки! – заорал Лотар и сам подал пример, подбегая к планширу.

Им нужно было лишить рыбу пространства, согнать маленьких рыбешек так плотно друг к другу, чтобы косяк потерял силу.

Сеть была грубой и жесткой, как колючая проволока, но люди наклонились к ней, используя качку корпуса на невысоких волнах, чтобы согласованными рывками вручную вытянуть ее выше.

Потом косяк снова метнулся, и все, что им удалось вытянуть, снова очутилось в воде. Один из гереро оказался слишком медлителен, чтобы вовремя отпустить сеть, и пальцы его правой руки застряли в ячейке. Плоть снялась с руки, как перчатка, оставив голые белые кости и обрывки мышц. Гереро закричал и прижал искалеченную руку к груди, пытаясь остановить поток яркой крови. Она плеснула ему в лицо и потекла по блестящей от пота черной коже груди и живота, впитываясь в штаны.

– Манфред! – громко крикнул Лотар. – Займись им!

Косяк попытался уйти на глубину, утащив край каната с поплавками под поверхность, и небольшая часть рыбы сбежала поверх него, тут же растворившись в светлой воде, как темно-зеленый дым.

– Хорошо, это излишки, – пробормотал Лотар. – Скатертью дорога!

Основная часть рыбы оставалась в ловушке, поплавки подпрыгивали на поверхности. Косяк снова нырнул в глубину, и на этот раз тяжелый пятидесятифутовый траулер опасно накренился, так что команде пришлось ухватиться за поручни, темные лица стали серыми, как пепел.

По другую сторону кольца поплавков резко дернулся ялик, он просто не мог сопротивляться. Зеленая вода плеснула через планшир, наполнив лодку.

– Прыгай! – закричал Лотар старику. – Держись подальше от сети!

Они оба прекрасно осознавали опасность.

В предыдущий сезон один из членов их команды упал в сеть. Рыбы тут же одновременно бросились на него, утаскивая под воду, сражаясь с сопротивлением его тела в своих попытках сбежать.

Когда несколькими часами позже они наконец достали тело со дна сети, они увидели, что напор рыб и огромное давление в глубине косяка просто разорвали человека. Рыбы пробились через его рот в живот; они, словно серебряные кинжалы, вонзились в глазницы, вытеснив глазные яблоки и проникнув прямо в мозг. Они даже прорвали ткань его поношенных штанов и забрались в анус, так что человек оказался битком набит мертвой рыбой и раздулся, словно некий гротескный воздушный шар. Такое зрелище никто из них не смог бы забыть.

– Подальше от сети! – снова закричал Лотар.

Да Сильва бросился к дальнему концу тонущего ялика как раз в тот момент, когда лодку затащило под воду. Он отчаянно барахтался, но его тяжелые морские сапоги начали тянуть его вниз.

Однако рядом уже был Темный Хендрик, спешивший на помощь. Он аккуратно положил свой траулер вдоль вздувшейся линии поплавков, и двое из его команды выудили да Сильву из воды и втащили на борт, а остальные по команде Темного Хендрика зацепили крюками дальнюю сторону сети.

– Только бы сеть выдержала, – проворчал Лотар.

Два других траулера уже подошли и тоже захватили поплавки. Четыре больших судна выстроились вокруг плененного косяка, и матросы начали поспешно «сушить сеть».

Фут за футом они вытаскивали ее, по двенадцать человек на каждом траулере, и даже Манфред занял место рядом с отцом. Они хрипели, напрягались и потели, обдирая до крови руки, пока рыбы метались в воде. Постепенно, дюйм за дюймом, люди наконец усмирили огромный косяк; сеть показалась из воды, и верхние рыбы уже беспомощно бились на воздухе над плотно сбитой массой своих сородичей, тонувших и умиравших в давке.

– Вычерпывай! – кричал Лотар.

На каждом из траулеров по три человека, вооружившись ручными сетями на длинных рукоятках, начали выбрасывать рыбу на палубу.

Ручные сети имели ту же форму, что и сачки для бабочек или те маленькие сетки, с помощью которых дети ловят креветок и крабов на берегу моря. Только у этих сачков рукоятки были длиной в тридцать футов, а сами сетки могли подхватить до тонны живой рыбы зараз. По краю стального кольца сетки в трех местах крепились манильские канаты; они были сращены с более мощным канатом лебедки, с помощью которой сетки поднимали и опускали. Нижнюю часть сетки можно было открывать или стягивать с помощью стяжного линя, пропущенного через ряд небольших колец, точно так же как и большую сеть.

Пока ручную сеть вытаскивали на нужную позицию, Лотар и Манфред быстро открыли люк трюма. И тут же оба вернулись на свои места – Лотар к лебедке, а Манфред к стяжному канату ручной сети. Лотар со скрежетом и грохотом вращал лебедку, поднимая сеть к грузовой стреле над их головами, а трое мужчин длинной рукояткой направили сеть за борт, над беснующимся рыбным косяком. Манфред резко дернул стяжной канат, и нижняя часть сети закрылась.

Лотар переключил механизм лебедки – и, все так же скрипя шкивом, сеть упала в серебряную живую массу. Трое матросов всем своим весом налегли на рукоятку, заставляя сеть погрузиться в живую кашу из сардин.

– Поднимай! – закричал Лотар и снова переключил механизм лебедки.

Сеть пошла вверх сквозь косяк и выскочила на поверхность с тонной бьющихся серебряных сардин. Манфред крепко удерживал стяжной канат, и полная сеть закачалась над открытым люком.

– Выпускай! – крикнул сыну Лотар.

Манфред отпустил стяжной трос. Нижняя часть сети открылась, и тонна сардин хлынула в трюм. Крошечные чешуйки обдирались с рыбьих тел от такого грубого обращения, и сардины посыпались над стоявшими на палубе людьми, как снежинки, сверкая на солнце чудесными оттенками розового, красного и золотого.

Когда сеть опустела, Манфред снова дернул стяжной трос, закрывая ее, и матросы опять шестом направили ее за борт. Опять заскрипела лебедка, сеть упала в косяк, и все повторилось снова. На каждом из других траулеров также тяжело трудились матросы с сетями и стоявшие у лебедок люди, и каждые несколько секунд еще одна тонна рыбы, водорослей и прозрачных чешуек выплескивалась из сетей над разверстыми люками и выливалась в трюм.

Эта монотонная, однообразная работа была крайне тяжелой и требовала напряжения всех мышц; каждый раз, когда сеть поднималась над головами, команду обдавало ледяной морской водой и чешуей. Когда действовавшие ручными сетями люди выдыхались, шкиперы заменяли их, не нарушая ритма подъемов и спусков, и те, кто управлял главной сетью, брались за «сачки». Лотар оставался у лебедки, высокий, бдительный и неутомимый, и его белые волосы, слипшиеся от рыбьей чешуи, сияли на солнце, как огонь маяка.

– Серебряные трехпенсовики… – Лотар усмехался, пока рыба падала в трюмы всех четырех его траулеров. – Блестящие трехпенсовики, а не рыба. Мы сегодня возьмем полный груз тики.

«Тики» на сленге означало монетку в три пенса.

– Палубный груз! – закричал он через сужавшееся кольцо большой сети туда, где трудился над другой лебедкой Темный Хендрик, обнаженный до пояса и блестевший, как полированное эбонитовое дерево.

– Палубный груз! – проревел тот в ответ, наслаждаясь физическими усилиями, позволявшими ему демонстрировать огромную силу на глазах команды. Трюмы траулеров уже наполнились до краев, и в каждом лежало полторы сотни тонн рыбы. Теперь они собирались высыпать сардины на палубу.

И снова это был риск. Уже нагруженные суда не могли избавиться от рыбы, пока не доберутся до залива и не перекачают сардины на завод. А палубный груз добавит к их весу еще по сотне тонн, что намного превышало безопасные пределы. И если погода изменится, если ветер задует с северо-запада, то необъятное море мгновенно вздуется и может утащить перегруженные траулеры в холодные зеленые глубины.

– Погода продержится, – заверил себя Лотар, действуя лебедкой.

Он был на гребне волны; ничто не могло сейчас его остановить. Он слишком рисковал, но мог получить тысячу тонн рыбы, и это означало пятьдесят фунтов чистой прибыли за тонну. Пятьдесят тысяч фунтов за один выход в море. Величайшая из удач в его жизни. Да, он мог потерять сеть, или судно, или даже жизнь, но нельзя упускать шанс выплатить долги, забросив сеть лишь один раз.

– Боже мой… – прошептал он, поворачивая лебедку. – Нет, теперь ничто не может пойти плохо, ничто больше не станет мне помехой. Я свободен и чист.

И вот, наполнив трюмы, они начали сваливать рыбу на палубы траулеров, заполняя их до верха планширов, и команды погружались в это серебристое болото по пояс, поднимая сети и орудуя длинными шестами.

Над траулерами кружило огромное белое облако морских птиц, добавляя свои пронзительные крики к какофонии лебедок. Птицы ныряли прямо в сеть, чтобы обжираться до тех пор, пока уже просто не могли ничего проглотить, даже лететь не могли, а просто уплывали по течению, раздувшиеся и неповоротливые, напрягая глотки, чтобы не потерять то, что съели. На носу и корме каждого из траулеров стояли мужчины с острыми крюками на длинных шестах, и они отгоняли акул, которые поднялись на поверхность в надежде добраться до массы плененной рыбы. Их острые как бритвы, треугольные клыки могли прорезать даже крепкие ячейки сети.

Пока птицы и акулы насыщались, корпуса траулеров оседали все ниже, пока наконец, вскоре после полудня, даже Лотар не решил, что достаточно. Новый груз оказалось просто некуда класть; каждый раз, когда рыба сыпалась на палубы, она просто соскальзывала в воду, чтобы накормить акул.

Лотар остановил лебедку. В главной сети, пожалуй, оставалось еще сотня тонн рыбы, по большей части измятой и полуживой.

– Опустошить сети! – приказал он. – Отпустите рыбу! Поднимите сеть на борт!

Четыре траулера, сидевшие на воде так низко, что морская вода заливала шпигаты при каждом покачивании, а скорость снизилась до того, что они двигались как цепочка беременных уток, повернули к суше, идя нос к корме, и Лотар возглавлял их.

За судами осталась примерно половина квадратной мили поверхности океана, усеянной мертвой рыбой, плывущей вверх серебристыми брюшками; их количество не уступало числу осенних листьев в лесу. Над ними продолжали кружить тысячи объевшихся чаек, а под водой продолжали пировать большие акулы.

Измученные команды с трудом пробирались сквозь зыбучие пески все еще бившейся рыбы, заполнившей палубу до сходного трапа. Под палубой люди, мокрые от рыбьей чешуи и потрохов и соленой воды, изнеможенно бросались на свои узкие койки.

В рулевой рубке Лотар выпил две кружки горячего кофе, потом проверил хронометр, висевший над его головой.

– Четыре часа идти до завода, – сказал он. – Самое время для уроков.

– Ох, па! – умоляюще воскликнул мальчик. – Только не сегодня, ведь это особенный день! Разве нам обязательно учиться сегодня?

В городе Уолфиш-Бей не было школы. Ближайшая немецкая школа располагалась в Свакопмунде, в тридцати милях от них. Лотар стал для мальчика и отцом, и матерью с самого дня его рождения. Он принял его в свои руки, мокрого и измазанного материнской кровью. А мать Манфреда даже не взглянула на него. Это было частью их неестественной сделки. Лотар растил его в одиночестве, без посторонней помощи, если не считать того молока, которое давали темнокожие кормилицы из племени нама. И они с сыном стали так близки, что Лотар не выдержал бы разлуки с ним на один-единственный день. Он даже предпочел сам заняться его образованием, лишь бы не отсылать прочь.

– Нет никаких особенных дней, – сказал он Манфреду. – Мы учимся каждый день. Мускулы не делают человека сильным. – Он постучал себя по голове. – Вот что дает человеку силу. Доставай книги!

Манфред покосился на да Сильву, ожидая сочувствия, но знал, что спорить бессмысленно.

– Бери штурвал. – Лотар передал его старику, а сам сел рядом с сыном за маленький штурманский стол. – Не арифметика. – Он покачал головой. – Сегодня английский.

– Ненавижу английский! – с жаром воскликнул Манфред. – Ненавижу английский и ненавижу англичан!

Лотар кивнул.

– Да, – согласился он. – Англичане – наши враги. Они всегда были и всегда останутся нашими врагами. Поэтому мы должны овладеть их оружием. Поэтому мы учим этот язык – чтобы, когда придет время, мы смогли использовать его в схватке с ними.

Он впервые за этот день заговорил на английском. Манфред начал было отвечать на африкаансе, диалекте голландского языка, распространенном в Южной Африке, который признали отдельным языком и приняли как официальный язык Южно-Африканского Союза только в 1918 году, более чем за год до рождения Манфреда. Лотар вскинул руку, останавливая сына.

– На английском, – предупредил он. – Говори только на английском.

Примерно час они работали вместе, читая вслух Библию короля Якова, потом выпуск «Кейп таймс» двухмесячной давности, а потом Лотар устроил диктант на целую страницу. Чужой язык заставлял Манфреда ерзать, хмуриться и грызть карандаш, пока наконец у него не лопнуло терпение.

– Расскажи мне о дедушке и о клятве! – подольстился он к отцу.

Лотар усмехнулся:

– Ты хитрая маленькая обезьянка, да? Что угодно, лишь бы не трудиться!

– Пожалуйста, па…

– Я тебе уже сто раз рассказывал.

– Расскажи еще раз. Сегодня особенный день.

Лотар посмотрел в окно рубки на драгоценный серебряный груз. Мальчик был прав: это действительно особенный день. Сегодня он освободится от долгов после нескольких тяжелых лет.

– Хорошо. – Он кивнул. – Я расскажу тебе еще раз, только на английском.

Манфред восторженно захлопнул учебник и наклонился над столом; его янтарные глаза сияли предвкушением.

История великого восстания повторялась так часто, что Манфред знал ее наизусть и даже поправлял все отклонения от оригинала или останавливал отца, когда тот пропускал какие-то подробности.

– Что ж, – начал Лотар. – Когда вероломный английский король Георг Пятый в тысяча девятьсот четырнадцатом году объявил войну немецкому кайзеру Вильгельму, твой дед и я знали, в чем состоит наш долг. Мы поцеловали на прощание твою бабушку…

– Какого цвета были волосы у бабушки? – уточнил Манфред.

– Она была прекрасной знатной дамой, немкой, и ее волосы были цвета зрелой пшеницы на солнце.

– Прямо как у меня, – подсказал Манфред.

– Как у тебя, – улыбнулся Лотар. – И мы с твоим дедом поскакали на боевых конях, чтобы присоединиться к старому генералу Марицу и его шестистам героям на берегу Оранжевой реки, где он готовился выступить против старого Слима Янни Смэтса.

«Слим» на африкаансе означало человека хитрого или коварного, и Манфред энергично кивнул.

– Продолжай, па, продолжай!

Когда Лотар дошел до описания первого сражения, в котором отряды Янни Смэтса разгромили повстанцев с помощью пулеметов и артиллерии, глаза мальчика затуманились печалью.

– Но вы сражались как демоны, правда, па?

– Мы сражались как безумные, но их было слишком много, к тому же у них имелись большие пушки и пулеметы. Потом твоего дедушку ранили в живот, я посадил его на свою лошадь и увез с поля боя.

Когда Лотар сказал это, на глазах мальчика заблестели крупные слезы.

– Когда твой дед уже умирал, он дал мне старую черную Библию, из седельной сумки, на которой лежала его голова, и заставил меня поклясться на этой книге.

– Я знаю эту клятву! – воскликнул Манфред. – Позволь мне произнести ее.

– В чем заключалась клятва? – кивнул Лотар.

– Дедушка сказал: «Пообещай мне, сын мой, пообещай, положив руку на эту книгу, что война с англичанами никогда не закончится».

– Да. – Лотар снова кивнул. – Такой была клятва, торжественная клятва, которую я дал отцу, когда он находился при смерти.

Лотар взял руку мальчика и крепко ее сжал.

Их настроение разрушил старый да Сильва; он откашлялся и сплюнул через окно рулевой рубки.

– Постыдился бы ты – набиваешь голову ребенку ненавистью и смертью, – сказал он.

Лотар резко встал.

– Придержи язык, старик, – предостерег он. – Это не твое дело.

– Спаси нас Пресвятая Дева, – проворчал да Сильва, – потому что это воистину дьявольское дело.

Лотар нахмурился и отвернулся от него.

– Манфред, на сегодня достаточно. Убери книги.

Он выбрался из рулевой рубки и поднялся на ее крышу. Удобно устроившись на комингсе, он достал из нагрудного кармана длинную черную сигару и откусил ее кончик. Потом сплюнул через борт и похлопал по карманам в поисках спичек.

Мальчик высунулся над краем комингса, нерешительно помедлил, но когда отец не отослал его прочь – иногда Лотар пребывал в таком угрюмом настроении, что предпочитал одиночество, – Манфред пристроился рядом с ним.

Лотар прикрыл ладонями огонек спички и глубоко вдохнул дым сигары, а потом поднял спичку, позволяя ветру загасить ее. Он бросил ее в воду и небрежно опустил руку на плечо сына.

Мальчик даже вздрогнул от восторга; физическое проявление привязанности со стороны отца было редкостью, и он прижался к Лотару и сидел как можно более неподвижно, почти не дыша, боясь испортить момент.

Небольшой флот шел к суше, обогнув острый северный мыс. Морские птицы следовали за судами, целые эскадроны олушей с желтыми шеями неслись низко над зеленой водой, и заходящее солнце золотило их и зажигало светом на фоне высоких бронзовых дюн, встававших словно горные хребты за крошечным, почти незаметным скоплением строений на краю залива.

– Надеюсь, у Уиллема хватило ума, чтобы затопить бойлеры, – пробормотал Лотар. – Нам придется хорошо поработать, чтобы завод не стоял всю ночь и весь завтрашний день.

– Нам никогда не законсервировать всю эту рыбу, – прошептал мальчик.

– Нет, мы большую часть превратим в рыбий жир и рыбный корм…

Лотар внезапно умолк и пристально всмотрелся вперед, через залив. Манфред почувствовал, как напряглось тело отца, а потом, к разочарованию мальчика, Лотар убрал руку с плеча сына и прикрыл ладонью глаза от солнца.

– Чертов дурак, – проворчал он.

Зрение охотника позволило ему рассмотреть далекие дымовые трубы заводской бойлерной. Дым из них не шел.

– Чем он, черт побери, занимается? – Лотар резко встал и легко приспособился к качке движущегося траулера. – Он позволил бойлерам остыть! Теперь потребуется пять или шесть часов, чтобы снова их разжечь, а наша рыба уже начнет портиться! Черт бы его побрал, чтоб он катился к черту!

Кипя яростью, Лотар быстро ушел в рулевую рубку. Дернув шнур сирены, чтобы предупредить людей на заводе, он пробормотал:

– На деньги за эту рыбу я намереваюсь купить одну из этих новинок, коротковолновое радио Маркони, чтобы мы могли говорить с заводом, находясь в море; тогда такого не случится.

Он умолк ненадолго, всматриваясь вперед.

– Что там происходит, черт побери?

Он схватил бинокль, лежавший рядом с приборным щитком, и настроил его. Суда уже подошли к берегу достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть небольшую толпу людей у главного входа на завод. Чистильщики рыбы и рабочие консервной линии стояли там в своих резиновых фартуках и сапогах. А им следовало находиться на заводе, на своих местах.

– И Уиллем там…

Управляющий завода стоял на краю длинного деревянного разгрузочного причала, выходившего в спокойные воды залива на мощных тиковых сваях.

– Что он там затеял… бойлеры холодные, люди болтаются снаружи…

По сторонам от Уиллема стояли двое незнакомцев. Они были одеты в темные костюмы и вид имели важный и надутый; они явно походили на тех мелких чиновников, которых Лотар хорошо знал и страшился.

– Сборщики налогов или еще какие-то чинуши, – прошептал он, и его гнев утих, сменившись беспокойством.

Никогда еще прислужники властей не приносили ему ничего хорошего.

– Неприятности, – догадался он. – И именно теперь, когда у меня тысяча тонн рыбы, которую нужно переработать и законсер…

А потом он заметил автомобили. Их скрывали заводские строения, пока да Сильва не повернул в главный фарватер, которым траулеры подходили к разгрузочному причалу. Две машины. Одна была старым потрепанным «фордом», но вторая… Хотя ее и покрыла светлая тонкая пыль пустыни, выглядела она потрясающе величественно. И Лотар почувствовал, как у него на мгновение остановилось сердце, а дыхание изменилось.

Во всей Африке не нашлось бы второй подобной машины. Это был тяжеловесный «даймлер», желтый, как нарцисс. Когда Лотар видел его в последний раз, он стоял перед конторой компании Кортни на главной улице Виндхука.

Лотар как раз шел туда, чтобы обсудить вопрос продления срока ссуды. Он остановился на противоположной стороне широкой и пыльной немощеной улицы и наблюдал, как она спустилась по широким мраморным ступеням, сопровождаемая двумя подобострастными служащими в темных костюмах и высоких целлулоидных воротничках; один из них поспешил открыть перед ней дверцу великолепной желтой машины и с поклоном помог сесть на водительское сиденье, а второй обежал автомобиль, чтобы взяться за заводную рукоятку. Презирая шоферов, она водила машину сама. Она даже не взглянула в сторону Лотара и уехала, оставив его бледным и дрожащим от противоречивых чувств, вызванных одним лишь ее видом. Это произошло почти год назад.

Лотар взял себя в руки, когда да Сильва подвел тяжело нагруженный траулер к причалу. Они так низко сидели на воде, что Манфреду пришлось бросить вверх носовой линь одному из тех, кто стоял на причале над ними.

– Лотар, эти люди… они хотят поговорить с тобой! – крикнул сверху Уиллем.

Он, потея, нервно ткнул большим пальцем в сторону одного из тех чинуш, что стояли рядом с ним.

– Вы мистер Лотар де ла Рей? – спросил незнакомец пониже ростом, сдвигая пыльную фетровую шляпу на затылок и вытирая узкий бледный лоб.

– Верно. – Лотар уставился на мужчину, уперев сжатые кулаки в бока. – А вы кто такой, черт побери?

– Вы владелец Южно-Африканской компании рыболовства и консервирования?

– Ja![1] – ответил Лотар. – Я владелец, и в чем дело?

– Я судебный исполнитель Виндхука, и у меня предписание о наложении ареста на все имущество компании.

Судебный исполнитель помахал бумагой, которую держал в руке.

– Они закрывают завод! – с отчаянием крикнул Лотару Уиллем. – Они заставили меня погасить мои бойлеры!

– Вы не можете этого сделать! – рявкнул Лотар, и его глаза сузились, сверкнув желтым огнем, как глаза разъяренного леопарда. – У меня тысяча тонн рыбы для переработки!

– Эти четыре траулера зарегистрированы на имя компании? – продолжил исполнитель, не обратив внимания на вспышку гнева.

Тем не менее он расстегнул темный пиджак и сдвинул его полы назад, положив руки на бедра. Тяжелый револьвер Уэбли висел на его поясе в кожаной кобуре. Мужчина повернул голову, наблюдая, как другие траулеры встают на свои места по обе стороны причала, а потом, не дожидаясь ответа Лотара, спокойно продолжил:

– Мой помощник опечатает их и их груз. Я должен предупредить вас, что попытаться увести суда или груз – уголовное преступление.

– Вы не можете так обойтись со мной!

Лотар стремительно поднялся по трапу на причал. Его тон уже не был таким воинственным.

– Я должен переработать рыбу! Вы что, не понимаете? Она же провоняет жутко к завтрашнему утру…

– Это не ваша рыба. – Исполнитель покачал головой. – Она принадлежит «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию».

Он нетерпеливо махнул рукой в сторону своего помощника:

– Принимайтесь за дело.

И начал отворачиваться.

– Она ведь здесь? – спросил Лотар, и исполнитель снова повернулся к нему.

– Она здесь, – повторил Лотар. – Это ее машина. Она приехала лично, так?

Исполнитель опустил взгляд и пожал плечами, но Уиллем ответил за него:

– Да, она здесь… ждет в моем кабинете.

Лотар быстро зашагал по причалу; его тяжелые промасленные штаны шуршали, кулаки по-прежнему были сжаты, словно он собирался драться.

Взбудораженные рабочие ждали его у конца причала.

– Что происходит, баас?[2] – взволнованно спрашивали они. – Нам не разрешают работать. Что нам делать, оу баас?[3]

– Ждите! – коротко бросил им Лотар. – Я с этим разберусь.

– А мы получим деньги, баас? У нас дети…

– Вам заплатят! – резко бросил Лотар. – Это я обещаю.

Такое обещание он не мог сдержать, пока не продаст рыбу. Он протолкался сквозь толпу и быстро обогнул угол здания, направляясь к конторе управляющего.

«Даймлер» стоял перед дверью, а к крылу большой желтой машины прислонился какой-то мальчик. Его вид говорил о том, что он недоволен и ему скучно. Он был, пожалуй, на год старше Манфреда, но на дюйм или около того ниже ростом, более худощавый и стройный. На нем была белая рубашка, слегка смявшаяся от жары, а дорогие оксфордские штаны из серой фланели пропылились и выглядели слишком модными для мальчика его возраста, но при этом он держался непринужденно, и он был хорош собой, как девочка, с безупречной кожей и темно-синими глазами.

Лотар остановился, увидев его, и, не успев осознать, произнес:

– Шаса!

Мальчик мгновенно выпрямился и смахнул со лба темные волосы.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – спросил он.

Несмотря на его тон, темно-синие глаза вспыхнули любопытством, когда он рассматривал Лотара со спокойной, почти взрослой уверенностью в себе.

Лотар мог бы дать ему добрую сотню ответов, и они вертелись у него на языке: «Когда-то, много лет назад, я спас тебя и твою мать от смерти в пустыне… Я возил тебя на своем седле, когда ты был младенцем… Я любил тебя почти так же, как некогда любил твою мать… Ты брат Манфреда – ты единоутробный брат моего сына… Я бы узнал тебя где угодно, даже через много лет…»

Но вместо этого он сказал:

– «Шаса» на языке бушменов значит «хорошая вода», а это самое драгоценное, что есть в их мире.

– Верно, – кивнул Шаса Кортни.

Этот человек заинтересовал его. В нем ощущались сдержанная жестокость, грубость и скрытая сила, а его глаза были до странности светлыми, почти желтыми, как кошачьи.

– Да, вы правы. Это бушменское имя, но мое христианское имя – Мишель. Оно французское. Моя мама – француженка.

– Где она? – довольно резко спросил Лотар.

Шаса посмотрел на дверь конторы.

– Она не хочет, чтобы ее беспокоили, – понизив голос, предупредил он.

Но Лотар де ла Рей прошел мимо него – так близко, что Шаса почуял рыбный запах и заметил мелкие белые чешуйки, прилипшие к загорелой коже.

– Вам бы лучше постучать…

Лотар не обратил внимания на его слова и распахнул дверь конторы с такой силой, что она качнулась обратно на петлях, ударившись о стену. Он остановился в дверном проеме, и Шаса мимо него заглянул внутрь.

Его мать встала со стула с прямой спинкой, что стоял у окна, и повернулась к двери.

Она была стройной, как девушка, желтый китайский креп ее платья облегал ее маленькую, по-модному сжатую грудь и собирался волнами над узким поясом, повязанным низко на бедрах. Ее шляпка-колокол с маленькими полями была надвинута на лоб, скрывая густые темные волосы, а огромные глаза казались почти черными.

Выглядела она очень молодо, ненамного старше своего сына, пока не вскинула голову и не показала четкую, решительную линию подбородка, одновременно приподнялись уголки ее глаз и в темных глубинах вспыхнул медовый свет. Теперь она стала грознее, чем любой из опасных мужчин, встречавшихся Лотару.

Они смотрели друг на друга, оценивая перемены, внесенные временем со дня их последней встречи.

«Сколько же ей лет? – пытался сообразить Лотар, но тут же вспомнил. – Она родилась через час после полуночи в первый день века. Ей столько же, сколько самому двадцатому веку, – вот почему ее назвали Сантэн. Значит, тридцать один… а на вид все еще девятнадцать, как в тот день, когда я нашел ее, истекающую кровью в пустыне, где когти льва изодрали ее нежную юную плоть».

«А он постарел, – думала Сантэн. – Серебряные пряди в светлых волосах, морщины вокруг рта и глаз… Ему сейчас должно быть около сорока, и он много страдал… но недостаточно. Я рада, что не убила его, рада, что моя пуля не угодила ему в сердце. Это было бы слишком просто. А теперь он в моей власти, и он начнет понимать…»

И тут, совершенно против собственной воли и намерений, она вспомнила ощущение его золотистого тела на своем, обнаженного, гладкого и твердого, и ее бедра сжались, а потом расслабились, так что она почувствовала прилив мягкого жара, такого же горячего, как кровь, бросившаяся к ее щекам, и как ее гнев на саму себя и на собственную неспособность справиться с этой животной частью своих эмоций. Во всем остальном она тренировала себя как атлет, но вот эта неуправляемая чувствительность оставалась вне ее власти.

Она посмотрела на дверь за спиной мужчины и увидела Шасу, стоявшего снаружи в солнечном свете, свое прекрасное дитя, с любопытством наблюдавшее за ней, и устыдилась и разозлилась из-за того, что оказалась захваченной врасплох в тот момент, когда, как она была уверена, выплеснулись наружу ее самые низменные чувства.

– Закрой дверь! – приказала она, и ее голос прозвучал ровно, хотя и хрипло. – Войди и закрой дверь.

Она отвернулась и устремила взгляд в окно, снова беря себя в руки, перед тем как повернуться лицом к человеку, которого решила уничтожить.

Дверь захлопнулась, и Шаса испытал острый укол разочарования. Он чувствовал, что происходит нечто жизненно важное. Этот светловолосый незнакомец с желтыми кошачьими глазами, знавший его имя и его происхождение, что-то затронул в нем, что-то опасное и волнующее. И еще реакция его матери, этот внезапный прилив румянца на ее шее и щеках и нечто такое в ее глазах, чего он никогда не видел прежде… это же не чувство вины, правда? Значит, неуверенность, что было ей совершенно несвойственно… Она никогда не испытывала неуверенности относительно чего бы то ни было, это Шаса знал. Ему отчаянно захотелось узнать, что происходит за закрытой дверью. Стены строения были сделаны из рифленого оцинкованного железа…

«Если хочешь что-то узнать, пойди и узнай!» – таким было одно из любимых изречений его матери, и когда Шаса обходил угол конторского строения, его смущало лишь то, что она может застать его за этим делом; он ступал осторожно, чтобы гравий не хрустел под его ногами. А потом он прижался ухом к нагретому солнцем волнистому металлу.

Но как он ни напрягал слух, изнутри доносился лишь неотчетливый гул голосов. Даже когда незнакомец заговорил резко, Шаса не мог разобрать слов, а голос его матери и вовсе звучал низко, хрипло, почти неслышно.

«Окно!» – подумал мальчик и быстро подошел к углу. Обогнув его в стремлении подслушать, он вдруг стал объектом внимания сразу пятидесяти пар глаз. Управляющий заводом и его оставшиеся не у дел рабочие все еще топтались у входа; сразу умолкнув, они уставились на мальчика, появившегося из-за угла.

Шаса вскинул голову и повернул в сторону от окна. Но они продолжали наблюдать за ним, поэтому он, сунув руки в карманы оксфордских штанов, искусно изображая безразличие, не спеша зашагал к длинному деревянному причалу, как будто изначально именно это и планировал. То, что происходило в конторе, теперь стало недостижимым для него, разве что потом он сумеет вытянуть что-то у матери, хотя Шаса полагал, что на это вряд ли можно всерьез надеяться. Потом он вдруг заметил четыре траулера, стоящие у причала; каждое судно сидело на воде очень низко под весом серебряного груза, и разочарование Шасы слегка утихло. Это было нечто такое, что могло нарушить монотонность этого жаркого и унылого пустынного дня, и Шаса прибавил шагу, идя по бревнам причала. Любые суда всегда его зачаровывали.

А это зрелище и вовсе являлось чем-то новым и волнующим. Он никогда не видел такого количества рыбы, – должно быть, ее здесь были тонны. Он поравнялся с первым траулером. Тот был грязным и уродливым, на его бортах виднелись следы человеческих экскрементов там, где команда присаживалась у поручней, и траулер вонял мазутом и немытыми телами людей, живших в тесных каютах. У траулеров даже имен не оказалось – только номера регистрации и лицензии были написаны на потрепанных волнами носах.

«Судно должно иметь название, – подумал Шаса. – Это оскорбительно – не дать ему имя, и это ведет к неудаче». Его собственная яхта длиной в двадцать пять футов, подаренная ему матерью на тринадцатый день рождения, называлась «Печать Мидаса» – это имя предложила его мать.

Шаса наморщил нос, почуяв запах траулера, и ему стало неприятно и грустно видеть такое состояние судна.

«Если мама из-за этого гнала сюда от Виндхука…»

Шаса не успел додумать эту мысль, потому что из-за высокой угловатой рулевой рубки вышел какой-то мальчик.

На нем были заплатанные шорты из грубой холстины, босые ноги были загорелыми и мускулистыми, и он легко балансировал на комингсе.

Заметив друг друга, оба мальчика насторожились и замерли, как два неожиданно встретившихся пса. Они молча изучали друг друга взглядом.

«Денди, модный парень», – подумал Манфред.

Он видел одного или двух похожих во время своих с отцом нечастых визитов в курортный городок Свакопмунд на побережье. Дети богатых людей одевались в нелепую неудобную одежду, послушно вышагивали за своими родителями с раздражающе высокомерным видом. «Да уж, посмотреть только на его волосы, – насмешливо думал Манфред. – Блестят, словно их бриллиантином смазали, а пахнет просто как букет цветов!»

«Один из этих бедных белых африканеров, – думал при этом Шаса. – Сын скваттера». Мать категорически запрещала ему играть с такими детьми, но он понял, что с некоторыми из них очень весело. Конечно, их притягательность усиливалась из-за запрета матери. Один из сыновей старшего механика на их руднике умел подражать птичьим голосам с такой изумительной точностью, что мог заставить птиц спускаться с деревьев, и он показал Шасе, как ставить карбюратор и свечи на их старый «форд», которым мать позволяла сыну пользоваться, хотя из-за юного возраста он еще не мог получить водительские права. А старшая сестра того мальчика, на год старше Шасы, показала ему нечто еще более замечательное, когда они на руднике уединились на несколько запретных мгновений за насосной станцией. Она даже позволила мальчику потрогать это, и это было теплым, мягким и пушистым, как новорожденный котенок, свернувшийся под ее короткой хлопковой юбкой, – самое замечательное переживание, которое Шаса намеревался повторить при первой же новой возможности.

Но и этот мальчик казался интересным, и, возможно, он мог бы показать Шасе моторный отсек траулера. Шаса оглянулся на завод. Мать не следила за ним, и он вознамерился проявить великодушие.

– Привет!

Он улыбнулся, сделав рукой царственный жест. Его дед, сэр Гаррик Кортни, самый важный мужчина в жизни Шасы, всегда убеждал его: «По праву рождения ты занимаешь высокое положение в обществе. Это не только дает тебе преимущества и привилегии, но и возлагает на тебя обязанности. Настоящий джентльмен всегда вежлив и любезен с теми, кто ниже его по статусу, будь то черные или белые, молодые или старые, мужчины или женщины».

– Я Кортни, – сообщил Шаса. – Шаса Кортни. Мой дед – сэр Гаррик Кортни, а мать – миссис Сантэн де Тири-Кортни.

Он ожидал выражения почтения, обычно вызываемого этими именами, но, когда ничего такого не заметил, продолжил, несколько сбившись:

– А тебя как зовут?

– Меня зовут Манфред, – ответил мальчик на африкаансе и слегка вскинул густые черные брови над янтарными глазами.

Брови были настолько темнее его светлых волос, что казались покрашенными.

– Манфред де ла Рей, и мои дед, и мой двоюродный дедушка, и мой отец – тоже де ла Реи, и они всегда выбивали дух из англичан, если с ними встречались.

Шаса покраснел при этой неожиданной атаке и уже собирался повернуть назад, когда заметил старика, склонившегося к окну рулевой рубки и наблюдавшего за ними, и двух цветных матросов, что вышли из носового кубрика. Теперь он не мог отступить.

– Мы, англичане, победили в войне и в четырнадцатом году разгромили бунтовщиков, – огрызнулся он.

– «Мы!» – повторил Манфред и повернулся к зрителям. – Этот маленький надушенный джентльмен выиграл войну!

Матросы одобрительно загоготали.

– Понюхайте его, – продолжал Манфред, – его бы следовало назвать Лили – Лили, надушенный солдатик!

Манфред повернулся к Шасе спиной, и только теперь Шаса сообразил, что мальчик выше его на добрый дюйм, а руки у него пугающе мускулистые и загорелые.

– Так ты англичанин, Лили, да? Тогда ты должен жить в Лондоне, ведь так, сладкий Лили?

Шаса никак не ожидал, что бедный белый мальчик окажется таким красноречивым, а его остроумие – настолько язвительным. Обычно в любом разговоре главенствовал Шаса.

– Конечно я англичанин, – рассерженно подтвердил он, ища достаточно находчивый ответ, который положил бы конец обмену репликами и позволил бы ему с честью выйти из ситуации, над которой он быстро терял контроль.

– Значит, ты должен жить в Лондоне, – настаивал Манфред.

– Я живу в Кейптауне.

– Ха! – Манфред повернулся к зрителям, число которых уже увеличилось.

Темный Хендрик сошел со своего траулера на причал, а вся команда собралась у поручней.

– Так вот почему их называют soutpiel! – громко произнес Манфред.

Матросы захохотали, услышав это грубое выражение. Манфред никогда не произнес бы таких выражений в присутствии отца. Это означало «соленый хрен», и Шаса покраснел и инстинктивно сжал кулаки при оскорблении.

– Soutpiel стоит одной ногой в Лондоне, а другой в Кейптауне, – с удовольствием пояснил Манфред. – А его мотня болтается посреди старого соленого Атлантического океана.

– Ты возьмешь свои слова обратно!

От гнева Шаса не мог найти достойного ответа. С ним еще никогда ни один из низших не разговаривал подобным образом.

– Взять обратно – ты имеешь в виду вроде того, как ты оттягиваешь назад свою соленую крайнюю плоть? Ну, когда ты развлекаешься? Ты это хотел сказать? – спросил Манфред.

Аплодисменты команды сделали его безрассудным, и он подошел ближе к мальчику, стоявшему высоко на причале, оказавшись прямо под ним.

Шаса прыгнул на него без предупреждения, Манфред не ожидал этого так скоро. Он предполагал обменяться еще несколькими оскорблениями, прежде чем они реально столкнутся.

Шаса упал с высоты в шесть футов и ударил по Манфреду всем весом своего тела и своей ярости. Воздух с шипением вылетел из легких Манфреда, и мальчики полетели прямо в трясину мертвой рыбы.

Они перекатились в сторону, и тут Шаса потрясенно почувствовал силу другого мальчика. Его руки были твердыми как бревна, а пальцы казались железными крюками мясника, когда они впились в лицо Шасе. Лишь внезапность и то, что Манфред на миг задохнулся, спасло Шасу от мгновенного унижения, и он запоздало вспомнил наставления своего тренера по боксу Джока Мёрфи.

«Никогда не позволяй более крупному противнику втягивать тебя в ближний бой. Держи его на расстоянии. На расстоянии вытянутой руки».

Манфред старался провести захват Нельсона, мальчики барахтались в холодной рыбной массе. Шаса выбросил вперед правое колено и, пока Манфред в ярости напирал на него, ударил его в грудь. Манфред задохнулся и отшатнулся, но потом, когда Шаса попытался откатиться в сторону, тут же снова бросился вперед. Шаса ушел от удара, направленного в его голову, и правой рукой заставил локоть Манфреда разорвать захват, а потом, как учил его Джок, вывернулся в образовавшееся пространство. Ему помогла скользкая рыба, прилипшая к его шее, и то, что рука Манфреда скользила в ней, как в масле, – и в то самое мгновение, как он высвободился, он тут же ударил противника кулаком левой руки.

Джок неустанно тренировал его в приемах ближнего боя и прежде всего учил короткому прямому удару левой рукой. «Джеб – самый важный и эффективный удар, какой ты только можешь использовать».

Этот удар обычно получался у Шасы не лучшим образом, но все же он ударил другого мальчика в глаз вполне крепко, и голова у того откинулась назад, что отвлекло его на время, достаточное для того, чтобы Шаса вскочил на ноги и отпрыгнул.

К этому моменту причал над ними заполнила целая толпа цветных матросов с траулеров – в резиновых сапогах и синих свитерах с высокими воротами. Они ревели от восторга и возбуждения, подстрекая мальчиков, словно те были парой боевых петухов.

Смаргивая слезы с распухшего глаза, Манфред бросился на Шасу, но рыба, налипшая на его ноги, замедлила его движения, и тут последовал новый удар. Никаких предупреждений; просто резко и неожиданно, снова ужалив в поврежденный глаз, и Манфред взревел от ярости и ринулся на более легкого мальчика.

Шаса поднырнул под его руку и снова пустил в дело левый кулак, точно так, как учил его Джок.

«Никогда не предупреждай противника о своих намерениях движением плеч или головы, – звучал в голове Шасы голос Джока, – просто бей рукой».

Шаса ударил Манфреда в рот, и тут же на губах Манфреда, сплющившихся о зубы, выступила кровь. Вид крови противника привел Шасу в восторг, а громкий рев толпы зрителей вызвал в нем глубинный примитивный отклик. Он снова пустил в ход левую, врезав кулаком по покрасневшему распухшему глазу.

«Когда достанешь его, – снова зазвучал голос Джока, – продолжай бить в ту же точку».

Манфред опять закричал, но на этот раз в его голосе вместе с бешенством звучала боль.

«Действует!» – восторгался Шаса.

Но в этот момент он налетел спиной на рулевую рубку, и Манфред, увидев, что его противник загнан в угол, ринулся на него через скользкую рыбу, широко раскинув руки, победоносно ухмыляясь полным крови ртом; его зубы окрасились в яркий розовый цвет.

В панике Шаса опустил плечи, на мгновение уперся в бревна рубки и тут же бросился вперед, метя макушкой головы в живот Манфреда.

Манфред снова лишился дыхания, и на несколько неловких мгновений они словно сплелись воедино в мешанине сардин; Манфред старался вдохнуть и не мог ухватить скользкие руки противника. Потом Шаса вывернулся и наполовину пополз, наполовину поплыл сквозь рыбу к основанию приставной деревянной лестницы, ведущей на причал, и заполз на нее.

Толпа хохотала и издевательски ухала, когда он сбежал, а Манфред пытался его поймать, выплевывая кровь и рыбью чешую из разбитого рта; его грудь тяжело вздымалась, легкие с трудом наполнялись воздухом.

Шаса уже одолел половину лестницы, когда Манфред схватил его за лодыжку и оторвал обе его ноги от ступенек. Шаса повис, вытянувшись под весом более тяжелого мальчика, как осужденный на дыбе, и отчаянно цеплялся за верхние ступени, и цветные лица рыбаков находились уже в нескольких дюймах от него, когда они наклонялись с причала и ревели во все горло, подбодряя своего.

Свободной ногой Шаса отбивался, и его пятка угодила в распухший глаз Манфреда. Тот взвыл и отпустил ногу, а Шаса вскарабкался на причал и огляделся с диким видом. Его боевой задор угас, он дрожал.

Путь к спасению лежал по причалу, и Шаса страстно желал им воспользоваться. Но мужчины вокруг хохотали и свистели, и гордость не позволила ему это сделать. Шаса обернулся и с приступом смятения, таким сильным, что его едва не затошнило, увидел, что Манфред уже взобрался наверх.

Шаса толком не понимал, как он ввязался в эту драку или в чем был ее смысл, и ему отчаянно хотелось выпутаться из этого положения. Но это не представлялось возможным, этому мешали все его воспитание и обучение. Он попытался остановить дрожь, когда снова поворачивался лицом к Манфреду.

Более крупный мальчик тоже дрожал, но не от страха. Его лицо распухло и побагровело от убийственной ярости, он бессознательно шипел сквозь окровавленные губы. Его пострадавший глаз уже наливался пурпуром, превращаясь в узкую щелку.

– Убей его, кляйн баси![4] – кричали цветные рыбаки. – Пришиби его, маленький хозяин!

Их насмешки заставили Шасу собраться с силами. Он глубоко вздохнул и встал в классическую боксерскую позицию, выдвинув вперед левую ногу и держа кулаки перед лицом.

«Постоянно двигайся», – услышал он очередной совет Джока и начал пританцовывать на месте.

– Посмотрите на него! – закричали в толпе. – Он воображает себя Джеком Демпси! Он хочет с тобой потанцевать, Мани! Покажи ему вальс Китового залива!

Однако Манфред был обескуражен отчаянной решимостью в темно-синих глазах и побелевшими костяшками левого кулака Шасы. Он начал кружить вокруг него, шипя угрозы:

– Я вырву тебе руку и засуну в твою глотку. Я заставлю твои зубы выйти из твоей задницы маршем, как солдаты.

Шаса моргал, но сохранял бдительность, медленно поворачиваясь лицом к Манфреду. Хотя оба промокли и блестели от рыбьей слизи, а их волосы слиплись от студенистой массы и покрылись чешуйками, в мальчиках не осталось ничего смешного или детского. Это был хороший бой, а обещал стать еще лучше, и зрители постепенно замолчали. Сверкая глазами, словно волчья стая, они приблизились, наблюдая за неравными противниками.

Манфред сделал ложный выпад влево, а затем атаковал и бросился сбоку. Он был очень быстр, несмотря на свой рост и крепость ног и плеч. Он низко опустил белокурую голову, черные изогнутые брови подчеркивали свирепость его хмурого взгляда.

Шаса по сравнению с ним казался почти по-девичьи хрупким. Руки у него были бледные и тонкие, а ноги в промокших серых фланелевых брюках казались слишком длинными и худыми, но двигался он хорошо.

Он уклонился от атаки Манфреда и, ускользая, снова нанес удар левой. Зубы Манфреда громко стукнули от удара, голова откинулась назад, и он чуть не упал, удержавшись на пятках.

Толпа вопила:

– Vat hom[5], Мани! Хватай его!

Манфред снова бросился вперед и нанес мощный удар с разворота в гладкое бледное лицо Шасы.

Шаса поднырнул под удар и в тот момент, когда инерция заставила Манфреда потерять равновесие, неожиданно и больно ударил левым кулаком в фиолетовый опухший глаз.

Манфред прижал руку к глазу и зарычал:

– Дерись как следует, ты, soutie, мошенник!

– Да! – раздался голос из толпы. – Перестань убегать. Стой и сражайся как мужчина.

И тут Манфред сменил тактику. Вместо того чтобы делать ложные выпады или уходить от удара, он продолжал идти прямо на Шасу, работая обеими руками в жутком механическом ряде ударов. Шаса отступал, пригибаясь, раскачиваясь и уворачиваясь, уходя от кулаков противника, и продолжал бить левой, но Манфред безжалостно преследовал его, как будто привыкнув к боли от новых ударов по разбитому рту и распухшему глазу, словно не чувствуя их, – он не менял ритма и не прекращал атаку.

Его загорелые кулаки, затвердевшие от работы с лебедкой и сетью, скользили по волосам Шасы, когда тот пригибался, или проносились мимо лица, когда Шаса отскакивал назад. Потом последовал скользящий удар в висок, и Шаса прекратил попытки контратаки, стараясь просто держаться подальше от этих молотящих кулаков, и ноги под ним уже начали неметь и тяжелеть.

Манфред не знал усталости, он безжалостно напирал, и отчаяние вкупе с утомлением замедлили движение ног Шасы. Кулак врезался в его ребра, он хрюкнул, пошатнулся и тут же увидел, как другой кулак летит ему в лицо. Он не мог избежать удара, его ноги словно завязли в ведрах с патокой, и он просто схватил руку Манфреда и со всей силой повис на ней. Этого и добивался Манфред, который другой рукой обхватил шею Шасы.

– Ну вот, я тебя достал, – пробормотал он сквозь распухшие окровавленные губы, заставляя Шасу согнуться пополам и зажимая его голову под своей левой рукой.

Он замахнулся правой рукой и нанес врагу жестокий апперкот.

Шаса скорее ощутил, чем увидел, этот летящий кулак и извернулся так бешено, что ему показалось, будто его шея сейчас сломается. Но он сумел принять удар верхушкой лба, а не всем незащищенным лицом. От силы удара все его тело, от черепа до нижней части позвоночника, словно пронзило железным копьем. Шаса знал, что второго такого удара ему не выдержать.

Перед его расплывшимся взглядом возник край причала, и Шаса использовал все остатки своих сил, чтобы подтолкнуть их обоих к этому краю вплотную. Манфред не ожидал, что его пихнут в этом направлении, и уперся ногами в бревна с расчетом на другую сторону толчка. Он не устоял, и оба они полетели вниз, на заваленную рыбой палубу траулера в шести футах под ними.

Шаса оказался прижатым телом Манфреда, его голова оставалась в тисках, и он мгновенно погрузился в зыбучий песок серебряных сардин. Манфред попытался еще раз ударить его в лицо, но его кулак завяз в мягком слое рыбы, покрывшем голову Шасы. Он оставил попытки и просто навалился всем весом на шею Шасы, заталкивая его голову все глубже и глубже в рыбу.

Шаса начал тонуть. Он пытался крикнуть, но дохлая сардина скользнула в его открытый рот и застряла в горле. Он брыкался и отбивался обеими руками, извивался изо всех оставшихся сил, но его голова безжалостно уходила вглубь. Рыба, попавшая в горло, душила его. Его голова наполнилась тьмой и звуком, похожим на вой ветра, заглушив жестокий хор голосов на причале, его сопротивление слабело, пока он наконец уже не начал едва заметно шевелить руками и ногами.

«Я умираю, – подумал он с неким отстраненным любопытством. – Я тону…»

И мысли покинули его вместе с сознанием.

– Ты явилась сюда, чтобы уничтожить меня! – обвиняющим тоном заявил Лотар де ла Рей, прислонившись к закрытой двери. – Ты проделала весь этот путь только для того, чтобы увидеть, как это произойдет, и позлорадствовать!

– Ты льстишь себе, – с презрением ответила Сантэн. – Ты лично мне не слишком интересен. Я приехала, чтобы защитить собственные значительные вложения. Я приехала ради пятидесяти тысяч фунтов плюс накопленные проценты.

– Если это правда, почему бы тебе не позволить мне отправить улов на завод? У меня там тысяча тонн! К закату завтрашнего дня я могу превратить ее в пятьдесят тысяч фунтов.

Сантэн нетерпеливо вскинула руку, останавливая его. Кожа на этой руке загорела до цвета кофе с молоком, что контрастно подчеркивало серебристо-белый бриллиант длиной в верхний сустав ее указательного пальца, направленного на Лотара.

– Ты живешь в выдуманном мире! – заявила она. – Твоя рыба ничего не стоит. Никому она не нужна – ни по какой цене, и уж точно не за пятьдесят тысяч фунтов.

– Она стоит этого – рыбный корм и консервы…

Сантэн снова жестом попросила его замолчать.

– Склады по всему миру забиты непроданными товарами. Неужели ты этого не понимаешь? Ты что, газет не читаешь? Разве ты не слушаешь беспроводное радио у себя в пустыне? Эта рыба ничего не стоит, даже тех денег, в которые обойдется ее переработка!

– Это невозможно! – Лотар был разгневан и упрям. – Конечно, я слышал о делах на фондовой бирже, но людям все равно нужно есть!

– Я многое думала о тебе… – Сантэн даже не повышала голос, она говорила с Лотаром как с ребенком. – Но никогда не считала тебя глупцом. Попытайся понять, что в мире происходит сейчас нечто такое, чего никогда не случалось прежде. Коммерция умерла; фабрики по всему миру закрываются; улицы крупных городов забиты легионами безработных.

– Ты используешь это для оправдания своих действий! Ты объявила мне вендетту.

Лотар шагнул к ней. Его губы выглядели снежно-белыми на фоне темного красноватого загара.

– Ты преследуешь меня за какое-то воображаемое преступление, совершенное давным-давно. Ты караешь меня!

– Преступление было реальным. – Сантэн отступила назад, но продолжала смотреть ему в глаза, а голос ее стал низким, ледяным и жестким. – То, что ты совершил, было чудовищно, жестоко и непростительно, но нет такого наказания, которое я могла бы придумать для тебя, чтобы оно соответствовало тому преступлению. Если Бог существует, Он потребует возмездия.

– Дитя, – начал Лотар. – Дитя, которое ты родила для меня в тех диких местах…

Впервые ему удалось пробить ее броню.

– Не смей упоминать при мне о твоем ублюдке! – Сантэн сжала вместе ладони, стараясь остановить дрожь в руках. – Таково условие нашей сделки!

– Это наш сын. Ты не можешь отрицать этот факт. Или ты задумала уничтожить и его тоже?

– Он твой сын! – возразила Сантэн. – Я к нему не имею отношения. Он не влияет на меня или мое решение. Твой завод несостоятелен, он безнадежный, окончательный банкрот. Я не могу даже ожидать возврата своих вложений, я лишь надеюсь вернуть какую-то часть.

Сквозь открытое окно до них донеслись мужские голоса, даже на большом расстоянии звучавшие возбужденно и жадно, словно лай борзых, почуявших след. Ни один из них даже не посмотрел в ту сторону; все их внимание было сосредоточено друг на друге.

– Дай мне шанс, Сантэн.

Лотар услышал в собственном голосе умоляющие нотки, и это вызвало у него отвращение. Он никогда ни у кого ничего не просил прежде, ни разу в жизни, но теперь он не мог вынести мысли о том, что снова придется начинать все сначала. И не в первый раз. Дважды война и связанные с ней невзгоды лишали его всего, кроме гордости, храбрости и решимости сражаться и завоевывать. И всегда враги были одними и теми же – британцами с их жаждой имперского владычества. Каждый раз он начинал с нуля и трудился, зарабатывая состояние.

На этот раз перспектива его ужасала. Быть сраженным матерью своего собственного ребенка, женщиной, которую он любил – и, да простит его Господь, которую продолжал любить вопреки разуму. Он чувствовал истощение духа и тела. Ему было уже сорок шесть; он больше не имел огромного запаса энергии, свойственного молодому человеку. Ему показалось, что он заметил, как слегка смягчился ее взгляд, словно ее тронула его мольба и она заколебалась.

– Дай мне неделю – всего одну неделю, Сантэн, это все, о чем я прошу, – униженно произнес он, и тут же ему стало ясно, что он неверно ее понял.

Выражение ее лица не изменилось, но по глазам Сантэн он догадался: то, что он принял за сострадание, было отблеском глубокого удовлетворения. Она добилась того, чего желала много лет.

– Я говорила тебе, чтобы ты никогда не называл меня по имени, – сказала она. – Я говорила тебе это, когда узнала, что ты убил двух человек, которых я любила так искренне, как никогда никого не любила. Я снова тебе это повторяю.

– Неделя. Всего одна неделя.

– Я уже дала тебе два года.

Теперь она повернулась к окну, не в силах больше игнорировать звуки грубых голосов, как будто где-то там шел кровавый бой быков.

– Одна неделя только увеличит твой долг и принесет мне больше потерь. – Она покачала головой.

Лотар тоже устремил взгляд в окно, и тут ее голос зазвучал резче:

– Что там происходит на причале?

Она оперлась ладонями о подоконник и всмотрелась в даль.

Лотар подошел к ней. На причале столпилось множество людей, и с завода туда спешили бездельничающие рабочие.

– Шаса! – вдруг воскликнула Сантэн, охваченная взрывом материнской интуиции. – Где Шаса?

Лотар с легкостью перепрыгнул через подоконник и помчался к причалу, затем растолкал толпу вопящих мужчин – как раз в тот момент, когда два мальчика раскачивались на краю причала.

– Манфред! – взревел он. – Прекрати! Отпусти его!

Его сын и Шаса сцепились намертво, Манфред зажал голову противника и наносил по ней удары сверху вниз. Лотар услышал, как кулак треснул по черепу Шасы.

– Дурак!

Лотар бросился к ним. Они не слышали его голоса за шумом толпы, и Лотар всерьез испугался за мальчика, понимая, какой будет реакция Сантэн, окажись он ранен.

– Отпусти его!

Но прежде чем он успел добраться до бешено дерущейся парочки, мальчики свалились с края причала.

– Ох, боже мой…

Он слышал, как они ударились о палубу траулера внизу, а к тому времени, когда он добежал до того места и посмотрел вниз, они наполовину скрылись в грудах блестящих сардин.

Лотар постарался добраться до приставной лестницы, но там толпились цветные рыбаки, не желавшие пропустить ни единого момента схватки. Он лупил их кулаками, расчищая себе дорогу, отпихивал людей в стороны, а потом наконец очутился на палубе траулера.

Манфред лежал на другом мальчике, удерживая его голову и плечи под массой сардин. Его лицо, искаженное от ярости, покрывали синяки. Он выкрикивал бессвязные угрозы сквозь окровавленные и распухшие губы, а Шаса уже не сопротивлялся. Он наполовину исчез под рыбой, но его туловище и ноги слегка дергались в спонтанных нервных судорогах, как у человека, получившего пулю в голову.

Лотар схватил сына за плечи и попытался оттащить прочь. Это оказалось все равно что стараться разделить пару взбесившихся мастифов, и ему пришлось приложить все свои силы. Он поднял Манфреда и швырнул его к рулевой рубке с такой силой, что разом выбил из него всю воинственность, а потом схватил Шасу за ноги и выдернул из груды мертвых серебристых сардин. Тот выскользнул на поверхность, мокрый и покрытый чешуей. Его глаза были открыты, но закатились, открыв одни белки.

– Ты убил его! – заорал Лотар на сына.

Яростная кровь отхлынула от лица Манфреда, оставив его бледным и дрожащим от потрясения.

– Я не хотел, па… я не…

Из расслабленного рта Шасы торчала рыбина, душившая его, а в ноздрях пузырилась слизь.

– Ты дурак, маленький дурак!

Лотар сунул палец в угол рта ребенка и вытащил сардину.

– Прости, па… я не хотел… – шептал Манфред.

– Если ты убил его, ты совершил самое ужасное преступление в глазах Бога!

Лотар поднял на руки безжизненное тело Шасы.

– Ты убил своего…

Он не произнес фатального слова, успел закусить губы и повернулся к лестнице.

– Я его не убил! – умоляюще убеждал его Манфред. – Он не мертвый! Все будет хорошо, ведь так, па?

– Нет. – Лотар мрачно покачал головой. – Хорошо уже не будет… никогда.

Неся бесчувственного мальчика, он поднялся на причал.

Толпа молча расступилась перед ним. Как и Манфред, люди почувствовали себя пристыженными и виноватыми и не находили в себе сил смотреть Лотару в глаза, когда он проходил между ними.

– Темный Хендрик! – закричал Лотар поверх их голов, обращаясь к высокому чернокожему. – А ты куда смотрел? Ты должен был их остановить!

Лотар миновал причал, и никто не последовал за ним.

На полпути к заводу его ждала на тропе Сантэн Кортни. Лотар остановился перед ней, держа на руках бесчувственное тело мальчика.

– Он умер… – безнадежно прошептала Сантэн.

– Нет! – страстно воскликнул Лотар.

Думать о таком было слишком ужасно, и, словно в ответ, Шаса застонал, и его вырвало.

– Быстрее! – Сантэн шагнула вперед. – Переверни его, положи на плечо, пока он не захлебнулся рвотой!

Держа Шасу, болтавшегося, как заплечный мешок, Лотар бегом преодолел оставшиеся до конторы ярды, и Сантэн мгновенно сбросила все с письменного стола.

– Клади его сюда! – приказала она.

Но Шаса уже слабо зашевелился и попытался сесть. Сантэн поддержала его и вытерла ему рот и нос своим тонким рукавом.

– Это был твой ублюдок! – Она через стол обожгла Лотара яростным взглядом. – Это он сделал такое с моим сыном, да?

Она увидела в его взгляде подтверждение, прежде чем он успел отвернуться.

Шаса закашлялся, выплюнул еще немного желтой рвоты и рыбьей слизи, после чего сразу почувствовал себя лучше. Его взгляд стал осмысленным, дыхание выровнялось.

– Убирайся отсюда! – Сантэн наклонилась над сыном, словно защищая его. – Увижу вас обоих в аду – тебя и твоего выродка. А пока исчезни с моих глаз!

* * *

Путь от Китового залива шел через извилистые долины между огромными оранжевыми дюнами все тридцать километров до конечной станции железной дороги на Свакопмунд. Дюны поднимались по обе стороны на три и четыре сотни футов. Горы песка с острыми как ножи гребнями и гладкими скользкими склонами задерживали между собой пустынную жару.

Дорога представляла собой просто глубокие колеи в песке, отмеченные по обе стороны блестящими стеклами разбитых пивных бутылок. Ни один путник не выезжал сюда без соответствующего запаса питья. Кое-где колеи были разрушены неопытными водителями, незнакомыми с искусством пустынных поездок, – им приходилось вытаскивать свои машины из упорно державшего их песка, и на этих местах образовывались глубокие ловушки для тех, кто ехал после них.

Сантэн вела машину быстро и резко, не позволяя мотору сбавлять обороты даже на перепаханных участках и ямах, оставленных другими машинами; она направляла большой желтый автомобиль умелыми короткими поворотами руля, так что песок не успевал сбиться в кучи и задержать ее.

Она держала руль хваткой гонщика, отклонившись назад на кожаное сиденье и выпрямив руки, готовая к неожиданным движениям рулевого колеса, внимательно следя за дорогой впереди и угадывая каждую аварийную ситуацию задолго до того, как та возникала, и иногда выезжала в сторону от колеи, чтобы миновать опасный участок. Она презирала даже элементарные предосторожности путешественника, вроде пары черных слуг на заднем сиденье «даймлера» на случай, если придется вытаскивать машину из песчаной ловушки. Но Шаса не помнил такого – чтобы его мать завязла в песке, даже на худших участках дороги к руднику.

Он сидел рядом с ней. На нем была старая, но чистая, только что постиранная рабочая одежда из кладовой консервной фабрики. Его собственный костюм, воняющий рыбой и перепачканный рвотой, лежал в багажнике «даймлера».

Его мать не произнесла ни слова с тех пор, как они выехали с фабрики. Шаса украдкой посматривал на нее, боясь ее сдерживаемого гнева, не желая привлекать к себе внимания, но в то же время вопреки собственной воле не в силах оторвать взгляд от ее лица.

Она сняла шляпку-колокол, и ее густые темные волосы, по последней моде подстриженные «под мальчика», шевелились на ветру и блестели, как антрацит.

– Кто начал? – спросила она наконец, не отводя глаз от дороги.

Шаса немного подумал.

– Я не уверен… Я ударил его первым, но…

Он помолчал. У него все еще болело горло.

– Ну? – резко бросила Сантэн.

– Все как будто было заранее подстроено… Мы посмотрели друг на друга и поняли, что подеремся.

Сантэн промолчала, и Шаса продолжил, запинаясь:

– Он меня обозвал.

– Как именно?

– Я не могу повторить. Это грубо.

– Я спросила – как именно?

Ее голос оставался ровным, но мальчик узнал в материнском тоне хрипловатую предупреждающую нотку.

– Он назвал меня soutpiel, – поспешно ответил Шаса.

Он понизил голос и отвернулся, пристыженный таким чудовищным оскорблением, поэтому не мог увидеть, как Сантэн изо всех сил старалась сдержать улыбку и чуть повернула голову, чтобы спрятать искру веселья в глазах.

– Я же сказал, это грубо, – виновато пробормотал Шаса.

– Значит, ты его ударил… а он младше тебя.

Шаса не знал, что он старше мальчишки с траулера, но его не удивило, что об этом знала мать. Она знала все.

– Он, может, и младше, но он здоровенный африканер, просто бык, к тому же дюйма на два выше меня, – попытался оправдаться он.

Сантэн хотелось спросить Шасу, как выглядит другой ее сын. Был ли он светловолос и красив, как его отец? Какого цвета у него глаза? Но вместо того она сказала:

– А потом он поколотил тебя.

– Я почти победил! – упрямо возразил Шаса. – Я подбил ему глаз и разбил в кровь губы. Я почти победил!

– «Почти» не считается, – ответила Сантэн. – В нашей семье мы не побеждаем «почти» – мы просто побеждаем.

Шаса неловко поерзал на сиденье и откашлялся, чтобы облегчить боль в горле.

– Невозможно победить, когда кто-то крупнее и сильнее тебя, – жалобно прошептал он.

– Значит, не нужно схватываться с ним на кулаках, – сказала Сантэн. – Ты не должен бросаться вперед и позволять ему засовывать тебе в горло дохлую рыбу.

Шаса отчаянно покраснел, вспомнив это унижение.

– Ты должен выждать, – продолжала она, – а когда появится шанс, сразиться с ним твоим оружием и на твоих условиях. Ты должен сражаться лишь тогда, когда уверен, что можешь выиграть.

Шаса тщательно обдумал ее слова, рассматривая их так и эдак.

– Ты именно это сделала с его отцом, да? – тихо спросил он.

Сантэн так изумилась его проницательности, что уставилась на сына, а «даймлер» подпрыгнул и вылетел из колеи.

Она быстро выровняла машину, а потом кивнула:

– Да. Я сделала именно это. Видишь ли, мы – Кортни. Нам незачем драться кулаками. Мы сражаемся с помощью власти, денег и влияния. Никто не может нас победить на нашей территории.

Шаса опять умолк, в очередной раз усваивая слова матери, и наконец улыбнулся. Он был так прекрасен, когда улыбался, даже прекраснее, чем был его отец, и сердце Сантэн сжалось от любви к сыну.

– Я запомню это, – сказал он. – И когда встречусь с ним в следующий раз, я буду помнить твои слова.

Ни один из них ни на мгновение не усомнился, что два мальчика встретятся снова – а когда это произойдет, они продолжат схватку, начавшуюся в этот день.

Бриз дул с моря, и вокруг стояла вонь от гниющей рыбы, настолько сильная, что у Лотара де ла Рея перехватывало горло и его подташнивало.

Четыре траулера все так же стояли у причала, но их груз больше не сиял серебром. Рыба осела, верхний слой сардин подсох на солнце и превратился в темную грязно-серую массу, над которой вились зеленые металлические мухи размером с ос. Рыба в трюмах тоже размякла и раздавилась под собственным весом, и трюмные насосы выбрасывали наружу струи вонючей коричневой крови и рыбьего жира, которые покрывали воды залива все увеличивавшимся мутным облаком.

Весь этот день Лотар просидел у окна заводской конторы, пока его цветные моряки и рабочие стояли в очереди, ожидая платы. Лотар продал свой старый грузовик «паккард» и кое-что из мебели из той металлической хижины, в которой жили они с Манфредом. Это было единственное, что не принадлежало компании, и поэтому не было тронуто судебными исполнителями. Буквально через несколько часов из Свакопмунда приехал перекупщик, почуяв беду, как чуют ее стервятники, и заплатил Лотару лишь малую долю реальной стоимости этого имущества.

– Депрессия наступает, мистер де ла Рей, все продают, никто не покупает. Я теряю деньги, поверьте мне.

Тех наличных, которые Лотар закопал под песчаным полом хижины, хватило для того, чтобы заплатить людям по два шиллинга на каждый фунт жалованья, который он задолжал им. Конечно, он не обязан был им платить, это теперь лежало на совести компании, но такое даже не пришло Лотару в голову, это ведь были его люди.

– Мне жаль, извини, – повторял он каждому, когда те подходили к окошку кассы. – Это все, что есть.

Он не смотрел им в глаза.

Когда все это закончилось и последние из его цветных рабочих разбрелись горестными группами, Лотар запер дверь конторы и отдал ключи судебному исполнителю.

А потом они с сыном в последний раз вышли на причал и сели рядом, свесив ноги с края. Вонь дохлой рыбы была такой же тяжелой, как их настроение.

– Я не понимаю, папа. – Манфред говорил не слишком отчетливо, его разбитая верхняя губа покрылась коркой засохшей крови. – Мы поймали хорошую рыбу. Мы должны были стать богатыми. Что случилось, па?

– Нас обманули, – тихо ответил Лотар.

До этого момента он не чувствовал ни гнева, ни горечи – только оцепенение.

Дважды в прежние годы он ловил пули. На дороге в Омаруру – из винтовки «ли-энфилд» калибра.303, когда они противостояли вторжению войск Смэтса на немецкую территорию Юго-Западной Африки, а потом, много позже, пулю из «люгера», выпущенную матерью вот этого самого мальчика. При воспоминании об этом Лотар коснулся груди и сквозь тонкую хлопковую рубашку-хаки ощутил упругую ямку шрама.

Это было точно так же – сначала потрясение и оцепенение, а потом, гораздо позже, боль и гнев. Но теперь гнев поднимался в нем черными волнами, и Лотар даже не пытался сопротивляться ему. Скорее он наслаждался им, ибо гнев помогал справиться с воспоминанием о том, как он унижался, умоляя женщину с насмешливой улыбкой в темных глазах дать ему время.

– Мы разве не можем остановить их, пап? – спросил мальчик.

Ни одному из них не требовалось точно называть «их». Они знали своего врага. Они научились распознавать его за три войны: сначала это была Бурская война 1881 года, потом снова Великая война буров в 1899-м, когда королева Виктория прислала из-за океанов бесчисленное количество солдат, чтобы сокрушить их, а затем в 1914 году, когда британская марионетка Янни Смэтс исполнял приказы своих имперских хозяев.

Лотар покачал головой, не находя ответа; гнев буквально душил его.

– Должен быть способ, – настаивал мальчик. – Мы сильные.

Манфред вспомнил ощущение, как тело Шасы медленно слабеет в его хватке, и непроизвольно взмахнул руками.

– Это все наше, папа. Это наша земля. Бог даровал ее нам – так сказано в Библии.

Как и многие до них, африканеры понимали эту книгу на свой лад. Они видели свой народ как детей Иакова, а Южную Африку – как землю обетованную, истекающую молоком и медом.

Лотар молчал, и Манфред тронул его рукав:

– Бог ведь дал ее нам, правда, па?

– Да. – Лотар тяжело кивнул.

– А потом они украли у нас все: землю, алмазы, золото и вообще все, а теперь они отбирают у нас наши суда и рыбу. Должен быть способ их остановить, отобрать все то, что нам принадлежит.

– Не так-то это легко…

Лотар не знал, как объяснить это ребенку. Да понимает ли он сам по-настоящему, как это произошло? Он и ему подобные стали скваттерами на земле, которую их отцы вырвали у дикарей и отбили у пустыни с помощью длинноствольных ружей…

– Ты поймешь, когда вырастешь, Мани, – сказал он.

– Когда я вырасту, я найду способ разбить их.

Манфред произнес это с такой силой, что подсохшая губа лопнула и на ней засветилась капля крови, похожая на крошечный рубин.

– Я найду способ отобрать у них все. Увидишь, папа.

– Что ж, сынок, возможно, так и произойдет.

Лотар обнял сына за плечи.

– Помнишь клятву дедушки, пап? Я всегда ее помню. Война с англичанами никогда не закончится.

Они сидели вместе, пока солнце не коснулось вод залива, окрасив их в цвет расплавленной меди, а потом, уже в темноте, ушли с причала, подальше от вони гниющей рыбы, по дорожке вдоль края дюн.

Когда они приблизились к своей хижине, из печной трубы поднимался дым, а войдя в кухонную пристройку, увидели огонь в открытом очаге. У очага сидел Темный Хендрик.

– Иудей забрал стол и стулья, – сказал он, оглянувшись на вошедших. – Но я спрятал кастрюли и кружки.

Они сели на пол и стали есть прямо из кастрюли кукурузную кашу, приправленную соленой вяленой рыбой. Никто не произнес ни слова, пока ложки не заскребли по дну.

– Ты не обязан оставаться, – заговорил наконец Лотар.

Хендрик пожал плечами:

– Я купил в лавке кофе и табак. Денег, что ты мне заплатил, как раз хватило.

– А других нет, – сказал Лотар. – Все кончились.

– Такое уже случалось прежде. – Хендрик раскурил свою трубку, достав из очага тлеющую веточку. – Мы уже много раз оказывались на мели.

– Теперь все по-другому, – возразил Лотар. – Теперь невозможно добывать слоновую кость или…

Новый приступ гнева не дал ему договорить. Хендрик подлил в его оловянную кружку еще кофе.

– Это странно, – сказал он. – Когда мы ее нашли, она была одета в шкуры. А теперь является в большой желтой машине… – Он покачал головой. – А в лохмотьях оказываемся мы.

– Да, это мы с тобой ее спасли, – согласился Лотар. – Более того, мы нашли для нее алмазы и выкопали их из земли…

– Теперь она богата, – кивнул Хендрик. – И приезжает, чтобы отобрать и то, что есть у нас. Ей не следовало так поступать. – Он покачал большой черной головой. – Нет, не следовало ей так делать.

Лотар медленно выпрямился. Хендрик увидел выражение его лица и тут же нетерпеливо подался вперед, а мальчик шевельнулся и впервые улыбнулся.

– Да. – Хендрик усмехнулся. – Что это? Слоновая кость закончилась, охоту давно закрыли.

– Нет, не слоновая кость. На этот раз будут алмазы, – ответил Лотар.

– Алмазы? – Хендрик качнулся назад. – Какие алмазы?

– Какие алмазы? – Лотар улыбнулся, его желтые глаза вспыхнули. – Само собой, те самые, что мы нашли для нее.

– Ее алмазы? – Хендрик уставился на него. – Алмазы с рудника Ха’ани?

– Сколько у тебя денег? – требовательно спросил Лотар, и Хендрик отвел взгляд. – Я хорошо тебя знаю, – нетерпеливо продолжил Лотар и сжал плечо великана. – Ты всегда имеешь небольшой запас. Сколько?

– Немного.

Хендрик попытался встать, но Лотар удержал его:

– Ты хорошо заработал в последний сезон. Я точно знаю, сколько я тебе платил.

– Пятьдесят фунтов, – пробурчал Хендрик.

– Нет, – качнул головой Лотар. – Ты получил больше.

– Ну, может, немного больше, – уступил Хендрик.

– Ты припас сотню фунтов, – решительно произнес Лотар. – Это то, что нам нужно. Дай их мне. Ты знаешь, что получишь потом во много раз больше. Так всегда было, и так всегда будет.

Группа поднималась по крутой и каменистой тропе, освещенной лучами раннего солнца. Они оставили желтый «даймлер» у подножия горы, на берегу реки Лисбек, и начали подъем еще в призрачном сером предутреннем свете.

Впереди шли два старых человека в поношенной одежде, в стоптанных башмаках и пропотевших, бесформенных соломенных шляпах. Оба были настолько худыми, словно долго страдали от голода, однако их костлявые тела двигались бодро, их кожа потемнела и покрылась морщинами от долгого воздействия стихий, так что случайный наблюдатель мог бы принять их за парочку старых безработных – в дни Великой депрессии много таких бродило по дорогам и проселкам.

Но случайный наблюдатель ошибся бы. Более высокий из двоих мужчин, слегка прихрамывавший на искусственной ноге, являлся рыцарем ордена Британской империи, обладателем высочайшей награды, какую только империя могла предложить, – креста Виктории, а также одним из самых выдающихся военных историков века, человеком настолько богатым и небрежно относящимся к мирским благам, что редко трудился оценить собственное состояние.

– Старина Гарри, – окликнул его спутник, никогда не называвший его сэром Гарриком Кортни. – Это величайшая из проблем, что нам предстоит решить, старина Гарри.

Он говорил высоким, почти девичьим голосом, и звук «р» перекатывался в его голосе особым образом, известным как «мальмсберийский акцент».

– Наши люди бросают землю и стекаются в города. Фермы умирают, а в городах для них нет работы.

Его голос звучал ровно, хотя они уже поднялись на две тысячи футов по крутому склону Столовой горы, поднялись без остановок, таким шагом, что обогнали всех молодых членов группы.

– Это верный путь к катастрофе, – согласился сэр Гаррик. – На фермах они бедны, но когда бросают землю, то умирают от голода в городах. А голодные люди – опасные люди, Оу Баас. Этому учит нас история.

Человек, которого он называл «старший хозяин», был ниже ростом, хотя держался прямее. У него были веселые голубые глаза, смотревшие из-под полей шляпы, и седая эспаньолка, качавшаяся, когда он говорил. В отличие от Гарри, он не был богат; он владел лишь небольшой фермой в холодном вельде Трансвааля и так же беспечно относился к своим долгам, как Гарри к своему богатству, но его угодьями был весь мир, награждавший его славой. Он являлся почетным доктором пятнадцати крупнейших университетов мира, в том числе Оксфорда, Кембриджа и Колумбийского университета. Он был почетным гражданином десяти городов – Лондона, Эдинбурга и прочих. Он был генералом буров, а теперь стал генералом Британской империи, членом Тайного совета, кавалером ордена Кавалеров почета, советником короля, выборным старейшиной «Мидл-Темпла» и членом Королевского общества. На его груди не умещались все полученные им звезды и ленты. Он был, несомненно, умнейшим, мудрейшим, харизматичным и наиболее влиятельным человеком из всех, когда-либо появлявшихся в Южной Африке. Его дух был как будто слишком велик, чтобы уместиться в каких-то границах, он казался настоящим гражданином всего огромного мира. Но в его броне имелась одна щель, и враги посылали в нее ядовитые стрелы. «Его сердце за морем, а не с вами», – заявляли они, и это привело к падению правительства Южно-Африканской партии, в котором он был премьер-министром, министром обороны и внутренних дел. Теперь он возглавил оппозицию. Однако сам он считал себя прежде всего ботаником, а солдатом и политиком – лишь по необходимости.

– Надо подождать, пока остальные нас догонят.

Генерал Ян Смэтс остановился на каменистом выступе, покрытом лишайником, и оперся на трость. Мужчины посмотрели вниз по склону.

В сотне шагов ниже по тропе мрачно поднималась женщина; очертания бедер под ее плотной ситцевой юбкой были мощными, словно круп породистой кобылы, а обнаженные руки выглядели мускулистыми, как у борца.

– Моя маленькая голубка, – нежно пробормотал сэр Гарри, наблюдая за своей новобрачной.

После четырнадцати лет ухаживаний она лишь полгода назад приняла его предложение.

– Поторопись, Анна! – умоляюще воскликнул мальчик, шедший за ней по узкой тропе. – Таким темпом мы доберемся до вершины только в полдень, а я умираю от желания позавтракать!

Ростом Шаса не уступал Анне, хотя и был в два раза тоньше ее.

– Так шагай вперед, если ты так спешишь, – проворчала женщина.

Пробковый шлем был низко надвинут на ее круглое красное лицо, немного похожее на морду дружелюбного бульдога.

– Хотя почему это кому-то приспичило желать поскорее добраться до вершины этой проклятой горы?..

– Я тебя подтолкну! – предложил Шаса и положил ладони на массивные круглые ягодицы леди Кортни. – Вот так! Вверх!

– Прекрати, испорченный мальчишка! – задохнулась Анна, стараясь удержать равновесие при неожиданно ускорившемся подъеме. – Или я сломаю эту палку о твою задницу! Ох, хватит! Хватит!

До того как стать леди Кортни, она была просто Анной, няней Шасы и любимой горничной его матери. Ее стремительный взлет по социальной лестнице никак не изменил их отношений.

Они, смеясь и задыхаясь, добрались до скального выступа.

– Вот она, дедушка! Специальная доставка!

Шаса усмехнулся, глядя на Гарри Кортни, а тот развел их в стороны решительно, однако нежно. Прекрасный мальчик и скромная краснолицая женщина были самыми драгоценными из всех его сокровищ – его женой и его единственным внуком.

– Анна, радость моя, ты не должна так пользоваться силой мальчика! – предупредил он супругу с невозмутимым лицом, а она хлопнула его по руке отчасти игриво, отчасти сердито.

– Мне бы следовало присматривать за обедом, а не слоняться по этой горе!

Она по-прежнему говорила с сильным фламандским акцентом, но, к счастью, тут же перешла на африкаанс, повернувшись к генералу Смэтсу.

– Сколько еще идти, Оу Баас?

– Уже недалеко, леди Кортни, совсем недалеко. О! А вот и остальные. Я уже начал беспокоиться за них.

Сантэн и ее компания появились из леса ниже по склону. На Сантэн была свободная белая юбка, оставлявшая ее ноги открытыми до колен, и белая соломенная шляпа, украшенная искусственными вишенками. Поравнявшись с предводителями похода, Сантэн улыбнулась генералу Смэтсу:

– Я запыхалась, Оу Баас! Можно мне опереться на вас на последнем участке пути?

Хотя Сантэн лишь слегка разрумянилась от подъема в гору, Смэтс галантно предложил ей руку, и они первыми достигли вершины.

Эти ежегодные пикники на Столовой горе были традиционным способом семьи отмечать день рождения сэра Гаррика Кортни, и его старый друг генерал Смэтс взял за правило никогда не пропускать этого события.

На вершине они разошлись, чтобы посидеть на траве и перевести дух. Сантэн и старый генерал устроились немного в стороне от остальных. Под ними раскинулась долина Констанция, пестрая от пышной летней зелени виноградников. Разбросанные среди изумрудных полей голландские остроконечные крыши огромных шато сияли на солнце, как жемчужины, а далекие горы Мёйзенберг и Кабонкельберг образовывали могучий амфитеатр серых скал, окружая долину с юга, в то время как на севере далекие горы Хоттентотс-Холланд являли собой крепостной вал, отрезавший мыс Доброй Надежды от континентальной Африки. Прямо впереди между горами волновались и поблескивали под порывами юго-восточного ветра воды залива Фолс. Картина, раскрывшаяся перед ними, была такой прекрасной, что несколько минут все просто молчали, любуясь.

Наконец генерал Смэтс заговорил:

– Итак, Сантэн, дорогая, о чем вы хотели поговорить?

– Вы просто читаете мысли, Оу Баас. – Сантэн грустно засмеялась. – Откуда вы все знаете?

– Ну, если теперь хорошенькая женщина отводит меня в сторонку, я могу быть уверенным, что речь пойдет о бизнесе, а не о развлечениях. – Он подмигнул.

– Вы один из самых привлекательных мужчин, каких я когда-либо встречала…

– Ха-ха! Каков комплимент! Должно быть, дело серьезное.

Изменившееся выражение лица Сантэн подтвердило его догадку.

– Это Шаса, – просто сказала она.

– Но тут нет никаких проблем… или я чего-то не понимаю.

Сантэн достала из кармана юбки документ на одной странице и протянула ему. Это был школьный отчет. Тисненый крест на нем представлял собой епископскую митру, эмблему самой привилегированной школы.

Генерал взглянул на него. Сантэн знала, как быстро он может читать даже такой затейливый официальный документ, так что, когда он почти мгновенно вернул ей бумагу, она не огорчилась. Генерал, конечно, уже все понял, не упустил даже вывода директора в последней строке:

«Мишель Шаса делает честь себе и епископу».

Генерал Смэтс улыбнулся:

– Вы должны гордиться им.

– Он вся моя жизнь.

– Знаю, – кивнул генерал, – но это не всегда мудро. Мальчик вскоре станет мужчиной, и, когда он уедет, ваша жизнь исчезнет вместе с ним. Но все же, дорогая, чем именно я могу вам помочь?

– Он умен и привлекателен, он умеет находить общий язык с людьми, даже с теми, кто намного старше его, – ответила Сантэн. – Для начала мне бы хотелось, чтобы он получил место в парламенте.

Генерал снял в головы шляпу и пригладил ладонью сияющие седые волосы.

– Думаю, сначала он должен закончить обучение, прежде чем попасть в парламент, дорогая! – усмехнулся он.

– Да, верно. Именно это я имела в виду, Оу Баас. Нужно ли Шасе поехать домой, чтобы поступить в Оксфорд или Кембридж, или это потом сыграет против него? Может, ему лучше предпочесть один из местных университетов? И если так, то где? В Стелленбосе или в Кейптауне?

– Я об этом подумаю, Сантэн, и дам вам совет, когда придет время принимать окончательное решение. Но тем временем не могу ли я взять на себя смелость предостеречь вас в другом… речь о тех предубеждениях, которые могут повлиять на ваши планы в отношении молодого человека.

– Пожалуйста, Оу Баас, – не отступала Сантэн. – Ваше слово стоит…

Ей не пришлось подыскивать подходящее сравнение, потому что генерал негромко продолжил:

– Это понятие – «дом» – может оказаться фатальным. Шаса должен решить, где его настоящий дом, и если он находится за морем, то юноша не должен рассчитывать на мою помощь.

– Как глупо с моей стороны…

Генерал видел, что Сантэн по-настоящему рассердилась на себя. Ее щеки потемнели, губы сжались. Soutpiel. Она вспомнила эту насмешку. Одна нога в Лондоне, вторая в Кейптауне. Теперь это не казалось забавным.

– Это больше не повторится, – сказала она и коснулась руки генерала, убеждая его в своей искренности. – Так вы поможете ему?

– Мама, можно нам уже позавтракать? – крикнул издали Шаса.

– Хорошо, поставь корзину у ручья, вон там. – Она снова повернулась к старику. – Я могу на вас рассчитывать?

– Я в оппозиции, Сантэн…

– Это ненадолго. Страна к следующим выборам должна опомниться.

– Вы должны осознавать, что сейчас я не могу ничего вам обещать. – Генерал тщательно подбирал слова. – Он пока что ребенок. Однако я буду за ним наблюдать. Если он оправдает те надежды, что подает сейчас, если станет соответствовать моим стандартам, то мою помощь он получит. Бог видит, как мы нуждаемся в хороших людях.

Сантэн вздохнула от удовольствия и облегчения, а генерал продолжил уже более беспечно:

– Шон Кортни был отличным министром в моем правительстве.

Сантэн вздрогнула, услышав это имя. Оно вызвало множество воспоминаний – и об огромной радости, и о глубокой печали, и о многих темных и тайных делах. Но старый генерал как будто не заметил, что она ушла в свои мысли, и продолжил:

– И еще он был верным и надежным другом. Мне бы хотелось снова иметь в правительстве Кортни, еще одного, такого, кому можно доверять, доброго друга. Да, другого Кортни в кабинете министров.

Он встал и помог Сантэн подняться.

– Я так же голоден, как Шаса, а запах еды слишком хорош, чтобы ему сопротивляться.

Тем не менее, когда завтрак был готов, генерал ел очень умеренно, зато остальные по примеру Шасы набросились на еду с жадностью, тем более что их аппетит разгорелся из-за трудного подъема на гору. Сэр Гарри нарезал на ломти холодную баранину, свинину и индейку, а Анна раскладывала по тарелкам куски лестерширского пирога со свининой и яйцами, пироги с фруктами, кубики заливного из свиных ножек в прозрачном желе.

– Одно можно сказать наверняка, – с облегчением заявил Сирил Слайн, один из старших управляющих Сантэн. – На обратном пути корзина станет заметно легче.

Насытившись, все устроились на берегу крошечного журчащего ружья. Но вскоре Смэтс прервал отдых компании.

– А теперь, – генерал заставил всех подняться, – теперь приступим к главному моменту дня.

– Идемте, идемте! – Сантэн вскочила первой, веселая, как девчонка. – Сирил, оставьте корзину! Мы заберем ее после.

Они обогнули самый край серого утеса, под которым расстилался весь мир, а потом генерал вдруг резко повернул налево и полез по камням сквозь цветущий вереск и вечнозеленые кусты протеи, вспугнув сахарных медососов, наслаждавшихся нектаром. Птички взлетели в воздух, взмахивая длинными хвостами, сверкая ярко-желтыми брюшками и негодующе крича.

Только Шаса успевал за генералом; и когда остальные снова увидели эту пару, те уже стояли на краю узкой скалистой лощины, чье дно ковром покрывала яркая зеленая трава.

– Пришли! Первый, кто найдет дизу, получит шестипенсовик! – предложил генерал Смэтс.

Шаса первым ринулся вниз по крутому склону лощины, и, прежде чем остальные успели одолеть половину пути, он уже взволнованно закричал:

– Я нашел одну! Шестипенсовик мой!

Все наконец добрались до дна, и на краю болотистого участка встали в почтительный круг у изящной орхидеи на длинном стебле.

Генерал молитвенно опустился перед ней на одно колено.

– Это действительно синяя диза, один из самых редких цветов на нашей земле!

Цветки, венчавшие стебель, имели изумительный лазурный цвет, а по форме напоминали голову дракона, их разинутые зевы были очерчены императорским пурпуром и масляно-желтым.

– Они растут только здесь, на Столовой горе, и больше нигде в мире!

Генерал посмотрел на Шасу:

– Хочешь в этом году поднести ее дедушке, молодой человек?

Шаса шагнул вперед, чтобы с важным видом сорвать дикую орхидею и протянуть ее сэру Гарри. Эта маленькая церемония с синей дизой являлась традиционной частью празднования дня рождения, и все засмеялись и зааплодировали.

С гордостью глядя на сына, Сантэн мысленно вернулась ко дню его собственного дня рождения, к тому дню, когда старый бушмен нарек его «Шаса, Хорошая Вода» и танцевал в его честь в священной долине в глубине пустыни Калахари. Она помнила песню, которую сочинил и спел старик, и язык бушменов снова защелкал и зашелестел в ее голове, такой незабываемый, такой любимый…

Его стрелы долетят до звезд,

А когда люди будут произносить его имя,

Он услышит их издали…

Так пел старый бушмен.

И он найдет хорошую воду,

Куда бы ни отправился, он найдет хорошую воду…

Сантэн снова мысленно увидела его, лицо давно ушедшего старого бушмена, невероятно сморщенное, но все равно сияющее изумительным абрикосовым цветом, и она тихо-тихо прошептала на языке бушменов:

– Пусть так и будет, старый дед. Пусть так и будет.

На обратном пути они все втиснулись в «даймлер», и Анна сидела на коленях сэра Гарри, скрывая его под своим пышным телом.

Когда Сантэн вела машину по извилистой дороге через лес высоких голубых эвкалиптов, Шаса тянулся к ней с заднего сиденья и подстрекал увеличить скорость:

– Давай, мама, ты слишком медлишь!

Генерал, сидевший рядом с Сантэн, придерживал руками шляпу и не сводил глаз со спидометра.

– Нет, это не может быть хорошо. Кажется, мы уже едем со скоростью сто миль в час!

Сантэн повернула «даймлер» и направила машину в белые главные ворота поместья. На их фронтоне танцевали нимфы с кистями винограда в руках – это была работа известного скульптора Антона Анрейта, выполненная им в 1798 году. Название поместья – Вельтевреден – красовалось над скульптурой; с голландского оно переводилось как «вполне довольные». Сантэн купила его у известной семьи Клоте ровно через год после того, как застолбила участок под рудник Ха’ани. И с тех пор не жалела на поместье денег, заботы и любви.

Она сбросила скорость «даймлера» почти до скорости пешехода.

– Не хочу, чтобы пыль села на виноград, – пояснила она генералу Смэтсу, и на ее лице отразилось глубочайшее удовлетворение, когда она посмотрела на аккуратные ряды шпалер, а генерал подумал, что название поместья отражает ее состояние.

Цветные рабочие, ухаживавшие за виноградом, выпрямлялись и махали руками проезжавшей машине. Шаса высунулся из окна и окликал своих любимцев, а они широко улыбались, радуясь тому, что их заметили.

Дорога, обрамленная старыми дубами, шла через две сотни акров виноградника к шато. Лужайку вокруг большого дома покрывала ярко-зеленая трава кикуйю. Генерал Смэтс привез ростки этой травы с Восточноафриканской кампании в 1917 году, и теперь она разрослась везде. В центре лужайки стояли два высоких столба, между которыми висел «рабский колокол», – его до сих пор использовали для того, чтобы сообщать о начале и конце рабочего дня. За ним возвышались снежно-белые стены и массивный фронтон работы Анрейта под тростниковой крышей.

Домашние слуги уже спешили навстречу, когда пассажиры выходили из большой желтой машины.

– Обед в половине второго, – коротко бросила им Сантэн. – Оу Баас, я знаю, что сэр Гарри хочет прочесть вам последнюю главу. А нас с Сирилом ждет работа… – Она на мгновение умолкла. – Шаса, куда это ты собрался?

Мальчик бочком подкрадывался к углу веранды, явно намереваясь сбежать. Теперь он со вздохом повернул назад.

– Мы с Джоком хотели потренировать нового пони…

Новый пони для игры в поло был подарком Сирила Шасе на Рождество.

– Но тебя будет ждать мадам Клэр, – напомнила Сантэн. – Мы ведь согласились в том, что твои знания математики требуют улучшения, так?

– Ох, мама, но сейчас каникулы…

– Каждый день, когда ты бездельничаешь, кто-то другой работает. А когда ты с ними встретишься, они вышибут из тебя дух.

– Да, мама…

Шаса, уже много раз слышавший это предсказание, оглянулся на деда в ожидании поддержки.

– О, я уверен, твоя мать позволит тебе несколько свободных часов после урока математики, – исполнил свой долг дед. – Как ты справедливо заметил, официально сейчас каникулы.

Он с надеждой посмотрел на Сантэн.

– Могу ли я также заявить ходатайство от имени моего юного клиента? – поддержал его генерал Смэтс.

Сантэн со смехом уступила.

– У тебя такие прославленные защитники, – сказала она сыну. – Но ты будешь заниматься с мадам Клэр до одиннадцати.

Шаса сунул руки в карманы и, ссутулившись, отправился на поиски учительницы. Анна исчезла в доме в толпе слуг, а Гарри увел генерала Смэтса, чтобы обсудить с ним свой манускрипт.

– Хорошо. – Сантэн кивнула Сирилу. – Возьмемся за дело.

Он последовал за ней через двустворчатые парадные двери из тикового дерева по длинному коридору; каблуки Сантэн громко цокали по черно-белому мраморному полу, когда они направлялись к ее кабинету в дальнем конце фойе.

Там ее уже ждали секретари-мужчины. Сантэн не желала терпеть постоянное присутствие других женщин. Оба ее секретаря были красивыми молодыми людьми. Кабинет изобиловал цветами. Каждый день вазы заново наполнялись букетами Вельтевредена. Сегодня это оказались голубые гортензии и желтые розы.

Сантэн села за длинный стол эпохи Людовика Четырнадцатого, который служил ей письменным столом. Резные ножки стола были густо позолоченными, а размеры столешницы позволяли держать на ней множество памятных вещиц.

Здесь стояли десятки фотографий отца Шасы в отдельных серебряных рамках – они отражали его жизнь от школьных лет до того времени, когда он был пилотом Королевского летного корпуса. Последняя фотография запечатлела его и других пилотов его эскадрильи стоящими перед одноместными самолетами-разведчиками. Руки в карманах, фуражка на затылке… Майкл Кортни улыбался ей, по-видимому так же уверенный в собственном бессмертии, как и в тот день, когда он погиб в огне своего горящего самолета. Усаживаясь в свое кожаное кресло с высокой спинкой, Сантэн коснулась фотографии, слегка поправляя ее. Горничная никогда не могла поставить ее правильно.

– Я прочитала контракт, – сказала она Сирилу, когда тот занял место напротив нее. – Там есть два пункта, которые меня не устраивают. Первый – номер двадцать шестой…

Сирил тут же перевернул листы, и Сантэн принялась за дневную работу; секретари сосредоточенно стояли по обе стороны от нее.

Первым делом внимание Сантэн занимал рудник. Рудник Ха’ани являлся источником, из которого все проистекало, и Сантэн, работая, чувствовала, как ее душа устремляется к бескрайним просторам Калахари, к ее таинственным голубым холмам и тайной долине, где в течение бесчисленных веков скрывались сокровища Ха’ани, прежде чем на них наткнулась Сантэн, одетая в шкуры и последние обрывки своей одежды, носившая в своей утробе дитя и жившая как животное пустыни.

Пустыня захватила часть ее души, и в Сантэн пробудилось радостное предвкушение.

«Завтра, – подумала она. – Завтра мы с Шасой отправимся обратно».

Плодородные виноградники долины Констанция и шато Вельтевреден, наполненное прекрасными вещами, тоже стали ее частью, но, когда Сантэн пресыщалась ими, ей приходилось возвращаться в пустыню, чтобы ее душа снова стала чистой и яркой под белым солнцем Калахари. Подписав последние документы и передав их старшему секретарю для засвидетельствования и скрепления печатью, она встала и подошла к открытой французской двери.

Внизу, в загоне за старыми жилищами рабов, Шаса, освободившийся от математики, обучал своего пони под критическим взглядом Джока Мёрфи.

Лошадь была крупной; ограничения по размерам недавно были отменены Международной ассоциацией поло, но двигался пони хорошо. Шаса аккуратно отводил пони к краю загона, а потом пускал полным галопом. Джок бросал мяч, Шаса тянулся и отбивал его. Он сидел в седле уверенно, и его рука обладала немалой для такого возраста силой. Он широко размахнулся, и хрустящий щелчок от удара по мячу, сплетенному из корней бамбука, донесся до Сантэн, и она увидела белые блики его траектории в солнечном свете.

Шаса развернул пони и погнал его обратно. Когда он проносился мимо Джока Мёрфи, тот бросил другой мяч, справа. Шаса промахнулся, и мяч запрыгал по земле.

– Стыдно, мастер Шаса! – крикнул Джок. – Опять вы за свое! Держите клюшку правильно!

Джок Мёрфи был одной из находок Сантэн. Это был коренастый, мускулистый мужчина с короткой шеей и абсолютно лысой головой. Кем только он не был в прошлом – военным моряком, профессиональным боксером, опиумным курьером, начальником охраны какого-то индийского махараджи, тренером лошадей на скачках, вышибалой в игорном доме в Мэйфере, а теперь тренировал Шасу. Он отлично обращался с винтовкой, дробовиком и пистолетами, умел играть в поло, обыгрывал всех в бильярд. Он убил одного человека на ринге, участвовал в скачках «Гранд нэшнл», а теперь учил всему Шасу, как родного сына.

Примерно раз в три месяца он принимался за виски и превращался в воплощение дьявола. Тогда Сантэн отправляла кого-нибудь в полицейский участок, чтобы возместить причиненный им ущерб и внести залог за Джока. Он потом стоял перед ее столом, прижимая к груди шляпу-дерби, дрожащий и страдающий от похмелья, и смиренно просил прощения:

– Больше такого не повторится, миссус. Я не знаю, что это на меня нашло. Дайте мне еще один шанс, миссус, я вас не подведу.

Знать его слабости было полезно: это был некий сдерживающий поводок и в то же время рычаг, заставляющий Джока двигаться.

В Виндхуке работы для них не нашлось. Когда они туда добрались с побережья, то пешком, то прося подвезти их на грузовиках и фургонах, они устроились в лагере безработных рядом с железной дорогой на окраине города.

По молчаливому соглашению примерно сотне безработных и бродяг было позволено разбить лагерь и поселиться там вместе с семьями, но местная полиция настороженно присматривала за ними. Хижины были сооружены из просмоленного картона и старых листов ржавого железа или из соломы, и перед каждой из них сидели на корточках группы унылых мужчин и женщин. Лишь дети, запыленные и тощие, обожженные солнцем, шумели и вели себя почти вызывающе буйно. В лагере пахло древесным дымом и неглубокими выгребными ямами.

Кто-то установил щит с грубо намалеванными словами, повернув его к железнодорожной линии: «ВААЛ ХАРТС? К ЧЕРТУ!» Каждого, кто обращался за пособием по безработице, правительственный департамент занятости и труда немедленно отправлял на работы по строительству большой сети ирригационных сооружений в долине между реками Вааль и Хартс за два шиллинга в день. Слухи об условиях жизни в тамошних трудовых лагерях просачивались обратно, и в Трансваале уже случались беспорядки, когда полиция пыталась насильно увозить туда людей.

Все лучшие места в лагере оказались уже заняты, так что они устроились под небольшим деревцем верблюжьей колючки и развесили на ветвях обрывки брезента для тени. Темный Хендрик сидел на корточках у костра, медленно всыпая горсти маиса в почерневший походный котелок с кипящей водой. Он поднял голову, когда Лотар вернулся после очередного безуспешного поиска работы в городе. Когда Лотар отрицательно качнул головой, Хендрик вернулся к каше.

– А где Манфред?

Хендрик кивком указал на хижину неподалеку. С десяток или около того оборванцев сидели там кругом, зачарованно слушая высокого бородатого рассказчика. У него было напряженное выражение лица и сверкающие темные глаза фанатика.

– Мэл Уиллем, – пробормотал Хендрик. – Безумный Уильям.

Лотар хмыкнул, взглядом ища Манфреда, но быстро увидел сияющие светлые волосы сына среди остальных.

Довольный тем, что мальчику ничего не грозит, Лотар достал из нагрудного кармана трубку, продул ее, а потом набил магалисбергской махоркой. Трубка воняла, черный табак был дурно пахнущим и грубым, зато дешевым. Лотар тосковал по сигаре, раскуривая трубку горящей веточкой из костра. Да, этот табак был отвратительным, но Лотар почти мгновенно ощутил его успокоительное действие; он бросил кисет Хендрику и отклонился назад, прислоняясь к стволу тёрна.

– А ты что узнал?

Хендрик провел большую часть ночи и утра в лачугах на другой окраине Виндхука. Если хотите узнать самые интимные тайны человека, расспросите слуг, которые стоят у его стола и заправляют ему постель.

– Узнал, что в кредит не получить даже глотка выпивки, а горничные в Виндхуке не станут отдаваться просто по любви. – Хендрик усмехнулся.

Лотар выплюнул табачную жижу и посмотрел на своего сына. Его немного тревожило, что мальчик избегал общества своих ровесников и сидел с мужчинами. Хотя мужчины вроде бы его принимали.

– А еще что? – спросил он Хендрика.

– Есть там человек по имени Фурье. Он работает на том руднике десять лет. Он каждую неделю приезжает с четырьмя или пятью грузовиками и возвращается туда с товарами.

На минуту Хендрик сосредоточился на перемешивании кукурузной каши, следя при этом за огнем.

– Продолжай.

– Еще в первый понедельник каждого месяца он приезжает на небольшом грузовике, еще четыре сменных водителя едут с ним в кузове, все вооружены дробовиками и пистолетами. Они едут прямиком в банк «Стандард» на Мейн-стрит. Управляющий и клерки выходят к боковой двери. Фурье и один из водителей несут из грузовика в банк маленький железный ящик. После этого Фурье и его люди отправляются в бар на углу и пьют, пока тот не закроется. А утром возвращаются на рудник.

– Раз в месяц, – прошептал Лотар. – Они за один раз привозят добычу за целый месяц.

Он посмотрел на Хендрика:

– Говоришь, бар на углу?

Дождавшись, когда большой черный мужчина кивнул, Лотар сказал:

– Мне нужно не меньше десяти шиллингов.

– Для чего? – Хендрик мгновенно преисполнился подозрений.

– Один из нас должен подкупить бармена, а в бар на углу не пускают чернокожих. – Лотар ехидно усмехнулся, потом повысил голос: – Манфред!

Мальчик так заслушался, что не заметил возвращения отца. Он с виноватым видом вскочил.

Хендрик положил в крышку котелка горку пышной кукурузной каши и полил ее маасом, густым кислым молоком, прежде чем передать Манфреду, который уселся рядом с отцом, скрестив ноги.

– Ты знал, папа, что все дело в заговоре иудеев, владельцев золотых приисков в Йоханнесбурге? – спросил Манфред, сверкая глазами, как новообращенный.

– Что именно? – проворчал Лотар.

– Да эта депрессия! – Манфред произнес это слово с важным видом, потому что узнал его только что. – Она была устроена иудеями и англичанами, так что теперь они могут иметь на своих шахтах и фабриках сколько угодно рабочих, которым почти не надо платить.

– Даже так? – Лотар улыбнулся, зачерпывая ложкой кашу и маас. – А засуху тоже организовали иудеи и англичане?

Его ненависть к англичанам не выходила за пределы разумного, хотя могла бы стать куда сильнее, если бы англичане действительно спровоцировали засуху, превратившую множество ферм, принадлежащих его народу, в песчаные пустыни, потому что верхний, плодородный, слой земли просто сдуло ветрами, а животные стали настоящими мумиями, забальзамированными в собственных жестких, как доски, шкурах.

– Но так и есть, па! – воскликнул Манфред. – Оом[6] Уиллем объяснил нам!

Мальчик достал из заднего кармана штанов свернутый в трубку газетный листок и расстелил его на колене.

– Ты только посмотри!

Это была газета Die Vaderland, на африкаансе, со статьей «Земля отцов» и карикатурой, в которую Манфред сейчас тыкал указательным пальцем, дрожавшим от негодования. – Смотри, что делают с нами иудеи!

Главной фигурой рисунка был Хоггенхеймер, одно из созданий Die Vaderland, изображенный в виде толстяка в сюртуке и гетрах, с огромным бриллиантом на галстучной булавке, с бриллиантовыми перстнями на пальцах обеих рук, в цилиндре на темных семитских кудрях, с толстой отвислой нижней губой и огромным крючковатым носом, похожим на клюв, конец которого почти касался подбородка. Его карманы оттопыривались, полные пятифунтовыми банкнотами, и он размахивал длинным хлыстом, гоня нагруженный фургон к далеким стальным вышкам, на которых было написано: «Золотые прииски». В фургон вместо волов были запряжены люди. Длинные ряды мужчин и женщин, истощенных, умирающих от голода, с огромными измученными глазами, тащились вперед под хлыстом Хоггенхеймера. На женщинах были традиционные фуртреккерские[7] чепчики, а на мужчинах – шляпы с обвисшими полями. Чтобы не возникло ошибки, художник сделал надпись: «Die Afrikaner Volk» – «африканеры», а сама карикатура была озаглавлена: «Новый Великий путь».

Лотар усмехнулся и вернул газету сыну. Он знал нескольких евреев, и ни один из них не был похож на Хоггенхеймера. Большинство из них трудились так же, как любой другой, и теперь обеднели и голодали.

– Если бы жизнь была действительно так проста… – Он покачал головой.

– Так и есть, папа! Все, что нам нужно сделать, – это избавиться от иудеев. Оом Уиллем все объяснил!

Лотар уже собирался ответить, когда осознал, что запах их еды привлек внимание троих ребятишек из лагеря, и теперь они стояли на вежливом расстоянии, провожая взглядом каждую ложку, которую он подносил ко рту. Карикатура уже не имела значения.

Среди детей была девочка постарше, лет двенадцати. Она была светловолосой, ее длинные косы выгорели до белизны, тонкие, как трава в Калахари зимой. Она была такой худой, что казалось, ее лицо составляли сплошные косточки и глаза; примечательными выглядели выдающиеся скулы и высокий лоб. Светло-голубые глаза девочки напоминали небо пустыни. А платье представляло собой мешки из-под муки, сшитые вместе: стояла она босиком.

За ее юбку цеплялись двое детей поменьше. Мальчик с обритой головой и большими ушами. Его тощие загорелые ноги торчали, как прутики, из заплатанных шорт цвета хаки. У маленькой девочки текло из носа, и она сосала большой палец, другой рукой держась за подол юбки старшей сестры.

Лотар отвел взгляд, но еда вдруг потеряла для него всякий вкус, и теперь он жевал с трудом. Он обратил внимание, что Хендрик тоже не смотрит на детей. Манфред же просто не замечал их, все еще рассматривая газету.

– Если мы их накормим, к нам явятся все дети со всего лагеря, – пробормотал Лотар, решив никогда больше не есть на глазах у других.

– У нас осталось только на вечер, и все, – согласился Хендрик. – Мы не можем делиться.

Лотар поднес ложку ко рту, но тут же опустил ее. Он мгновение-другое смотрел на еду на своей оловянной тарелке, а потом кивнул старшей девочке.

Она застенчиво подошла к нему.

– Возьми это, – грубовато приказал Лотар.

– Спасибо, дядя, – прошептала девочка. – Данке, оом.

Она накрыла тарелку юбкой, пряча ее от посторонних глаз, а потом увела малышей прочь. Они исчезли среди хижин.

Вернулась девочка часом позже. Тарелка и ложка были отчищены так, что сверкали.

– Может быть, у вас есть рубашка или что-то еще, что я могу постирать? – спросила она.

Лотар открыл свой заплечный мешок и отдал ей свою и Манфреда пропотевшую одежду. Она вернула белье на закате, чисто постиранным, пахнущим карболовым мылом и аккуратно сложенным.

– Простите, оом, у меня нет настоящего утюга.

– Как тебя зовут? – внезапно спросил Манфред.

Девочка оглянулась на него, жарко покраснела и уставилась в землю.

– Сара, – шепотом ответила она.

Лотар застегнул чистую рубашку.

– Дай мне десять шиллингов, – приказал он.

– Нам тут же перережут глотки, если кто-то узнает, что у меня столько денег, – проворчал Хендрик.

– Ты зря тратишь мое время.

– Время – это единственное, чего у нас в избытке.

В баре включая самого бармена оказалось всего три человека, когда Лотар толкнул вращающуюся дверь.

– Тихо сегодня, – заметил Лотар, заказывая пиво.

Бармен хмыкнул в ответ. Это был невзрачный маленький человечек с жидкими седыми волосами и в очках в стальной оправе.

– Возьмите и себе, – предложил Лотар, и выражение лица бармена изменилось.

– Я возьму джин, спасибо.

Он налил себе немного из особой бутылки, которую достал из-под стойки. Оба они знали, что эта бесцветная жидкость – просто вода и серебряный шиллинг упадет прямиком в карман бармена.

– За ваше здоровье!

Бармен слегка наклонился над стойкой, намереваясь быть как можно более приветливым за шиллинг и в надежде на другой.

Они неторопливо беседовали, соглашаясь в том, что времена настали тяжелые и могут стать еще тяжелее, что им нужен дождь и что во всем виновато правительство.

– Как давно вы в городе? Я вас прежде не видел.

– Один день… один день уже слишком долго, – улыбнулся Лотар.

– Не расслышал вашего имени.

Когда Лотар назвал себя, бармен впервые проявил неподдельный интерес.

– Эй! – окликнул он своих посетителей. – Вы знаете, кто это? Это Лотар де ла Рей! Вы разве не помните объявления о наградах во время войны? Он тот самый, кто раздолбал руйнеке – «красные шеи»!

«Красными шеями» называли недавно прибывших английских солдат, чьи шеи обгорали на солнце.

– Черт, да он же взорвал поезд в Гемсбокфонтейне!

Это вызвало у мужчин такое одобрение, что один из них даже купил Лотару еще пива, но благоразумно ограничил свою щедрость только одной кружкой.

– Я ищу работу, – сказал им Лотар, когда все они стали хорошими друзьями.

Мужчины рассмеялись.

– Я слышал, работа есть на руднике Ха’ани, – пояснил Лотар.

– Я бы знал, если бы она там была, – заверил его бармен. – Шоферы оттуда приезжают сюда на грузовике каждую неделю.

– Может, замолвите им словечко за меня? – спросил Лотар.

– Предложу кое-что получше. Приходите в понедельник, и я вас познакомлю с Герхардом Фурье, старшим шофером. Он мой хороший приятель. Он знает, что там происходит.

К тому времени, когда Лотар ушел, он уже стал добрым другом и членом внутреннего круга бара на углу; и когда он вернулся туда четыре вечера спустя, бармен приветствовал его.

– Фурье здесь, – сказал он Лотару. – Вон в том конце бара. Я вас представлю, когда обслужу остальных.

Этим вечером бар был заполнен наполовину, и Лотар мог изучить шофера. Это был человек средних лет, могучего вида, от долгих часов сидения за рулем у него появился большой вялый живот. Он начал лысеть, но отрастил волосы над правым ухом и зачесывал их на лысину, смазывая бриллиантином. Говорил он грубовато и громко; и он, и его товарищи выглядели как люди, только что закончившие трудную работу. Он не походил на того, кому можно угрожать или кого легко напугать, но Лотар еще не решил окончательно, как лучше подступиться к нему.

Бармен кивнул ему:

– Надеюсь, вы станете друзьями.

Они пожали друг другу руки. Шофер пытался превратить пожатие в нечто вроде соревнования, но Лотар наполовину это предвидел и поэтому ограничился пожатием пальцами, а не всей ладонью, так что Фурье не смог проявить силу. Они смотрели друг другу в глаза, пока наконец шофер не поморщился и не отвел руку. Лотар не стал ему мешать.

– Угощу вас.

Теперь Лотар чувствовал себя легче – этот мужчина оказался не таким крутым, каким выглядел. А когда бармен объяснил шоферу, кто таков Лотар, в своей версии слегка приукрасив его военные подвиги, Фурье стал почти льстивым и подобострастным.

– Послушайте, приятель… – Он отвел Лотара в сторонку и понизил голос. – Эрик мне сказал, что вы хотели бы получить работу на руднике Ха’ани. Ну, об этом можете забыть, это точно. Они уже год или больше не нанимали новых людей.

– Да. – Лотар мрачно кивнул. – После того как я говорил с Эриком насчет работы, я узнал правду об этом руднике. Для всех вас будет ужасно, когда это случится.

Шофер слегка встревоженно посмотрел на него:

– О чем вы, приятель? Что за правда?

– Я думал, вы должны знать. – Лотар, казалось, удивился неведению шофера. – Они собираются закрыть рудник в августе. Вообще закрыть. Всех уволить.

– Боже праведный, нет! – В глазах Фурье вспыхнул страх. – Нет, неправда… этого не может быть!

Этот человек оказался настоящим трусом, легковерным, внушаемым и легко управляемым. Лотар ощутил мрачное удовлетворение.

– Мне жаль, но всегда лучше знать правду, так ведь?

– Да кто вам такое сказал?

Фурье был просто в ужасе. Он ведь каждую неделю проезжал мимо лагеря безработных возле железнодорожной станции. Он видел легион несчастных.

– Я тут приударил за одной из тех женщин, что работают на Абрахама Абрахамса.

Это был юрист в Виндхуке, ведший все дела рудника Ха’ани.

– Она видела письма миссис Кортни из Кейптауна. Так что сомнений нет. Рудник закрывается. Им сейчас не продать алмазы. Никто их не покупает, даже в Лондоне и Нью-Йорке.

– Ох, боже мой, боже мой! – шептал Фурье. – Что же нам тогда делать? Моя жена нездорова, а у нас шестеро детей… Святой Иисус, мои дети умрут от голода!

– Ну, с такими, как вы, ничего не случится. Могу поспорить, что вы припасли пару сотен соверенов. У вас все будет в порядке.

Но Фурье покачал головой.

– Ладно, если вы ничего не отложили, то лучше вам это сделать до августа.

– Да как это возможно? Что я могу откладывать… с женой и шестью детишками? – безнадежно пробормотал он.

– Я вам скажу как. – Лотар дружески сжал руку шофера. – Давайте уйдем отсюда. Я куплю бутылочку бренди. Пойдемте куда-нибудь, где можно поговорить.

Когда на следующее утро Лотар вернулся в лагерь, солнце уже взошло. Они с Фурье опустошили бутылку, проговорив всю ночь напролет. Шофера заинтересовало и соблазнило предложение Лотара, но он ощущал неуверенность и боялся.

Лотару пришлось объяснять ему все в подробностях и убеждать в каждом пункте, в особенности в части его собственной безопасности.

– Никто никогда не сможет указать на вас. Клянусь вам в этом. Вы будете защищены, даже если что-то пойдет не так… а ничто не пойдет не так.

Лотар пустил в ход всю свою силу убеждения, а теперь устало пересек лагерь и сел на корточки рядом с Хендриком.

– Кофе? – спросил он и отрыгнул запах виски.

– Кончился. – Хендрик покачал головой.

– А где Манфред?

Хендрик указал подбородком. Манфред сидел под терном в дальнем конце лагеря. Рядом с ним сидела девочка Сара, и их светловолосые головы почти соприкасались, когда они всматривались в газетный лист. Манфред что-то писал на полях газеты угольком из костра.

– Мани учит ее читать и писать, – пояснил Хендрик.

Лотар хмыкнул и потер покрасневшие глаза. От бренди у него разболелась голова.

– Итак, – сказал он, – мы нашли нужного человека.

– А! – усмехнулся Хендрик. – Тогда нам понадобятся лошади.

Частный железнодорожный вагон некогда принадлежал Сесилу Родсу и алмазной компании «Де Бирс». Сантэн Кортни купила его за малую долю его реальной цены, в которую обошелся бы ей новый экипаж, и этот факт ее весьма удовлетворил. Она все еще оставалась француженкой и знала цену каждому су и франку. Она привезла из Парижа молодого дизайнера, чтобы переоформить вагон в стиле ар-деко, ставшем ее страстью, и дизайнер честно отработал каждое пенни из полученного им гонорара.

Сантэн оглядела салон: лаконичные линии обстановки, причудливых обнаженных нимф, что поддерживали бронзовые светильники, рисунки Обри Бёрдслея, искусно выложенные инкрустацией на стенных панелях светлого дерева, – и вспомнила, как сначала дизайнер поразил ее тем, что выглядел гомосексуалистом, с длинными локонами, темными декадентскими глазами и чертами прекрасного, скучающего и циничного фавна. Однако ее первоначальная оценка оказалась далекой от истины, что она и обнаружила, к собственному восторгу, на круглой кровати, которую он установил в главном спальном отделении вагона. Сантэн улыбнулась при этом воспоминании, но тут же сдержала улыбку, увидев, что Шаса наблюдает за ней.

– Знаешь, мама, мне иногда кажется, что я могу буквально видеть, о чем ты думаешь, просто глядя тебе в глаза.

Он порой говорил совершенно обескураживающие вещи, а кроме того, Сантэн была уверена, что за прошлую неделю он прибавил в росте еще дюйм.

– Я искренне надеюсь, что это не так. – Она даже слегка вздрогнула. – Холодно здесь…

Дизайнер установил безумно дорогое, невидимое снаружи устройство, охлаждавшее воздух в салоне.

– Выключи это, милый.

Она поднялась из-за письменного стола и через дверь с матовым стеклом вышла на балкон вагона, где горячий ветер пустыни обрушился на нее и прижал юбку к узким мальчишеским бедрам. Сантэн подняла лицо к солнцу и позволила ветру трепать свои короткие вьющиеся волосы.

– Который час? – спросила она, закрыв глаза.

Шаса, вышедший следом за ней, прислонился к поручням балкона и посмотрел на свои часы.

– Мы должны пересечь Оранжевую реку в ближайшие десять минут, если машинист придерживается расписания.

– Я никогда не чувствую себя дома, пока не перебираюсь через Оранжевую…

Сантэн подошла к сыну и взяла его под руку.

Оранжевая река являла собой западный водораздел южной части Африканского континента; она брала начало высоко в горах Басутоленда и бежала на протяжении четырнадцати сотен миль через травянистый вельд и дикие ущелья. И если в одни сезоны она была чистым, прозрачным, неторопливым ручьем, то в другие – грохочущим коричневым потоком, несущим вниз жирный шоколадный ил, поэтому кое-кто называл ее южным Нилом. И она являлась границей между мысом Доброй Надежды и бывшей немецкой колонией в Юго-Западной Африке.

Локомотив свистнул, сцепления дернулись, когда заскрипели тормоза.

– Снижаем ход перед мостом, – оживился мальчик.

Шаса перегнулся через перила балкона, и Сантэн тут же закусила губу, сдерживая готовое вырваться предостережение.

– Прошу прощения, но вы не можете нянчиться с ним вечно, миссус, – посоветовал ей Джок Мёрфи. – Он уже мужчина, а мужчина не упускает своих шансов.

Рельсы повернули к реке, и они увидели «даймлер», ехавший следом за локомотивом. Это была новая машина, Сантэн меняла их каждый год. Однако и эта тоже была желтой, как все остальные, только с черным капотом и с черными обводами дверей. Поездка по железной дороге в Виндхук избавила их от утомительного пути через пустыню, но к самому руднику железная дорога не подходила.

– Вон он! – крикнул Шаса. – Вон мост!

Стальные конструкции моста, тянувшиеся от одной бетонной опоры к другой на полмили над речным руслом, выглядели легкими и невесомыми. Ровный стук колес над шпалами изменился, когда поезд покатил по пролетам, и стальные перекладины под ними зазвенели, словно оркестр.

– Алмазная река, – пробормотала Сантэн, наклоняясь рядом с Шасой и всматриваясь в кофейно-коричневые воды, что бурлили под опорами моста внизу.

– Откуда вообще в ней берутся алмазы? – спросил Шаса.

Конечно, он знал ответ, но ему нравилось слушать объяснения матери.

– Река поднимает их из разных маленьких карманов и расщелин и несет вместе с водами. Она собирает то, что некогда было выброшено в воздух во время вулканических извержений в начале существования этого континента. Сотни миллионов лет алмазы копились и передвигались рекой вниз, к побережью. – Сантэн искоса взглянула на сына. – Но почему они не истерлись и не искрошились, как другие камни?

– Потому что они – самая твердая субстанция в природе. Ничто не может истереть или исцарапать алмаз, – с готовностью ответил Шаса.

– Нет ничего тверже или прекраснее, – согласилась Сантэн и подняла перед сыном правую руку, чтобы огромный бриллиант «маркиз» сверкнул. – Ты полюбишь их. Каждый, кто с ними работает, начинает их любить.

– Река, – напомнил ей Шаса. Ему нравилось слушать ее голос. И легкий акцент очень его интересовал. – Расскажи о реке.

Мальчик жадно слушал, когда Сантэн продолжила:

– Когда река бежит к морю, она оставляет алмазы в песках. Эти пески настолько богаты алмазами, что превратились в запретную территорию – Spieregebied.

– А можно набить карманы алмазами, просто насобирать их, как опавшие фрукты в саду?

– Не так-то это просто, – засмеялась Сантэн. – Ты мог бы искать двадцать лет и не найти ни одного камня, но если знаешь, куда смотреть, и имеешь самое примитивное оборудование и большую удачу…

– Но почему мы не можем отправиться туда, мама?

– Потому, mon chéri[8], что все это уже занято. Все принадлежит человеку по имени Оппенгеймер – сэру Эрнесту Оппенгеймеру – и его компании под названием «Де Бирс».

– Все принадлежит одной компании. Это нечестно! – запротестовал Шаса.

Сантэн с радостью впервые заметила в его глазах искру алчности. Без здоровой доли алчности он не смог бы осуществить планы, которые Сантэн так тщательно строила для него. Она должна научить его быть жадным – ради богатства и власти.

– Да, у него концессия на Оранжевую реку, а еще ему принадлежат Кимберли, Весселтон, Бултфонтейн и другие копи. Но что намного более важно, он контролирует продажу каждого камня, даже тех, что добываем мы, немногие маленькие независимые компании…

– Он контролирует нас – контролирует Ха’ани? – негодующе воскликнул Шаса, и его гладкие щеки вспыхнули.

Сантэн кивнула:

– Нам приходится предлагать каждый добытый нами камень его центральному торговому представительству, а он назначает цену.

– И мы должны с ней соглашаться?

– Нет, не должны. Но у нас хватило бы ума не отказываться от его цены.

– А что будет, если мы откажемся?

– Шаса, я уже не раз объясняла тебе это. Не лезь в драку с тем, кто сильнее тебя. Людей более сильных, чем мы, немного, по крайней мере в Африке, но сэр Эрнест Оппенгеймер как раз из таких.

– А что он может сделать? – не уступал Шаса.

– Он может проглотить нас, дорогой, и ничто не доставит ему большего удовольствия. С каждым годом мы становимся все богаче и все соблазнительнее для него. Он единственный человек в мире, которого мы должны бояться, в особенности если у нас хватит глупости подобраться к этой его реке.

Она широким жестом обвела реку.

Хотя голландские первооткрыватели назвали реку Оранжевой в честь наместника Оранской династии, название в равной мере подходило ей и из-за удивительных песчаных берегов оранжевого цвета. И яркие пенистые воды, набегавшие на них, казались драгоценными потоками красного золота.

– Он владеет рекой? – Шаса был удивлен и озадачен.

– Не по закону, но приближаться к ней ты можешь лишь на свой страх и риск, потому что он яростно охраняет ее и таящиеся в ней алмазы.

– Значит, в ней есть алмазы?

Шаса окинул берега страстным взглядом, словно ожидая, что где-то там соблазнительно сверкнет алмаз.

– Доктор Твентимен-Джонс и я в это верим… и мы обозначили некоторые весьма интересные участки. В двух сотнях миль выше по течению есть водопад, который бушмены называют Местом Великого Шума, Ауграби. Потом Оранжевая проносится сквозь узкое крутое ущелье и падает в другое ущелье, невероятно глубокое. Оно должно быть настоящей сокровищницей пойманных алмазов. Потом идут другие древние наносные русла, там река меняет свой курс.

Они миновали реку и узкую полосу зелени вокруг нее, и локомотив снова набрал ход, когда они покатили на север, в пустыню. Сантэн внимательно наблюдала за лицом Шасы, продолжая свои объяснения и лекцию. Она не стала бы продолжать, если бы заметила признаки скуки; при первом признаке рассеянности она умолкала. Ей незачем было слишком нажимать. Шасе хватало времени для необходимого обучения, но именно эта тема никогда не утомляла его, никогда не выходила за пределы его сил или еще не слишком развитого сосредоточения. И Сантэн должна была сохранять его энтузиазм в целости и сохранности, не истощая его.

На этот раз любопытство и настойчивость Шасы вышли за обычные пределы, и Сантэн решила, что настала пора двинуться дальше.

– В салоне должно быть теплее. Идем внутрь. – Она подвела сына к своему письменному столу. – Тут есть кое-что, что я хочу тебе показать.

Она открыла секретную сводку ежегодных финансовых отчетов «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию».

Это обещало стать трудной задачей, потому что даже для нее самой бумажная работа представляла смертельную скуку, и Сантэн сразу увидела, как Шаса обескураженно взирает на колонки цифр. Математика являлась его единственным слабым местом.

– Ты ведь любишь шахматы, да?

– Да, – осторожно ответил Шаса.

– Это тоже игра, – заверила Сантэн сына. – Но в тысячи раз более захватывающая и вознаграждающая, как только ты поймешь ее правила.

Шаса заметно оживился – игры и выигрыши он понимал.

– Объясни мне эти правила!

– Не все сразу. Понемножку, пока ты не узнаешь достаточно, чтобы начать играть.

Наступил вечер, прежде чем Сантэн заметила усталость в уголках рта Шасы, но он все еще продолжал сосредоточенно хмуриться.

– На сегодня достаточно. – Она закрыла толстую папку. – Так каковы золотые правила?

– Всегда нужно продавать что-то дороже, чем купил.

Сантэн ободряюще кивнула.

– И нужно покупать, когда все продают, и продавать, когда все покупают.

– Хорошо. – Она встала. – А теперь глотнем свежего воздуха, прежде чем переодеться к ужину.

На балконе вагона она обняла сына за плечи, и ей пришлось для этого потянуться вверх.

– Когда приедем на рудник, я хочу, чтобы ты по утрам работал с доктором Твентименом-Джонсом. Днем можешь быть свободен, но утром будешь работать. Я хочу, чтобы ты знал все о руднике и о том, как и что работает. Конечно, я буду тебе платить.

– Это ни к чему, мама.

– Еще одно золотое правило, дорогой: никогда не отказывайся от подходящего предложения.

Всю ночь и весь следующий день они ехали на север через огромные пространства, выбеленные солнцем, а далекий пустынный горизонт очерчивали темные голубые горы.

– Мы должны попасть в Виндхук сразу после заката, – сказала Сантэн. – Но я договорилась, чтобы наш вагон поставили в тихий тупик, так что мы останемся в нем на ночь, а утром отправимся на рудник. С нами будут ужинать доктор Твентимен-Джонс и Абрахам Абрахамс, так что переоденемся.

Шаса в одной рубашке стоял перед высоким зеркалом в своем купе, сражаясь с черным галстуком-бабочкой – он еще не до конца освоил искусство завязывания, – когда почувствовал, что поезд замедляет ход, и услышал долгий зловещий гудок локомотива.

Его кольнуло волнением, и он повернулся к открытому окну. Они ехали через перевал над Виндхуком, и, пока Шаса смотрел, начали загораться уличные огни. Этот городок был не больше любого из пригородов Кейптауна, и в нем освещались лишь несколько центральных улиц.

Когда они достигли окраин города, поезд сбавил скорость, двигаясь не быстрее пешехода, и Шаса почуял запах древесного дыма. Потом он заметил нечто вроде лагеря среди деревьев и кустов рядом с рельсами. Он высунулся из окна, чтобы рассмотреть все, и уставился на скопления неопрятных лачуг, окутанных голубым дымом костров и затененных сгущавшимися сумерками. К рельсам был обращен щит с кое-как нарисованными буквами, и Шаса с трудом разобрал их: «Ваал Хартс? К черту!» Слова не имели смысла, и Шаса нахмурился, заметив две фигуры, стоящие у щита и наблюдающие за проходившим поездом.

Фигура поменьше ростом оказалась девочкой, босой и в бесформенном платье на хрупком теле. Она не заинтересовала его, и он перевел взгляд на более высокую и крепкую фигуру рядом с ней. И тут же потрясенно выпрямился. Даже в таком слабом свете он узнал эти серебристые волосы и черные брови. Мальчики без какого-либо выражения уставились друг на друга; мальчик в белой рубашке и черном галстуке в освещенном окне вагона – и мальчик в пыльном хаки. Потом поезд прошел мимо и скрыл их друг от друга.

– Милый…

Шаса отвернулся от окна на голос матери. Этим вечером она надела сапфиры и голубое платье, тонкое и легкое, как древесный дым.

– Ты еще не готов! Мы через минуту будем на станции… а что это ты сотворил со своим галстуком? Иди сюда, давай я сама завяжу.

Пока Сантэн стояла перед сыном и опытными пальцами завязывала галстук, Шаса старался сдержать и подавить гнев и чувство неполноценности, вспыхнувшие при одном-единственном взгляде на того мальчика.

Машинист локомотива увел их вагон с главного пути на частную стоянку за железнодорожными строениями и отцепил локомотив, оставив вагон рядом с бетонным пандусом, где уже стоял «форд» Абрахама Абрахамса. Сам Эйб поднялся на балкон в тот самый момент, когда вагон остановился.

– Сантэн, вы прекрасны, как никогда!

Он поцеловал ей руку, потом расцеловал в обе щеки. Это был невысокий мужчина, того же роста, что и Сантэн, с живым подвижным лицом и быстрыми внимательными глазами. Уши у него чуть шевелились, словно он прислушивался к какому-то звуку, которого никто другой не мог услышать.

В его галстучной булавке красовались бриллиант и оникс, что выглядело довольно броско, а его вечерний пиджак имел слишком экстравагантный покрой, но этот человек был одним из любимчиков Сантэн. Он поддержал ее, когда общее состояние Сантэн выражалось менее чем в десяти фунтах. Он оформил ее заявку на рудник Ха’ани и с тех пор вел большую часть ее бизнеса, а заодно и многие из частных дел. Он был старым и верным другом, но, что куда более важно, он не допускал ошибок в своей работе. Иначе его бы здесь не было.

– Милый Эйб. – Сантэн сжала обе его руки. – Как Рэйчел?

– Великолепно, – заверил ее он. Это было его любимое словечко. – Шлет вам свои извинения, но малыш…

– Конечно, – понимающе кивнула Сантэн.

Абрахам знал, что она предпочитает мужскую компанию, поэтому редко брал с собой жену, даже если Сантэн ее приглашала.

Сантэн повернулась к другому человеку, сутулая фигура которого маячила у выхода на балкон.

– Доктор Твентимен-Джонс! – Она протянула ему руки.

– Миссис Кортни… – пробормотал он так, словно собирался заколотить чей-то гроб.

Сантэн одарила его самой сияющей улыбкой. Это была ее маленькая игра – проверять, сумеет ли она заставить его проявить хоть малейшее выражение удовольствия. Но она снова проиграла. Уныние доктора лишь увеличилось; он напоминал тоскующего бладхаунда.

Их знакомство началось давно, примерно тогда же, когда и знакомство Сантэн с Абрахамом. Он был инженером-консультантом в алмазной компании «Де Бирс», и именно он занялся оценкой и организацией работ на руднике Ха’ани в 1919 году. Сантэн почти пять лет убеждала и уговаривала его, прежде чем он согласился стать главным инженером на руднике Ха’ани. Он был, пожалуй, наилучшим специалистом по алмазам в Южной Африке, а значит, лучшим в мире.

Сантэн пригласила обоих мужчин в салон и отмахнулась от бармена в белой куртке.

– Абрахам, бокал шампанского? – Она сама налила ему вина. – А вам, доктор Твентимен-Джонс, немножко мадеры?

– Вы всегда все помните, миссис Кортни, – с несчастным видом произнес инженер, когда она подала ему стакан.

Они всегда обращались друг к другу официально, хотя их дружба выдержала все испытания.

– Желаю вам доброго здоровья, джентльмены! – приветствовала друзей Сантэн, а когда они выпили, посмотрела на дальнюю дверь.

В этот момент вошел Шаса, и Сантэн внимательно наблюдала за тем, как он пожимает руки мужчинам. Он вел себя с должным уважением к их возрасту, не выразил смущения, когда Абрахам слишком эмоционально обнял его, а доктора Твентимен-Джонса приветствовал весьма серьезно. Сантэн чуть заметно кивнула, одобряя сына, и села за письменный стол. Тем самым она подала знак, что с формальностями покончено и пора переходить к делу. Мужчины тут же сели на элегантные, но неудобные стулья в стиле ар-деко и выжидательно склонились к ней.

– Случилось наконец, – сказала им Сантэн. – Они урезали нашу квоту.

Они откинулись на спинки стульев и обменялись короткими взглядами, прежде чем снова повернуться к Сантэн.

– Мы ждали этого почти год, – напомнил Абрахам.

– Тем не менее это не становится более приятным, – язвительно произнесла Сантэн.

– Насколько? – спросил Твентимен-Джонс.

– На сорок процентов, – ответила Сантэн, и у доктора стал такой вид, словно он готов разрыдаться.

Каждому из независимых добытчиков алмазов центральной торговой конторой «Де Бирс» назначалась квота. Такой порядок был неофициальным и, скорее всего, незаконным, однако строго соблюдался, и ни один из независимых добытчиков не был настолько безрассуден, чтобы проверять законность системы или пытаться отправить на рынок больше дозволенного.

– Сорок процентов! – взорвался Абрахам. – Да это же просто чудовищно!

– Верное замечание, дорогой Эйб, но не слишком полезное в данный момент.

Сантэн посмотрела на Твентимен-Джонса.

– А по категориям нет изменений? – спросил он.

Квоты учитывали вес в каратах по разным типам камней, от темных промышленных до прозрачнейших ювелирных, а также размеры кристаллов по шкале из десяти, от самых маленьких до крупных дорогих.

– Такое же процентное соотношение, – кивнула Сантэн.

Доктор ссутулился на своем стуле, достал из внутреннего кармана блокнот и начал быстрые подсчеты. Сантэн оглянулась на Шасу, который стоял, прислонившись к переборке.

– Ты понимаешь, о чем мы говорим?

– Квоты? Да, думаю, да, мама.

– Если что-то непонятно, спрашивай, – коротко приказала она и снова повернулась к Твентимен-Джонсу.

– Вы не могли бы попросить их увеличить квоту хотя бы на десять процентов? – спросил он.

Сантэн покачала головой:

– Уже просила, но они мне отказали. «Де Бирс» в своем бесконечном сострадании подчеркнула, что наибольшее падение спроса произошло как раз на уровне самоцветов и ювелирных изделий.

Доктор вернулся к своему блокноту. Они слушали, как его карандаш шуршит по бумаге, пока он наконец не поднял голову.

– Мы можем вообще закрыться? – тихо спросила Сантэн, и у доктора стал такой вид, словно ему легче застрелиться, чем ответить.

– Близко к тому, – прошептал он, – и нам придется увольнять рабочих и сокращать расходы, но мы должны суметь оплачивать издержки и, возможно, даже получать маленькую прибыль, но это зависит от нижней цены, которую установит «Де Бирс». Но, боюсь, сливки будет снимать торговая контора, миссис Кортни.

Сантэн даже ослабела и задрожала от облегчения. Она убрала руки со стола и положила их на колени, чтобы другие ничего не заметили. Несколько мгновений она молчала, а потом откашлялась, удостоверяясь, что ее голос не срывается.

– Квота вступает в силу с первого марта, – сказала она. – Это значит, что мы сможем собрать еще один полный груз. Вы знаете, что делать, доктор Твентимен-Джонс.

– Мы положим заменитель, миссис Кортни.

– Что такое заменитель, доктор Твентимен-Джонс?

Шаса заговорил впервые, и инженер серьезно повернулся к нему:

– Когда мы находим некоторое количество по-настоящему ценных алмазов за один период добычи, мы приберегаем лучшие из них, откладываем, чтобы включить в будущие доставки, которые могут оказаться невысокого качества. И у нас есть запас таких высококачественных камней, которые мы теперь передадим под охрану, пока есть возможность.

– Понимаю, – кивнул Шаса. – Спасибо, доктор Твентимен-Джонс.

– Рад быть вам полезным, мастер Шаса.

Сантэн встала.

– Теперь мы можем поужинать.

Слуга в белой куртке открыл раздвижную дверь в столовую, где длинный стол сверкал серебром и хрусталем и в старинных селадоновых вазах стояли желтые розы.

В миле от того места, где стоял вагон Сантэн, двое мужчин сидели у дымного костра, наблюдая за булькающей в котелке маисовой кашей и обсуждая лошадей. Весь план держался на лошадях. Их требовалось не меньше пятнадцати, причем сильных, закаленных пустыней животных.

– Тот человек, о котором я думаю, – надежный друг, – сказал Лотар.

– Даже лучший в мире друг не ссудит тебе пятнадцать хороший лошадей. А мы не можем совершить задуманное, если животных будет меньше пятнадцати, и ты не можешь купить их за сотню фунтов.

Лотар затянулся дымом вонючей глиняной трубки, и та непристойно захрюкала. Он сплюнул в огонь желтую табачную жижу.

– Я бы заплатил сотню за хорошую сигару, – проворчал он.

– Только не мою сотню, не выйдет, – возразил Хендрик.

– Ладно, забудем пока о лошадях, – предложил Лотар. – Давай поговорим о необходимых людях.

– Людей найти легче, чем лошадей, – усмехнулся Хендрик. – Нынче ты можешь купить хорошего человека по цене обеда, а за пудинг поиметь его жену. Я уже послал им сообщение, чтобы встретились с нами у котловины Уайлд-Хорс.

Они оба посмотрели на Манфреда, появившегося из темноты. Лотар, увидев выражение лица сына, сразу сунул в карман блокнот и быстро поднялся на ноги.

– Папа, ты должен поскорее пойти со мной, – взмолился Манфред.

– В чем дело, Мани?

– Мама Сары и малыши… Они все заболели. Я им сказал, что ты придешь, папа.

Лотар имел репутацию целителя людей и животных от любых болезней – от огнестрельных ран и сыпи до вертячки у овец и собачьей чумки.

Семья Сары жила под старым куском брезента рядом с центром лагеря. Женщина лежала под засаленным одеялом, и рядом с ней – двое малышей. Хотя женщине едва ли было больше тридцати лет, заботы, тяжелый труд и плохое питание превратили ее в старуху, сморщенную, с седыми волосами. Она потеряла большинство передних зубов, так что ее лицо словно провалилось внутрь.

Сара опустилась на колени рядом с матерью; влажной тряпкой она пыталась отирать пылающее лицо женщины. А та мотала головой из стороны в сторону и что-то бормотала в бреду.

Лотар присел по другую сторону от больной, лицом к девочке:

– А где твой папа, Сара? Ему следует быть здесь.

– Он отправился искать работу на рудниках, – прошептала девочка.

– Когда?

– Давно… – И тут же она пылко продолжила: – Но он пошлет за нами, и мы будем жить в красивом доме…

– Как давно твоя мама болеет?

– С прошлой ночи. – Сара снова попыталась приложить тряпку ко лбу женщины, но та слабо отмахнулась.

– А маленькие? – Лотар всматривался с их опухшие лица.

– С утра.

Лотар быстро отбросил одеяло, и из-под него хлынула удушающая вонь испражнений.

– Я пыталась их обмыть, – шептала Сара, оправдываясь. – Но они тут же снова пачкаются. Я не знаю, что делать.

Лотар приподнял перепачканное платье маленькой девочки. Ее маленький животик вздулся от недоедания, кожа была белой как мел. Ее покрывала красная сыпь.

Лотар невольно отдернул руки.

– Манфред, – резко произнес он, – ты прикасался к ним? К кому-нибудь из них?

– Да, папа, я пытался помочь Саре их обтереть.

– Иди к Хендрику, – приказал Лотар. – Скажи ему, мы немедленно уходим отсюда. Мы должны убраться поскорее.

– А что это, па? – Манфред медлил.

– Делай, что сказано! – гневно прикрикнул Лотар.

Когда Манфред исчез в темноте, он снова повернулся к девочке.

– Вы кипятили воду, которую пили? – спросил он.

Сара отрицательно качнула головой.

Всегда одно и то же, подумал Лотар. Простые деревенские люди, всю жизнь прожившие вдали от других, пили чистую воду из источников и беспечно испражнялись в открытом вельде. Они не понимали, чем рискуют, когда вынуждены были поселиться вплотную друг к другу.

– Что это такое, оом? – тихо спросила Сара. – Что с ними случилось?

– Кишечная инфекция.

Лотар увидел, что эти слова ничего не значили для Сары.

– Брюшной тиф, – попытался он объяснить иначе.

– Это плохо? – беспомощно спросила Сара.

Лотар не смог посмотреть ей в глаза. Он снова обратил взгляд на двух малышей. Их сжигала лихорадка, диарея обезвоживала тела. Было уже слишком поздно. Останься их мать здоровой, у них, возможно, был бы шанс, но женщина тоже слабела на глазах.

– Да, – сказал он. – Это плохо.

Тиф должен был разлететься по лагерю, как пожар в сухом после зимы вельде. И вполне могло оказаться, что и Манфред успел заразиться… при этой мысли Лотар быстро встал и направился прочь от вонючих подстилок.

– Что мне делать? – жалобно спросила Сара.

– Давай им как можно больше пить, но только обязательно кипяти воду.

Лотар отошел еще дальше. Он видел брюшной тиф в английских концентрационных лагерях во время войны. Эта зараза косила людей быстрее и страшнее, чем битвы. Лотар должен был увести отсюда Манфреда.

– А у вас есть лекарство от этого, оом? – Сара следовала за ним. – Я не хочу, чтобы моя мама умерла… не хочу, чтобы моя сестренка… если вы можете дать мне какое-то лекарство…

Сара пыталась сдержать слезы, растерянная и испуганная, и отчаянно надеялась на Лотара.

Лотар должен был прежде всего позаботиться о своем сыне, но его тронула храбрость девочки. Ему хотелось сказать ей: «От этого нет лекарств. Для них ничего нельзя сделать. Они теперь в руках Божьих».

Сара не отставала; она схватила Лотара за руку и потянула, словно пытаясь вернуть его к шалашу, где лежали, умирая, женщина и двое малышей:

– Помогите мне, оом! Помогите мне им помочь!

У Лотара мурашки побежали по коже от прикосновения девочки. Он тут же представил массу отвратительных микробов, упавших на него с ее нежной кожи. Он должен был как можно скорее убраться отсюда…

– Оставайся с ними, – сказал он ей, стараясь скрыть отвращение. – Давай им воду. Я пойду поискать лекарство.

– А когда вы вернетесь? – Девочка доверчиво заглянула ему в лицо.

Лотару пришлось собрать все свои силы, чтобы солгать.

– Вернусь как можно скорее, – пообещал он, мягко высвобождая руку. И повторил, отворачиваясь: – Давай им воду.

– Спасибо, – тихо произнесла ему вслед девочка. – Да благословит вас Бог, вы добрый человек, оом.

Лотар не смог ничего ответить. Не смог даже оглянуться. Вместо этого он поспешил через темнеющий лагерь. На этот раз, поскольку он сознательно прислушивался, он улавливал другие звуки в хижинах, мимо которых шел: капризный лихорадочный плач какого-то ребенка, тяжелое дыхание и стоны женщины, страдающей от ужасных спазмов в животе, беспокойные тихие голоса тех, кто ухаживал за ними…

Из одной из картонных хижин появилась костлявая фигура и вцепилась в руку Лотара. Он даже не понял сначала, мужчина это или женщина, но потом человек заговорил надтреснутым, почти безумным женским голосом:

– Вы доктор? Я должна найти доктора.

Лотар вырвался из цепких пальцев и пустился бежать.

Темный Хендрик ждал его. Он уже вскинул за плечи мешок и ногой забрасывал песком угли костра. Манфред сидел на корточках в стороне, под терном.

– Тиф, – выдохнул Лотар страшное слово. – Уже по всему лагерю.

Хендрик застыл. Лотар видел, как Хендрик противостоял раненому слону, но теперь гигант был испуган. Лотар это понял по тому, как тот держал большую черную голову, и по тому, какой запах возник от него – странный, похожий на запах рассерженной пустынной кобры.

– Пошли, Манфред. Мы уходим.

– А куда мы идем, папа? – Манфред все так же сидел на корточках.

– Подальше отсюда… подальше от города и его заразы.

– А как же Сара?

Мальчик вжал голову в плечи, и Лотар узнал этот жест упрямства.

– Она нам никто. И мы ничего не можем сделать.

– Но она умрет… как и ее мама, и маленькие… – Манфред посмотрел на отца. – Она ведь умрет, да?

– Вставай! – прикрикнул на него Лотар.

От стыда и чувства вины он разозлился.

– Мы уходим.

Он властно взмахнул рукой, и Хендрик подошел к Манфреду и поднял его на ноги.

– Идем, Мани, слушайся папу.

Он последовал за Лотаром, таща мальчика за руку.

Они перешли через железнодорожную насыпь, и Манфред перестал сопротивляться. Хендрик отпустил его, и мальчик послушно последовал за отцом.

Через час они добрались до главной дороги, пыльной серебристой полосы, бежавшей в лунном свете через перевал в холмах, и Лотар остановился.

– Мы идем за лошадьми? – спросил Хендрик.

– Да, – кивнул Лотар. – Это следующий шаг.

Но его голова сама повернулась в ту сторону, откуда они пришли, и все они умолкли, тоже глядя назад.

– Я не мог поступить по-другому, – объяснил Лотар. – Я не мог позволить Манфреду оставаться рядом с ними.

Никто ему не ответил.

– Мы должны заняться подготовкой… – продолжал он. – Лошади, мы должны добыть лошадей…

Он умолк.

Внезапно Лотар сорвал мешок с плеча Хендрика и бросил его на землю. Сердито открыв его, он достал небольшой холщовый сверток, в котором лежали его хирургические инструменты и запас лекарств.

– Придержи Мани, – приказал он Хендрику. – Ждите меня в ущелье у реки Гамас, на том месте, где мы останавливались во время марша из Усакоса. Ты его помнишь?

Хендрик кивнул:

– Как долго тебя ждать?

– Ровно столько, сколько им понадобится, чтобы умереть, – ответил Лотар.

Он встал и посмотрел на Манфреда.

– Делай, что велит Хендрик, – приказал он.

– Можно мне пойти с тобой, папа?

Лотар не потрудился ответить. Он повернулся и зашагал обратно среди освещенных луной колючих деревьев, а Хендрик и Манфред провожали его взглядами, пока он не исчез. Потом Хендрик опустился на колени и начал заново укладывать вещи в мешке.

Сара сидела на корточках у костра, юбка сбилась вокруг ее тощих темных ног; она щурилась от дыма, ожидая, пока вскипит вода в закопченном котелке.

Подняв голову, она увидела Лотара, стоявшего на краю освещенного круга. Девочка уставилась на него, а потом ее бледное худое личико как будто съежилось, и по щекам потекли слезы, поблескивая в отсветах костра.

– Я думала, вы не вернетесь, – прошептала она. – Я думала, вы ушли.

Лотар резко качнул головой, все еще злясь на собственную слабость и не доверяя собственному голосу. Он просто присел на корточки напротив девочки, по другую сторону костра, и раскрыл свою холщовую сумку. Ее содержимое никак не подходило к случаю. Лотар мог выдернуть гнилой зуб, вскрыть нарыв, вычистить змеиный укус или поставить шины на сломанные конечности, но лечить стремительно распространявшийся тиф ему было практически нечем. Лотар налил в кружку столовую ложку черного патентованного состава Чемберлена от диареи и наполнил ее до краев горячей водой из котелка.

– Помоги мне! – велел он Саре.

Они вместе приподняли и усадили младшего ребенка. Малышка почти ничего не весила, Лотар ощущал каждую косточку ее крошечного тела, словно он взял в руки едва оперившегося птенца. И все было безнадежно.

«Она умрет к утру», – думал Лотар, поднося кружку к ее губам.

Но девочка и столько не протянула; она ускользнула из жизни за несколько часов до рассвета. Момент ее смерти остался незамеченным, и Лотар понял все лишь тогда, когда пощупал пульс ребенка на сонной артерии и ощутил холод вечности в истощенной плоти.

Мальчик продержался до полудня и ушел так же тихо, как и его сестренка. Лотар завернул их в одно серое грязное одеяло и вынес на руках к общей могиле, уже выкопанной на краю лагеря. Это был маленький одинокий сверток на песчаном дне, в конце ряда более крупных тел.

Мать Сары продолжала сражаться за жизнь.

«Бог знает, почему ей так хочется дальше жить, – думал Лотар, – ее ведь не ждет ничего хорошего». Но она стонала, мотала головой и вскрикивала в бреду. Лотар уже возненавидел ее за такое упорство, за то, что она удерживала его рядом с вонючими матрасами, вынуждая следить за своим угасанием, касаться горячей от лихорадки кожи, вливать лекарство в беззубый рот…

В сумерки он подумал, что она победила. Кожа женщины стала прохладнее, сама она затихла. И даже с трудом потянулась к руке Сары и попыталась что-то сказать, глядя в лицо дочери, как будто узнавая ее, но слова вязли в глубине ее горла, а в углах рта скапливалась пузырящаяся желтая слизь.

Усилие оказалось слишком большим. Женщина закрыла глаза и как будто заснула. Сара отерла ей губы и взяла тонкую костлявую руку с синими венами, набухшими под кожей.

Через час женщина внезапно села и отчетливо произнесла:

– Сара, где ты, детка?

А потом упала на спину и сделала долгий судорожный вдох. Вдох оборвался на середине, и худая грудь женщины медленно опала, а вся плоть словно стекла с ее лица, как теплый воск.

На этот раз Сара шла рядом с Лотаром, когда тот нес женщину к могиле. Он положил ее в конце длинного ряда трупов. А потом они вместе вернулись к шалашу.

Сара стояла и смотрела, как Лотар сворачивает холщовую скатку, и на ее маленьком бледном личике отражалась бесконечная тоска. Лотар прошел с десяток шагов, потом повернул обратно. Девочка дрожала, как брошенный щенок, но не тронулась с места.

– Ладно, – сказал Лотар с покорным вздохом. – Идем!

Она бросилась к нему.

– Я не доставлю вам никаких неприятностей, – пробормотала она, едва не рыдая от облегчения. – Я вам буду помогать. Я умею готовить, шить и стирать. Вам не будет со мной тяжело.

– Что ты собираешься с ней делать? – спросил Хендрик. – Она не может оставаться с нами! Нам никогда не сделать того, что мы должны, имея на руках ребенка такого возраста!

– Я не мог бросить ее там, – оправдывался Лотар. – В этом лагере смерти.

– Но для нас так было бы лучше. – Хендрик пожал плечами. – А теперь что?

Они покинули стоянку на дне ущелья и поднялись на вершину скалистого обрыва. Дети остались далеко внизу, на песчаном берегу единственного зеленого застоявшегося водоема во всем ущелье, в котором еще оставалась вода.

Дети сидели рядом на корточках; Манфред вытянул вперед правую руку, держа самодельную леску. Мужчины увидели, как мальчик отклонился назад и перебросил леску из руки в руку. Сара вскочила, ее восторженный крик донесся до мужчин. А они наблюдали, как Манфред выдернул из воды бьющегося, скользкого черного сома. Рыба запрыгала на песке, сверкая каплями влаги.

– Я решу, что с ней делать, – заверил Хендрика Лотар.

Но Хендрик перебил его:

– Лучше думай поскорее. С каждым днем, который мы тратим впустую, вода на севере пересыхает, а у нас до сих пор нет лошадей.

Лотар набил свою трубку новой порцией махорки и задумался. Хендрик был прав: девочка все усложняла. Следовало как-то избавиться от нее. Внезапно он оторвал взгляд от трубки и улыбнулся.

– Моя кузина, – сказал он.

Хендрик недоуменно уставился на него:

– Я и не знал, что у тебя есть кузены.

– Большинство из них погибли в лагерях, но Труди выжила.

– Где же она, эта твоя любимая кузина?

– Она живет как раз на нашем пути к северу. Так что мы не потеряем времени, а просто оставим девочку у нее.

– Я не хочу туда идти, – горестно прошептала Сара. – Я не знаю твою тетю. Я хочу остаться с вами.

– Тише! – предостерег ее Манфред. – Разбудишь папу и Хенни.

Он придвинулся ближе к ней и прижал палец к ее губам. Костер уже догорел, и луна зашла. Только звезды пустыни сияли над ними, большие, как огни свечей, на фоне черного бархатного полога неба.

Сара заговорила так тихо, что Манфред едва мог разбирать слова, хотя губы девочки находились в нескольких дюймах от его уха.

– Ты единственный друг, который у меня когда-либо был, – сказала она. – Да еще такой, кто учил меня читать и писать.

Манфред тут же почувствовал, как от этих слов на его плечи лег огромный груз ответственности. До этого момента он испытывал к девочке двойственные чувства. У него, как и у Сары, никогда не было друзей его возраста, он никогда не ходил в школу, никогда не жил в городе. Его единственным учителем был отец. Всю свою жизнь Манфред находился среди взрослых мужчин; рядом были его отец, Хендрик и грубые суровые мужчины. И никакая женщина не заботилась о нем и не проявляла к нему нежности.

Сара стала его первой подружкой, хотя ее слабость и глупость раздражали Манфреда. Ему приходилось ждать, пока она догонит его, когда они поднимались на холмы, и она хныкала, когда он бил по голове сома, умерщвляя его, или сворачивал шею жирному коричневому франколину, попавшемуся в силки. Однако она смешила его, и Манфреду нравился ее голос, когда она пела, – голос был тоненьким, нежным и очень мелодичным. И хотя ее раболепие иногда выглядело избыточным и чрезмерным, все же Манфред испытывал необъяснимое чувство блаженства, когда Сара была рядом. Она быстро училась, и за те несколько дней, что они провели вместе, она успела выучить наизусть алфавит и таблицу умножения от двух до десяти.

Конечно, было бы намного лучше, окажись Сара мальчиком, однако мальчик все же разглядел в ней кое-что интригующее… Запах и мягкость ее кожи озадачивали Манфреда. Волосы у Сары были очень мягкими, шелковистыми… Иногда он касался их как бы случайно, и Сара тут же застывала и не шевелилась под его пальцами, так что он смущался и почти бессознательно убирал руку.

Иногда Сара прижималась к нему, как нежный котенок, и странное удовольствие, охватывавшее Манфреда, было слишком непропорционально краткому прикосновению; а когда они спали под одним одеялом, Манфред мог проснуться среди ночи и прислушиваться к ее дыханию, а ее волосы щекотали его лицо.

Дорога до Окаханджи была долгой, тяжелой и пыльной. Они находились в пути уже пять дней. Но двигались только рано утром и поздно вечером. Днем мужчины обычно отдыхали в тени, а двое детей могли удрать в сторонку, чтобы поболтать, поставить силки или продолжить уроки Сары. Они не играли в какие-нибудь воображаемые игры, как могли бы проводить время другие дети их возраста. Жизнь обоих была слишком близка к грубой реальности. А теперь над ними нависла новая угроза – угроза разлуки, которая становилась все более близкой с каждой милей, оставленной позади. Манфред не мог найти слов, чтобы утешить Сару. Его собственное чувство неминуемой потери усугубилось из-за заверений Сары в ее дружбе. Она прижималась к нему под одеялом, и тепло ее худенького, хрупкого тела изумляло. Манфред неловко обнял ее за плечи, и мягкие волосы прижались к его щеке.

– Я за тобой вернусь.

Манфред не собирался этого говорить. И даже не думал ничего такого до момента, когда у него вырвались эти слова.

– Обещай мне! – Сара повернулась так, что ее губы оказались возле уха Манфреда. – Обещай, что вернешься и заберешь меня.

– Обещаю. Я за тобой вернусь, – торжественно повторил Манфред, сам потрясенный тем, что делал.

Он не имел власти над своим будущим, он просто не мог быть уверен, что сдержит такое обещание.

– Когда? – тут же спросила Сара.

– Нам нужно кое-что сделать…

Манфред не знал подробностей того, что задумали его отец и Хендрик. Он лишь понимал, что это нечто трудное и в какой-то степени опасное.

– Это кое-что важное. Нет, я не могу тебе рассказать. Но когда все кончится, мы за тобой придем.

Похоже, это удовлетворило Сару. Она вздохнула, и Манфред почувствовал, как напряжение покинуло ее тело. Она сонно расслабилась и тихо забормотала:

– Ты ведь мой друг, да, Мани?

– Да. Я твой друг.

– Мой лучший друг?

– Да, твой лучший друг.

Сара снова вздохнула и заснула. Манфред погладил ее волосы, такие мягкие и пушистые под его пальцами, и на него напала тоска неизбежной утраты. Ему даже захотелось заплакать, но такие девчачьи штучки были не для него, он бы такого не допустил.

На следующий вечер они тащились по щиколотку в белой, как мука, пыли по очередному изгибу обширной холмистой равнины, и когда дети догнали Лотара на гребне невысокого холма, он без слов показал вперед.

Скопление железных крыш маленького приграничного городка Окаханджи сияло в лучах опускавшегося солнца, как зеркала, а посреди них возвышался единственный церковный шпиль. Тоже обшитый гофрированным железом, он высотой не уступал деревьям, окружавшим его.

– Пойдем туда, когда стемнеет.

Лотар перекинул мешок на другое плечо и посмотрел на девочку. Ее тонкие волосы пропитались потом и пылью и спереди прилипли ко лбу и щекам, а растрепанные косички торчали за ушами, как рожки. Солнце обожгло ее так, что, если бы не светлые волосы, она сошла бы за дитя племени нама. И одета она была так же просто, а ее босые ноги стали белыми от тонкой пыли.

Лотар обдумал идею покупки ей нового платья и обуви в одной из маленьких лавок у дороги – и отверг ее. Конечно, оно бы того стоило, потому что если его кузина откажется от ребенка… Лотар не стал додумывать эту мысль. Он может просто слегка отмыть дитя возле буровой скважины, из которой город снабжался водой.

– Даму, у которой ты останешься, зовут мефроу[9] Труди Бирман. Она очень добрая религиозная леди.

Лотар почти не общался со своей кузиной. Они не виделись тринадцать лет.

– Она замужем за пастором голландской реформистской церкви здесь, в Окахандже. Он тоже хороший богобоязненный человек. И у них есть дети твоего возраста. Тебе будет с ними очень хорошо.

– А он будет учить меня читать, как учит Мани?

– Конечно! – Лотар готов был дать любые обещания, лишь бы избавиться от ребенка. – Он учит своих детей, а ты будешь такой же, как они.

– А почему Мани не может остаться со мной?

– Мани должен идти со мной.

– Пожалуйста, можно и мне пойти с вами?

– Нет, нельзя. Ты останешься здесь… и я не хочу больше говорить об этом.

У резервуара рядом с насосом скважины Сара смыла пыль с ног и рук и прополоскала волосы, прежде чем снова заплести их в косички.

– Я готова, – сообщила она наконец Лотару, и ее губы дрожали, когда Лотар окидывал ее критическим взглядом.

Да, она была грязной маленькой оборванкой, ненужной ношей для них, тем не менее Лотар испытывал к ней непонятную нежность. Он поневоле восхищался силой духа и храбростью малышки. И вдруг он поймал себя на мысли: нельзя ли найти другой способ вместо того, чтобы бросить здесь девочку? и ему понадобилось сделать над собой усилие, чтобы решительно сказать себе, что это сделать необходимо.

– Ладно, идем. – Он взял ее за руку и повернулся к Манфреду. – А ты жди здесь с Хенни.

– Пап, позволь мне пойти с вами! – умоляюще воскликнул Манфред. – Только до ворот! Просто чтобы попрощаться с Сарой!

Лотар заколебался, потом ворчливо согласился:

– Хорошо, но помалкивай и помни о хороших манерах.

Он повел обоих детей по узкой дорожке позади длинного ряда коттеджей, и наконец они подошли к задней калитке одного из домов побольше, рядом с церковью. Не вызывало сомнений, что это дом пастора. В задней комнате горел свет, жесткий белый свет керосиновой лампы, и в проволочную сетку, прикрывавшую дверь, бились жуки и мошки.

Как только они вошли в калитку и направились по дорожке к кухне, до них донеслись звуки голосов, сливавшихся в печальном религиозном песнопении. Подойдя к сетке на двери, они увидели в освещенной кухне семью, сидевшую за длинным дощатым столом; все пели хором.

Лотар постучал в дверь, и пение стихло.

Мужчина, сидевший во главе стола, встал и направился к двери. Он был в черном костюме, штанины и рукава вспучились на локтях и коленях, но пиджак туго обтягивал широкие плечи. Волосы мужчины, густые и длинные, свисали до плеч седеющей гривой и осыпали темную ткань хлопьями перхоти.

– Кто это? – резко спросил он голосом, привыкшим вещать с кафедры.

Он распахнул сетчатую дверь и всмотрелся в темноту. У него был широкий интеллигентный лоб с большими залысинами над ним, а глаза сидели глубоко, как у пророков Ветхого Завета.

– Ты!

Он узнал Лотара, но не сделал попытки как-то приветствовать его. Вместо этого он оглянулся через плечо.

– Мефроу, тут твой безбожный кузен явился из пустыни, словно Каин!

Светловолосая женщина поднялась с другого конца стола, шикнула на детей и жестом велела им оставаться на местах. Ростом она почти не уступала мужу, но, хотя ей было за сорок, выглядела она свежо – хорошо сложенная, с румяным лицом и косами, уложенными на макушке на немецкий лад. Она сложила полные белые руки на бесформенной пухлой груди.

– Чего тебе нужно от нас, Лотар де ла Рей? – требовательно спросила она. – Это дом христиан, почитающих Господа, и мы не хотим иметь ничего общего с дикарями вроде тебя…

Она умолкла на полуслове, заметив детей, и с любопытством уставилась на них.

– Привет, Труди. – Лотар подтолкнул Сару вперед, на освещенное пространство. – Много лет прошло. Ты выглядишь довольной и счастливой.

– Я счастлива благодаря любви Господа, – согласилась его кузина. – Но ты знаешь, что мне редко выпадал достаток.

Она изобразила на лице нечто вроде страдания, и Лотар быстро продолжил:

– Я даю тебе еще один шанс христианского служения. – Он подтолкнул Сару вперед. – Эта бедная сирота… она осталась совершенно одна. Ей нужен дом. Ты могла бы принять ее, Труди, и Господь возлюбит тебя за это.

– Если это очередное твое…

Труди обернулась, бросила взгляд в кухню, на любопытные лица своих дочерей, и тут же понизила голос и зашипела:

– Это еще один твой ублюдок?

– Нет, ее родные умерли во время эпидемии тифа.

Это была ошибка. Лотар увидел, как Труди отшатнулась от девочки.

– Да это случилось много недель назад! Она не заразилась!

Труди слегка расслабилась, и Лотар поспешно продолжил:

– Я не могу о ней заботиться. Мы путешествуем, а ей нужна женщина.

– У нас и так слишком много ртов… – начала было Труди, но муж перебил ее.

– Входи, дитя! – прогудел он, и Лотар подтолкнул Сару к нему. – Как тебя зовут?

– Сара Бестер, оом.

– Значит, ты из фолкеров? – спросил высокий пастор. – Из настоящих африканеров?

Сара неуверенно кивнула.

– А твоя покойная матушка и твой отец были обвенчаны в реформистской церкви?

Сара снова кивнула.

– И ты веришь в великого Бога Израиля?

– Да, оом. Мама научила меня, – прошептала Сара.

– Тогда мы не можем отвергнуть этого ребенка, – сказал пастор своей жене. – Впусти ее в дом, женщина. Господь ее прокормит. Господь не оставляет избранный народ.

Труди Бирман театрально вздохнула и протянула Саре руку.

– Такая тощая и грязная, как негритенок.

– А ты, Лотар де ла Рей, – пастор направил на Лотара палец, – указал ли тебе милосердный Господь на твои ошибки, направил ли твои стопы на путь праведности?

– Пока нет, дорогой кузен. – Лотар отступил от двери, не скрывая облегчения.

Внимание пастора привлек мальчик, стоявший в тени за спиной Лотара.

– А это кто?

– Мой сын Манфред. – Лотар жестом защиты опустил руку на плечо мальчика.

Пастор шагнул ближе и нагнулся, внимательно всматриваясь в лицо Манфреда.

Его большая темная борода ощетинилась, глаза горели фанатизмом, но Манфред смотрел прямо в них и видел, как они меняются. В них засветились тепло, добродушие и сострадание.

– Я тебя напугал, йонг?[10]

Его голос смягчился, и Манфред качнул головой:

– Нет, оом… точнее, не очень.

Пастор усмехнулся:

– Кто учит тебя читать Библию, йонг?

– Мой отец, оом.

– Тогда Господь будет милостив к твоей душе.

Пастор выпрямился и посмотрел на Лотара, выставив вперед бороду.

– Я бы предпочел, чтобы ты оставил мальчика вместо девочки, – сказал он, и Лотар крепче сжал плечо сына. – Он, похоже, неплохой парнишка, а нам нужны хорошие мужчины для служения Богу.

– О нем хорошо заботятся.

Лотар не мог скрыть своего волнения, а пастор снова обратил на Манфреда властный взгляд.

– Думаю, юноша, нам с тобой суждено снова встретиться по велению Господа. Когда твой отец утонет, или его сожрет лев, или его повесят англичане, или его как-то еще накажет Бог Израиля, приходи сюда. Ты меня слышишь, йонг? Меня зовут Тромп Бирман, Глас Божий. Возвращайся в этот дом!

Манфред кивнул:

– Я приду, чтобы повидаться с Сарой. Я обещал ей.

При этих его словах храбрость девочки иссякла, она всхлипнула и попыталась вырваться из рук Труди.

– Прекрати, дитя! – Труди Бирман раздраженно встряхнула Сару. – Перестань бормотать!

Сара слегка задохнулась и подавила новое рыдание.

Лотар развернул Манфреда от двери.

– Это дитя умеет работать, кузен. Ты не пожалеешь о своем милосердии, – бросил он пастору.

– Посмотрим, – с сомнением проворчал пастор.

Лотар уже направился прочь по тропинке.

– Помни слово Божье, Лотар де ла Рей! – прогудел ему вслед Глас Божий. – «Я есть путь и свет! Верящий в меня…»

Манфред вывернулся из отцовской руки и оглянулся. Высокая сухопарая фигура пастора почти заполняла собой дверной проем, но где-то на уровне его талии из-за его спины выглянула Сара – и в свете керосиновой лампы ее лицо было белым, как фарфор, и блестело от слез.

На оговоренном месте их ждали четверо мужчин. В отчаянные годы, когда они вместе сражались в партизанском отряде, каждому было необходимо знать места встреч. Когда во время схваток их разделяли солдаты противника, они рассыпались по вельду, а несколько дней спустя снова собирались в одном из безопасных мест.

В таких местах всегда была вода – небольшой источник в расщелине на склоне холма, колодец бушменов или пересохшее русло реки, где они могли докопаться до драгоценной влаги. И еще такие места всегда находились достаточно высоко, что позволяло им видеть все вокруг, так что преследовавший враг не мог захватить их врасплох. К тому же рядом всегда имелось пастбище для лошадей и укрытие для людей, и они оставляли там в тайниках кое-какие припасы.

Место, которое Лотар выбрал для этой встречи, имело и дополнительные преимущества. Оно находилось всего в нескольких милях к северу от усадьбы преуспевающего немецкого скотовода, доброго друга семьи Лотара; на этого человека можно было положиться, и он ничего не имел бы против их присутствия на его земле.

Лотар поднялся в холмы вдоль сухого русла, что извивалось между склонами, как подбитая африканская гадюка. Он выбрался на открытое место, чтобы ожидавшие его люди увидели его издалека. Ему оставалось пройти еще около двух миль до места встречи, когда на каменистом гребне впереди замаячила маленькая фигура и замахала руками. Тут же появились еще трое, и все они побежали вниз по сухому речному руслу навстречу Лотару и его спутникам.

Впереди шел Варк Ян, или Свинка Джон, старый воин-готтентот с желтым сморщенным лицом, которое выдавало его происхождение от племен нама и бергдама и даже, как он частенько хвастался, от настоящих бушменов. Якобы его бабушка была бушменкой, рабыней, захваченной в плен бурами в одном из последних больших рейдов прошлого столетия. Но он также был известным лгуном, и мнения насчет правдивости этих сведений разделялись. Следом за Варк Яном шагал Кляйн Бой, незаконный сын Хендрика от матери-гереро.

Он сразу подошел к отцу и приветствовал его традиционным образом, почтительно хлопая в ладоши. Он был так же высок и могуч, как Хендрик, но черты лица у него были тоньше, и он имел раскосые глаза матери и не такую темную кожу. Словно дикий мед, эта кожа меняла цвет, когда на ней играли солнечные лучи. Эти двое работали на траулерах в Уолфиш-Бей, и Хендрик выслал их вперед, чтобы найти других необходимых им людей и привести на место встречи в холмах.

Теперь Лотар повернулся к этим людям. Прошло двенадцать лет с тех пор, как он видел их в последний раз. Он помнил их как охотников-дикарей, его гончих псов, как он ласково их называл, совершенно им не доверяя. Потому что они, словно дикие псы, могли развернуться и наброситься на него при первых признаках слабости.

Теперь он поздоровался с ними, назвав их старыми прозвищами: Лапы – так он звал мужчину-овамбо с ногами как у аиста – и Буффало – этот всегда настороженно наклонял голову на толстой шее, как буйвол. Они хлопнули друг друга по ладоням, потом по запястьям, потом снова по ладоням – такое приветствие они держали для особых случаев вроде встречи после долгой разлуки или успешной вылазки. Лотар, всматриваясь в них, сразу увидел, как двенадцать лет и легкая жизнь изменили их. Они стали толстыми и рыхлыми мужчинами средних лет, однако он постарался успокоить себя, что задача перед ними стояла не слишком трудная.

– Что ж! – Он усмехнулся. – Мы стряхнем немножко жира с ваших толстых животов.

Те покатились со смеху.

– Мы пришли сразу, как только Кляйн Бой и Свинка Джон назвали ваши имена, – заверили они его.

– Конечно, вы сюда явились только из любви ко мне и преданности, – съязвил Лотар. – Точно так же, как стервятники и шакалы сбегаются из любви к мертвечине, а вовсе не для того, чтобы попировать.

Те снова захохотали. Они соскучились по его острому языку.

– Свинка Джон упомянул о золоте, – признался Буффало между взрывами смеха. – А Кляйн Бой шепнул, что, может, придется снова подраться.

– Грустно, но мужчина моего возраста может наслаждаться своими женами только раз или два в день, но он может сражаться, радоваться старым друзьям и грабить день и ночь… а уж наша преданность тебе шириной с Калахари! – заявил Сторк Лапы, и все опять захохотали и стали колотить друг друга по спинам.

Продолжая время от времени взрываться смехом, вся компания покинула речное русло и стала подниматься по склону к тайному месту. Это была пещера за низким скальным выступом; ее своды почернели от копоти бесчисленных костров, а заднюю стену украшали рисунки, сделанные охрой, – их оставили маленькие желтые бушмены, которые задолго до белых людей веками пользовались этим убежищем. От входа в укрытие открывался потрясающий вид на мерцающие долины. Приблизиться к этому месту незамеченным было почти невозможно.

Четверо пришедших первыми уже вскрыли тайник. Он находился в расщелине камня дальше на склоне холма, и вход в него был завален валунами и замазан речной глиной. Содержимое тайника пережило годы куда лучше, чем ожидал Лотар. Конечно, консервы и боеприпасы были хорошо упакованы, а винтовки «маузер» густо смазаны жиром и обернуты промасленной бумагой. И остались в прекрасном состоянии. Даже большая часть седельного снаряжения и одежды неплохо сохранилась в сухом воздухе пустыни.

Они неплохо перекусили жареной говядиной из банок и корабельными галетами; когда-то они ненавидели эту еду за ее однообразие, но теперь она казалась им восхитительной и вызывала воспоминания, и прошлые тяжелые дни спустя много лет виделись привлекательными.

После еды они разобрали упряжь, обувь и одежду, отбрасывая то, что повредили насекомые и грызуны, а также то, что пересохло, уподобившись пергаменту. А затем принялись за ремонт и чистку, промасливая все, что в этом нуждалось. Наконец для каждого было готово снаряжение и оружие.

Пока они работали, Лотар думал о том, что в пустыне разбросаны десятки подобных тайников, а на севере, где находилась секретная береговая база, с которой он снабжал горючим и всем необходимым немецкие подводные лодки, должны до сих пор лежать ценные вещи на тысячи фунтов. До этого момента ему и в голову не приходило забрать все для себя – почему-то это всегда казалось принадлежащим патриотам.

Лотар ощутил укол соблазна. «Возможно, если я возьму напрокат лодку в Уолфише и отправлюсь вверх вдоль побережья…»

Но тут с внезапно охватившим его ознобом Лотар вспомнил, что ему никогда больше не увидеть Уолфиш-Бей или эту землю. Они не смогут вернуться после того, что сделают.

Он вскочил и быстрым шагом направился ко входу в каменное укрытие. Когда он смотрел на серовато-коричневую, обожженную солнцем равнину с разбросанными по ней акациями, его вдруг охватило предчувствие ужасных страданий и несчастий.

«Смогу ли я когда-нибудь быть счастливым где-то еще? – думал он. – Вдали от этой суровой и прекрасной земли?»

Его решимость поколебалась. Он обернулся и увидел Манфреда, с тревожным видом наблюдавшего за ним. «Смогу ли я сделать это ради моего сына? Могу ли обречь его на жизнь в изгнании?»

Лотар с усилием отбросил сомнения, встряхнувшись, словно конь, отгоняющий жалящих мух, и подозвал Манфреда. Он увел сына в сторону от укрытия, а когда они оказались достаточно далеко от остальных, рассказал ему, что ждет их впереди, говоря с Манфредом как с равным.

– Все, ради чего мы трудились, было украдено у нас, Мани, не в глазах закона, а в глазах Бога и естественной справедливости. Библия дает нам право на возмещение ущерба, если нас обманули или обокрали. Око за око, зуб за зуб. Мы вернем себе то, что у нас украли. Но, Мани, английский закон будет смотреть на нас как на преступников. Нам придется бежать, бежать и прятаться, а они начнут на нас охотиться, как на диких зверей. Мы сможем выжить лишь благодаря нашей храбрости и уму.

Манфред слегка пошевелился, глядя на отца сияющими страстными глазами. Все это звучало романтично и волнующе, и он гордился доверием отца, который обсуждал с ним такие взрослые вопросы.

– Мы отправимся на север. Там в Таганьике, Ньясаленде и Кении есть хорошие земли для фермерства. Многие из наших фолкеров уже перебрались туда. Конечно, нам придется сменить имена, и мы никогда не сможем сюда вернуться, но мы построим новую жизнь в новой стране.

– Никогда не вернемся? – Выражение лица Манфреда изменилось. – Но как же Сара?

Лотар пропустил мимо ушей этот вопрос.

– Возможно, мы купим отличную кофейную плантацию в Ньясаленде или на одном из нижних склонов Килиманджаро. Там в долинах Серенгети до сих пор бродят огромные стада диких животных, и мы будем фермерами и охотниками.

Манфред слушал, но теперь он не радовался. Разве он мог возразить? Разве он мог сказать: «Папа, я не хочу уезжать в другую страну. Я хочу остаться здесь»?

Он долго лежал без сна, когда остальные уже храпели, а костер догорел, оставив после себя лишь красные угольки, и думал о Саре, вспоминая ее бледное личико, залитое слезами, и теплое маленькое тело под одеялом рядом с ним. «Она единственный друг, который у меня когда-либо был».

К реальности Манфреда вернул странный, тревожный звук. Он донесся из долины под ними, но казалось, что расстояние ничуть не смягчило гудевшей в нем ярости.

Его отец негромко кашлянул и сел, сбросив одеяло. Жуткий звук повторился, все нарастая и нарастая, а потом затих, превратившись в низкое рычание.

– Что это, папа?

У Манфреда побежали по коже мурашки, а волоски на затылке встали дыбом, словно он коснулся крапивы.

– Говорят, что даже храбрейший из людей пугается, когда впервые слышит этот звук, – тихо ответил ему отец. – Это охотничий рык голодного льва Калахари, сынок.

На рассвете, когда они спустились с холма и выбрались в долину, Лотар, шедший впереди, внезапно остановился и кивком подозвал Манфреда.

– Ты слышал его голос… а вот следы его лап.

Он наклонился и коснулся отпечатка размером с обеденную тарелку, глубоко вдавленного в мягкую желтую землю.

– Это старый maanhar – одинокий старый гривастый самец.

Лотар обвел пальцем след. Манфред и прежде не раз видел, как отец это делает, всегда касаясь следов так, словно извлекал из них какие-то тайны.

– Видишь, подушечки стерлись, они почти гладкие, и он идет, перенося вес назад. Он бережет переднюю правую лапу, он хромой. Ему трудно добыть еду, и, возможно, поэтому он держится поближе к ранчо. Домашнюю скотину легче убить, чем дикое животное.

Лотар протянул руку и снял что-то с нижней ветки колючего куста.

– Вот, Мани. – Он положил на ладонь Манфреда маленький клочок грубой красновато-золотой шерсти. – Это прядь его гривы, которую он оставил для тебя.

Потом Лотар поднялся и перешагнул через след. Он повел их к широкому участку земли, увлажненному природными артезианскими источниками; трава там росла густой и зеленой, высотой до колен, и они увидели первые стада животных, горбатых, с подгрудками, почти достающими до земли, их шкуры блестели в утреннем свете.

Сам фермерский дом стоял на возвышении за источниками, прямо посреди целой плантации экзотических финиковых пальм, завезенных из Египта. Это был старый колониальный немецкий форт, наследие войны гереро 1904 года, когда все эти территории охватило восстание против расширения германской колонизации. Даже племена бондельсварт и нама присоединились к гереро, и понадобилось двадцать тысяч белых солдат и шестьдесят миллионов фунтов, чтобы подавить это восстание. И вдобавок к этому были убиты две с половиной тысячи немецких офицеров и солдат, а семьдесят тысяч мужчин, женщин и детей народа гереро были расстреляны, сожжены и умерли от голода. И этот список составил почти ровно семьдесят процентов всего племени.

Фермерский дом изначально представлял собой приграничный форт, построенный для того, чтобы удерживать наступление гереро. Его толстые побеленные наружные стены были изрезаны бойницами, а центральную башню украшали зубцы и флагшток, на котором до сих пор вызывающе развевался немецкий имперский орел.

Граф, владелец поместья, заметил их издалека, когда они еще шагали по пыльной дороге мимо источников, и выслал встречающего. Сам он принадлежал к поколению матери Лотара, но оставался подтянутым и стройным. Белый шрам, след дуэли, искривлял уголок его рта, а его манеры были старомодными и официальными. Он отослал Темного Хендрика в крыло, предназначенное для слуг, а Лотара и Манфреда провел в прохладный и темный центральный зал, где уже стояли наготове бесчисленные черные бутылки доброго немецкого пива и кувшины домашнего имбирного пива.

Пока путники купались, их одежду забрали слуги и вернули через час отстиранной и выглаженной, а обувь гостей начистили до блеска. На ужин подали нежный толстый филей и великолепные рейнские вина. К искреннему восторгу Манфреда, за мясом последовали разнообразные сладкие пироги, пудинги и пирожные, а Лотар куда больше наслаждался цивилизованной беседой с хозяином и хозяйкой. Для него было огромным удовольствием поговорить о книгах и музыке и послушать безупречный немецкий язык хозяев.

Когда Манфред уже не мог проглотить ни кусочка и ему приходилось обеими руками прикрывать рот, пряча зевоту, одна из горничных-гереро отвела его в предназначенную для него спальню, а хозяин налил Лотару шнапса и принес коробку гаванских сигар, пока его жена хлопотала над серебряным кофейником.

Когда сигара как следует разгорелась, граф сказал Лотару:

– Я получил письмо, что вы отправили из Виндхука, и был весьма огорчен, узнав о ваших бедах. Времена для всех нас настали тяжелые. – Он протер рукавом монокль, прежде чем снова вставить его в глаз и сфокусировать взгляд на Лотаре. – Ваша святая матушка была чудесной леди. И нет ничего такого, чего я не сделал бы для ее сына. – Он немного помолчал и затянулся дымом, слегка улыбнувшись вкусу сигары, а потом добавил: – Однако…

Лотар упал духом при этом слове, всегда предвещавшем отрицание и разочарование.

– Однако меньше чем за две недели до того, как я получил ваше письмо, к нам на ранчо прибыл офицер отдела закупок, и я продал ему всех лишних лошадей. У меня осталось лишь столько, сколько необходимо нам самим.

Хотя Лотар видел не меньше сорока отличных лошадей, пасшихся на молодой траве неподалеку от ранчо, он лишь понимающе кивнул.

– Конечно, у меня есть пара великолепных мулов – крупных, сильных, – и я мог бы уступить их вам по минимальной цене… скажем, за пятьдесят фунтов.

– За пару? – почтительно спросил Лотар.

– За каждого, – твердо ответил граф. – Что касается другого предложения, содержащегося в вашем письме, я придерживаюсь твердого правила: никогда не одалживать деньги друзьям. Это способ избежать потери и друга, и денег.

Лотар пропустил это мимо ушей и вернулся к предыдущим словам графа:

– Тот офицер-снабженец… он покупал лошадей во всех имениях этого округа?

– Я так понял, что он купил почти сотню. – Граф явно испытал облегчение, когда Лотар по-джентльменски принял его отказ. – Всех лучших животных. Его интересовали только самые отличные – закаленные пустыней и не подверженные конским болезням.

– Полагаю, он погнал их на юг, к железной дороге?

– Не совсем так, – покачал головой граф. – Или пока что не так, насколько я слышал. Он держит их в загоне у реки Свакоп, на другом конце города, чтобы они отдохнули и набрались сил перед путешествием по железной дороге. Я слышал, он предполагает отправить их тогда, когда соберет полторы сотни.

Они покинули форт на следующее утро, после достойного Гаргантюа завтрака, состоявшего из колбасы, жареного мяса и яиц. Все трое ехали на широкой спине серого мула, за которого Лотар в итоге заплатил двадцать фунтов без недоуздка.

– Какие там жилища для слуг? – спросил Лотар.

– Жилища рабов, а не слуг, – поправил его Хендрик. – Насколько я понял, любого из них могут уморить голодом или засечь до смерти. – Хендрик вздохнул. – И если бы не щедрость и доброта молоденькой горничной-гереро…

Лотар резко ткнул его в ребра и бросил предостерегающий взгляд в сторону Манфреда, и Хендрик продолжил без запинки:

– Значит, мы все сбежали оттуда на одном-единственном древнем муле. Им никогда нас не догнать, пока мы мчимся на этом существе, подобном газели.

Хендрик хлопнул мула по жирному крупу, и тот чуть прибавил ходу, вздымая копытами пыль.

– Он пригодится нам для охоты, – сказал Лотар и усмехнулся, когда Хендрик озадаченно нахмурился.

Когда они вернулись в свое скальное убежище, Лотар быстро подготовил двенадцать комплектов снаряжения, еды и упряжи. Все это он сложил у входа в укрытие.

– Отлично, – ухмыльнулся Хендрик. – У нас есть седла. Осталось лишь добыть лошадей.

– Нам следовало бы оставить здесь охрану, – проигнорировал его Лотар. – Но нам понадобятся все наши люди.

Он дал денег Свинке Джону, наименее достойному недоверия из всей команды.

– Пяти фунтов хватит, чтобы купить целую ванну «Кейп смоук», – сказал он, – а один стакан этой выпивки может убить буйвола. Но помни, Свинка Джон, если ты будешь слишком пьян, чтобы удержаться в седле, когда мы тронемся в путь, я не стану оставлять тебя полицейским для расспросов. Я оставлю тебя с пулей в голове. Клянусь тебе в этом.

Свинка Джон запихнул банкноту за ленту своей фетровой шляпы.

– Ни капля из этого не коснется моих губ, – вкрадчиво пропел он. – Баас знает, что может доверить мне выпивку, женщин и деньги.

До Окаханджи было почти двадцать миль, и Свинка Джон отправился сразу же, чтобы все подготовить к прибытию Лотара. Остальные же следом за Манфредом, восседавшим на муле, спустились с холма.

Накануне ветра не было, так что львиные следы до сих пор отчетливо виднелись на земле, даже на такой сыпучей. Охотники, вооруженные новыми «маузерами», с поясными и наплечными патронташами, рассыпались веером и двинулись вдоль следа.

Отец приказал Манфреду держаться позади, и мальчик, слишком хорошо помня жуткий рев дикой твари, был только рад придержать мула. Охотники, уже скрывшиеся из вида, отмечали дорогу для Манфреда сломанными ветками и зарубками на стволах акаций, так что он без труда следовал за ними.

Уже через час они нашли место, где старый рыжий самец убил одну из телок графа. Он оставался рядом с тушей, пока не съел все, кроме головы, копыт и самых крупных костей. Но даже их он обгрыз до блеска, успокаивая голод и восстанавливая силы.

Лотар и Хендрик обошли кругом истоптанный участок и почти сразу обнаружили дальнейший след.

– Он ушел всего несколько часов назад, – оценил Лотар.

И тут же, когда один из стеблей травы, примятых огромными лапами, медленно выпрямился, он изменил свою оценку.

– Нет, меньше чем полчаса назад… похоже, услышал, как мы приближаемся.

– Нет, – возразил Хендрик, коснувшись следа длинной ошкуренной палкой, которую нес с собой. – Он шел шагом. Он не спешит и нас не слышал. Он набит мясом и теперь направится к ближайшему водопою.

– Он повернул на юг. – Лотар прищурился от солнца, изучая направление следа. – Возможно, идет к реке, и так он окажется ближе к городу, что нас более чем устраивает.

Он снял с плеча «маузер» и подал знак своим людям, веля им идти широкой цепью. Они поднялись по невысокому плотному склону дюны, и, прежде чем достигли вершины, лев выскочил из-под прикрытия низких кустов прямо перед ними и помчался прочь длинными кошачьими прыжками. Но его брюхо, отяжелевшее от мяса, раскачивалось при каждом прыжке, словно лев был беременным.

Расстояние было большим, но «маузеры» защелкали выстрелами, как только охотники увидели зверя. Вокруг него клубами взрывалась пыль. Все люди Лотара, кроме Хендрика, были никудышными стрелками. Он так и не смог убедить их, что скорость полета пули не зависит от силы, с которой стрелок нажимает на спусковой крючок, или добиться того, чтобы они перестали крепко зажмуривать глаза, словно толкая пулю вперед изо всех сил.

Лотар увидел, что его собственный первый выстрел взбил пыль прямо под животом зверя. Он недооценил расстояние, это всегда представляло сложность на открытых пустынных пространствах. Он изменил положение ствола, не отрывая от плеча приклада, и прицелился чуть выше развевавшейся рыжей гривы.

Лев дернулся при следующем выстреле, сбившись с шага, и повернул огромную голову, чтобы куснуть себя за бок, где его ужалила пуля; звук, который она издала, врезаясь в плоть, донесся до линии охотников. Потом лев снова понесся галопом, прижав уши, рыча от боли и ярости, и исчез из вида.

– Далеко он не уйдет! – Хендрик махнул остальным, веля двигаться вперед.

Лев – спринтер среди зверей. Он может лишь небольшое время нестись во весь опор, а затем замедляет ход. Но если преследование продолжается, зверь обычно разворачивается и бросается на охотников.

Лотар, Хендрик и Кляйн Бой, самые сильные и подготовленные, двигались впереди остальных.

– Кровь! – крикнул Хендрик, когда они добрались до той точки, где льва настигла пуля Лотара. – Легочная кровь!

Сгустки алой крови были пенистыми от воздуха, вырывавшегося из поврежденных легких. Все бросились дальше по кровавому следу.

– Pasop! – предостерег Лотар, когда они добрались до возвышенности, за которой исчез лев. – Осторожнее! Он может залечь, ожидая нас…

Именно в этот момент лев бросился на них.

Он прятался в густой сансевиерии сразу за гребнем дюны, распластавшись на земле и прижав уши к голове. И в тот момент, когда люди поднялись на гребень, он прыгнул на Лотара с расстояния всего в пятьдесят футов.

Лев приземлился прямо перед Лотаром, на мгновение прижался к земле, его глаза горели безжалостным желтым огнем. Имбирно-рыжая грива вздыбилась, зрительно увеличив тело, и лев казался настоящим чудовищем, а из его разинутой клыкастой пасти вырвался такой рев, что Лотар отшатнулся и на мгновение запоздал с выстрелом. Когда приклад «маузера» коснулся его плеча, лев поднялся прямо перед ним, закрыв собой всё, и кровь вырвалась из его пробитого легкого розовым облаком и брызнула в лицо Лотару.

Инстинкт потребовал от Лотара стрелять как можно быстрее в это огромное лохматое тело, приподнявшееся на задних лапах, но Лотар заставил себя изменить прицел. Выстрел в грудь или шею не остановил бы зверя и не помешал бы ему убить охотника – пуля «маузера» была слишком легкой, предназначенной для людей, а не для крупного хищника, и такой выстрел лишь слегка задел бы нервную систему льва, вызвав дополнительный взрыв адреналина. Лишь выстрел в мозг мог остановить зверя на таком близком расстоянии.

Лотар направил ствол оружия между широкими розовыми ямками ноздрей, и пуля прорвалась между глазами огромного самца, сквозь маслянисто-желтый мозг, и вылетела через заднюю часть черепа – но лев продолжал двигаться по инерции. Огромное мускулистое тело врезалось в грудь Лотара, и винтовка вылетела у него из рук, когда он полетел на землю, ударившись плечом и головой.

Хендрик оттащил его в сторону и усадил, ладонью смахнул песок с губ и глаз, а потом тревога ушла из его глаз, и гигант усмехнулся, когда Лотар слабо отмахнулся от него.

– Ты стареешь и становишься медлителен, баас, – засмеялся Хендрик.

– Помоги встать, пока Мани не увидел, – приказал Лотар.

Хендрик подставил ему плечо и поднял на ноги.

Лотар пошатывался, тяжело опираясь на Хендрика и держась за ушибленную голову, но уже отдавал приказы:

– Кляйн Бой! Лапы! Вернитесь и придержите мула, пока тот не почуял льва и не умчался вместе с Мани!

Он наконец отстранился от Хендрика и нетвердым шагом подошел к львиной туше. Лев лежал на боку, и над его разбитой головой уже роились мухи.

– Нам понадобятся все наши люди и немножко удачи, чтобы погрузить его.

Хотя лев был стар и худ и в неважном состоянии после многих лет охоты среди колючих кустов вельда, а его шкура выглядела тусклой и облезлой, но его живот был набит мясом, и весил он сотни четыре фунтов, а то и поболее. Лотар поднял с песка свою винтовку и тщательно вытер ее, а потом прислонил к туше и поспешил к гребню, все еще прихрамывая после падения и потирая шею и висок.

Мул с Манфредом на спине шел к ним, и Лотар побежал навстречу.

– Ты его подстрелил, па? – взволнованно закричал Манфред.

Он слышал выстрелы.

– Да. – Лотар снял сына со спины мула. – Он лежит вон там, за гребнем.

Лотар проверил недоуздок мула. Он был новым и крепким, но Лотар привязал дополнительные веревки по бокам и велел держать каждую двоим своим людям. Потом старательно прикрыл мулу глаза с помощью полоски холста.

– Хорошо. Посмотрим, как он это воспримет.

Мужчины потянули за веревки изо всех сил, но мул уперся копытами в землю, возражая против повязки на глазах, и не двинулся с места.

Лотар обошел его сзади, стараясь не попасть под задние копыта, и крутанул мула за хвост. Все равно животное упорно стояло на месте. Лотар наклонился и укусил его в основание хвоста, погрузив зубы в мягкую нежную шкуру, и тут мул взбрыкнул обеими задними ногами.

Лотар еще раз укусил его, и мул сдался и побежал к гребню, но, как только он поднялся на него, ветерок изменил направление, и ноздри мула наполнились горячим запахом льва.

Львиный запах всегда производит особое впечатление на животных, хоть домашних, хоть диких, даже на таких, которые просто ничего не могут знать о львах, и даже их отдаленные предки едва ли могли когда-то сталкиваться с этими хищниками.

Отец Лотара всегда выбирал охотничьих собак, предлагая новому помету щенков понюхать влажный кусок львиной шкуры. Большинство щенков тут же начинали выть от ужаса и пятиться, поджав хвосты. И лишь очень немногие, не более чем один из двадцати, почти всегда суки, выдерживали испытание, хотя вся шерсть на них вставала дыбом, и они рычали, содрогаясь от кончика носа до хвоста. Этих собак он оставлял себе.

Теперь же мул, почуяв запах льва, просто взбесился. Державшие его мужчины не устояли на ногах, когда животное встало на дыбы и заржало. Лотар увернулся от бешено колотивших по воздуху копыт. Потом мул бросился бежать, волоча за собой мужчин, спотыкающихся, падающих и кричащих. Мул протащил их с полмили через колючие кусты и пересохшие ямы, прежде чем наконец остановился в облаке пыли, потный и дрожащий, его бока тяжело вздымались от ужаса.

Его снова притащили назад, закрыв глаза, но стоило животному почуять запах льва, как все представление повторилось, хотя на этот раз мул сумел проскакать всего несколько сотен ярдов, прежде чем усталость и вес четырех мужчин вынудили его остановиться.

Еще дважды они подводили животное к убитому льву, и еще два раза он вставал на дыбы и бросался в бегство, но каждый раз удалялся на более короткое расстояние. Однако в конце концов он остался стоять, дрожа и потея от страха и усталости, пока на его спину грузили убитого льва. Но когда они попытались связать лапы льва под грудью мула, это оказалось уже слишком. Новый поток нервного пота окатил тело мула, и он встал на дыбы, брыкался и лягался до тех пор, пока львиная туша не свалилась с его спины.

Они постарались как следует измотать мула, и после часа борьбы он наконец застыл, жалобно дрожа и пыхтя, словно кузнечные мехи. Мертвый лев был наконец надежно закреплен на его спине.

Когда Лотар взял уздечку и потянул, мул, спотыкаясь, покорно поплелся за ним к излучине реки.

С вершины небольшого лесистого холма Лотар смотрел через реку Свакоп на крыши домов и церковный шпиль деревни на другом берегу. Река делала здесь широкий поворот, и в ее изгибе прямо под Лотаром лежали три небольших зеленых пруда, обрамленные желтыми песчаными берегами. Сама река наполнялась лишь на короткие периоды после дождей.

В прудах поили лошадей, приводя их из загона, построенного на берегу из колючих ветвей, а потом животных снова закрывали на ночь. Граф был прав: армейский снабженец выбрал наилучших скакунов. Лотар жадно наблюдал за ними в бинокль. Выросшие в пустыне, эти животные были сильными, полными энергии, они резвились у воды или катались по песку, болтая ногами в воздухе.

Потом Лотар сосредоточил свое внимание на загонщиках и насчитал их пять, все они были цветными солдатами в неопрятной форме цвета хаки, и Лотар тщетно искал белых офицеров.

– Должно быть, они в лагере, – пробормотал он и настроил бинокль на другое расстояние, чтобы изучить коричневые армейские палатки за конским загоном.

За его спиной послышался тихий свист, и когда Лотар оглянулся через плечо, то увидел Хендрика, подававшего ему знак от подножия холма. Лотар поспешил вниз. Мул, все еще с окровавленным грузом на спине, был привязан и стреножен в тени. Он уже почти смирился, хотя время от времени непроизвольно вздрагивал всем телом и нервно переминался с ноги на ногу. Мужчины лежали под редкими колючими ветвями, жуя говядину из консервных банок, но Свинка Джон встал, когда к ним подошел Лотар.

– Ты задержался, – выговорил ему Лотар и, схватив Джона за кожаный жилет, притянул его поближе к себе и принюхался к его дыханию.

– Ни капли, хозяин! – проскулил Свинка Джон. – Клянусь невинностью моей сестры!

– Это мифическое существо.

Лотар отпустил его и посмотрел на мешок, лежавший у ног Свинки Джона.

– Двенадцать бутылок. Как ты и сказал.

Лотар открыл мешок и достал пресловутый «Кейп смоук». Горлышко было запечатано воском, и, когда Лотар поднял бутылку к свету, стало видно, что бренди внутри имеет темный ядовито-коричневый цвет.

– Что ты узнал в деревне?

Он вернул бутылку в мешок.

– В лагере семеро загонщиков…

– Я насчитал пять.

– Семь, – непреклонно повторил Свинка Джон, и Лотар хмыкнул.

– А что насчет белых офицеров?

– Они вчера уехали в Очиваронго, чтобы купить еще лошадей.

– Через час стемнеет. – Лотар посмотрел на солнце. – Бери мешок и иди в лагерь.

– Что мне им сказать?

– Скажи, что ты продаешь – дешево, и дай попробовать бесплатно. Врать ты умеешь, наговори чего-нибудь.

– А если они не пьют?

Лотар рассмеялся над неправдоподобностью этого предположения, но не потрудился ответить.

– Я двинусь после восхода луны, когда она поднимется над деревьями. Это дает тебе и твоему бренди четыре часа на обработку этих солдат.

Мешок звякнул, когда Свинка Джон вскинул его на плечо.

– Помни, Свинка Джон, я хочу, чтобы сам ты был трезв, или ты умрешь… Я не шучу.

– Неужели хозяин думает, что я какое-то животное, что я не умею пить как джентльмен? – сердито бросил Свинка Джон и потащился прочь с видом оскорбленного достоинства.

Лотар со своего наблюдательного пункта следил, как Свинка Джон пересек сухое песчаное русло реки Свакоп, с трудом поднялся на противоположный берег со своим мешком и направился к загону. У колючей изгороди его остановил часовой, и Лотар видел через бинокль, как они разговаривают; наконец цветной служивый отложил в сторонку свой карабин и заглянул в мешок, который Свинка Джон открыл перед ним.

Даже с такого расстояния и в сгущающихся сумерках Лотар увидел, как блеснула восторженная белозубая улыбка солдата; он сразу повернулся и позвал своих товарищей. Двое из них вышли из палатки в одном нижнем белье; последовала продолжительная дискуссия, сопровождаемая энергичной жестикуляцией, кивками и хлопаньем по плечам, и в итоге Свинка Джон сломал воск на горлышке одной из бутылок и протянул солдатам выпивку. Бутылка быстро переходила из рук в руки, и каждый дегустатор на мгновение прикладывал ее к губам и высоко поднимал, как горнист поднимает трубу, а потом задыхался и ухмылялся. Наконец Свинку Джона, как почетного гостя, вместе с его мешком провели в лагерь, и он исчез из поля зрения Лотара.

Солнце село, наступила ночь, а Лотар все оставался на гребне. Он, словно яхтсмен, внимательно наблюдал за силой и направлением ночного бриза, то и дело менявшего направление. Через час после наступления темноты ветер наконец установился, и теперь его теплый поток дул в спину Лотара.

– Только бы он так и удержался, – пробормотал Лотар, а потом негромко свистнул, подражая музыкальному крику воробьиного сыча.

Хендрик появился почти мгновенно, и Лотар показал ему направление ветра.

– Пересеки реку повыше по течению и обойди лагерь. Не слишком близко. Потом поверни обратно, чтобы ветер дул тебе в лицо.

В этот момент с другой стороны реки до них донесся далекий крик, и они оба посмотрели туда. Костер перед палатками разожгли так, что пламя взлетало до ветвей акаций, и на фоне света виднелись силуэты цветных солдат.

– Какого черта они делают? – не понял Лотар. – Танцуют или дерутся?

– Ну, к этому времени они уже и сами не знают, – усмехнулся Хендрик.

Фигуры кружились у огня, сталкивались друг с другом, потом расходились, падая в пыль и ползая на коленках, или вдруг с огромным усилием поднимались на ноги, но лишь для того, чтобы раз-другой качнуться и снова упасть. Один из солдат был абсолютно нагим, его худое желтое тело блестело от пота, когда он сделал дикий пируэт, а потом упал в огонь, и его вытащили оттуда за пятки двое его товарищей, при этом все трое визгливо хохотали.

– Тебе пора. – Лотар хлопнул Хендрика по плечу. – Бери Мани, пусть он держит твою лошадь.

Хендрик направился обратно вниз по склону, но остановился, когда Лотар негромко произнес ему вслед:

– Ты отвечаешь за Мани. Отвечаешь за него собственной жизнью.

Хендрик, ничего не ответив, исчез в темноте. Полчаса спустя Лотар увидел, как они пересекают светлое песчаное ложе реки – темные бесформенные пятна в звездном свете, – а потом они исчезли в зарослях кустарника на другом берегу.

Горизонт посветлел, звезды на востоке стали бледнее перед восходом луны, а в лагере за рекой пьяная суета солдат давно замедлилась. Через бинокль Лотар различал отдельные тела, валявшиеся, как трупы на поле битвы, и одно из них очень походило на Свинку Джона, хотя Лотар не мог быть в этом уверенным, потому что тот лежал лицом вниз в тени, по другую сторону костра.

– Если это он, то он покойник, – пообещал себе Лотар и встал.

Наконец настала пора выдвигаться, потому что луна уже поднялась над горизонтом, рогатая и сияющая, как конская подкова в горне кузнеца.

Лотар спустился по склону; мул фыркал и тяжело дышал, с несчастным видом все еще держа на своей спине жуткий груз.

– Скоро все закончится. – Лотар погладил мула по лбу. – Ты хорошо поработал, старина.

Он ослабил уздечку, поправил «маузер» на плече и повел мула вокруг холма и вниз по реке.

О незаметном приближении не могло быть и речи, во всяком случае вместе с крупным светлым животным и его грузом. Лотар снял с плеча винтовку и зарядил ее, пока они шли по песчаному руслу, и он внимательно наблюдал за деревьями на берегу впереди, словно чего-то ожидая.

Костер в лагере уже догорел, и там стояла полная тишина, когда Лотар с мулом поднимались на берег; Лотар уже слышал фырканье и тихое дыхание ближайших животных в загоне. Ветер дул в спину Лотару, ровно и достаточно сильно, и вдруг раздалось пронзительное испуганное ржание.

– Вот оно… понюхайте хорошенько…

Лотар вел мула к изгороди загона.

Теперь уже там громко топали копыта, встревоженные животные шумели, метались. Тревога, вызванная вонью окровавленной львиной туши, быстро распространилась по всему табуну. Лошади ржали в ужасе, многие в панике вставали на дыбы. Лотар видел их головы над колючей изгородью загона – гривы развевались в лунном свете, передние копыта колотили по воздуху.

С наветренной стороны ограды Лотар придержал мула и перерезал веревки, что удерживали льва на его спине. Туша соскользнула и упала на землю, воздух с низким рычащим шумом вырвался из неживых легких, и животные по другую сторону колючей ограды вздыбились, заржали и помчались вдоль стены живым водоворотом конской плоти.

Лотар нагнулся и распорол живот льва от промежности до ребер, погружая нож глубоко, чтобы тот рассек все внутренности, и тут же вонь стала невыносимо густой и ядовитой.

Табун впал в панику. Лотар слышал, как лошади ударяются о дальнюю стену ограды в попытке спастись от жуткого запаха. Лотар вскинул винтовку к плечу, метя на фут выше голов обезумевших лошадей, и опустошил всю обойму. Выстрелы следовали один за другим, вспышки освещали загон, и табун в окончательном ужасе прорвался сквозь ограду и помчался к темной реке; гривы метались, как пена, когда животные неслись прочь от запаха, туда, где их ждали Хендрик и его люди.

Лотар быстро привязал мула и на бегу перезарядил винтовку, спеша к почти угасшему лагерному костру. Один из солдат, из-за шума вышедший из пьяного ступора, вскочил на ноги и, пошатываясь, решительно направился в сторону частокола.

– Лошади! – кричал он. – Вставайте, пьяные олухи! Мы должны остановить лошадей!

Тут он увидел Лотара.

– Помогите! Лошади…

Лотар сунул под его подбородок ствол «маузера». Зубы солдата стукнулись друг о друга, он сел на песок, а потом медленно опрокинулся на спину. Лотар перешагнул через него и побежал вперед.

– Свинка Джон! – настойчиво кричал он. – Ты где?

Ответа не последовало, и Лотар обежал костер, направляясь к той неподвижной фигуре, которую он видел в бинокль. Он перевернул тело ногой, и Свинка Джон уставился на луну невидящими глазами; по его морщинистому желтому лицу блуждала улыбка.

– Вставай!

Лотар несколько раз с размаху пнул его. Но блаженная улыбка не исчезла. Свинка Джон не чувствовал боли.

– Ладно, я тебя предупреждал.

Лотар большим пальцем снял винтовку с предохранителя. И приложил ствол к голове Свинки Джона. Если Джон живым попадет в руки полиции, хватит нескольких ударов плетью из кожи гиппопотама, чтобы он все выложил. И хотя он не знал подробностей плана, он знал достаточно, чтобы уничтожить все их шансы, и тогда Лотар окажется в списке разыскиваемых за кражу лошадей и уничтожение армейской собственности. Лотар положил палец на спусковой крючок.

«Для него это еще слишком хорошо, – решительно подумал он. – Его следовало бы запороть насмерть».

Но его палец расслабился, и Лотар крепко обругал себя за собственную глупость, возвращая на место предохранитель и бросаясь бегом за мулом.

Хотя Свинка Джон был маленьким и тощим, Лотару понадобились все его силы, чтобы забросить расслабленное бесчувственное тело на спину мула. Джон повис там, как белье, сохнущее на веревке, его руки и ноги болтались по обе стороны крупа мула. Лотар сел позади него, хлестнул мула, подгоняя, и направил по ветру тяжелой неуклюжей рысью.

Через милю Лотар подумал, что, должно быть, разминулся со своими людьми, и придержал мула как раз в тот момент, когда из тени впереди вышел Хендрик.

– Как все идет? Сколько вы поймали? – в тревоге крикнул Лотар.

Хендрик рассмеялся:

– Столько, что у нас недоуздков не хватило.

Как только каждый из его людей поймал одну из разбежавшихся лошадей, Хендрик вскочил на свою и стал сгонять остальных, разворачивая животных и удерживая, пока Манфред бегал от одной к другой и надевал на них недоуздки.

– Двадцать шесть! – ликовал Лотар, сосчитав пойманных животных. – Отлично, уходим сейчас же. Военные погонятся за нами сразу, как только доставят сюда солдат.

Он снял упряжь с мула и хлопнул животное по заду.

– Спасибо, старина, – сказал он. – Теперь можешь возвращаться домой.

Мул с готовностью принял предложение и даже умудрился проскакать галопом первую сотню ярдов обратной дороги.

Каждый из отряда сел на неоседланного скакуна, ведя за собой на привязи еще трех или четырех животных, и Лотар повел всех назад к каменному укрытию в холмах.

На рассвете они ненадолго остановились, пока Лотар осматривал каждую из украденных лошадей. Две из них пострадали в толчее в загоне, и он отпустил их. Остальные оказались в отличном состоянии, так что Лотар даже не мог выбрать лучших между ними, хотя так много животных им не требовалось.

Пока они сортировали лошадей, Свинка Джон понемногу пришел в себя и неуверенно сел. Он молился своим предкам и богам готтентотов, прося избавить его от страданий, а потом его вырвало прокисшим бренди.

– Нам с тобой еще нужно уладить некое дельце, – мрачно сообщил ему Лотар, потом повернулся к Хендрику. – Мы возьмем всех этих лошадей. Наверняка некоторых мы потеряем в пустыне. – Потом он вскинул правую руку в кавалерийской команде. – Вперед!

Они добрались до скалы незадолго до полудня, но задержались там лишь для того, чтобы погрузить все нужное на запасных лошадей и оседлать своих. Потом повели животных вниз и напоили их, позволяя пить вволю.

– Сколько у нас времени в запасе? – спросил Хендрик.

– Цветные солдаты ничего не могут сделать без своих белых офицеров, а тем понадобится два-три дня на возвращение. Потом им нужно будет телеграфировать в Виндхук, чтобы получить приказ, а затем уже они начнут действовать. Думаю, у нас не меньше трех дней, а скорее даже четыре или пять.

– За три дня мы можем далеко уйти, – с довольным видом кивнул Хендрик.

– Да уж, дальше некуда, – согласился Лотар.

Это был просто факт, а не хвастовство. Пустыня была его родным краем. Лишь немногие белые люди знали ее так, как он, и никто не знал лучше.

– Можем садиться в седла? – спросил Хендрик.

– Подожди, еще кое-что.

Лотар достал из седельной сумки запасные кожаные поводья и намотал их конец на правое запястье так, что медные пряжки висели у его лодыжек; потом он направился туда, где в тени берега сидел с несчастным видом Свинка Джон, закрыв лицо ладонями. Он даже не услышал шагов Лотара по мягкому песку и заметил его лишь тогда, когда тот навис над ним.

– Я обещал тебе, – ровным голосом произнес Лотар и тряхнул тяжелыми кожаными поводьями.

– Хозяин, я ничего не смог поделать… – взвизгнул Свинка Джон, пытаясь встать на ноги.

Лотар взмахнул поводьями, и медные пряжки пронеслись дугой в солнечном свете. Удар пришелся по спине Свинки Джона, пряжки врезались в его ребра и в нежную кожу подмышек.

Свинка Джон взвыл:

– Они меня заставили! Они заставили меня пить…

Следующий удар сбил его с ног. Он продолжал кричать, хотя слов уже было не разобрать, а кожаные ремни впивались в его желтую кожу, и рубцы сразу вздувались, наливаясь пурпуром, как зрелый виноград. Острые края пряжек разорвали рубашку, как львиные когти, а песок впитывал красную кровь, падавшую на сухое речное дно.

Наконец Свинка Джон перестал кричать, и Лотар отступил, тяжело дыша. Он вытер красные от крови поводья о чепрак и посмотрел на своих людей. Для них такая порка являлась делом естественным. Они были дикими псами и понимали только силу, уважали только жестокость.

Хендрик заговорил за всех:

– Он заплатил справедливую цену. Прикончить его?

– Нет. Оставь для него лошадь. – Лотар отвернулся. – Когда очнется, сможет догнать нас – или может убираться в ад, где ему самое место.

Он вскочил в седло своего скакуна и, избегая потрясенного взгляда сына, повысил голос:

– Ладно… вперед!

Он ехал на бурский манер, с длинными стременами, удобно сидя в седле, и Хендрик ехал по одну сторону от него, а Манфред – по другую. Лотар был в приподнятом настроении; адреналин все еще бурлил в его крови, действуя как наркотик, а впереди лежала открытая пустыня. Уведя лошадей, он снова нарушил закон, опять стал изгнанником, свободным от социальных ограничений, и чувствовал, как его дух парит высоко, словно сокол на охоте.

– Боже мой… Я почти забыл, что это такое – держать в руках винтовку и чувствовать под собой хорошую лошадь!

– Да, мы снова стали мужчинами, – согласился Хендрик и наклонился к Манфреду. – И ты тоже. Твоему отцу было столько же лет, сколько тебе, когда мы с ним впервые отправились воевать. И теперь снова повоюем. Ты такой же, каким был он.

И Манфред забыл о зрелище, свидетелем которого он только что стал, и преисполнился гордости из-за того, что с ним считались в такой компании. Он выпрямился в седле и вскинул голову.

Лотар посмотрел на северо-восток, туда, где начиналась Калахари, и повернул всех в другую сторону.

На ночь они устроились в глубоком ущелье, скрывавшем свет их небольшого костра; но вскоре страж поднял всех тихим свистом. Они тут же выбрались из одеял, схватили винтовки и растворились в темноте.

Лошади беспокоились и тихо ржали, а потом из тьмы появился Свинка Джон и быстро спешился. Он с несчастным видом встал у костра, его лицо распухло и потемнело от синяков, он походил на дворняжку, ждущую, что ее прогонят. Остальные вышли из тени и, не глядя на него и никак не давая понять, что заметили его присутствие, снова закутались в одеяла.

– Уйди на другую сторону костра, подальше от меня, – резко приказал ему Лотар. – От тебя воняет бренди.

И Свинка Джон согнулся от облегчения и благодарности за то, что его приняли обратно.

На рассвете они снова сели в седла и отправились в бесконечную жаркую пустоту песков.

Дорога от рудника Ха’ани была, наверное, самой плохой во всей Юго-Западной Африке, и каждый раз, проезжая по ней, Сантэн обещала себе: «мы непременно должны что-то с ней сделать, как-то отремонтировать». Потом доктор Твентимен-Джонс показывал ей расчет стоимости выравнивания сотен миль пустынного тракта, наведения мостов через реку и укрепления перевалов через холмы, и здравый смысл бережливой Сантэн тут же давал о себе знать.

– В конце концов, дорога занимает у меня три дня, а я редко бываю там чаще трех раз в году, так что пусть это останется настоящим приключением.

Телеграфная линия, соединявшая рудник с Виндхуком, уже обошлась весьма недешево. После подсчетов получилось, что каждая ее миля обошлась в сто фунтов вместо предполагаемых пятидесяти. Сантэн до сих возмущалась этим, глядя на бесконечный ряд столбов вдоль дороги, связанных между собой блестящим медным проводом. Помимо стоимости, столбы еще и портили вид, уменьшая ощущение первобытности и уединения, которые Сантэн так ценила, когда оказывалась в Калахари.

Она с легким приступом тоски вспомнила, как в первые годы спала на земле и везла с собой воду. Теперь вдоль дороги стояли круглые африканские домики с коническими соломенными крышами, ветряки поднимали воду из глубоких скважин, на каждой станции постоянно жили слуги, чтобы ухаживать за лошадьми, готовить еду и горячие ванны, а в очагах лежали целые бревна в ожидании ледяных зимних ночей Калахари. Имелись даже парафиновые холодильники, божественно готовившие лед для вечернего стаканчика виски в летнюю жару. Движение по этой дороге было интенсивным, и регулярные конвои под командованием Герхарда Фурье, перевозившие топливо и припасы, пробили глубокие колеи в мягкой земле, превратили в кашу переправы в сухом речном русле, и, что хуже всего, расстояние между колесами больших фордовских грузовиков было больше, чем между колесами желтого «даймлера», так что Сантэн приходилось одним колесом ехать в колее, а другим трястись по высокой и неровной средней части.

Вдобавок ко всему стояла середина лета, жара была сокрушительной. Металл капота «даймлера» обжигал кожу до пузырей, и они были вынуждены регулярно останавливаться, когда вода в радиаторе закипала и начинала выбрасывать в воздух фонтаны шипящего пара. Казалось, сами небеса пылают голубым огнем, а далекие пустынные горизонты размывались дрожащими прозрачными водоворотами миражей.

«Если бы только можно было соорудить аппарат, достаточно маленький, чтобы охлаждать воздух в „даймлере“, – подумала Сантэн, – вроде тех, что стоят в железнодорожном вагоне… – и тут же расхохоталась. – Должно быть, я раскисаю», – сказала она себе. И вспомнила, как с двумя старыми бушменами, спасшими ее, она шла пешком через ужасающий мир дюн в пустыне Намиб и как они вынуждены были намазывать тела смесью песка с собственной мочой, чтобы спастись от чудовищной жары пустынных полудней.

– Почему ты смеешься, мама? – требовательно спросил Шаса.

– О, просто вспомнила кое-что, произошедшее много лет назад, до твоего рождения.

– Расскажи мне, о, пожалуйста, расскажи!

На Шасу как будто не влияли ни жара, ни безжалостная тряска. Да и с какой бы стати? Сантэн улыбнулась сыну. Он ведь родился здесь. Он тоже творение пустыни.

Шаса принял ее улыбку за согласие.

– Ну же, мама! Расскажи эту историю!

Pourquoi pas? Почему бы и нет?

Сантэн рассказала обо всем. И увидела потрясение на лице сына.

– Твоей пи-пи? – Он был в ужасе.

– Тебя это удивляет? – насмешливо бросила Сантэн. – Тогда позволь рассказать тебе, что мы делали, когда в страусиных яйцах кончилась вода. Старый О’ва, охотник-бушмен, убил ядовитой стрелой антилопу, и мы достали из нее желудок, рубец, выжали жидкость из непереваренного содержимого и выпили ее. Это нам позволило продержаться до тех пор, пока мы не добрались до маленького источника.

– Мама!

– Все так, chéri, я пью шампанское, когда могу, но, если необходимо, я выпью все то, что поможет мне выжить.

Сантэн молчала, пока сын обдумывал ее слова. Поглядывая на его лицо, она увидела, как отвращение сменилось уважением.

– Что сделал бы ты сам, chéri, выпил такое или умер? – спросила она наконец, чтобы удостовериться, что урок усвоен.

– Я бы выпил, – без колебаний ответил Шаса. И добавил с нежной гордостью: – Знаешь, мама, ты просто невероятна.

Это была высшая похвала в его устах.

– Смотри!

Сантэн показала вперед, где равнина цвета львиной шкуры терялась вдали в завесе миражей, словно затянутая прозрачной вуалью тонкого дыма.

Сантэн повернула «даймлер» с дороги, и они встали на подножки машины, чтобы лучше видеть.

– Спрингбоки. Первое стадо, что мы увидели в этой поездке.

Прекрасные газели двигались по равнине быстро и уверенно, все в одном направлении.

– Да их там, должно быть, десятки тысяч!

Спрингбоки были элегантными маленькими животными с тонкими изящными ногами и изогнутыми, как лира, рогами.

– Они мигрируют на север, – пояснила Сантэн. – Там, похоже, прошли хорошие дожди, и они спешат к воде.

Внезапно ближайшие газели заметили людей, испугались и начали проявлять тревогу особым образом, который буры называли словом «пронкинг». Они выгибали спины и наклоняли длинные шеи, пока их носы не касались передних копыт, а потом подскакивали на прямых ногах, взлетая высоко в мерцающем раскаленном воздухе, и при этом в складках кожи вдоль их хребтов вспыхивал белым сиянием хохолок.

Демонстрация тревоги оказалась заразительной, и вскоре уже тысячи газелей взлетали над равниной, как стая птиц. Сантэн спрыгнула на землю и стала подражать им, пальцами одной руки изображая рога, а пальцами другой – хохолок на спине. Она делала это так искусно, что Шаса покатился со смеху и захлопал в ладоши.

– Как здорово, мама!

Он тоже соскочил с подножки и присоединился к матери, и они стали подпрыгивать вместе, пока не ослабели от смеха и усталости. Тогда они прислонились к «даймлеру» и друг к другу.

– Меня научил этому старый О’ва, – выдохнула Сантэн. – Он мог изобразить любое животное вельда.

Когда они поехали дальше, Сантэн позволила Шасе сесть за руль, потому что перед ними лежал самый легкий отрезок пути, а Шаса хорошо водил машину. Сама она откинулась на спинку сиденья. Через какое-то время Шаса нарушил молчание.

– Когда мы одни, ты совсем другая. – Он поискал подходящее слово. – Ты такая веселая. Мне бы хотелось, чтобы так было всегда.

– Все, что ты делаешь слишком долго, становится скучным, – мягко ответила Сантэн. – И фокус в том, чтобы делать многое, а не только что-то одно. Да, сегодня мы повеселились, но скоро приедем на рудник, и там нам предстоит испытать другие волнения, а потом будет еще что-то. Мы займемся всем этим и станем до последней капли выжимать из каждого мгновения то, что оно может нам предложить.

Твентимен-Джонс отправился на рудник раньше, пока Сантэн задержалась на три дня в Виндхуке, чтобы разобраться с документами вместе с Абрахамом Абрахамсом. Поэтому он предупреждал об этом слуг на каждой дорожной станции, через которую проезжал.

Когда вечером они добрались до последней станции, вода в ванной оказалась такой горячей, что даже Сантэн, которая наслаждалась купанием при таких температурах, при которых можно сварить лобстера, была вынуждена добавить холодной воды, прежде чем сесть в ванну. Шампанское было отличным, «Крюг» 1928 года, светлое и охлажденное до любимой Сантэн температуры – такой низкой, что бутылка почти замерзала, – и, хотя лед имелся, Сантэн не позволяла варварски ставить бутылку в ведерко с кубиками льда.

«Холодные ноги, горячая голова – дурная комбинация и для мужчин, и для вина» – так говорил ее отец.

Как всегда, она выпила только один бокал, а потом последовали холодные закуски, хранившиеся в парафиновом рефрижераторе, которые обеспечил ей Твентимен-Джонс. Именно такие блюда лучше всего подходили для жары, к тому же, как знал доктор, она любила их: лангусты из зеленого Бенгельского течения с сочным белым мясом в колючих хвостах и салат из овощей, выращенных в более прохладных горных районах Виндхука. Латук хрустел на зубах, помидоры сияли темно-красным светом, пикантный лук оттенял все пурпуром. И наконец – дикие трюфели, собранные в окружающей пустыне усмиренными бушменами, которые ухаживали за молочным стадом. Сантэн ела их сырыми, и соленый вкус грибов напоминал вкус Калахари.

Они отправились дальше в чернильной тьме перед рассветом, а после восхода солнца остановились и сварили кофе на костре из веток верблюжьей колючки; грубое красное дерево горело жарким голубым огнем, придавая кофе специфический аромат. Они съели на свежем воздухе завтрак, приготовленный для них поваром домика отдыха, и запили его кофе с дымным привкусом, наблюдая, как солнце поднимается выше, заливая небо и пустыню бронзой и золотом. Когда они отправились дальше, солнце уже стояло довольно высоко и все краски исчезли, смытые серебристо-белым светом.

– Стой! – внезапно приказала Сантэн.

А когда они оба взобрались на крышу «даймлера» и стали смотреть вперед, Шаса недоуменно спросил:

– Что это, мама?

– Разве ты не видишь, chéri? – Она вытянула руку. – Вон там! Над горизонтом!

Это плыло в небе, размытое и бесплотное.

– Она стоит в небе! – воскликнул Шаса, наконец сообразив, что это.

– Гора, плывущая в небе… – тихо произнесла Сантэн.

Каждый раз, когда она видела ее вот так, чудо оставалось таким же свежим и чарующим, словно впервые.

– Место Всей Жизни.

Она помнила имя, данное этому месту бушменами.

По мере того как они ехали дальше, очертания гор становились четче, превращаясь в частокол базальтовых столбов, под которыми раскинулся лес деревьев мопани. Местами скалы были разрезаны речными ложами и ущельями. А где-то они выглядели непроницаемыми и высокими, их покрывали яркие пятна лишайника, зеленовато-желтые, зеленые, оранжевые…

Рудник Ха’ани приютился под одной из этих отвесных скал, и его строения выглядели незначительными и неуместными на таком фоне.

Сантэн велела Твентимен-Джонсу сделать все как можно более скромным, но, конечно, так, чтобы это не мешало производительности. Однако существовали пределы того, насколько доктор мог следовать ее инструкциям. Огороженные строения для черных рабочих и площадки для промыва голубой алмазоносной породы были велики, а стальная башня и элеватор для промывки торчали так же высоко, как и вышка буровой установки.

Но наихудшее опустошение причинял аппетит парового котла, прожорливого, как какой-нибудь адский Ваал, пожирающий древесину. Лес у подножия горы уже вырубили, чтобы прокормить его, и теперь на месте высоких деревьев с серой корой торчала неприглядная густая поросль.

Твентимен-Джонс уже ожидал их, когда они выбрались из пыльного «даймлера» перед административным строением, крытым соломой.

– Хорошо доехали, миссис Кортни? – спросил он, мрачный от удовольствия. – Полагаю, вам хочется сначала отдохнуть и привести себя в порядок.

– Вам бы следовало лучше соображать, доктор Твентимен-Джонс. Займемся делом.

Сантэн сразу направилась по широкой веранде к своему кабинету.

– Садись рядом, – приказала она Шасе, занимая свое место за письменным столом.

Начали они с отчетов о добыче, потом перешли к расходам. Шаса, пытаясь уследить за потоком цифр, гадал, как его мать умудряется с такой скоростью из девочки-подружки, накануне прыгавшей, подражая газели, превращаться в бухгалтера.

– Шаса, какой будет цена за карат, если в среднем мы имеем двадцать три карата на партию?

Вопрос она задала внезапно и, когда Шаса ответил неверно, нахмурилась.

– Сейчас не время мечтать. – И она отвернулась от него, подчеркивая упрек. – Хорошо, доктор Твентимен-Джонс, мы достаточно долго избегали неприятностей. Давайте прикинем, какой должна быть экономия, чтобы соблюдать квоту и все же поддерживать работы на руднике и получать прибыль.

Уже наступили сумерки, когда Сантэн наконец прервала работу и поднялась из-за стола.

– Завтра начнем с этого места.

Она потянулась, как кошка, и все они вышли на широкую веранду.

– Шаса будет работать на вас, как мы договорились. Думаю, ему следует начать с откатки.

– Я как раз хотел это предложить, мэм.

– Когда я должен приступать? – спросил Шаса.

– Смена начинается в пять утра, но, полагаю, мастер Шаса предпочтет выходить позже?

Твентимен-Джонс посмотрел на Сантэн. Конечно, это был вызов и испытание, и она промолчала, ожидая, когда Шаса сам примет решение. Она видела, как он борется с собой. Он ведь был в таком возрасте, когда утренний сон слишком привлекателен, а ранний подъем выглядит жестоким наказанием.

– Я тогда приду в половине пятого, сэр, – сказал Шаса.

Сантэн расслабилась и взяла его за руку:

– В таком случае лучше лечь пораньше.

Она повернула «даймлер» на улицу, состоявшую из домиков под железными крышами, где жили белые сменные бригадиры и мастера с семьями. На руднике Ха’ани строго соблюдался социальный порядок. Это был некий микрокосм молодой нации. Черные рабочие жили на огороженной и охраняемой территории, где побеленные домики напоминали ряды конюшен. Для черных начальников были построены отдельные, более благоустроенные жилища, и им позволялось иметь при себе семьи. Белые мастера и бригадиры жили на улице у подножия горы, а управляющие – на склонах, и чем выше располагались дома, тем большими размерами они обладали и их окружали более широкие лужайки.

Когда они повернули в конце улицы, Шаса увидел сидевшую на ступеньках одного из коттеджей девушку; она показала Шасе язык, когда «даймлер» проезжал мимо. Прошел почти год с тех пор, как Шаса видел ее, и за это время природа произвела в ней удивительные изменения. Ноги девушки по-прежнему были босыми и грязными до щиколоток, а волосы – растрепанными и выгоревшими на солнце, но поблекшая ситцевая блузка теперь туго обтягивала налившиеся груди. Они торчали вперед и выпирали из глубокого выреза блузки, и Шаса нервно заерзал на сиденье, когда сообразил, что два красно-коричневых круглых пятна в форме монет на блузке, хотя и похожи на пятна, на самом деле просвечивают сквозь тонкую ткань изнутри…

Ноги у нее стали длиннее, коленки больше не торчали буграми, а коричневая у лодыжек кожа переходила в нежный кремовый цвет на внутренней стороне бедер. Она сидела на краю веранды, расставив ноги, подняв юбку немного выше колен. Ее вздернутый нос покрывали веснушки, и она сморщила его, усмехаясь. Это была хитрая и дерзкая усмешка, при этом ярко-розовый язык девушки высунулся между белыми зубами.

Шаса виновато отвел взгляд и уставился вперед через ветровое стекло. Но он ярко припомнил каждую подробность тех запретных минут за насосной станцией, и его щеки вспыхнули жаром. Он невольно покосился на мать. Она смотрела вперед, на дорогу, и ничего не заметила. И Шаса чувствовал облегчение, пока она не сказала тихо:

– Она просто маленькая потаскушка, глазеющая всем в штаны. Ее отец – один из тех, кого мы уволим. Мы избавимся от нее прежде, чем она устроит настоящие неприятности для нас и для себя.

Конечно, ему следовало знать, что мать не упустит ничего. Она все видит, думал Шаса, а потом вдруг до него дошли ее слова. Эту девушку отошлют прочь, и Шаса сам удивился тому, что его вдруг охватило чувство потери. Это было некое физическое ощущение в глубине желудка.

– Что с ними будет, мама? – тихо спросил он. – Я имею в виду людей, которых уволят.

Когда он слушал, как его мать и Твентимен-Джонс обсуждают сокращение, он воспринимал все просто как цифры; но после того как он на мгновение увидел ту девушку, цифры обрели кровь и плоть. Он вспомнил своего противника, светловолосого мальчика, и малышку, которых видел из окна вагона, – они стояли у железной дороги рядом с лагерем безработных… и он представил Аннализу Бота на месте той незнакомой девочки.

– Я не знаю, что с ними будет. – Губы его матери сжались. – И не думаю, что это нас касается. Этот мир – место жестокой реальности, и каждый из нас сталкивается с ней по-своему. Думаю, нам лучше следует подумать о том, что произойдет, если мы их не уволим.

– Мы потеряем деньги.

– Верно, а если мы потеряем деньги, нам придется закрыть рудник, а это значит, что и все остальные потеряют работу, а не только те немногие, кого мы должны уволить. И всем нам придется страдать. А если мы продолжим поступать так и впредь, в итоге потеряем все. Станем такими же, как они все. Тебе этого хочется?

Тут вдруг перед Шасой возникла новая картина. На месте того светловолосого мальчика, стоявшего у лагеря безработных, оказался он сам, босой, в пыли, в изорванных штанах цвета хаки, и он почти ощутил, как ночной холод пробирается сквозь его рубашку и от голода бурчит в животе.

– Нет! – воскликнул он и тут же понизил голос. – Мне бы такого не хотелось. – Он даже содрогнулся от настойчивой картины, порожденной словами матери. – А это действительно произойдет, мама? Такое может случиться? Можем ли мы тоже стать бедными?

– Все может быть, chéri. Это может случиться быстро и жестоко, если мы не будем настороже каждую минуту. Состояние очень трудно создать, но очень легко погубить.

– Это произойдет? – настаивал Шаса.

Он тут же подумал о своей яхте «Печать Мидаса», о пони для игры в поло, о своих друзьях в колледже, о виноградниках в Велтевредене и испугался.

– Ничего нельзя знать наверняка. – Потянувшись к сыну, Сантэн взяла его за руку. – В том-то и веселье этой игры жизни, иначе не стоило бы в нее играть.

– Мне бы не хотелось быть бедным.

– Нет! – Сантэн воскликнула это так же страстно, как Шаса. – Такого не произойдет, если мы хитры и дерзки.

– А что ты говорила, что вся торговля в мире замерла? Люди больше не могут покупать наши алмазы…

Раньше это были просто слова, но теперь они превратились в пугающую возможность.

– Мы должны верить, что однажды колеса снова начнут вращаться, очень скоро, и мы должны играть по золотым правилам. Ты помнишь их?

«Даймлер» повернул вверх по склону, вокруг крутого отрога, так что строения рудника скрылись за каменной стеной утеса.

– Каково первое золотое правило, Шаса? – спросила она.

– Покупать, когда все продают, и продавать, когда все покупают.

– Хорошо. А что происходит сейчас?

– Все пытаются продавать…

Его осенило, и на лице Шасы расцвела победоносная улыбка.

«Он так красив, и у него есть здравый смысл и интуиция», – подумала Сантэн, ожидая, пока сын проследит за этой мыслью, как за змеей, свернувшейся кольцами, и доберется до ее головы, где обнаружит клыки. Выражение лица Шасы изменилось, когда это произошло. Он удрученно посмотрел на мать:

– Но, мама, как мы можем покупать, если не получаем денег?

Она съехала на обочину и заглушила мотор. Потом серьезно повернулась к сыну и взяла его за обе руки.

– Я стану обращаться с тобой как с мужчиной, – сказала она. – То, что ты сейчас услышишь, – наша тайна, наше личное дело, которым мы ни с кем не будем делиться. Ни с дедушкой, ни с Анной, ни с Абрахамом Абрахамсом, ни с Твентимен-Джонсом. Это только наше дело, твое и мое.

Шаса кивнул, и Сантэн глубоко вздохнула.

– У меня предчувствие, что эта катастрофа, охватившая мир, является нашей точкой опоры, возможностью, какая редко кому подворачивается. В последние годы я готовилась ее использовать. Как я это делала, chéri?

Шаса покачал головой, зачарованно глядя на мать.

– Я превратила в наличность все, кроме рудника и Вельтевредена, и еще я занимала, много занимала.

– Так вот зачем ты забирала все ссуды! Мы для этого и ездили в Уолфиш-Бей, где та фабрика и траулеры… тебе нужны были деньги.

– Да, милый, да, – согласилась с ним мать.

И лицо Шасы снова осветилось.

– Ты собираешься покупать! – воскликнул он.

– Я уже начала, – ответила она. – Я купила землю и концессию на разработку, рыбную концессию и концессию на гуано, дома. Я даже купила театр «Альгамбра» в Кейптауне и Колизей в Йоханнесбурге. Но прежде всего я купила землю, десятки и сотни тысяч акров по два шиллинга за акр. Земля – это единственное стоящее вложение.

Шаса не мог по-настоящему все осмыслить, но он чувствовал всю важность того, что мать говорила ему, и она поняла это по его взгляду.

– Теперь ты знаешь нашу тайну, – засмеялась она. – И если я угадала верно, мы удвоим и еще раз удвоим наше состояние.

– А если все не изменится… если… – Шаса не сразу нашел слова. – Если Великая депрессия будет продолжаться и продолжаться, что тогда, мама?

Она надула губы и отпустила его руки.

– Тогда, chéri, ничто не будет иметь особого значения, так или иначе.

Она тронулась с места и провела «даймлер» по оставшейся части дороги к бунгало, одиноко стоявшему посреди широких лужаек. В окнах горел свет, а слуги почтительно выстроились на передней веранде в безупречных белых ливреях, приветствуя ее.

Сантэн остановила машину у самых ступеней, выключила мотор и снова повернулась к сыну:

– Нет, Шаса, мы не станем бедными. Мы станем еще богаче, намного богаче прежнего. А потом, позже, благодаря тебе, мой милый, мы обретем власть вместе с богатством. Огромное богатство, огромная власть. О, я все спланировала, так тщательно спланировала!

От ее слов в голове Шасы вертелся целый водоворот мыслей. Он не мог заснуть.

«Огромное богатство, огромная власть». Это волновало и тревожило его. Он пытался представить, что это значит, и видел себя чем-то вроде силача в цирке, в леопардовой шкуре и кожаных браслетах, стоящим, подбоченившись, с огромными бицепсами, на пирамиде золотых соверенов, а толпа людей в белых робах почтительно стояла перед ним на коленях и кланялась ему.

Шаса снова и снова вертел в голове эту картину, каждый раз меняя в ней какие-то детали, и все они были приятными, но не хватало последнего штриха, пока наконец он не увенчал голову одной из поклонниц растрепанными выгоревшими кудрями. Он поставил ее в первый ряд, а она, оторвав лоб от земли, показала ему язык.

Эрекция возникла так быстро и сильно, что Шаса задохнулся, и, не успев остановить себя, сунул руку под простыню и прижал ее к выпуклости на пижаме.

Джок Мёрфи предупреждал его на этот счет. «Это испортит тебе зрение, мастер Шаса. Я видывал много хороших мужчин с клюшками, погубленных миссис Ладошкой и ее пятью дочерьми».

Но в воображении Шасы Аннализа сидела, расставив длинные ноги, и медленно поднимала подол белой робы. Кожа на ее ногах была мягкой, как масло, и Шаса тихо застонал. Она смотрела на переднюю часть его леопардового наряда, и ее язык легонько скользил по приоткрытым губам, а белый подол поднимался все выше и выше, и кулак Шасы начал ритмично двигаться. Он не мог это остановить.

Выше и выше поднималась белая юбка, но так и не добиралась до развилки между бедрами. А ноги как будто вытягивались до бесконечности, как железнодорожные рельсы в пустыне, никогда не встречавшиеся друг с другом. Шаса задохнулся и резко сел на пуховом матрасе, согнулся над движущимся кулаком, и когда наступил финал, это было остро и больно, как будто ему в живот всадили штык, и Шаса вскрикнул и упал на подушки.

Хитрое, усмехающееся веснушчатое лицо Аннализы отступило, мокрая передняя часть пижамы стала холодной, как лед, но у Шасы не хватило воли снять ее.

Когда слуга, принесший на подносе кофе и сладкие сухарики, разбудил его, Шаса чувствовал себя оцепенелым и измученным. Снаружи было еще темно, и он перевернулся и накрыл голову подушкой.

– Мадам, ваша матушка, говорит, я ждать здесь, пока вы встаете, – мрачно произнес слуга-овамбо.

И Шаса потащился в ванную, стараясь спрятать подсохшее пятно спереди на пижаме.

Один из конюхов уже оседлал его пони и ждал у переднего крыльца бунгало. Шаса задержался, чтобы пошутить и посмеяться с конюхом, а потом поздоровался со своим пони и приласкал его, потершись с ним лбами и легонько подув в ноздри.

– А ты толстеешь, Престер-Джон, – упрекнул он пони. – Нам придется согнать с тебя лишнее клюшкой для поло.

Он вскочил в седло и срезал путь, следуя трубопроводу вокруг выступа холма. Эта труба доставляла воду из источника за холмом на рудник и к промывочным механизмам. Шаса проехал мимо насосной станции, и ему стало стыдно из-за того, что эта станция связывала его с ночной порочностью, но потом солнечные лучи осветили равнины внизу, и он забыл об этом, наслаждаясь картиной оживающего утреннего вельда.

Сантэн приказала, чтобы по эту сторону холма лес оставили нетронутым, и деревья мопани величественно высились вокруг. Стайка франколинов щебетала в зарослях кустарника на склоне, а серая антилопа дукер, возвращаясь от источника, перескочила дорогу прямо перед носом пони. Шаса засмеялся и изобразил, будто уклоняется, чтобы избежать столкновения.

– Эй, прекрати выпендриваться!

Он обогнул выступ утеса – открывшийся перед ним вид удручающе контрастировал с тем, которым Шаса только что любовался. Оскверненный лес, уродливые шрамы на склоне горы, некрасивые кубики железных строений и голые конструкции промывочного оборудования… все это смотрелось так уродливо!

Шаса коснулся пятками боков пони, и они проскакали галопом последнюю милю, добравшись до главной откатки как раз в тот момент, когда старый «форд» Твентимен-Джонса подъехал со стороны деревни со все еще горящими фарами. Доктор посмотрел на часы, выходя из машины, и как будто опечалился из-за того, что Шаса явился на три минуты раньше.

– Вы когда-нибудь бывали на откатках, мастер Шаса?

– Нет, сэр.

Он чуть не добавил: «Мама никогда не разрешала мне этого», но почему-то это показалось ему излишним, и он впервые почувствовал негодование из-за вездесущего присутствия матери.

Твентимен-Джонс повел его к началу линии и познакомил с начальником смены.

– Мастер Шаса поработает с вами, – объяснил он. – Обращайтесь с ним как обычно, как вы обращались бы с любым молодым человеком, который однажды станет вашим управляющим.

По выражению лица Твентимен-Джонса совершенно невозможно было понять, когда он шутит, так что никто не засмеялся.

– Дайте ему каску, – приказал Твентимен-Джонс и, когда Шаса застегнул ремешок каски, повел его к основанию каменной стены утеса.

В камне был пробит наклонный туннель, круглое отверстие, в которое под углом сорок пять градусов уходили стальные рельсы, исчезающие затем в темной глубине. В начале линии стояла цепочка небольших вагонеток, Твентимен-Джонс повел Шасу к первой вагонетке, и они забрались в стальной приемник. За ними садилась в вагонетки очередная смена, дюжина белых мастеров и полторы сотни черных рабочих в потрепанных, пыльных комбинезонах и касках из светлого некрашеного металла, шумно смеясь и подтрунивая друг над другом.

Паровой ворот загремел и зашипел, вагонетки дернулись вперед и затем, подпрыгивая и раскачиваясь, побежали по узкоколейке вниз по крутому склону. Стальные колеса стучали и позвякивали на стыках рельсов, и все они провалились в темную пасть туннеля.

Шаса беспокойно ерзал на месте, охваченный непонятным страхом перед абсолютной чернотой, внезапно поглотившей их. Однако в вагонетке позади него шахтеры-овамбо запели, и их глубокие мелодичные голоса эхом разносились в темном пространстве туннеля; изумительный хор звучал в африканском ритме, и Шаса расслабился и придвинулся ближе к Твентимен-Джонсу, чтобы выслушать его объяснения.

– Уклон здесь составляет сорок пять градусов, а подъемник рассчитан на сто тонн, что в горной терминологии означает шестьдесят партий руды. Наша цель – поднимать шестьсот партий за смену.

Шаса пытался сосредоточиться на цифрах; он знал, что мать вечером станет задавать вопросы. Но темнота, пение и грохот вагонеток отвлекали его. Впереди он уже видел крошечную монетку яркого белого света, которая быстро увеличивалась в размерах, пока они наконец не выскочили по другую сторону туннеля, и Шаса задохнулся от изумления.

Он, конечно, изучал схемы алмазоносных трубок, на письменном столе его матери в Вельтевредене стояли фотографии, но все это ничуть не подготовило его к необъятности картины.

Прямо в середине горы было почти идеально круглое пространство. Оно открывалось в небо, а его бока поднимались вертикально, и круглая стена серого камня окружала дно, как арену для петушиных боев. Люди попадали сюда сквозь туннель, соединявший внешнюю сторону горы и узкий спуск, по которому они теперь ехали под тем же углом в сорок пять градусов, пока не добрались до котловины в двух сотнях футов под ними. Спуск оказался захватывающим. Ширина обрамленной скалами долины внизу достигала мили, а стены вокруг нее высились на четыре сотни футов.

Твентимен-Джонс продолжал свою лекцию:

– Это вулканический кратер, здесь раскаленная магма вырвалась из глубин земли на поверхность в самом начале времен. При таких температурах, сравнимых с температурой на поверхности Солнца, и при огромном давлении сформировались алмазы, и их вынесло наверх огненной лавой.

Шаса смотрел по сторонам, вертя головой, чтобы охватить взглядом гигантский провал в горе, а Твентимен-Джонс продолжал:

– Потом напряжение в жерле вулкана ослабло, магма остыла и окаменела. Ее верхний слой под воздействием воздуха и солнца окислился, превратившись в классическую «желтую землю», алмазосодержащую породу. Мы прорываемся сквозь нее уже одиннадцать лет и только недавно добрались до «голубой земли».

Доктор выразительно махнул рукой в сторону серовато-синих камней, что образовывали дно гигантской ямы.

– Это более глубокие отложения застывшей магмы, твердые, как железо, и набитые алмазами, как булочка изюмом.

Они достигли наконец самого дна рабочей зоны и выбрались из вагонетки.

– Работы организованы просто, – продолжал Твентимен-Джонс. – Первая смена спускается сюда с рассветом и начинает работу там, где накануне камни взорвали. Взорванную породу дробят и грузят в вагонетки, чтобы отправить наверх. После этого отмечают и пробивают шурфы для следующих взрывов, закладывают в них взрывчатку. В сумерках смена поднимается отсюда, взрывники поджигают фитили. После взрыва работы останавливаются на ночь, чтобы дым рассеялся, а на следующее утро все начинается сначала. Там, – доктор показал на площадку, усыпанную голубовато-серыми камнями, – породу взорвали вчера. Вот с чего мы сегодня начнем.

Шаса не ожидал, что его настолько захватит очарование этим гигантским котлованом, но его интерес в течение дня только возрастал. Даже жара и пыль его не устрашали. А жар, захваченный в ловушку отвесных стен, все усиливался, пока не стал особенно невыносимым, когда солнце начало светить прямо в неровную поверхность котловины. Густая пыль поднималась от раздробленного дна рудника, по мере того как молотобойцы взмахивали десятифунтовыми кувалдами, разбивая крупные камни на куски помельче. Пыль висела, как туман, над теми, кто грузил породу в вагонетки, и покрывала их лица и тела, превращая всех в призрачно-серых альбиносов.

– Тут иногда случается шахтерский туберкулез, – признал Твентимен-Джонс. – Пыль набивается в легкие людей и окаменевает. В идеале мы должны поливать породу водой, чтобы смочить пыль, но воды нам не хватает. У нас ее даже для промывки маловато. Так что мы определенно не можем позволить себе расплескивать ее вокруг. Так что люди умирают и становятся калеками, но для этого нужно лет десять, а мы даем им или их вдовам хорошую пенсию, и горный инспектор проявляет к нам сочувствие, хотя его сочувствие и стоит денег.

В полдень Твентимен-Джонс подозвал Шасу:

– Ваша мать сказала, вы должны отработать только половину смены. Я сейчас отправляюсь наверх. Вы поедете?

– Я бы предпочел остаться, сэр, – довольно робко ответил Шаса. – Мне бы хотелось посмотреть, как готовят шурфы для взрывов.

Твентимен-Джонс печально покачал головой:

– Весь в отца!

И ушел, бормоча что-то себе под нос.

Старший взрывник позволил Шасе поджечь запалы под его внимательным наблюдением. Это дало Шасе чувство важности и власти; он поднес воспламенитель к открытым концам запала, и огонь быстро побежал вперед, а Шаса наблюдал, как огнепроводные шнуры шипят, чернея, и над ними клубится голубой дымок.

Они вместе с главным взрывником побежали к месту отгрузки с криком «Огонь в котловане!», и Шаса немного задержался, пока не прогремел взрыв и земля не дрогнула у него под ногами.

Потом он сел на Престер-Джона и, пыльный, пропотевший, уставший донельзя и счастливый так, как редко бывало в его жизни, поскакал обратно вдоль водовода.

Он даже не думал о ней, пока не добрался до насосной станции, но она оказалась там, сидела верхом на покрашенной серебряной краской трубе водовода. Шаса испытал такое потрясение, что, когда Престер-Джон пугливо шарахнулся в сторону, чуть не вылетел из седла и был вынужден схватиться за луку.

Она вплела в волосы дикие цветы и расстегнула верхние пуговки блузки. В одной из книг в библиотеке Вельтевредена имелась иллюстрация, на которой изображались сатиры и нимфы, танцующие в лесу. Эта книга стояла в запретной секции библиотеки, которую Сантэн запирала на ключ, но Шаса потратил часть своих карманных денег на дубликат этого ключа, и с тех пор нимфы стали его любимицами среди всех эротических сокровищ библиотеки.

Аннализа была одной из них, лесной нимфой, лишь наполовину человеком, и она лукаво прищурилась, глядя на Шасу, и ее клыки, очень белые, выдавались вперед.

– Привет, Аннализа…

Голос Шасы предательски сорвался, а сердце заколотилось так бешено, что ему показалось, будто оно может запрыгнуть ему в горло и удушить его.

Девушка улыбнулась, но не ответила, а вместо этого лишь медленно погладила свою руку от запястья до обнаженного плеча. Шаса наблюдал, как ее пальцы приподнимают тонкие медные волоски на предплечье, и его чресла набухли.

А она наклонилась вперед и прижала указательный палец к нижней губе, продолжая коварно усмехаться, и ее грудь изменила очертания, вырез блузки распахнулся сильнее, и Шаса увидел кожу настолько белую и прозрачную, что сквозь нее просвечивали тонкие голубые вены.

Он сбросил стремена и занес ногу над холкой пони, собираясь покинуть седло эффектным прыжком, как делают игроки в поло, но девушка стремительно вскочила на ноги, еще раз высоко подняла юбку и, мелькнув кремовыми бедрами, легко спрыгнула по другую сторону трубы и скрылась в густом кустарнике на склоне.

Шаса помчался за ней и очутился в густых зарослях. Ветки царапали ему лицо и хватали за ноги. Он разок услышал ее хихиканье, где-то впереди, недалеко, но ему под ногу подвернулся камень, и Шаса тяжело упал, задохнувшись. Когда он собрался с силами и захромал следом за девушкой, ее уже и след простыл.

Он еще некоторое время бродил в кустах, его пыл быстро остывал; и когда он вернулся к трубе, оказалось, что Престер-Джон воспользовался его отсутствием и сбежал, и Шаса уже кипел гневом на себя и на девушку.

Пришлось проделать пешком весь долгий путь до бунгало, и Шаса сам не осознавал, насколько устал. К тому времени, когда он добрался до дома, уже стемнело. Пони с пустым седлом вызвал тревогу, но опасения Сантэн мгновенно сменились облегчением и яростью, когда она увидела сына.

Неделя в жаре и пыли рудника и монотонность работы начали угнетать, так что Твентимен-Джонс отправил Шасу работать у лебедки на главной отгрузке. Машинист лебедки оказался человеком неразговорчивым, замкнутым и ревнивым к своему делу. Он не позволял Шасе даже прикоснуться к механизмам управления лебедкой.

– Мой профсоюз такого не допускает.

Он упорно стоял на своем, и через два дня Твентимен-Джонс перевел Шасу на площадку выветривания.

Там руду рассыпала на открытом месте целая команда рабочих-овамбо, обнаженных до пояса и распевавших хором, пока они раскидывали и переворачивали руду под присмотром белых контролеров и черных надсмотрщиков.

В зоне выветривания лежали груды камней, тысячи тонн руды, рассыпанные на площади размером в четыре поля для игры в поло. Когда голубую породу взрывали, она была твердой, как бетон; ее могли измельчить лишь взрыв или десятифунтовые кувалды. Но после того как руда пролежала на солнце шесть месяцев, она начинала крошиться и становилась похожей на мел, делалась хрупкой, и ее можно было снова загружать в вагонетки и отправлять на дробилку и на промывку.

Шасу поставили надзирать над группой из сорока рабочих, и вскоре он завязал дружбу с надсмотрщиком-овамбо. Как и все его соплеменники, мужчина имел два имени: племенное, которое он держал в тайне от белых нанимателей, и рабочее. Его рабочим именем было Мозес. Он был лет на пятнадцать моложе других черных старшин, и выбрали его за ум и инициативность. Он хорошо говорил и на английском, и на африкаансе, и уважение, которое чернокожие рабочие обычно оказывали только возрасту, он заработал дубинкой, пинками и язвительным остроумием.

– Будь я белым, – сказал он Шасе, – я бы однажды получил место Доктелы.

Доктелой овамбо называли Твентимен-Джонса.

Потом Мозес продолжил:

– Я и так могу его получить однажды… а если не я, то мой сын.

Шаса был поражен, а затем заинтригован столь вопиющим заявлением. Ему никогда прежде не случалось сталкиваться с чернокожим, который не знал бы своего места в обществе. И как-то тревожно было находиться рядом с высоким овамбо, похожим на изображение египетского фараона из запретной части библиотеки Вельтевредена, но этот намек на опасность лишь пробуждал в Шасе еще более сильное любопытство.

Они обычно проводили вместе обеденный перерыв, и Шаса помогал Мозесу совершенствовать навыки чтения и письма; у Мозеса имелась замусоленная тетрадь, самое драгоценное из его имущества. Взамен овамбо учил Шасу основам своего языка, в особенности ругательствам и оскорблениям, и объяснял смысл некоторых песнопений рабочих, большинство из которых оказались непристойными.

«Делать детей – работа или удовольствие?»

Таким был припев любимой песенки Шасы, и он присоединялся к ней, к восторгу бригады, за которой наблюдал. «Это не может быть работой, иначе белые люди заставили бы нас делать это за них!»

Шасе уже исполнилось четырнадцать. Некоторые из подчиненных ему рабочих были в три раза старше его, но никто не находил это странным. Вместо этого они откликались на его поддразнивания, сияющую улыбку и жалкие попытки говорить на их языке. Вскоре его бригада разбрасывала пять отгрузок вместо четырех, в отличие от других команд, и вторую неделю они закончили с наилучшими результатами.

Шаса так увлекся работой и новым другом, что не замечал мрачных взглядов другого белого надзирателя.

В третью субботу, после того как рабочим заплатили в полдень, Шаса поехал к коттеджу Мозеса по его приглашению. Там он провел целый час, сидя на переднем крыльце дома, попивая кислое молоко из тыквенной бутыли, робко предложенной хорошенькой молодой женой Мозеса, и помогая овамбо читать вслух «Историю Англии» Маколея, которую он стащил в бунгало и привез в седельной сумке.

Книга была из тех, что входила в школьную программу, так что Шаса считал ее чем-то вроде своей собственности, и он наслаждался необычной ролью учителя и наставника, пока Мозес наконец не закрыл книгу.

– Очень трудная работа, Хорошая Вода. – Он перевел имя Шасы на язык овамбо. – Это тяжелее, чем рассыпать руду летом. Я потом над ней посижу.

И он ушел в однокомнатный домик, положил книгу в свой сундучок и вернулся с пачкой газет.

– Давай попробуем это.

Он протянул одну газету Шасе, и тот развернул ее на колене. Это был лист желтой бумаги очень плохого качества, а краска пачкала пальцы. Название наверху гласило: «Umloto Wa Bantu». Шаса перевел его без труда: «Голос черного народа» – и посмотрел на печатные столбцы. Статьи были в основном на английском, хотя попадались и на местном языке.

Мозес показал на редакционную статью, и они начали разбираться в ней.

– Что такое Африканский национальный конгресс? – недоуменно спросил Шаса. – И кто такой Джабаву?

Овамбо охотно начал объяснять, и любопытство Шасы постепенно сменилось неловкостью.

– Джабаву – отец всех банту, всех племен, всех черных людей. А Африканский национальный конгресс – пастух, охраняющий наш скот.

– Я не понимаю.

Шаса покачал головой. Ему не нравилось направление, в котором развивался их разговор, и он даже заерзал, когда Мозес начал цитировать:

Твой скот исчез, мой народ,

Иди спасать его! Иди спасать его!

Оставь свое оружие

И возьми вместо него перо.

Возьми бумагу и чернила,

Ибо они станут твоим щитом.

Твои права попираются,

Так что возьми перо,

Обмакни его в чернила

И сражайся этим пером!

– Это политика, – перебил его Шаса. – Черные не участвуют в политике. Это дело белых людей.

Таков был краеугольный камень жизни Южной Африки.

Лицо Мозеса помрачнело, он забрал у Шасы газету и встал.

– Я верну тебе книгу, когда прочитаю.

И, не глядя в глаза Шасе, ушел в дом.

* * *

В понедельник Твентимен-Джонс остановил Шасу у главного входа на площадку выветривания.

– Думаю, о выветривании вы уже все узнали, мастер Шаса. Пора нам перевести вас на дробилку и промывку.

Когда они шли вдоль рельсов рядом с одной из вагонеток, полной крошащейся выветренной руды, Твентимен-Джонс заметил:

– А еще, мастер Шаса, не стоит слишком сближаться с черными рабочими, вы быстро поймете, что они постараются извлечь из этого выгоду.

Шаса на мгновение изумился, но потом засмеялся:

– А, это вы о Мозесе? Он не рабочий, а надзиратель, и он очень умный, сэр.

– Слишком умный для его положения, – с горечью согласился Твентимен-Джонс. – Умные всегда недовольны, становятся бунтовщиками и причиной неприятностей. Ваш друг Мозес пытается организовать профсоюз чернокожих рабочих.

От деда и матери Шаса знал, что большевики и профсоюзные активисты – самые чудовищные монстры, стремящиеся уничтожить основы цивилизованного общества. Его потрясло, что Мозес оказался одним из них. Но Твентимен-Джонс продолжал:

– Мы также подозреваем, что он стоит за небольшой группой незаконной скупки алмазов.

Незаконная скупка алмазов представляла собой еще одно пугало цивилизованного мира, поскольку это была покупка-продажа краденых камней, и Шаса испытал настоящее возмущение при мысли о том, что его друг мог быть и членом профсоюза, и незаконным дилером.

И все же следующие слова доктора Твентимен-Джонса повергли его в уныние.

– Боюсь, мистер Мозес возглавит список тех, кого мы уволим в конце этого месяца. Он опасный человек. Мы просто должны избавиться от него.

«Они хотят выгнать его просто потому, что мы с ним стали друзьями, – расшифровал Шаса его слова. – Это все из-за меня».

Его охватило чувство вины, но почти сразу за этим вспыхнул гнев. На его язык просились некие слова… ему хотелось закричать: «Это несправедливо!» Но прежде чем произнести такое, он посмотрел на Твентимен-Джонса и интуитивно понял, что любая его попытка защитить Мозеса лишь усугубит судьбу чернокожего.

Он пожал плечами.

– Вам виднее, сэр, – согласился он.

И тут же увидел, как плечи мужчины слегка расслабились.

«Матушка, – подумал он, – я должен поговорить с мамой». И тут же его мысль, окрашенная разочарованием, повернула в другую сторону: «Если бы только я мог сам это решать, если бы только я сам мог приказывать, что следует сделать…»

И тут до него дошло, что именно это и имела в виду его мать, когда говорила о власти. Возможность решать и отдавать приказы в окружавшем его мире.

– Власть, – прошептал себе под нос Шаса. – Однажды я получу власть. Огромную власть.

Работа на дробилке оказалась трудной и интересной. Хрупкая выветренная руда загружалась в вагонетки с опрокидывающимся кузовом и подавалась в хопперы, измельчавшие ее до такого состояния, чтобы дальше можно было отправлять ее на промывку. Механизмы здесь были большими и мощными, грохот стоял почти оглушающий, измельченная руда сыпалась в спускной желоб и с непрерывным шумом засасывалась вращающимися цилиндрами. Сто пятьдесят тонн в час; в конце обломки размером с дыню превращались в гравий и пыль.

Брат Аннализы, Штоффель, умевший подражать птичьим голосам и наладивший зажигание старого «форда» во время прошлого визита Шасы на рудник Ха’ани, теперь стал помощником мастера на дробилке. Ему велели показать Шасе все вокруг, и он с удовольствием взялся за дело.

– Тебе следует быть чертовски осторожным с этими дробящими валами, настраивать их тщательно, иначе они разотрут чертовы алмазы в порошок.

Штоффель подчеркивал недавно обретенное важное положение постоянными ругательствами и богохульствами.

– Идем, Шаса, я тебе покажу точки смазки. Все их нужно смазывать из специального шприца в начале каждой смены.

Он прополз под краем гремящего конвейера, крича Шасе прямо в ухо, чтобы тот мог его расслышать:

– В прошлом месяце один из помощников умудрился сунуть свою поганую руку в подшипники! Они ее оторвали, как крылышко цыпленка, приятель! До сих пор кровь видно!

Он с отвращением показал на темные пятна засохшей крови на бетонном полу и оцинкованных стенках.

– Говорю тебе, приятель, кровь из него хлестала, как из садового шланга!

Потом Штоффель ловко, как обезьяна, взобрался на узкий стальной мостик, и они посмотрели вниз, на конвейер измельчителя.

– Один из этих черномазых овамбо свалился отсюда прямо в емкость с рудой, а мы потом в конце линии не смогли найти даже кусочка кости крупнее твоего пальца. Да, приятель, это чертовски опасная работа, – с гордостью сообщил он Шасе. – Тут приходится постоянно оставаться начеку.

Когда сирена рудника возвестила перерыв на обед, Штоффель повел Шасу вокруг строений дробилки на тенистую сторону, и они удобно устроились на трубе вытяжки. Они могли общаться открыто, поскольку их сейчас объединяла работа, и Шаса чувствовал себя взрослым и важным в своем синем рабочем комбинезоне, когда открывал коробку с ланчем, присланным ему из бунгало шеф-поваром.

– Цыпленок и сэндвичи с языком и пудинг с вареньем, – осмотрел он содержимое. – Хочешь чего-нибудь, Штоффель?

– Нет, приятель. Вон моя сестра, несет мне обед.

И Шаса тут же потерял интерес к еде.

Аннализа ехала по дороге на черном велосипеде «радж-уитворт», и на руле висело несколько жестяных коробок. Шаса впервые увидел ее после их встречи у насосной, хотя и высматривал ее с тех пор каждый день. Она заправила юбку в шаровары, чтобы не испачкать подол цепью. Стоя на педалях, она ритмично работала ногами, проезжая в ворота дробилки, а ветер прижимал к ее телу тонкую ткань платья. Грудь Аннализы была непропорционально большой по сравнению со стройными загорелыми конечностями.

Шаса зачарованно наблюдал за ней. А она, заметив, что Шаса сидит рядом с ее братом, сменила позу. Она опустилась на седло, расправила плечи и оторвала одну руку от руля в попытке пригладить растрепанные ветром волосы. Притормозив, она спрыгнула на землю и поставила велосипед у кожуха вентиляционной трубы.

– Что на обед, Лиза? – спросил Штоффель Бота.

– Колбаса и пюре. – Она протянула ему коробки. – Как всегда.

Рукава ее платья были закатаны, и, когда она подняла руки, Шаса увидел светлые волосы у нее под мышками, спутанные и влажные от пота, и поспешил скрестить ноги.

– Черт, сестренка! – Штоффель не скрывал неудовольствия. – Вечно одно и то же!

– В следующий раз попрошу маму приготовить тебе бифштекс с грибами.

Она опустила руку, и Шаса осознал, что таращится на нее, но не мог совладать с собой. Аннализа застегнула верх блузки, и Шаса заметил, как слегка покраснела на шее ее загорелая кожа, но она все еще ни разу не посмотрела прямо на него.

– Ладно, и на том спасибо. – Штоффель жестом отпустил сестру, но та не спешила уходить.

– Можешь у меня взять что-нибудь, – предложил Шаса.

– Можем поменяться, – щедро предложил Штоффель.

Шаса, заглянув в жестянку, увидел комковатое картофельное пюре, залитое жирным соусом.

– Я не голоден. – И Шаса наконец обратился к девушке: – Хочешь сэндвич, Аннализа?

Она расправила юбку на бедрах и посмотрела на него в упор. Глаза у нее были раскосыми, как у дикой кошки. Она лукаво усмехнулась:

– Когда я захочу что-нибудь взять у тебя, Шаса Кортни, я свистну – вот так.

Она соблазнительно сложила губы в бутон и свистнула, как заклинатель змей, одновременно медленно поднимая указательный палец в откровенно непристойном жесте.

Штоффель грубо расхохотался и хлопнул Шасу по руке:

– Приятель, да она на тебя запала!

Пока Шаса, заливаясь краской, потрясенно сидел, не в силах произнести ни слова, Аннализа подчеркнуто отвернулась и подняла велосипед. Она выехала за ворота, стоя на педалях и поворачивая велосипед из стороны в сторону, так что ее тугие ягодицы раскачивались при каждом движении.

В тот вечер, поворачивая Престер-Джона к водоводу, Шаса задыхался от предвкушения; а приблизившись к насосной, он придержал пони, боясь разочарования, не спеша поворачивать за угол здания.

И все же он оказался не готов к потрясению, когда увидел девушку. Она стояла, расслабленно прислонившись к одной из опор трубы, и Шаса утратил дар речи, когда она медленно выпрямилась и неторопливо направилась к голове пони, не глядя на всадника.

Взявшись за недоуздок, она нежно сказала лошадке:

– Какой симпатичный мальчик!

Пони резко выдохнул сквозь ноздри и переступил с ноги на ногу.

– Какой милый мягкий носик!

Она плавным движением погладила морду животного.

– Хочешь, я тебя поцелую, мой красавчик?

Она слегка сжала губы, розовые, мягкие и влажные, и посмотрела на Шасу, прежде чем наклониться вперед и демонстративно поцеловать морду пони, одновременно поглаживая его шею. Она задержала поцелуй на несколько секунд, а потом прижалась щекой к щеке пони. И начала раскачивать бедрами, что-то тихо напевая горлом, а затему снова взглянула на Шасу своими хитрыми раскосыми глазами.

Шаса пытался найти какие-то слова, ошеломленный бурей охвативших его чувств, а она не спеша передвинулась к боку пони и погладила шкуру.

– Такой сильный…

Ее рука слегка задела ногу Шасы, почти непреднамеренно, но тут же вернулась к его бедру, уже более целенаправленно, и теперь Аннализа не смотрела в лицо Шасе. А он ничего не мог поделать, не мог скрыть свою яростную реакцию на ее прикосновение, и она вдруг визгливо расхохоталась и отступила назад, уперев руки в бедра.

– Собираешься разбить тут лагерь, Шаса Кортни? – спросила она.

Шаса смутился, не понимая ее. И просто покачал головой в ответ.

– Тогда для чего ты поставил палатку?

Аннализа снова громко захохотала, бесстыдно показывая на бриджи Шасы, и он неловко согнулся в седле.

А девушка, чьи смены настроения сбивали с толку, похоже, пожалела его и вернулась к голове пони, чтобы повести животное по дороге, давая Шасе возможность прийти в себя.

– Что тебе говорил обо мне мой брат? – спросила она, не оборачиваясь.

– Ничего, – заверил ее Шаса.

– Не верь тому, что он говорит. – Аннализа ему не поверила. – Он вечно старается наговорить гадостей. Он тебе говорил о Фурье, шофере?

Все на руднике знали, как жена Герхарда Фурье застукала их вдвоем в кабине грузовика после рождественской вечеринки. Жена Фурье была старше матери Аннализы, но она подбила девушке оба глаза и в клочья изодрала ее единственное хорошее платье.

– Ничего он мне не говорил, – твердо повторил Шаса, но тут же с любопытством спросил: – А что случилось?

– Ничего, – быстро ответила девушка. – Это все вранье. – И опять сменила тему: – Хочешь, покажу тебе кое-что?

– Да, пожалуйста, – с готовностью откликнулся Шаса.

Он догадывался, что это может быть.

– Дай мне руку.

Аннализа подошла к стремени, а Шаса наклонился, и они зацепились локтями. Он поднял ее, и она оказалась легкой и сильной. Она села позади него на круп пони и обхватила обеими руками талию Шасы.

– Поверни налево.

Она направляла его, и они молча ехали около десяти минут.

– Сколько тебе лет? – спросила наконец девушка.

– Почти пятнадцать.

Шаса слегка преувеличил, а Аннализа сказала:

– Мне через два месяца исполнится шестнадцать.

Если до сих пор оставались сомнения, кто из них главный, сказанное девушкой помогло решить этот вопрос. Шаса подчинился ей, и она это почувствовала. Она прижалась грудью к его спине, словно подчеркивая свою власть, и ее груди, крупные и упругие, как резина, обжигали его сквозь тонкую хлопковую рубашку.

– Куда мы едем? – спросил он после очередного долгого молчания.

Они объехали бунгало стороной.

– Тише! Я покажу, когда доберемся.

Дорога сузилась и стала более неровной. Шаса сомневался, что по ней за последние месяцы кто-то проезжал или проходил, разве что мелкие дикие животные, которые все еще жили так близко от рудника. Наконец у подножия утеса дорога окончательно исчезла, и Аннализа соскользнула со спины пони.

– Оставь свою лошадь здесь.

Шаса стреножил пони и с любопытством огляделся. Он никогда не забирался так далеко. Похоже, они уехали не меньше чем на три мили от бунгало.

Здесь каменистый склон резко обрывался вниз, а земля была изрыта трещинами и ямами, заросшими колючим кустарником.

– Идем! – приказала Аннализа. – У нас мало времени. Скоро стемнеет.

Она нырнула под какую-то ветку и начала спускаться по склону.

– Эй! – предостерег ее Шаса. – Не надо туда ходить! Ушибешься!

– Да ты испугался! – поддразнила его она.

– Нет!

Насмешка подстегнула его, и он тоже полез вниз по щебнистому склону. Один раз Аннализа остановилась, чтобы сорвать с куста веточку с желтыми цветами, и они продолжили путь, помогая друг другу на опасных местах, пробираясь под ветками, балансируя на валунах и перепрыгивая через расщелины, как пара горных кроликов, пока наконец не добрались до дна ущелья и не остановились, чтобы перевести дыхание.

Шаса запрокинул голову и посмотрел на утес, возвышавшийся над ними, крутой, как крепостная стена, но Аннализа потянула его за руку, привлекая внимание:

– Это секрет. Ты должен поклясться, что никому не расскажешь, особенно моему брату.

– Хорошо, клянусь.

– Надо это сделать как следует. Подними правую руку, а левую прижми к сердцу.

Она торжественно приняла его клятву, а потом взяла за руку и подвела к поросшей лишайником груде валунов.

– Опустись на колени!

Шаса повиновался, и девушка осторожно отодвинула зеленую ветку, что скрывала за собой нишу между валунами. Шаса задохнулся и отшатнулся, едва не встав на ноги. Эта ниша оказалась чем-то вроде святилища. На полу были расставлены стеклянные банки, и стоявшие в них дикие цветы увяли и потемнели. За цветочным подношением лежала куча белых костей, аккуратно сложенных в маленькую пирамидку, а венчал ее человеческий череп с зияющими глазницами и желтыми зубами.

– Кто это? – прошептал Шаса, его глаза расширились в суеверном страхе.

– Горная ведьма. – Аннализа взяла его за руку. – Я нашла ее кости здесь и соорудила это магическое место.

– Откуда ты знаешь, что она была ведьмой?

По коже Шасы побежали мурашки, голос дрожал и срывался.

– Она мне так сказала.

Это вызвало в голове у Шасы такие пугающие образы, что он больше не стал ни о чем спрашивать; череп и кости и без того ужасали, но голос, что мог прозвучать из них, был во сто раз хуже, и у Шасы встали дыбом волосы на затылке и на руках. Он наблюдал, как Аннализа меняла увядшие цветы на свежие желтые цветы акации, а потом села на корточки и снова сжала руку Шасы.

– Эта ведьма исполнит одно твое желание, – прошептала она.

Шаса задумался.

– Чего тебе хочется? – Девушка потянула его за руку.

– А я могу пожелать что угодно?

– Да, что угодно, – кивнула Аннализа, нетерпеливо глядя ему в лицо.

Шаса смотрел на побелевший череп, и его страх угасал; он вдруг уловил некое новое ощущение. Словно нечто тянулось к нему, некое чувство тепла и знакомого уюта, какое он знал прежде, будучи младенцем, когда мать прижимала его к груди.

На высохшем черепе кое-где оставались клочки волос, похожие на коричневый пергамент, и местами – мягкие пушистые шарики, такие же, как на головах домашних бушменов, пасших молочных коров у станций отдыха на дороге из Виндхука.

– Что угодно? – повторил Шаса. – Я могу пожелать что угодно?

– Да, всего, чего тебе хочется.

Аннализа прислонилась к его боку, и она была мягкой и теплой, а ее тело пахло свежим сладким молодым потом.

Шаса наклонился вперед и коснулся белого костяного лба черепа, и ощущение тепла и покоя усилилось. Шаса осознавал доброе ощущение любви, слишком сильное, чтобы выразить его в словах, да, любви, словно за ним присматривал некто или нечто, глубоко заботившийся о нем.

– Я желаю, – произнес он тихо, почти как во сне, – я желаю огромной власти.

Ему показалось, будто что-то укололо кончики его пальцев, касавшиеся черепа, вроде электрического разряда, и он резко отдернул руку.

Аннализа разочарованно вскрикнула и одновременно отодвинулась от Шасы.

– Глупое желание. – Она явно была задета, но Шаса не понимал почему. – Ты глупый мальчишка, и ведьма не исполнит такое глупое желание.

Она вскочила на ноги и закрыла нишу веткой.

– Поздно уже. Нужно возвращаться.

Шасе не хотелось покидать это место, он медлил.

Аннализа окликнула его уже со склона:

– Идем, через час станет темно.

Когда он снова вышел на тропу, она сидела, прислонившись к скале, лицом к нему.

– Я оцарапалась!

Она произнесла это как обвинение. Они оба раскраснелись и тяжело дышали после подъема.

– Мне жаль, – выдохнул Шаса. – Как случилось, что ты поранилась?..

Аннализа подняла подол своей юбки до середины бедра. Одна из колючих ветвей зацепилась за нее, оставив длинную красную царапину на гладкой светлой коже внутренней стороны бедра. Царапина получилась неглубокой, но на ней выступила цепочка капелек крови, подобно ожерелью из крошечных ярких рубинов. Шаса уставился на них как зачарованный, а девушка снова прислонилась к скале, приподняла колени и раздвинула бедра, смяв юбку между ними.

– Промой ее слюной! – велела она.

Шаса послушно опустился на колени между ее ногами и намочил слюной указательный палец.

– У тебя грязный палец! – предостерегла его девушка.

– Что же мне тогда делать? – Шаса растерялся.

– Облизни… смажь ее языком!

Он наклонился вперед и коснулся царапины кончиком языка. Ее кровь имела странный металлически-соленый вкус.

Аннализа положила одну руку ему на затылок и погладила темные вьющиеся волосы.

– Да, вот так, очисти ее, – пробормотала она.

Ее пальцы погрузились в его волосы, она удерживала голову Шасы, прижимая его лицо к своей коже, а потом направила его выше, медленно отодвигая юбку свободной рукой, по мере того как его губы продвигались вверх.

А потом, заглянув между ее разведенных ног, Шаса увидел, что она сидит на собственном белье, белой ткани с рисунком из розочек. И тут до него дошло, что за те несколько минут, что Аннализа оставалась одна, она, должно быть, сняла трусики и подстелила их под себя как подушку на мягкой, покрытой мхом земле. Под юбкой на ней ничего не было.

Шаса резко проснулся, не понимая, где находится. Спиной он ощущал твердую землю, в плечо впился какой-то камешек, на грудь что-то давило, мешая дышать. Он замерз, вокруг стояла тьма. Престер-Джон топтался и фыркал где-то рядом, и Шаса увидел голову пони, силуэтом обрисовавшуюся на фоне звезд.

Внезапно он вспомнил. Нога Аннализы была перекинута через его ногу, а ее лицо уткнулось ему в шею; она наполовину лежала на его груди. Он оттолкнул ее с такой силой, что она с криком проснулась.

– Уже темно! – глупо воскликнул он. – Нас уже ищут!

Он попытался встать, но его бриджи оказались спущены до колен. Шаса ярко вспомнил, как девушка опытной рукой расстегивала их и спускала ниже бедер. Он резко натянул штаны и стал неловко застегивать ширинку.

– Нужно возвращаться. Моя мать…

Аннализа уже стояла рядом с ним, прыгая на одной босой ноге и пытаясь второй попасть в трусики. Шаса посмотрел на звезды. На горизонте сиял Орион.

– Уже больше девяти часов! – мрачно бросил Шаса.

– Не надо было засыпать, – уныло возразила девушка и схватилась за его плечо, чтобы не упасть. – Мой папа меня выпорет. Он говорил, что в следующий раз убьет меня.

Шаса оттолкнул ее руку. Ему хотелось поскорее убраться подальше от нее, но он знал, что не может.

– Это ты виноват! – Она наклонилась, подхватила у лодыжек трусики и натянула их до талии, а потом расправила юбку. – Я так и скажу папе, что это ты виноват. Он на этот раз хлыстом меня изобьет! Ох! Да он просто шкуру с меня спустит!

Шаса отвязал пони, руки у него дрожали. Он не мог думать отчетливо, оставаясь еще полусонным.

– Я ему не позволю. – Его голос прозвучал нерешительно, и галантность вышла неубедительной. – Я не позволю ему причинить тебе боль.

Похоже, это лишь разозлило девушку.

– Да что ты можешь сделать? Ты же просто ребенок! – Это слово, похоже, вызвало что-то еще в ее сознании. – А что произойдет, если ты сделал мне ребенка, а? Он же будет бастардом; ты подумал об этом, когда совал в меня свою штуку? – раздраженно бросила она.

Шаса обожгло несправедливостью ее обвинения.

– Ты сама показала мне, как это сделать! Я бы ничего и не сумел без тебя!

– Ни шиша хорошего теперь не будет! – Аннализа уже плакала. – Лучше бы нам просто сбежать!

Эта идея нашла отклик в душе Шасы, но он с неохотой отказался от нее.

– Пошли, – сказал он и подсадил девушку на спину Престер-Джона, а затем забрался позади нее.

Они увидели факелы поисковых групп на равнине под собой, когда обогнули выступ горы. На дороге тоже горели огни – фары машин, ехавших медленно, явно шарили по обочинам, и до них донеслись крики поисковиков, когда пони добрался до леса далеко внизу.

– Мой папа точно убьет меня на этот раз. Он узнает, чем мы занимались, – хныкала Аннализа, и ее жалость к самой себе раздражала Шасу.

Он уже отказался от попыток ее успокоить.

– Да как он узнает? – огрызнулся он. – Его там не было.

– Ты же не думаешь, что ты был первым, с кем я это делала, – резко произнесла Аннализа, желая ранить Шасу. – Я этим со многими занималась, и папа дважды меня поймал. О, он все равно узнает!

При мысли о том, что Аннализа проделывала этот странный и удивительный фокус с другими, Шаса почувствовал жаркий прилив ревности, который вскоре остыл под влиянием рассудка.

– Что ж, – сказал он, – если он знает обо всех остальных, ты вряд ли сможешь свалить вину на меня.

Аннализа попалась в собственную ловушку и испустила очередное душераздирающее рыдание; и когда они столкнулись с группой искавших их людей, шедших вдоль водовода, она продолжала театрально плакать.

Шаса и Аннализа сидели в противоположных концах гостиной бунгало, инстинктивно держась как можно дальше друг от друга. Когда они услышали, как снаружи остановился «даймлер» с горящими фарами, Аннализа снова заплакала, шмыгая носом и потирая глаза, чтобы добыть побольше слез.

Они услышали быструю легкую поступь Сантэн на веранде, и за ней звучали более неторопливые шаги Твентимен-Джонса.

Когда Сантэн появилась в двери гостиной, Шаса встал и сложил перед собой руки в жесте кающегося грешника. На ней были индийские бриджи, сапоги для верховой езды и твидовый жакет, на шее красовался желтый шарф. Сантэн пылала, она одновременно испытывала облегчение и пребывала в ярости, как мстительный ангел.

Аннализа, увидев ее лицо, испустила тоскливый вой, притворяясь лишь наполовину.

– Заткнись, девица! – тихо приказала ей Сантэн. – Или я обеспечу тебе настоящую причину рыдать. – Она повернулась к Шасе. – Кто-то из вас пострадал?

– Нет, мама.

Шаса повесил голову.

– Престер-Джон?

– О, он в прекрасном состоянии.

– Ладно, значит, все в порядке. – Она не стала ничего уточнять. – Доктор Твентимен-Джонс, не отведете ли вы эту юную леди к ее отцу? Я не сомневаюсь, он знает, как с ней обойтись.

Сантэн коротко переговорила с отцом Аннализы около часа назад – это был крупный лысый мужчина с татуировками на мускулистых руках, агрессивный, с красными глазами, вонявший дешевым бренди и сжимавший волосатые кулаки, когда высказывал свои намерения относительно своей единственной дочери.

Твентимен-Джонс взял девушку за запястье, поднял на ноги и повел ее, хнычущую, к двери. Когда он проходил мимо Сантэн, выражение ее лица смягчилось, и она коснулась его руки.

– Что бы я делала без вас, доктор Твентимен-Джонс? – тихо произнесла она.

– Подозреваю, что вы прекрасно справились бы самостоятельно, миссис Кортни, но я рад, что могу помочь.

Он выволок Аннализу из комнаты, и тут же загудел мотор «даймлера».

Лицо Сантэн снова стало жестким, когда она повернулась к Шасе. Он поежился под ее взглядом.

– Ты проявил непослушание, – сказала Сантэн. – Я тебя предупреждала, чтобы ты держался подальше от этой маленькой потаскушки.

– Да, мама.

– Она переспала с половиной мужчин на руднике. Нам придется показать тебя врачу, когда мы вернемся в Виндхук.

Шаса содрогнулся и невольно посмотрел на свои штаны при мысли о туче отвратительных микробов, ползающих по самым интимным его частям.

– Непослушание само по себе плохо, но что ты сделал по-настоящему непростительного? – резко спросила Сантэн.

Шаса мог бы назвать не меньше дюжины нарушений.

– Ты вел себя глупо, – продолжила Сантэн. – Ты оказался настолько глуп, чтобы попасться на удочку. А это худший из грехов. Ты выставил себя на посмешище перед всеми на руднике. Как ты теперь сможешь возглавлять людей и командовать ими, если настолько себя унижаешь?

– Я об этом не подумал, мама. Я вообще ни о чем особенном не думал. Это просто как-то само собой получилось.

– Так подумай об этом теперь, – приказала Сантэн. – Пока ты будешь долго принимать горячую ванну с половиной бутылки лизола, подумай обо всем этом как следует. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мама… – Шаса подошел к ней, и, помедлив мгновение, она подставила ему щеку. – Прости, мама. – Он поцеловал ее. – Прости, что заставил стыдиться за меня.

Ей хотелось обнять его, прижать к груди его прекрасную любимую голову и сказать, что она никогда не будет его стыдиться.

Но…

– Спокойной ночи, Шаса, – повторила она, стоя неподвижно, пока сын выходил из гостиной.

Она услышала, как его шаги безутешно удаляются по коридору. Затем ее плечи поникли.

– О, мой милый… мое дитя… – прошептала она.

Внезапно, впервые за много лет, она ощутила нужду в успокоительном. Она быстро подошла к тяжелому застекленному шкафу, налила себе коньяка из графина и сделала глоток. Спиртное обожгло ей язык и вызвало слезы на глазах. Проглотив, она отставила стакан.

– Это не слишком поможет, – решила она и ушла к своему письменному столу.

Сев в кожаное кресло с высокой спинкой, Сантэн вдруг почувствовала себя маленькой, хрупкой и уязвимой. Для нее подобные чувства были чужды, и она испугалась.

– Это случилось, – шепнула она. – Он становится мужчиной. – И тут же она возненавидела ту девушку. – Маленькая грязная шлюха! Он еще не готов к этому. Слишком рано она выпустила демона, демона крови Тири.

Сантэн была прекрасно знакома с этим демоном, потому что он всю жизнь преследовал ее. Дикая страстность крови де Тири.

– О, мой дорогой…

Сейчас она теряет какую-то часть сына… уже потеряла, осознала она. Одиночество навалилось на нее, как голодный зверь, все эти годы подстерегавший ее в засаде.

Существовало лишь двое мужчин, способных смягчить это одиночество. Но отец Шасы погиб в своей хрупкой машине, слепленной из холста и дерева, а она беспомощно стояла и смотрела, как он сгорает… Другой мужчина отодвинул себя слишком далеко и навсегда, совершив один жестокий и бессмысленный поступок. Майкл Кортни и Лотар де ла Рей… оба теперь были мертвы для нее.

После них у нее были любовники, много любовников, краткие мимолетные связи, переживаемые исключительно на уровне плоти, простое противоядие от кипения крови. Ни одному из них не позволялось заглянуть в глубины ее души. Но вот теперь зверь одиночества вырвался сквозь охраняемые порталы и залег в ее потаенных местах.

– Если бы только был хоть кто-нибудь, – сокрушалась Сантэн.

Такое с ней случилось только раз в жизни, когда она лежала на постели, на которой дала жизнь золотоволосому бастарду Лотара де ла Рея.

– Если бы был хоть кто-то, кого я могла бы полюбить и кто мог бы полюбить меня…

Она наклонилась вперед и взяла со стола фотографию в серебряной рамке, фотографию, которую она возила с собой, куда бы ни поехала, и всмотрелась в лицо молодого человека, стоявшего в центре группы пилотов. Впервые она заметила, что снимок поблек и пожелтел, а черты Майкла Кортни, отца Шасы, размылись. Она смотрела на красивого молодого человека и отчаянно пыталась сделать изображение ярче и четче благодаря собственной памяти, но оно как будто уплывало все дальше от нее.

– О Майкл, – снова зашептала Сантэн. – Все это было так давно… Прости меня. Пожалуйста, прости меня. Я должна стараться быть сильной и храброй. Я должна стараться ради тебя и ради твоего сына, но…

Снова поставив снимок на стол, она подошла к окну и долго смотрела в темноту.

«Я теряю свое дитя, – думала она. – И потом я однажды останусь одна, старая и уродливая… и я боюсь…»

Сантэн заметила, что дрожит, и обхватила себя руками, но тут же ее мысли обрели четкость.

«Нет времени для слабости и жалости к себе на том пути, который ты выбрала для себя. – Она встряхнулась и выпрямилась, стоя одна в тишине спящего дома. – Ты должна идти вперед. Нельзя повернуть назад, нельзя колебаться, ты должна идти до конца».

– А где Штоффель Бота? – резко спросил Шаса у контролера дробилки, когда сирена рудника подала сигнал к перерыву на обед. – Почему его здесь нет?

– Кто знает? – пожал плечами контролер. – Я получил записку из главного офиса о том, что он не придет. Они не объяснили мне почему. Может, его уволили. Я не знаю. Да мне и все равно, он в любом случае был дерзким маленьким ублюдком.

Весь остаток смены Шаса пытался справиться с чувством вины, сосредотачиваясь на потоке руды на грохочущем конвейере.

Когда прозвучал сигнал окончания работы и черные рабочие стали кричать друг другу: «Shabile!» – «Время вышло!», Шаса вскочил на Престер-Джона и повернул его к ряду коттеджей, где жила семья Аннализы. Он знал, что рискует навлечь на себя гнев матери, но дерзкое чувство рыцарства гнало его вперед. Он должен был выяснить, какие неприятности и горести он причинил.

Однако у ворот территории дробилки его остановили.

Мозес, старший с промывочной площадки, возник перед Престер-Джоном и схватил пони за недоуздок.

– Вижу тебя, Хорошая Вода, – приветствовал он Шасу мягким низким голосом.

– О, Мозес… – Шаса улыбнулся от удовольствия, забыв на мгновение о своих тревогах. – Я собирался навестить тебя.

– Я принес твою книгу. – Овамбо протянул Шасе толстый экземпляр «Истории Англии».

– Но ты не мог еще прочитать это! – возразил Шаса. – Не так быстро! Даже мне понадобилось несколько месяцев!

– Я и не стану это читать, Хорошая Вода. Я уезжаю с рудника Ха’ани. Завтра утром с грузовиками отправляюсь в Виндхук.

– О нет! – Шаса соскочил из седла и схватил Мозеса за руку. – Почему ты решил уехать, Мозес?

Шаса изобразил неведение из-за чувства вины и соучастия.

– Дело не в моем желании или нежелании. – Высокий парень пожал плечами. – Многие завтра уезжают с грузовиками. Доктела их выбрал, а леди твоя мать объяснила причину и выдала нам месячное жалованье. Человек вроде меня не задает вопросов, Хорошая Вода. – Он грустно и горько улыбнулся. – Держи свою книгу.

– Оставь ее себе. – Шаса оттолкнул книгу. – Это мой подарок тебе.

– Отлично, Хорошая Вода. Она будет напоминать мне о тебе. Оставайся с миром.

Он отвернулся.

– Мозес… – произнес Шаса ему в спину, но понял, что не находит слов.

Он импульсивно протянул руку, но овамбо отступил назад. Белый человек и черный человек не пожимают друг другу руки.

– Иди с миром, – сказал Шаса, настойчиво не убирая руки, и Мозес почти украдкой огляделся, прежде чем ответить на пожатие.

Его кожа была до странности прохладной. Шаса задумался, у всех ли черных такая кожа.

– Мы друзья, – сказал он, задерживая руку Мозеса. – Ведь так?

– Я не знаю.

– О чем ты?

– Я не знаю, возможно ли для нас быть друзьями.

Он мягко высвободил свою руку и ушел. Он не оглянулся на Шасу, когда обходил ограду и удалялся к домикам рабочих.

Колонна тяжелых грузовиков ползла по равнине, соблюдая интервалы, чтобы пыль, поднятая предыдущей машиной, не мешала следующей. А пыль высоко взлетала во все еще горячем воздухе, как желтый дым горящих кустов.

Герхард Фурье в первом грузовике ссутулился за рулем, его большой живот свисал до колен; ему пришлось расстегнуть пуговицы рубашки, выставив наружу волосатый пупок. Каждые несколько секунд он поглядывал в зеркало заднего вида над головой.

Кузов грузовика был набит вещами и мебелью семей, как черных, так и белых, которых уволили с рудника. Поверх мешков сидели их невезучие владельцы. Женщины повязали головы шарфами, защищаясь от пыли; они придерживали младших детей, когда грузовики подпрыгивали и раскачивались на неровной дороге. Старшие дети устроили себе гнезда среди багажа.

Фурье протянул руку и немного поправил зеркало, чтобы видеть девушку за своей спиной. Она приютилась между старым коробом из-под чая и ободранным чемоданом из кожзаменителя. Откинувшись на свернутое в рулон одеяло, она дремала, и ее светлые, неровно выгоревшие волосы болтались от движения машины. Одно колено было слегка приподнято, короткая юбка задралась, и когда девушка заснула, колено опустилось набок, и Фурье мельком заметил ее трусики в розочках между гладких молодых бедер. Потом девушка резко проснулась, сомкнула ноги и повернулась на бок.

Фурье потел, и не только от жары; капли пота поблескивали на темной щетине его щек и подбородка. Он дрожащими пальцами вынул изо рта окурок сигареты и осмотрел его. Рисовая бумага намокла от слюны и покрылась желтыми табачными пятнами. Фурье выбросил окурок в боковое окно и закурил другую сигарету, ведя грузовик одной рукой и ожидая, когда девушка снова пошевелится. Он уже попробовал эту юную плоть, он знал, как она нежна, тепла и доступна, и мучился болезненным желанием добраться до нее еще разок. Он готов был ради этого пойти на любой риск.

Впереди из дымки жары выплыла группа серых акаций. Фурье так часто ездил по этой дороге, что она обрела для него свои знаки и ритуалы. Он посмотрел на карманные часы и хмыкнул. Они уже ехали на двадцать минут дольше положенного. Но ведь машины были перегружены жалкими пожитками целой толпы только что уволенных.

Он остановил грузовик у дороги рядом с деревьями и, неловко встав на подножку, закричал:

– Эй, ребята! Маленькая остановка! Женщины налево, мужчины направо! Кто не вернется через десять минут, останется здесь.

Он первым вернулся к грузовику и тут же занялся левым задним колесом, делая вид, что проверяет давление, но при этом высматривая девушку.

Она вышла из-за деревьев, расправляя юбку. Покрытая дорожной пылью, она выглядела раздраженной и разгоряченной. Но, заметив, что Фурье наблюдает за ней, она вскинула голову и демонстративно не обратила на него внимания.

– Аннализа, – прошептал Фурье, когда она подняла ногу, чтобы перебраться через борт грузовика рядом с ним.

– Пошел ты, Герхард Фурье! – прошипела она в ответ. – Оставь меня в покое, или я пожалуюсь папе!

В любое другое время она, возможно, отреагировала бы более любезно, но сейчас ее бедра и ягодицы все еще хранили на себе пурпурные полосы – следы от порки отца. Так что временно она потеряла интерес к мужскому полу.

– Но мне надо с тобой поговорить, – настаивал Фурье.

– Поговорить, ха! Знаю я, чего тебе надо.

– Давай встретимся вечером за лагерем, – умолял Фурье.

– Да ты жирный, как бочка!

Она запрыгнула в кузов, а у Фурье все перевернулось в животе, когда он увидел ее длинные загорелые ноги.

– Аннализа, я дам тебе денег!

Фурье был в отчаянии; желание просто сжигало его.

Аннализа задержалась на мгновение и задумчиво посмотрела на него сверху вниз. Его предложение стало неким открытием, лазейкой в новый мир чарующих возможностей. До этого момента ей никогда не приходило в голову, что мужчина может дать ей денег за то, чем она наслаждалась больше, чем едой или сном.

– Сколько? – с любопытством спросила она.

– Фунт, – предложил Фурье.

Это были большие деньги, больше, чем Аннализа когда-либо за один раз держала в руках, но ее торгашеский инстинкт тут же проснулся, и ей захотелось посмотреть, насколько далеко это может зайти. Поэтому она резко вскинула голову и отвернулась, краем глаза наблюдая за Фурье.

– Два фунта! – настойчиво прошептал Фурье.

Настроение Аннализы воспарило.

Целых два фунта! Она почувствовала себя дерзкой и хорошенькой, рожденной для удачи. Полосы на ее спине и ногах уже немного поблекли. Она прищурилась с понимающим видом, отчего Фурье совсем свихнулся, и она увидела, как на его подбородке выступил пот, а нижняя губа задрожала.

Это придало ей еще больше наглости, и она глубоко вдохнула, задержала дыхание, а потом отважно прошептала:

– Пять фунтов!

И тут же кончиком языка облизнула губы, сама потрясенная собственной храбростью, тем, что назвала такую безумную сумму. Ее отец примерно столько зарабатывал за неделю.

Фурье побледнел и заколебался.

– Три! – выпалил он, но Аннализа чувствовала, как близок он к согласию, и с оскорбленным видом отшатнулась.

– Да ты просто вонючий старик! – произнесла она с презрением.

– Хорошо! Хорошо! – сдался Фурье. – Пять фунтов!

Аннализа победоносно усмехнулась. Она открыла для себя новый мир бесконечного богатства и наслаждения и смело шагнула в него.

Она сунула в рот кончик пальца.

– А если ты хочешь и этого тоже, это обойдется тебе еще в один фунт.

Теперь ее дерзости не было пределов.

До полнолуния оставалось всего несколько дней, и луна омывала пустыню платиновым светом, а тени вдоль краев оврага казались свинцово-синими. Лагерь разбили возле оврага, и кто-то уже рубил кусты на дрова, звякали ведра, женские голоса у костров напоминали издали птичье пение. Совсем близко взвыла парочка шакалов, привлеченная запахом пищи, – их вопли и стоны наводили на мысль об агонии.

Фурье присел на корточки у оврага и закурил, глядя в ту сторону, откуда должна была прийти девушка. Огонек спички осветил его полное небритое лицо, и Фурье в своей сосредоточенности совершенно не заметил хищных глаз, наблюдавших за ним из синей лунной тени неподалеку. Все его существо устремилось к девушке, он уже дышал с нетерпеливыми тихими стонами предвкушения.

Она походила на призрак в лунном свете, серебристая и неземная, и Фурье тяжело поднялся на ноги и затушил сигарету.

– Аннализа! – окликнул Фурье, его голос дрожал и срывался от желания.

Она остановилась на таком расстоянии, чтобы он не смог до нее дотянуться, а когда он бросился к ней, легко отскочила и насмешливо захохотала.

– Пять фунтов, минхеер, – напомнила она и подошла ближе, когда он достал из заднего кармана смятые банкноты.

Аннализа взяла их и повернула к лунному свету. Потом, удовлетворенная, спрятала деньги в одежде и смело шагнула к Фурье.

Он обхватил ее за талию и накрыл ей рот своими влажными губами. Наконец она вырвалась, задыхаясь от смеха, и придержала его за запястья, когда он полез к ней под юбку.

– Хочешь и того, за что отдашь еще фунт?

– Это слишком дорого, – выдохнул Форье. – У меня столько нет.

– Ладно, десять шиллингов, – предложила она и провела по его телу опытной рукой.

– Половина кроны, – пробормотал он. – Это все, что у меня есть.

Аннализа пристально посмотрела на него, продолжая его поглаживать, и поняла, что большего не добьется.

– Ладно, давай, – согласилась она и спрятала монету, прежде чем опуститься перед ним на колени, словно прося благословения.

Он положил обе ладони на ее кудрявые выгоревшие волосы и притянул к себе голову девушки, наклонившись над ней и закрыв глаза.

Что-то твердое ткнулось ему в ребра сзади с такой силой, что вышибло воздух из его легких, и чей-то голос проскрежетал ему в ухо:

– Вели этой маленькой шлюхе исчезнуть.

Голос был низким, опасным и пугающе знакомым.

Девушка вскочила, вытирая рот тыльной стороной ладони. Она мгновение-другое смотрела через плечо Фурье расширившимися от ужаса глазами, а потом повернулась и припустила вдоль оврага к лагерю.

Фурье кое-как привел в порядок одежду и повернулся наконец к человеку, стоявшему за его спиной с винтовкой «маузер», направленной в живот шоферу.

– Де ла Рей! – вырвалось у Фурье.

– А ты ждал кого-то еще?

– Нет, нет! – Фурье энергично тряхнул головой. – Просто… так скоро…

После их последней встречи Фурье хватило времени, чтобы пожалеть о заключенной сделке. Трусость одержала победу над алчностью, и Фурье убедил себя, что замысел Лотара де ла Рея мало чем отличался от множества других, которые придумывал он сам, что это просто одна из тех фантазий, которыми обреченные на нищету и бесплодный труд утешают себя.

Он предполагал и надеялся, что никогда больше не услышит о де ла Рее. Но вот де ла Рей собственной персоной стоял перед ним, высокий и опасный, и его голова сияла в лунном свете, как маяк, а в леопардовых глазах вспыхивали топазы.

– Скоро? – повторил Лотар. – Так скоро? Прошло несколько недель, мой дорогой старый друг. На подготовку ушло больше времени, чем я ожидал. – Голос Лотара зазвучал жестче. – Ты еще не отвез в Виндхук партию алмазов?

– Нет, еще нет…

Фурье умолк на полуслове и мысленно обругал себя. Это ведь могло стать выходом. Ему следовало сказать: «Да! Я их отвез на прошлой неделе!» Но дело было сделано, и он в отчаянии опустил голову и сосредоточился на том, чтобы застегнуть последние пуговки на бриджах. Эти несколько слов, произнесенных в спешке, могли стоить ему пожизненного срока заключения, и ему было страшно.

– Когда партию отправят?

Лотар сунул ствол «маузера» под подбородок Фурье и заставил шофера поднять голову. Он хотел заглянуть ему в глаза. Он не доверял ему.

– Они медлят. Я не знаю когда. До меня доходили слухи, что они готовят большой груз камней.

– Почему? – тихо спросил Лотар.

– Я только слышал о большой партии.

– Как я тебя и предупреждал, это потому, что они собираются закрыть рудник.

Лотар внимательно наблюдал за лицом шофера. Он чувствовал, что Фурье колеблется. Требовалось укрепить его дух.

– Это будет последняя отправка, а потом ты останешься без работы. Как те бедолаги, которых ты сейчас везешь в грузовике.

Фурье уныло кивнул:

– Да, их всех выгнали.

– А ты будешь следующим, старина. Но ты ведь говорил мне, какой ты замечательный семьянин, как сильно ты любишь свою семью.

– Да…

– Значит, у тебя больше не будет денег, чтобы кормить твоих детей и одевать их, не будет даже нескольких фунтов, чтобы платить девочкам за их умелые услуги.

– Черт, ты не должен так говорить!

– Сделай то, о чем мы договорились, и у тебя будут все девочки, каких ты захочешь, и в любом виде, как ты захочешь.

– Не говори так! Нехорошо это, черт побери!

– Ты помнишь уговор. Ты знаешь, что делать сразу после того, как тебе скажут, когда будет отправлен груз.

Фурье кивнул, но Лотар настаивал:

– Скажи. Повтори мне все это.

И внимательно слушал, когда Фурье неохотно повторял его инструкции, один раз поправил его и наконец удовлетворенно улыбнулся:

– Не подведи нас, старина. Мне не нравится разочаровываться.

Он наклонился ближе к Фурье и пристально посмотрел ему в глаза, а потом внезапно развернулся и исчез в лунных тенях.

Фурье дрожал и спотыкался, как пьяный, возвращаясь к лагерю. Он почти добрался до места, когда вспомнил, что девушка взяла его деньги, но не выполнила свою часть уговора. Он гадал, сможет ли уговорить ее сделать все на следующей остановке, а потом мрачно решил, что шансы у него невелики. Но почему-то это теперь не казалось таким важным. Лед, запущенный Лотаром де ла Реем в его кровь, словно осел в его чреслах.

Они ехали через редкий лес под утесами, и настроение у них было беспечным и радостным в предвкушении дней, ждавших их впереди.

Шаса сидел на Престер-Джоне, в кожаном чехле у его колена пряталась семимиллиметровая спортивная винтовка «манлихер». Это было прекрасное оружие, с прикладом из отличного орехового дерева, а его голубую сталь украшали гравировки и инкрустации из серебра и чистого золота: тонко исполненные охотничьи сцены и имя Шасы, тоже из драгоценного металла. Винтовка была подарком его деда на четырнадцатый день рождения.

Сантэн ехала на сером жеребце, великолепном животном. Его шкура была изукрашена легкими черными пятнами на плечах и крупе, а грива и морда были угольно-черными, и такие же черные круги красовались у глаз, являя резкий контраст со снежно-белой шкурой на животе. Сантэн назвала его Нюаж, Облако, в честь того жеребца, которого еще в детстве подарил ей отец.

Сантэн надела широкополую австралийскую пастушескую шляпу и жилет из шкуры куду поверх блузки. На шею она свободно повязала желтый шелковый шарф. Ее глаза сверкали.

– Ох, Шаса, я себя чувствую как школьница, прогулявшая уроки! У нас целых два свободных дня!

– Кто первым доберется до источника? – крикнул Шаса.

Но Престер-Джон не мог состязаться с Нюажем; и когда Шаса доскакал до цели, Сантэн уже спешилась и придерживала голову жеребца, не позволяя ему выпить слишком много воды.

Они снова вскочили в седла и отправились вглубь Калахари. Чем дальше они отъезжали от рудника, тем меньше видели следов вторжения человека, а дикая жизнь становилась все более обильной и уверенной.

Сантэн научилась жизни в пустыне благодаря опытнейшим инструкторам, диким бушменам из племени сан, и она ничего не забыла. Ее внимание привлекали не только крупные животные. Она показала Шасе пару странных маленьких лисичек с огромными ушами; сам Шаса их не заметил. Лисы в редкой серебристой траве охотились на больших кузнечиков, поднимая гигантские уши, когда сначала хитро подкрадывались, а потом прыгали вперед на свою грозную добычу. А когда мимо проходили лошади, они прижали уши к пушистым загривкам и, припав к земле, замерли.

Потом они напугали желтого песчаного кота, выскочившего из муравьиной норы; он так спешил удрать, что влетел головой в липкую паутину гигантского паука. То, как зверь пытался обеими передними лапами смахнуть с морды паутину, при этом не останавливаясь, заставило их обоих покатиться со смеху.

Потом в середине дня они увидели стадо величавых сернобыков, цепочкой шествовавших на горизонте. Животные высоко держали головы, их длинные прямые рога из-за расстояния словно сливались воедино, превращая антилоп в единорогов. А дрожание горячего воздуха сначала придало им облик странных длинноногих чудищ, а потом и вовсе поглотило их.

Когда опускавшееся солнце окрасило пустыню свежими красками полутеней, Сантэн заметила еще одно стадо, на этот раз газелей-прыгунов, и показала Шасе на одного упитанного молодого самца.

– Мы всего в полумиле от лагеря, и нам нужен ужин.

Шаса с готовностью достал из чехла «манлихер».

– Аккуратнее! – предостерегла сына Сантэн.

Ее немного встревожило то, как он наслаждался погоней.

Но она придержала коня, наблюдая, как Шаса спешивается. Используя Престер-Джона как прикрытие, Шаса повернул его в сторону стада. Престер-Джон понял свою роль и держался между Шасой и газелями, даже останавливался время от времени, чтобы щипнуть траву, если прыгуны начинали тревожиться, но снова приближался, когда они успокаивались.

За две сотни шагов от животных Шаса присел на корточки и уперся локтями в колени, а Сантэн испытала облегчение, когда увидела, что самец мгновенно упал после выстрела. Она однажды видела, как Лотар де ла Рей попал в живот одной такой милой газели. Воспоминание об этом до сих пор преследовало ее.

Подъехав ближе, она увидела, что пуля попала точно в плечо животного, пройдя сквозь сердце. И внимательно наблюдала, как сын свежует добычу так, как учил его сэр Гарри.

– Оставь потроха, – сказала она. – Слуги любят рубец.

Поэтому Шаса завернул внутренности во влажную шкуру и, взвалив тушу на спину Престер-Джона, привязал за седлом.

Лагерь находился у подножия холмов, под пробивавшимся из скалы источником, который обеспечивал их водой. Накануне Сантэн выслала вперед троих слуг с вьючными лошадьми, и лагерь уже был устроен удобно и надежно.

Они поужинали жареными печенью, почками и сердцем, приправленными внутренним жиром газели. А потом допоздна сидели у костра, попивая кофе и наслаждаясь запахом древесного дыма, тихо разговаривали и наблюдали за восходом луны.

На рассвете они снова выехали, надев куртки из овечьих шкур для защиты от холода. Но не проскакали и мили, как Сантэн придержала Нюажа и наклонилась в седле, изучая землю.

– Что там, мама?

Шаса, всегда замечавший любые перемены ее настроения, видел, что она взволнована.

– Быстрее сюда, chéri.

Сантэн показала сыну следы на мягкой земле.

– Что скажешь об этом?

Шаса соскочил из седла и наклонился.

– Люди? – недоумевал он. – Но такие маленькие… Дети?

Он посмотрел на мать, и ее сияющие глаза дали ему подсказку.

– Бушмены! – воскликнул он. – Дикие бушмены!

– Верно! – засмеялась Сантэн. – Двое охотников. Они идут за жирафом. Смотри! Их следы перекрывают его след.

– Мы можем поехать за ними, мама? Можем?

Теперь и Шаса разволновался так же, как она.

Сантэн согласилась.

– Следам всего день. Мы можем их нагнать, если поспешим.

Сантэн поехала по следу, а Шаса двигался за ней, стараясь не испортить знаки. Он никогда не видел мать такой: она пускала коня галопом, видя что-то там, где даже его острое молодое зрение ничего не различало.

– Смотри, бушменская зубная щетка!

Сантэн показала на свежую веточку, разжеванную в кисточку на одном конце, которая валялась рядом со следом.

Они направились дальше.

– А вот здесь они впервые увидели жирафа.

– Откуда ты знаешь?

– Они натянули луки. Вот отпечаток.

Маленькие люди прижимали концы луков к земле, чтобы натянуть тетиву.

– Смотри, Шаса, здесь они начали красться.

Шаса не заметил никаких перемен в следе и так и сказал.

– Шаги короче и легче… они переносят вес вперед, на пальцы ног, – объяснила Сантэн.

Затем, через несколько сотен шагов, продолжила:

– Здесь они легли на животы и поползли, как змеи. Здесь поднялись на колени, чтобы пустить стрелы, а здесь вскочили на ноги, чтобы проверить, куда те попали.

Еще через двадцать шагов она воскликнула:

– Смотри, как близко они подобрались к добыче! Здесь жираф почувствовал укол наконечников и пустился бежать… смотри, охотники помчались за ним, ожидая, когда подействует яд.

Они проскакали галопом еще немного, и тогда Сантэн поднялась на стременах и показала вперед:

– Стервятники!

В четырех или пяти милях впереди синева небес была испещрена тонким облаком черных точек. Облако медленно кружило высоко над землей.

– Теперь помедленнее, chéri, – предупредила сына Сантэн. – Если мы напугаем их, это может быть опасно.

Дальше они поехали шагом и медленно приблизились к месту убийства.

Огромная туша жирафа, отчасти освежеванная и разделанная, лежала на боку. Рядом с окружавшими это место колючими кустами располагались сооруженные из веток примитивные укрытия от солнца, а сами кусты были увешаны полосами мяса и лентами кишок, сохнущими на солнце, и ветки сгибались под их тяжестью.

Все вокруг было истоптано маленькими ногами.

– Они привели женщин и детей, чтобы те помогли разделать тушу и унести мясо, – пояснила Сантэн.

– Фу! Здесь жутко воняет! – наморщил нос Шаса. – Но где они все?

– Прячутся, – ответила Сантэн. – Они уже издали заметили нас, миль за пять, пожалуй.

Она поднялась на стременах, сняла широкополую шляпу, чтобы показать лицо, и закричала на незнакомом гортанном щелкающем языке, медленно поворачиваясь из стороны в сторону и повторяя свое послание во все уголки окружавшей их безмолвной задумчивой пустыни.

– Жутковато. – Шаса невольно поежился в ярком солнечном свете. – Ты уверена, что они еще здесь?

– Они наблюдают за нами. Им некуда спешить.

Затем из земли прямо рядом с ними поднялся мужчина, так близко, что жеребец шарахнулся и нервно дернул головой. На мужчине была только набедренная повязка из звериной шкуры. Это был маленький человек, но сложенный безупречно, с изящными и гибкими ногами, созданными для бега. Твердые мышцы на его груди и животе напоминали волны песка, оставленные отливом на пляже.

Он гордо держал голову и, хотя был чисто выбрит, явно находился в расцвете мужских сил. Глаза у него были слегка раскосыми, а кожа сияла изумительным янтарным цветом и казалась на солнце почти прозрачной.

Он поднял правую руку в знаке приветствия и мира и крикнул высоким птичьим голосом:

– Вижу тебя, Хорошее Дитя!

Он назвал Сантэн ее бушменским именем, и она радостно воскликнула:

– Я тоже вижу тебя, Кви!

– А кто с тобой? – требовательно спросил бушмен.

– Это мой сын, Хорошая Вода. Я говорила тебе при нашей первой встрече, что он родился в священном месте твоего народа, и О’ва стал его приемным дедушкой, а Ха’ани – бабушкой.

Бушмен Кви повернулся и закричал в пустыню:

– Это правда, о люди сан! Эта женщина – Хорошее Дитя, наш друг, а мальчик тот самый, из легенды. Приветствуйте их!

Из, казалось бы, голой земли поднялись маленькие золотистые люди сан. Вместе с Кви их было двенадцать: двое мужчин, Кви и его брат Фат Кви, их жены и их голые дети. Они прятались с искусством диких существ, но теперь столпились, чирикая, щелкая языками и смеясь, и Сантэн спрыгнула на землю, чтобы обнять их, каждого называя по имени, и наконец подхватила двух малышей и держала их, прижимая к бедрам.

– Откуда ты так хорошо их знаешь? – поинтересовался Шаса.

– Кви и его брат – родня О’ва, твоего приемного дедушки-бушмена. Я впервые встретилась с ними, когда ты был совсем маленьким, а мы только начали разрабатывать рудник Ха’ани. Это их охотничьи угодья.

Остаток дня они провели с кланом. А когда пришло время уезжать, Сантэн подарила каждой из женщин по горсти медных семимиллиметровых гильз, и женщины визжали от радости и танцевали в знак благодарности. Гильзы будут превращены в ожерелья, вперемешку с бусинами из скорлупы страусиных яиц, и станут предметом зависти всех остальных женщин сан, с которыми семья встретится в своих блужданиях. Кви Сантэн подарила охотничий нож с рукояткой из слоновой кости, и маленький человек тут же опробовал лезвие на своем большом пальце, хрюкнул от восторга, когда кожа разошлась, и гордо показал окровавленный палец каждой из женщин.

– Какое оружие у меня теперь есть!

Его брату Фат Кви Сантэн подарила пояс, и он тут же принялся изучать свое отражение в полированной медной пряжке.

– Если хочешь снова с нами повидаться, – вслед уезжающим крикнул Кви, – то мы будем в роще монгонго возле котловины О’чи, пока не прекратятся дожди!

– Они так счастливы, имея так мало, – заметил Шаса, оглядываясь на маленькие танцующие фигурки.

– Они самый счастливый народ в мире, – согласилась Сантэн. – Но не знаю, надолго ли это.

– А ты действительно жила вот так, мама? – спросил Шаса. – Как бушмены? Ты действительно одевалась в шкуры и ела корешки?

– И ты тоже, Шаса. Или скорее, ты ничего не носил, как и те малыши.

Шаса нахмурился, напрягая память.

– Мне иногда снится какое-то темное место, похожее на пещеру, с дымящейся водой.

– Это термальный источник, в котором мы купались и в котором я нашла первый алмаз нашего рудника.

– Мне бы хотелось снова там побывать, мама.

– Это невозможно.

Шаса увидел, как изменилось настроение матери.

– Тот источник находился прямо в центре алмазной трубки, и теперь там главный котлован рудника. Мы все раскопали и уничтожили источник.

Какое-то время они ехали молча.

– Там было священное место народа сан – но, как ни странно, они не возмутились, когда мы… – Она замялась, подбирая слово, но потом твердо произнесла: – Когда мы осквернили его.

– Интересно почему? Я хочу сказать, если бы какой-то чужой народ превратил в алмазные копи Вестминстерское аббатство…

– Давным-давно я говорила об этом с Кви. Он сказал, что священное место принадлежало не им, а духам и, если бы духи того не захотели, ничего бы не произошло. Он сказал, духи жили там так долго, что, возможно, им стало скучно и они захотели перебраться в какой-то новый дом, как делает это народ сан.

– Все равно я не могу представить, что ты жила как одна из женщин сан, мама. Только не ты. Я имею в виду, это невообразимо.

– Это было трудно, – мягко произнесла Сантэн. – Это было так трудно, что невозможно рассказать, невозможно представить… и все же без тех испытаний и трудностей я не стала бы такой, как сейчас. Видишь ли, Шаса, здесь, в пустыне, когда я почти дошла до предела, я дала некую клятву. Я поклялась, что и я, и мой сын никогда не испытаем лишений. Я поклялась, что нам никогда не придется пережить такие ужасные крайности.

– Но тогда меня с тобой не было.

– О нет, – возразила Сантэн. – Ты был. Я несла тебя в себе на Берегу Скелетов и сквозь жар дюн, и ты был частью моей клятвы, когда я ее произносила. Мы – создания пустыни, мой дорогой, и мы выживем и будем процветать, когда другие потерпят поражение и падут. Запомни это. Запомни это хорошенько, Шаса, дорогой мой.

На следующий день ранним утром они оставили слуг сворачивать лагерь, грузить вьючных лошадей и следовать за ними, в то время как сами с сожалением повернули своих лошадей к руднику Ха’ани. В полдень они отдохнули под акацией, прислонившись к седлам и лениво наблюдая, как серовато-коричневые птицы-ткачики суетливо сооружают свое общее гнездо, уже выросшее до размеров неопрятного стога сена. Когда солнце перестало припекать, они поймали стреноженных лошадей, снова оседлали их и направились вдоль основания холмов.

Внезапно Шаса выпрямился в седле и прикрыл глаза ладонью, вглядываясь куда-то вверх.

– Что там, chéri?

А Шаса узнал ту скалистую расщелину, куда водила его Аннализа.

– Тебя что-то тревожит, – не отставала Сантэн.

Шасе вдруг захотелось отвести мать к той расщелине, к святилищу горной ведьмы. Он уже чуть не заговорил, но вспомнил о данной клятве и остановился, неуверенно замерев на грани предательства.

– Разве ты не хочешь мне сказать?

Сантэн наблюдала за борьбой, отражавшейся на лице сына.

«Мама не в счет. Она такая же, как я. Это не то же самое, что рассказать постороннему», – рассуждал Шаса.

И наконец, пока совесть не взяла верх, выпалил:

– Там, в той расщелине, лежит скелет бушмена, мама. Хочешь, покажу тебе?

Сантэн побледнела под загаром и уставилась на сына.

– Бушмен? – прошептала она. – Откуда ты знаешь, что это бушмен?

– На черепе остались волосы… такие, как у бушменов, маленькие комочки завитков, как у Кви и его семейства.

– Как ты его нашел?

– Анна… – Шаса умолк и покраснел от стыда.

– Та девушка тебе показала? – догадалась Сантэн.

– Да, – кивнул он, повесив голову.

– А ты сможешь снова найти это место?

Краска вернулась на лицо Сантэн, и она взволнованно наклонилась к сыну и потянула его за рукав.

– Думаю, смогу. Я запомнил то место. – Он показал на утес. – Вон там выемка в камнях и расщелина, похожая на глаз.

– Покажи мне, Шаса, – приказала Сантэн.

– Нам придется оставить лошадей и идти пешком.

Подъем был трудным, в ущелье стояла невыносимая жара, колючие ветки цеплялись за них, когда они медленно карабкались по утесу.

– Должно быть примерно здесь… – Шаса взобрался на один из валунов и сориентировался. – Возможно, чуть левее… Ищи груду камней с мимозой под ними. Там ветка, прикрывающая маленькую нишу. Давай разойдемся в стороны, поищем.

Они медленно продвигались вверх по ущелью, пересвистываясь и окликая друг друга, когда их разделяли кусты и камни.

Потом Сантэн не ответила на свист Шасы, и он остановился и свистнул еще раз, вскинув голову в ожидании звука и слегка обеспокоившись тишиной.

– Мама, ты где?

– Здесь!

Ее голос прозвучал слабо, в нем слышались то ли боль, то ли некие глубокие чувства, и Шаса перебрался через камни в ее сторону.

Сантэн, маленькая и несчастная, стояла в лучах солнца, прижимая к животу шляпу. На ее щеках поблескивала влага. Шаса думал, что это пот, пока не увидел, как по ее лицу медленно катятся слезы.

– Мама?

Он подошел к ней и понял, что она нашла святилище.

Она отодвинула прикрывавшую ветку. Маленький кружок стеклянных банок по-прежнему стоял на месте, но цветочные подношения потемнели и завяли.

– Аннализа сказала, что это скелет ведьмы…

Шаса выдохнул это с суеверным благоговением, глядя через плечо Сантэн на жалкую кучку костей и маленький аккуратный белый череп, венчавший ее.

Сантэн покачала головой, не в силах говорить.

– Она сказала, что эта ведьма охраняет гору и что она может исполнять желания.

– Ха’ани… – наконец с трудом произнесла Сантэн. – Моя любимая старая бабушка…

– Мама! – Шаса схватил ее за плечи и поддержал, потому что Сантэн пошатнулась. – Откуда ты знаешь?

Сантэн прислонилась к сыну, но не ответила.

– Тут в пещерах и ущельях могут лежать сотни скелетов бушменов, – неуверенно продолжил Шаса, но Сантэн энергично покачала головой. – Почему ты так уверена?

– Это она. – Голос Сантэн срывался от горя. – Это Ха’ани, это ее сломанный клык, это ее рисунок из кусочков яичной скорлупы на набедренной повязке…

Шаса и не заметил лоскута сухой кожи, украшенного бусинами, что лежал позади горки костей, полузасыпанный пылью.

– Да мне и не нужно доказательств. Я знаю, что это она. Я просто знаю.

– Сядь, мама…

Шаса помог ей опуститься на один из поросших лишайником валунов.

– Ничего, я уже в порядке. Это был просто момент потрясения… Я так часто искала ее многие годы. Я знала, где она должна быть… – Она рассеянно огляделась по сторонам. – И тело О’ва должно быть где-то поблизости.

Сантэн посмотрела вверх, где утес нависал над ними, словно крыша собора.

– Они шли вверх, пытаясь спрятаться, когда он их застрелил. Они должны были упасть недалеко друг от друга.

– Кто их застрелил, мама?

Она глубоко вздохнула, но все равно ее голос дрогнул, когда она произнесла имя:

– Лотар. Лотар де ла Рей.

Еще с час они обыскивали дно и стены ущелья, надеясь обнаружить второй скелет.

– Нет, это впустую, – сдалась наконец Сантэн. – Нам его не найти. Пусть лежит непотревоженным, Шаса, как лежал все эти годы.

Они снова поднялись к маленькому святилищу в скале, а на обратном пути собрали полевых цветов.

– Вначале я собиралась забрать останки и достойно похоронить, – прошептала Сантэн, опускаясь на колени перед святилищем. – Но Ха’ани не была христианкой. Эти холмы являлись ее священным местом. Здесь ей будет спокойно.

Она тщательно расставила цветы, потом села на корточки.

– Я позабочусь, чтобы тебя никогда не потревожили, моя любимая старая бабушка, и я еще приду навестить тебя.

Сантэн встала и взяла Шасу за руку.

– Она была самым чудесным, самым добрым человеком из всех, кого я знала, – тихо сказала она. – И я так любила ее…

Держась за руки, они спустились туда, где оставили лошадей.

По дороге домой они не разговаривали. Когда солнце уже село и слуги встревожились, мать и сын добрались до бунгало.

За завтраком на следующее утро Сантэн выглядела бодрой и оживленной, хотя под ее глазами залегли темные тени, а веки опухли от слез.

– Еще неделя – и мы должны вернуться в Кейптаун.

– А мне бы хотелось остаться здесь навсегда.

– Навсегда – это долгий срок. Тебя ждет школа, и у меня есть обязанности. Но мы вернемся сюда, ты же знаешь.

Шаса кивнул, и Сантэн продолжила:

– Устроим так, чтобы эту последнюю неделю ты работал на промывочной площадке и на сортировке. Тебе понравится. Гарантирую.

Как всегда, она оказалась права. Промывочная площадка была приятным местом. Поток воды в лотках охлаждал воздух, и после неумолчного грохота дробилки здешняя тишина казалась блаженной. Атмосфера в длинном кирпичном помещении походила на священную тишину какого-нибудь собора, потому что здесь поклонение деньгам и алмазам достигало высшей точки.

Шаса зачарованно наблюдал, как дробленая руда медленно плыла по ленте транспортера. Слишком крупные обломки отсеивались и возвращались на дробилку. Оставались только самые мелкие. Они падали с конца движущейся ленты в бассейн с водой, а оттуда их выталкивало на наклонную поверхность сортировочного стола.

Легкий мусор и пустая порода всплывали и отправлялись в отвал к отходам. Тяжелый гравий, содержащий алмазы, несколько раз проходил через ряд сортировочных устройств, пока не оставались только отборные обломки, являвшие собой одну тысячную часть изначально добытого камня.

Их пропускали через масляный барабан. Барабан вращался медленно, покрывая каждый камешек толстым слоем плотного желтого жира. После этого гравий уходил дальше, но алмазы после купания оставались сухими. Одной из особенностей алмаза является то, что он не задерживает воду на своей поверхности. Можно намочить его, кипятить сколько угодно, но он все равно останется сухим. И когда сухая поверхность драгоценных камней касалась жира, они прилипали к нему, как насекомые к липкой бумаге.

Масляные барабаны были ограждены тяжелыми решетками, и за каждым из них присматривал белый мастер, не сводя с них глаз. Шаса, в первый раз заглянув сквозь решетку, увидел маленькое чудо, происходившее в нескольких дюймах перед ним: дикий алмаз попался в ловушку и усмирился, как некое чудесное пустынное существо. Шаса действительно уловил момент, когда камень выплыл из верхнего бака в мокрую кашу гравия, коснулся жира и тут же прилип к плотной желтой поверхности, создав крошечное волнение в общем потоке, как камень, брошенный в волну отлива. Он шевельнулся и даже словно бы на мгновение вырвался из захвата, и Шасе захотелось протянуть руку и подхватить его, пока тот не пропал навсегда, но расстояние между металлическими прутьями решетки было слишком узким. Однако потом алмаз прилип надежно и стоял в медленном потоке гравия, горделиво красуясь на слое жира, сухой и прозрачный, как пузырь на желтой коже гигантской рептилии. И Шаса испытал чувство благоговения, такое же, какое охватило его, когда он наблюдал, как его кобыла Селеста подарила жизнь своему первенцу.

Все это утро Шаса переходил от одного огромного желтого барабана к другому, потом снова возвращаясь вдоль них, и наблюдал, как с каждым часом все больше и больше алмазов прилипает к жиру.

В полдень вдоль барабанов прошел управляющий промывочной площадки с четырьмя белыми помощниками; столько их не требовалось, разве что для присмотра друг за другом во избежание воровства. Широкими шпателями они снимали с барабанов жир и собирали его в котелок для кипячения, а потом тщательно наносили на барабаны новый слой желтого жира.

В запертой комнате в дальнем конце здания управляющий ставил стальной котелок на спиртовку и кипятил его, и в итоге у него оставалась половина котелка алмазов, а доктор Твентимен-Джонс уже находился рядом, чтобы взвесить каждый камень по отдельности и записать все в толстый журнал, переплетенный в кожу.

– Конечно, вы заметите, мастер Шаса, что здесь нет ни одного камня меньше полукарата.

– Да, сэр. – Об этом Шаса и не подумал. – А что случилось с мелкими?

– Жировой отбор не является непогрешимым, и, конечно, камни должны обладать неким минимальным весом, чтобы прилипнуть к барабану. А остальные, даже несколько крупных ценных камней, проскочили мимо.

Он снова повел Шасу в промывочную и показал ему емкость с мокрым гравием, прошедшим мимо барабанов.

– Мы отцедим воду и используем ее снова. Вы же знаете, как драгоценна здесь вода. Потом весь гравий нужно будет перебрать вручную.

Пока он говорил, из двери в конце помещения вышли двое мужчин, и каждый из них зачерпнул ведро гравия из емкости.

Шаса и Твентимен-Джонс последовали за ними через ту же дверь в длинную узкую комнату, хорошо освещенную благодаря застекленной крыше и высоким окнам. Длинный стол тянулся через все помещение, его столешница состояла из полированного стального листа.

По обе стороны стола сидели женщины. Они подняли головы, когда вошли мужчины, и Шаса узнал в них жен и дочерей многих белых рабочих и черных старшин. Белые женщины сидели вместе ближе к двери, на надлежащем расстоянии друг от друга, а черные сидели отдельно в дальнем конце.

Принесшие ведра парни высыпали гравий на металлическую поверхность стола, и женщины снова сосредоточились на работе. Каждая из них держала в одной руке пинцет, а в другой – плоскую деревянную лопатку. Они придвинули к себе горки гравия, разровняли его лопатками, а потом стали быстро перебирать.

– Для этой работы лучше всего подходят женщины, – пояснил Твентимен-Джонс, когда они с Шасой шли вдоль стола, глядя на ссутулившиеся плечи женщин. – Им хватает терпения, остроты глаза и ловкости, которых лишены мужчины.

Шаса увидел, как женщины выбирают из мутной массы гравия крошечные непрозрачные камешки, некоторые не больше крупинок сахара, другие размером с мелкий зеленый горошек.

– Это и есть то, что дает нам хлеб с маслом, – заметил Твентимен-Джонс. – Такие камни используют в промышленности. А те камни ювелирного размера, что вы видели в жировой комнате, – это клубничный джем и сливки.

Когда сирена рудника возвестила о конце дневной смены, Шаса поехал от промывочной площадки к конторе вместе с Твентимен-Джонсом в его «форде». На коленях он держал небольшой стальной ящичек, запертый на ключ, – в нем находилась дневная добыча.

Сантэн встретила их на веранде административного здания и провела в свой кабинет.

– Ну как, тебе было интересно? – спросила она и улыбнулась пылкой реакции сына.

– Это было потрясающе, мама, и мы нашли один по-настоящему прекрасный! Тридцать шесть каратов! Да это просто настоящий гигант!

Шаса поставил ящичек на ее стол, и когда Твентимен-Джонс открыл его, мальчик показал матери бриллиант с такой гордостью, словно добыл этот камень собственными руками.

– Он большой, – согласилась Сантэн. – Но цвет не особенно хорош. И еще… поднеси его к свету. Видишь, он коричневый, как виски с содовой, и даже невооруженным глазом ты можешь рассмотреть вкрапления и дефекты, черные точки внутри камня и трещины в середине.

Шаса упал духом, поняв, что его камень опорочили, а Сантэн рассмеялась и повернулась к Твентимен-Джонсу:

– Давайте покажем ему нечто по-настоящему хорошее. Вас не затруднит открыть хранилище, доктор Твентимен-Джонс?

Твентимен-Джонс извлек из верхнего кармана жилета связку ключей и повел Шасу по коридору к стальной решетчатой двери в конце. Он отпер дверь и снова запер за ними, прежде чем они спустились по лестнице в подземное хранилище. Он даже от Шасы закрывал замок своим телом, когда набирал комбинацию цифр, а потом воспользовался вторым ключом, прежде чем толстая зеленая стальная дверь с замком фирмы «Чабб» открылась и они вошли в комнату-сейф.

– Индустриальные камни лежат вот в этих канистрах. – Доктор дотронулся до них, проходя мимо. – Но камни высшего качества мы держим отдельно.

Он отпер стальную дверь поменьше, в задней стене подвала, и снял с заполненной полки пять пронумерованных коричневых бумажных пакетов.

– Это наши лучшие камни.

Он протянул их Шасе как знак своего доверия, и они направились обратно, снова отпирая и запирая каждую дверь.

Сантэн ждала их в своем кабинете; и когда Шаса положил перед ней пакеты, она открыла первый и осторожно высыпала его содержимое на промокательную бумагу.

– Боже мой! – вырвалось у Шасы при виде крупных камней, сиявших мыльным блеском. – Да они сверхогромные!

– Давай попросим доктора Твентимен-Джонса прочесть нам лекцию, – предложила Сантэн.

Доктор, пряча удовлетворение за мрачным выражением лица, взял один из камней.

– Что ж, мастер Шаса, это алмаз в его естественном кристаллическом виде, октаэдр, восемь граней, – сосчитайте. А вот другой, более сложной кристаллической формы, додекаэдр, двенадцать граней, а остальные здесь не сформированы. Видите, как они скруглены и бесформенны? Алмазы принимают разнообразный вид.

Он положил каждый из камней на открытую ладонь Шасы, и даже его монотонный голос не смог притупить очарование этого сияющего сокровища.

– Алмазы обладают идеальной спайностью граней кристалла, мы называем это зерном, и их можно разрезать в любом из четырех направлений, параллельно плоскостям октаэдра.

– Именно так их режут перед полировкой, – вставила Сантэн. – Следующим летом я отвезу тебя в Амстердам, чтобы ты сам увидел, как это делается.

– И вот этот довольно маслянистый блеск исчезнет, когда камни огранят и отполируют, – продолжил Твентимен-Джонс, обиженный ее вмешательством. – Тогда весь их внутренний огонь раскроется, как и их высочайшая способность улавливать свет и рассеивать его на краски спектра.

– Сколько весит вот этот?

– Сорок восемь каратов, – сообщила Сантэн, заглянув в журнал. – Но помни, он может потерять больше половины веса, когда его огранят и отполируют.

– Тогда сколько он будет стоить?

Сантэн посмотрела на Твентимен-Джонса.

– Очень много, мастер Шаса.

Как любому настоящему почитателю красоты – драгоценностей или картин, лошадей или скульптур, – доктору не нравилось выражать стоимость в деньгах, так что он ушел от ответа и продолжил лекцию:

– Теперь мне хочется, чтобы вы сравнили цвет этих камней…

За окнами уже стемнело, но Сантэн зажгла свет, и они еще час сидели над маленькой кучкой камней, спрашивая и отвечая, тихо и внимательно обсуждая, пока наконец Твентимен-Джонс не вернул камни в пакеты и не встал.

– «Ты находился в Эдеме, в саду Божием, – неожиданно процитировал доктор. – Твои одежды были украшены всякими драгоценными камнями: рубин, топаз и алмаз… Ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней…» – Твентимен-Джонс смущенно умолк. – Простите. Не знаю, что на меня нашло.

– Иезекииль? – нежно улыбнулась ему Сантэн.

– Глава двадцать восьмая, стихи тринадцатый и четырнадцатый. – Твентимен-Джонс кивнул, стараясь не показать, насколько впечатлен ее знаниями. – Я уберу это все.

– Доктор Твентимен-Джонс, – остановил его Шаса. – Вы не ответили на мой вопрос. Сколько стоят эти камни?

– Вы говорите обо всех в целом? – Доктору явно стало неловко. – Включая промышленные и все, что лежат в хранилище?

– Да, сэр. Сколько, сэр?

– Ну, если «Де Бирс» возьмет их по той же цене, что и нашу последнюю поставку, они в общем принесут значительно больше миллиона фунтов стерлингов, – грустно ответил доктор.

– Миллион фунтов, – повторил Шаса.

Но по выражению лица сына Сантэн поняла, что эта сумма для него непостижима, как астрономические расстояния между звездами, которые исчисляются в световых годах. «Он научится, – подумала она, – я научу его».

– Только помни, Шаса, – сказала она, – это не прибыль. Из этой суммы нам придется оплатить все расходы по руднику за последние месяцы, и только после этого что-то останется. И даже из того, что останется, мы должны будем отдать сборщику налогов то, что причитается по закону.

Она встала из-за стола, а потом вдруг вскинула руку, останавливая Твентимен-Джонса, собравшегося уже выйти из комнаты; ей кое-что пришло в голову.

– Как вы знаете, мы с Шасой в ближайшую пятницу собираемся в Виндхук. Шаса должен вернуться в школу в конце следующей недели. Я сама отвезу алмазы в банк в «даймлере»…

– Миссис Кортни! – Твентимен-Джонс ужаснулся. – Я не могу этого позволить! Миллион фунтов, помилуй боже! Было бы преступной небрежностью согласиться на такое!

Он умолк, увидев выражение ее лица; губы Сантэн сжались в знакомом ему выражении упрямства, в глазах вспыхнул воинственный огонь. Доктор прекрасно ее знал, знал, как собственную дочь, и так же сильно любил, поэтому понял, что совершил ужасную ошибку, бросив ей вызов, пытаясь что-то запретить. Он предвидел ее реакцию и теперь отчаянно пытался придумать, как ее отговорить.

– Я лишь за вас тревожусь, миссис Кортни. Миллион фунтов в алмазах могут привлечь каждого хищника и падальщика, каждого грабителя и разбойника на тысячу миль вокруг.

– Я вовсе не собираюсь кричать об этом на весь мир. Я не стану сообщать об этом на тысячу миль вокруг, – холодно ответила Сантэн.

– Страховка, – доктора вдруг осенило вдохновение, – страховка не покроет потери, если груз не будет отправлен с вооруженной охраной. Можете ли вы действительно позволить себе такой риск – потерять миллион фунтов возмещения ради экономии нескольких дней?

Доктор нащупал тот единственный аргумент, который мог ее остановить. Он видел, как Сантэн тщательно обдумывает это: возможность потерять миллион фунтов стояла против минимальной потери лица… Он мысленно вздохнул от облегчения, когда Сантэн пожала плечами:

– Что ж, ладно, доктор Твентимен-Джонс, поступайте, как считаете нужным.

Лотар своими руками проложил дорогу к руднику Ха’ани через пустыню, полив каждую милю собственным потом. Но это произошло двенадцать лет назад, и те давние события слегка померкли в его памяти. Но он помнил с полдюжины мест вдоль дороги, способных послужить его цели.

С места той остановки, где он пересекся с конвоем Герхарда Фурье, они следовали по ухабистой дороге на юг и запад в направлении Виндхука, передвигаясь ночью, чтобы не быть замеченными неожиданными проезжающими.

На второе утро, как раз на восходе солнца, Лотар добрался до одного из намеченных мест и счел его идеальным. Здесь дорога шла параллельно глубокому каменистому руслу пересохшей реки, прежде чем повернуть вниз к глубокому спуску – Лотар его выкопал в свое время, чтобы машины могли пересечь реку, а на другой стороне находился такой же глубокий котлован для подъема.

Лотар спешился и прошел вдоль края высокого берега, чтобы все внимательно изучить. Они могли бы запереть грузовик с бриллиантами на спуске, а на противоположной стороне засыпать подъем камнями, сброшенными с верхней части берега. Под песком на дне реки наверняка есть вода для лошадей, им ведь придется ждать, пока появятся грузовики, и лошадей нужно будет поддерживать в хорошем состоянии для дальнейшего долгого пути. А до нужного момента их скроет речное русло.

К тому же здесь находилась самая отдаленная часть дороги. Понадобится несколько дней, чтобы дать знать обо всем полиции, а тем – добраться до места засады. И Лотар вполне мог ожидать, что сильно оторвется от погони, даже если охрана грузовиков осмелится рискнуть и погнаться за ним по безжалостному пространству пустыни.

– Вот тут мы это и сделаем, – сказал он Темному Хендрику.

Они разбили примитивный лагерь на крутом речном берегу, там, где телеграфная линия пересекала извилину дороги. Медные провода тянулись над руслом от столба на ближнем берегу, но этот столб не был виден с дороги.

Лотар вскарабкался на столб, прикрепил к главной телеграфной линии устройство для прослушивания, потом аккуратно провел свои провода вдоль столба, прикрепляя их к древесине, чтобы никто не заметил их случайно, и дальше протянул к землянке, выкопанной Темным Хендриком в обрыве над рекой.

Ожидание было монотонным и скучным, и Лотара раздражало, что он был привязан к наушникам, но он не мог позволить себе пропустить жизненно важное для него сообщение, когда оно пройдет с рудника Ха’ани, которое даст ему знать о точном времени отправления грузовика с алмазами. Поэтому в сонные жаркие часы ему приходилось прислушиваться к сообщениям о повседневных делах рудника, а далекий оператор с таким искусством работал ключом, что Лотару приходилось напрягаться изо всех сил, чтобы успевать следить за ним и записывать в блокнот стремительный поток точек и тире, звучавший в его наушниках. А позже он переводил все в слова. Это была частная телеграфная линия, так что никто не трудился как-то зашифровывать сообщения.

В течение дня он сидел в землянке один. Темный Хендрик брал Манфреда и уводил лошадей в пустыню, якобы ради охоты, но на самом деле чтобы обучать и закалять и мальчика, и животных, готовить их к ожидавшему их пути, и еще – чтобы их не заметили из проезжавших по дороге машин.

Для Лотара эти долгие однообразные дни полнились сомнениями и предчувствиями. Многое могло пойти не так, большое количество деталей могло испортить идеально задуманную операцию… В цепи имелись слабые звенья, и самым слабым из них был Герхард Фурье. Весь план держался на этом водителе, а он был трусом, человеком, легко отвлекавшимся и терявшим силу духа.

«Ожидание – всегда наихудшее время, – думал Лотар, вспоминая страхи, нападавшие на него накануне сражений, и отчаянные попытки справиться с собой. – Если бы можно было просто сделать это и покончить со всем, вместо того чтобы сидеть здесь бесконечные дни…»

Вдруг в его наушниках запищал сигнал вызова, и он тут же потянулся к блокноту. Оператор на руднике Ха’ани начал передачу, и карандаш Лотара забегал по листу, едва успевая за ним. Потом со стороны Виндхука пришло короткое подтверждение о приеме сообщения, и Лотар, повесив наушники на шею, перевел точки и тире в слова:

Для Петтифоггера. Готовьте частный вагон Юноны к включению в воскресный ночной экспресс на Кейптаун. Точка. Юнона прибывает к полудню воскресенья. Точка. Вэнт.

Петтифоггером был Абрахам Абрахамс. Сантэн, должно быть, называла его так, когда сердилась на него, а «Вэнт», «двадцать одно», представлял собой каламбур на имя Твентимен-Джонса; французский подтекст снова выдавал влияние Сантэн, но Лотар гадал, кто придумал называть Юноной Сантэн Кортни, и поморщился, решив, что ей это очень подходит.

Значит, Сантэн отправлялась в Кейптаун в своем личном вагоне. И почему-то Лотар ощутил виноватое облегчение из-за того, что ее не будет рядом, когда это произойдет, как будто расстояние могло смягчить для нее удар. Чтобы спокойно добраться до Виндхука к середине воскресного дня, Сантэн нужно выехать с рудника утром в пятницу, быстро подсчитал Лотар; значит, здесь, на сухой реке, она окажется днем в субботу. Потом он убавил из своих расчетов несколько часов: она ведь гоняла на своем «даймлере» как демон.

Он сидел в душной, жаркой маленькой землянке, и вдруг его охватило огромное желание увидеть ее снова, хотя бы мельком увидеть, как она проезжает мимо. «Это станет чем-то вроде репетиции столкновения с грузовиком», – уговаривал он себя.

«Даймлер» выскочил из мерцающей дали – как один из стремительных пыльных смерчей жаркого пустынного полудня. Лотар увидел столб пыли за десять миль или более того и подал знак Манфреду и Темному Хендрику занять места в верхней части спуска.

Они заранее выкопали неглубокие траншеи в стратегических точках, рассыпав вынутую землю и позволив сухому ветру разнести ее вокруг. Потом они замаскировали позиции ветками колючих кустов, пока Лотар не решил, что их возможно заметить только с расстояния в несколько шагов.

Камни, которыми они собирались перекрыть оба конца переправы, были тщательно собраны с речного дна и уложены на краях спусков. Лотар старательно придал им естественный вид, и все же даже легкий удар по веревке, удерживающей нижние камни, заставил бы их рухнуть на узкую дорогу.

Это была репетиция, так что масок они не надевали.

Лотар наконец еще раз проверил все, а потом снова повернулся, чтобы взглянуть на быстро приближавшийся столб пыли. Тот уже был достаточно близко, и Лотар мог рассмотреть очертания автомобиля под ним и услышать далекий гул мотора.

«Не следует ей так ездить, – сердито подумал Лотар. – Она же разобьется!»

Но тут же он горестно покачал головой.

«Я себя веду как влюбленный супруг, – сообразил он. – Да пусть себе сломает свою чертову шею, если ей того хочется!»

Однако мысль о ее возможной смерти болезненно уколола его, и он тут же скрестил пальцы, чтобы отогнать такую возможность. А потом он затаился в своем окопе и наблюдал за ней сквозь завесу колючих ветвей.

Величавый автомобиль раскачивался и подпрыгивал в колеях, поворачивая на петлю дороги. Гул мотора усилился, когда Сантэн прибавила скорость, используя всю его мощь, чтобы удержать машину от заноса, и белая пыль фонтаном вырвалась из-под передних колес. «Весьма искусно», – ворчливо подумал Лотар. Она снова прибавила скорость и ринулась к началу склона.

«Милостивый Боже, она что, хочет проскочить на другой берег вот так, на полном ходу?» – изумился Лотар.

Но в последний момент она внезапно сбросила скорость и остановилась перед спуском.

Когда Сантэн открыла дверцу машины и встала на подножку в клубах пыли, она оказалась всего в двадцати шагах от того места, где лежал Лотар, и он почувствовал, как его сердце колотится о землю. «Неужели она до сих пор так на меня действует? – удивлялся он сам себе. – Мне следует ее ненавидеть. Она насмеялась надо мной и унизила меня, отвергла моего сына и лишила его материнской любви, и все же, все же…»

Он не позволил даже мысленно прозвучать этому слову, и он намеренно пытался ожесточиться.

– И вовсе она не прекрасна, – сообщил он себе, всматриваясь в ее лицо.

Но в ней было нечто большее. Она была полной жизни и энергии, вокруг нее словно сияла некая аура. «Юнона, – вспомнил Лотар ее кодовое имя. – Богиня. Могучая и опасная, стремительная и непредсказуемая, но бесконечно чарующая и невообразимо желанная».

Она мгновение-другое смотрела прямо в его сторону, и Лотар почувствовал, как сила и решительность покидают его под взглядом этих темных глаз, но она не увидела его и отвернулась.

– Мы спустимся пешком, chéri, – окликнула она молодого человека, вышедшего с другой стороны «даймлера». – Посмотрим, безопасна ли переправа.

Шаса как будто подрос на несколько дюймов за то короткое время, пока Лотар его не видел. Сантэн и Шаса направились рядом вниз по дороге.

Манфред прятался в своем окопе на нижнем конце спуска. Он тоже наблюдал за парой, шедшей по узкой дороге. Женщина ничего для него не значила. Да, она была его матерью, но он этого не знал, и никакой инстинкт не подсказал ему этого. Она не кормила его грудью, не держала его на руках. Она была посторонней, и Манфред посмотрел на нее без каких-либо эмоций, а потом перевел внимание на юношу, шедшего рядом с ней.

Приятная внешность Шасы оскорбила его. «Хорошенький, как девчонка», – подумал Манфред, пытаясь отнестись к нему презрительно. Но он видел, как широки плечи его противника, как крепки мышцы его загорелых рук.

«Я бы с удовольствием еще раз с тобой схватился, дружок…»

Он почти забыл боль и унижение, когда левый кулак Шасы снова и снова бил по свежей ране, но теперь коснулся своего лица кончиками пальцев, нахмурившись при этом воспоминании. «В следующий раз я не позволю тебе устроить танцульки». И он подумал о том, как трудно было дотянуться до этого хорошенького личика, о том, как Шаса постоянно уходил от его удара, и снова ощутил разочарование.

Мать и сын добрались до нижней части спуска, где залег Манфред, и какое-то время стояли на месте, тихо переговариваясь, а потом Шаса вышел в широкое русло сухой реки. Дорога по песку была укреплена ветками акации, но колеса тяжелых грузовиков разломали их. Шаса уложил их заново, ногами вдавливая в песок.

Пока он работал, Сантэн вернулась к «даймлеру». На держателе запасного колеса висел брезентовый мешок с водой, и Сантэн сняла его, поднесла к губам и сделала глоток. Негромко прополоскав горло, она сплюнула воду в пыль. Потом сняла длинный белый плащ-пыльник, защищавший ее одежду, и расстегнула блузку. Намочив желтый шарф, она обтерла влажной тканью шею и верхнюю часть груди, наслаждаясь ощущением прохлады на коже.

Лотар хотел бы отвернуться, но не мог; вместо этого он смотрел на нее во все глаза. Под светло-голубой хлопковой блузкой на Сантэн ничего не было. Кожи на ее груди солнце не коснулось, она была светлой, гладкой и жемчужной, как наилучший костяной фарфор. Груди у нее были маленькими, они не сморщились и не обвисли, соски оставались нежно-розовыми, как у девушки, а не как у женщины, родившей двух сыновей. Они эластично выпрямлялись, когда Сантэн отирала их влажным шарфом, и она смотрела на них, стирая пот. Лотар тихо застонал от поднявшегося в нем желания этой свежей плоти.

– Все готово, мама! – крикнул Шаса, поднимаясь по склону, и Сантэн быстро застегнула на себе блузку.

– Да, времени мы потратили достаточно, – заметила она и скользнула на водительское сиденье «даймлера».

Как только Шаса захлопнул дверцу, она повела большую машину вниз по дороге, разбрасывая задними колесами песок и щепки акации, когда пересекла речное дно и взлетела на противоположный берег. Грохот мотора быстро затих в молчании пустыни, а Лотар вдруг заметил, что дрожит.

Никто из них долго не двигался. Первым поднялся на ноги Темный Хендрик. Он открыл рот, чтобы заговорить, но увидел выражение лица Лотара и промолчал. Спустившись вниз, он направился к их лагерю.

Лотар подошел к тому месту, где остановился «даймлер». Он долго стоял, глядя на влажное пятно на земле, где Сантэн выплюнула воду. Отпечатки ее ног в пыли были узкими и аккуратными, и Лотару отчаянно захотелось наклониться и коснуться их, но тут внезапно за его спиной заговорил Манфред.

– Он боксер, – сказал он, и Лотар не сразу сообразил, что сын говорит о Шасе. – Он похож на девчонку, но он умеет драться. Его не ударить.

Манфред поднял кулаки и принялся боксировать с воображаемым противником, пританцовывая в пыли в подражание Шасе.

– Давай вернемся в лагерь, подальше от дороги, – сказал Лотар.

Манфред оставил защитную стойку и сунул руки в карманы. Они не разговаривали, пока не добрались до землянки.

– А ты умеешь боксировать, па? – спросил Манфред. – Можешь меня научить боксу?

Лотар улыбнулся и покачал головой.

– Я всегда находил, что куда легче врезать мужчине между ног, – сказал он. – А потом ударить его бутылкой или прикладом.

– Мне бы хотелось научиться боксу, – заявил Манфред. – И когда-нибудь я научусь.

Похоже, эта идея зрела у него давно, но внезапно она превратилась в твердое решение. Его отец снисходительно улыбнулся и хлопнул его по плечу.

– Лучше принеси мешок с мукой, – сказал он. – И я вместо того научу тебя печь содовый хлеб.

– О, Эйб, вы же знаете, как я ненавижу такие званые вечера, – раздраженно воскликнула Сантэн. – Комнаты набиты людьми, переполнены табачным дымом, пустая болтовня с незнакомцами!

– С этим человеком было бы очень полезно познакомиться, Сантэн. Я бы даже больше сказал: он может стать самым ценным вашим другом в этих краях.

Сантэн скорчила гримасу. Конечно, Эйб был прав. Администратор фактически являлся губернатором территории с огромными полномочиями. Его назначило правительство Южно-Африканского Союза, дав ему мандат в соответствии с Версальским договором.

– Полагаю, это очередной напыщенный старый зануда, как и его предшественник.

– Я с ним пока не встречался, – признался Эйб. – Он только что приехал в Виндхук, чтобы принять назначение, и будет приведен к присяге только первого числа следующего месяца, но наша новая концессия в окрестностях Цумеба уже лежит на его столе, ожидая подписи.

Он заметил, как изменился ее взгляд, и воспользовался моментом.

– Две тысячи квадратных миль в эксклюзивном пользовании – разве это не стоит нескольких часов скуки?

Но она не собиралась уступать так легко и перешла в контратаку:

– Мы должны присоединиться к экспрессу, что отправляется этим вечером. Шасе нужно вернуться в Бишоп-колледж утром в среду.

Сантэн встала и принялась расхаживать по салону своего вагона, остановившись для того, чтобы поправить розы в вазе на своем столе, так что ей незачем было смотреть на Абрахама, когда он отбил ее удар:

– Следующий экспресс уходит вечером во вторник. Я уже договорился, чтобы ваш вагон прицепили к нему. А мастер Шаса может уехать на этом экспрессе, я забронировал для него купе. Сэр Гарри и его жена все еще в Вельтевредене, и они могут встретить его на вокзале в Кейптауне. Нужно лишь дать им телеграмму.

Абрахам через салон улыбнулся Шасе:

– Уверен, молодой человек, вы сможете доехать без того, чтобы кто-то держал вас за ручку, не так ли?

Эйб просто хитрый мелкий дьявол, подумала Сантэн, когда Шаса с негодованием принял вызов:

– Конечно могу, мама. А ты оставайся. Важно ведь познакомиться с новым администратором. Я и сам доберусь до дома. А Анна поможет мне собраться в школу.

Сантэн всплеснула руками:

– Если я умру от скуки, Эйб, пусть это лежит на вашей совести всю оставшуюся жизнь!

Сначала она предполагала надеть бриллиантовый комплект украшений, но в последний момент передумала.

– В конце концов, это же просто небольшой провинциальный прием с толстыми фермерскими женами и мелкими гражданскими служащими. Кроме того, мне не хочется ослепить бедного старика.

Поэтому она выбрала желтое шелковое вечернее платье от Коко Шанель. Она уже надевала его, но в Кейптауне, так что здесь его едва ли кто-то видел.

– Оно достаточно дорогое, чтобы выдержать два выхода, – успокоила она себя. – Да и в любом случае для них оно слишком хорошо.

Она надела скромные серьги-гвоздики с бриллиантами, не слишком большими, чтобы выглядеть броско, но на шею надела огромный желтый бриллиант цвета шампанского на платиновой цепочке. Он привлечет внимание к ее маленькой высокой груди; Сантэн нравился этот эффект.

А вот волосы, как всегда, были сплошным мучением. Они переполнились электричеством от сухого воздуха пустыни. Сантэн хотелось, чтобы здесь была Анна, потому что только она умела справиться с этой роскошной гривой. В отчаянии Сантэн попыталась использовать их беспорядок, намеренно распушив их в некое гало и повязав на лоб бархатную ленту.

– Хватит суетиться.

Она вообще не чувствовала себя готовящейся к приему. Шаса уехал на почтовом поезде, как и задумал Эйб, и Сантэн уже отчаянно скучала по сыну. Кроме того, ей самой не терпелось вернуться в Вельтевреден, и она негодовала из-за того, что придется провести ночь вне дома.

Эйб заехал за ней через час после времени, указанного на пригласительном билете, на котором красовался герб администратора. Во время поездки Рэйчел, жена Эйба, потчевала их перечислением своих домашних побед и трагедий, включая подробный рассказ о том, как работает кишечник ее младшего отпрыска.

Административное здание, Инк-палас, было выстроено немецкой колониальной администрацией в тяжелом имперско-готическом стиле; когда Сантэн окинула взглядом бальный зал, она увидела, что компания собралась не лучше, чем она предполагала. Общество состояло в основном из мелких чиновников, начальников и заместителей начальников разных ведомств с женами, офицеров местного гарнизона и полицейских чинов, а также крупных городских предпринимателей и землевладельцев, живших достаточно близко от Виндхука, чтобы откликнуться на приглашение.

Среди них оказались и служащие самой Сантэн, все менеджеры «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию». Эйб предоставил ей нужные сведения, так что, когда к ней робко подходил очередной гость, чтобы представить супругу, Сантэн могла сказать каждому какую-то личную любезность, отчего они сияли и улыбались от удовольствия. Эйб стоял рядом – на случай, если кто-то вздумает слишком навязываться, и после приличного интервала дал ей повод сбежать.

– Полагаю, мы должны засвидетельствовать свое почтение новому администратору, миссис Кортни.

Он взял ее под руку и повел вперед.

– Я разузнал кое-что о нем. Это подполковник Блэйн Малкомс, командовал батальоном конных стрелков. Он хорошо воевал и награжден Военным крестом. В частной жизни он адвокат и…

Полицейский оркестр старательно и с удовольствием исполнял вальс Штрауса, и танцевальная площадка уже была заполнена. Когда они подошли к хвосту очереди на представление администратору, Сантэн с удовлетворением отметила, что они будут представлены последними.

Сантэн не слишком обращала внимание на хозяина приема, пока двигалась вперед, держа под руку Эйба. Она наклонялась мимо него, слушая Рэйчел, шедшую по другую сторону Абрахама, – та делилась с ней семейным секретом куриного супа – и в то же время пыталась сообразить, как скоро она сможет сбежать.

Внезапно она сообразила, что они уже подходят к хозяину и адъютант администратора произносит их имена.

– Мистер и миссис Абрахамс и миссис Сантэн де Тири-Кортни.

Она посмотрела на человека, стоявшего перед ней, и невольно впилась ногтями в локоть Абрахама Абрахамса с такой силой, что тот поморщился. Сантэн этого не заметила, потому что во все глаза смотрела на подполковника Блэйна Малкомса.

Он был высоким и худощавым, его рост заметно превышал шесть футов. Держался он свободно, без военной скованности, и в то же время слегка покачивался на пятках, словно готов был в любое мгновение начать действовать.

– Миссис Кортни. – Он протянул ей руку. – Я рад, что вы смогли прийти. Вы были единственной, с кем я в особенности хотел познакомиться.

Говорил он тенором, с легкой напевностью, похожей на уэльский говор. Это был голос образованного и культурного человека, с модуляциями, вызвавшими мурашки удовольствия на предплечьях и затылке Сантэн.

Она взяла его руку. Кожа у него была сухой и теплой, и Сантэн ощутила сдерживаемую силу в его пальцах, когда они мягко сжали ее ладонь. «Да он мог бы раздавить мою руку, как яичную скорлупу», – подумала она, и эта мысль вызвала в ней легкий восторженный холодок. Сантэн всмотрелась в его лицо.

Черты были крупными, челюсть, скулы и лоб казались тяжелыми и массивными, как камень. Крупный нос с римской горбинкой, нависшие брови, большой подвижный рот… Он напомнил Сантэн молодого и красивого Авраама Линкольна. Она прикинула, что Малкомсу еще нет сорока – весьма молод для такого звания и должности.

Потом она вздрогнула, осознав, что продолжает держать его руку и не ответила на его приветствие. Он нависал над ней, рассматривая ее открыто и пристально, как и она его, а Эйб и Рэйчел переглядывались весело и заинтересованно. Сантэн слегка тряхнула рукой, чтобы высвободиться из его пальцев, и, к собственному ужасу, почувствовала, что заливается краской.

«Я краснею!..»

Такого с ней не случалось много лет.

– Мне посчастливилось прежде иметь отношения с вашей семьей, – сказал Блэйн Малкомс.

Зубы у него тоже были крупными и очень белыми. А широкий рот становился еще шире, когда он улыбался. Сантэн нервно улыбнулась в ответ:

– Вот как?

Она понимала, что это не слишком блестящее начало беседы, но разум словно покинул ее. Она стояла, как школьница, краснея и таращась на него. Глаза у него были потрясающего зеленого цвета. Они отвлекали ее.

– Я служил во Франции под командованием генерала Шона Кортни, – пояснил администратор, все так же улыбаясь.

Кто-то слишком коротко подстриг волосы на его висках, из-за чего торчали его большие уши. Это раздражало Сантэн – и в то же время эти выставленные напоказ уши делали его милым и привлекательным.

– Он был исключительным джентльменом, – продолжил Блэйн Малкомс.

– Да, он был таким, – ответила Сантэн и тут же мысленно выругала себя: «Скажи наконец что-нибудь остроумное, что-нибудь интеллигентное… он же примет тебя за бестолочь…»

Малкомс был в мундире, темно-синем с золотом, с двойным рядом орденских ленточек. А Сантэн еще с девических лет зачаровывали мундиры.

– Я слышал, вы в семнадцатом году несколько недель находились в штаб-квартире генерала Кортни. Но я был на фронте до конца того года.

Сантэн глубоко вздохнула, чтобы взять себя в руки, и наконец ей это удалось.

– Это были безумные дни, когда вся вселенная рушилась вокруг, – сказала она, и ее голос прозвучал низко и хрипловато, а французский акцент слегка усилился.

«Что это такое? – подумала она. – Что с тобой происходит, Сантэн? Так не должно быть. Помни о Майкле и Шасе. Дружески кивни этому человеку и проходи дальше».

– Похоже, я на данный момент покончил со своими обязанностями.

Блэйн Малкомс посмотрел на своего адъютанта в ожидании подтверждения, потом снова повернулся к Сантэн.

– Не окажете ли мне честь, миссис Кортни? Позволите пригласить вас на вальс?

Он предложил ей руку, и Сантэн, ни на мгновение не заколебавшись, решительно положила пальцы на его локоть.

Другие танцующие расступились, освобождая для них место, когда они вышли на танцевальную площадку. Сантэн повернулась лицом к Блэйну и шагнула в кольцо его рук.

Уже то, как он обнял ее, явно говорило, что он будет отличным танцором. Сантэн мгновенно почувствовала себя легкой и грациозной, она взлетала над полом, выгибала спину и опиралась на его руки, а нижняя часть его тела как будто сливалась с ней.

Он провел ее стремительным кругом, и когда она откликнулась на каждое его движение и поворот, он начал более сложную серию поворотов. Сантэн следовала за ним без сознательных усилий, она скользила по полу, но оставалась полностью в его власти, откликаясь на каждое па.

Когда музыка наконец завершилась оглушительным аккордом и музыканты откинулись на спинки стульев, потея и задыхаясь, Сантэн весьма неразумно вознегодовала на них. Они играли недостаточно долго. Блэйн Малкомс все еще держал ее в объятиях посреди танцпола, они оба восторженно смеялись, а гости встали в круг и аплодировали.

– К сожалению, на данный момент, похоже, это все, – сказал Блэйн, все еще не делая попытки отпустить ее.

Его слова заставили Сантэн очнуться. Причин продолжать физический контакт уже не было, и она неохотно отступила от него и ответила на аплодисменты коротким реверансом.

– Думаю, мы заслужили бокал шампанского.

Блэйн подал знак одному из официантов в белых куртках, и они с Сантэн встали на краю танцевальной площадки, попивая вино и жадно глядя друг другу в глаза во время разговора. Напряжение танца вызвало легкую испарину на широком лбу Блэйна, и Сантэн чуяла запах пота от его тела.

Они были одни в центре переполненного зала. Легким движением плеч и головы Сантэн отогнала одну-две дерзкие персоны, подошедшие к ним, словно намереваясь присоединиться к разговору, и после того остальные держались в сторонке.

Музыканты, отдохнув и наполнившись энергией, снова заняли свои места и на этот раз заиграли фокстрот. Блэйну Малкомсу спрашивать не требовалось. Сантэн поставила почти нетронутый бокал с шампанским на предложенный официантом поднос и вскинула руки, когда Блэйн повернулся к ней.

Более спокойный ритм фокстрота позволил им продолжить разговор, а поговорить им было о чем. Блэйн хорошо знал Шона Кортни и относился к нему с любовью и восхищением. А Сантэн любила Шона почти так же, как родного отца. Они вспомнили ужасные обстоятельства, при которых были убиты Шон Кортни и его жена, и их ужас и возмущение по поводу этого злодеяния еще более сблизили их.

Блэйн знал любимые Сантэн места вокруг Арраса в ее родной Франции, его батальон держал оборону рядом с Морт-Омом, ее родной деревней. И он помнил выгоревшие руины ее фамильного шато.

– Мы использовали их как наблюдательный пункт артиллерии, – сказал он. – Я провел много часов, сидя на стене северного крыла.

Его описание вызвало приятную ностальгию, легкую грусть, еще более усилившую эмоции Сантэн.

Он любил лошадей так же, как и Сантэн, и играл в поло, забивая во время игры двенадцать мячей.

– Двенадцать! – воскликнула Сантэн. – Мой сын придет в восторг. Ему пока что удается в игре забивать четыре гола.

– А сколько лет вашему сыну?

– Четырнадцать.

– Очень хорошо для такого возраста. Мне бы хотелось увидеть, как он играет.

– Это было бы забавно, – согласилась Сантэн, и вдруг ей захотелось еще поговорить о Шасе, но музыка опять кончилась, ей пришлось умолкнуть, но на этот раз и Блэйн нахмурился:

– Они играют очень короткие пьесы, не так ли?

Тут она почувствовала, как он слегка вздрогнул, и он сразу отпустил ее талию. Хотя она еще держала его за руку, странное воодушевление, охватившее обоих, рассыпалось, и нечто темное и навязчивое, как тень, проскользнуло между ними. Сантэн не понимала, что это такое.

– О, – грустно произнес Блэйн, – вижу, она вернулась. Сегодня вечером она нехорошо себя чувствовала, но она всегда была отважной.

– О ком вы? – спросила Сантэн.

От его тона ее охватило дурное предчувствие, и ей следовало бы понять это предупреждение, но все равно она потрясенно вздрогнула, когда Блэйн тихо пояснил:

– Моя жена.

На мгновение у Сантэн закружилась голова, и она с трудом удержала равновесие, когда отпустила его руку.

– Мне бы хотелось вас познакомить, – сказал он. – Могу я представить вас ей?

Сантэн кивнула, не доверяя собственному голосу, и, когда Блэйн снова предложил ей руку, она слегка заколебалась, а затем едва коснулась кончиками пальцев его локтя.

Блэйн повел ее через зал к группе, стоявшей у главной лестницы; и когда они подошли ближе, Сантэн всмотрелась в лица женщин, пытаясь угадать, которая из них… Только две были молоды, и ни одна не обладала красотой, ни одна не могла бы сравниться с Сантэн ни внешностью, ни силой, ни самообладанием, ни талантом, ни богатством. Сантэн ощутила прилив уверенности и предвкушения, сменивших мгновенное замешательство и уныние, которые вывели ее из равновесия. Не задумываясь об этом, она знала, что вступает в отчаянное противоборство, но ее поддерживала жажда получить невероятный приз, стоявший на кону. Ей не терпелось определить и оценить противницу, и она вскинула подбородок и расправила плечи, когда они с Блэйном подошли к той группе людей.

Мужчины и женщины уважительно расступились, и там оказалась она, глядя на Сантэн чудесными трагическими глазами. Она была моложе Сантэн и обладала редкой и изысканной красотой. Ее мягкость и добродетель окружали ее, как некий сияющий плащ, но в улыбке, которой она одарила Сантэн, светилась грусть.

– Миссис Кортни, могу я познакомить вас с моей женой Изабеллой?

– Вы изумительно танцуете, миссис Кортни. Я с большим удовольствием наблюдала за вами и Блэйном, – сказала Изабелла. – Он так любит танцевать.

– Спасибо, миссис Малкомс, – хрипло прошептала Сантэн.

Но внутри у нее все кипело. «Ах ты, маленькая сучка! Это несправедливо. Ты играешь нечестно. Разве теперь я могу победить? О боже, как я тебя ненавижу!»

Изабелла Малкомс сидела в кресле-коляске, за ее спиной стояла сиделка. Лодыжки тонких парализованных ног виднелись из-под края вечернего платья. Они были бледными и тонкими, а ступни выглядели хрупкими в блестящих туфельках без каблуков.

«Он никогда тебя не бросит. – Сантэн буквально задыхалась от горя. – Он не из таких… он никогда не оставит жену-калеку!»

Сантэн проснулась за час до рассвета и какое-то время лежала, гадая, что за странное ощущение благополучия охватило ее. Потом вспомнила и, отбросив простыни, порадовалась наступавшему дню. Опустив босые ноги на пол, она помедлила, ее взгляд инстинктивно устремился к фотографии Майкла Кортни в серебряной рамке, стоявшей на столике рядом с кроватью.

– Прости, Майкл, – прошептала она. – Я люблю тебя. Я все еще люблю тебя. И всегда буду любить, но ничего не могу поделать… Я этого не хотела. Я не искала этого. Пожалуйста, прости меня, дорогой. Все это было так давно, и я так одинока. Я желаю его, Майкл. Я хочу выйти за него замуж и владеть им безраздельно.

Она на мгновение прижала рамку к груди. А потом открыла ящик, положила фотографию лицом вниз на сложенное в стопку кружевное белье и снова закрыла ящик.

Вскочив, она схватила желтый китайский шелковый халат с райской птицей, вышитой на спине. Завязывая пояс, она пересекла салон вагона и села за письменный стол, чтобы составить телеграмму сэру Гарри их личным кодом, потому что телеграмма должна была уйти по общей линии связи.

Настоятельно прошу срочно прислать мне все возможные сведения о подполковнике Блэйне Малкомсе, недавно назначенном администратором Юго-Западной Африки. Ответ – кодом Юноны.

Она позвонила секретарю и принялась раздраженно ожидать его. Тот прибежал во фланелевом халате, небритый, с сонными глазами.

– Отправьте это немедленно. – Сантэн протянула ему листок. – А потом соедините меня по телефону с Абрахамом Абрахамсом.

– Сантэн, сейчас шесть утра! – запротестовал Эйб. – А мы легли не раньше трех!

– Трех часов сна достаточно для любого хорошего законника. Эйб, я хочу, чтобы вы пригласили подполковника Малкомса и его жену поужинать со мной в моем вагоне сегодня вечером.

Последовала долгая тяжелая пауза, в трубке слышались шумы.

– И вы с Рэйчел тоже приглашены, конечно, – прервала тишину Сантэн.

– Слишком краткий период для приглашения, – осторожно произнес Эйб, явно тщательно выбирая слова. – Администратор – занятой человек. Он не придет.

– Доставьте приглашение ему лично. – Сантэн не обратила внимания на протест. – Отправьте посыльного прямо в его офис и проследите, чтобы он получил приглашение. Ни при каких обстоятельствах не позволяйте его жене получить приглашение первой.

– Он не придет, – упрямо повторил Эйб. – По крайней мере, я надеюсь, что не придет.

– Что вы имеете в виду? – резко осведомилась Сантэн.

– Вы играете с огнем, Сантэн. И не просто с маленьким огоньком свечи, а с огромным пожаром в вельде.

Она поджала губы.

– Занимайтесь своими делами, а я буду… – начала было Сантэн, но Эйб перебил ее:

– Целуйте своего возлюбленного, а я буду целовать своего, – закончил он за нее детское правило, и Сантэн хихикнула.

Эйб никогда прежде не слышал, чтобы Сантэн хихикала; это застало его врасплох.

– Как это кстати, дорогой Эйб!

Она снова хихикнула, а голос Абрахамса зазвучал по-настоящему взволнованно:

– Вы платите мне огромные гонорары за ведение ваших дел. Сантэн, вы вчера ночью заставили болтать сотню языков… весь город утром будет сгорать от любопытства. Вы слишком заметны, все наблюдают за вами. Вы просто не можете себе позволить вести себя подобным образом.

– Эйб, мы с вами оба знаем, что я могу позволить себе делать все, что мне вздумается! Отправьте приглашение… пожалуйста.

Днем она отдыхала. Ночь была долгой, а она намеревалась вечером выглядеть как можно лучше. Секретарь разбудил ее чуть позже четырех часов дня. Эйб получил ответ на приглашение. Администратор и его супруга будут рады поужинать с ней этим вечером. Сантэн победоносно улыбнулась, потом принялась расшифровывать телеграмму от сэра Генри, пришедшую, пока она спала.

Для Юноны. Точка. Полное имя субъекта Блэйн Марсден Малкомс. Родился в Йоханнесбурге 28 июля 1893 года…

– Так ему почти тридцать девять! – воскликнула Сантэн. – И он – Лев. Мой большой рычащий Лев!

Она снова схватила телеграмму.

Второй сын Джеймса Марсдена Малкомса, адвоката и владельца рудника, председателя Консолидированных месторождений золота и директора многих связанных с этим компаний, который скончался в 1922 году. Субъект учился в колледже Святого Иоанна в Йоханнесбурге и Ориел-колледже Оксфорда. Почетный стипендиат Родса и Ориел-колледжа. Спортивные награды – «фул-блю» за крикет и «хаф-блю» за атлетику и поло. Степень магистра наук в Оксфорде в 1912. Призван в 1913. Получил звание второго лейтенанта полка конных стрелков в 1914. Служил во время кампании в Юго-Западной Африке. Дважды упомянут в рапортах. Получил звание капитана в 1915. Военный крест в августе 1915. Звание майора и ленту к Военному кресту в 1916. Звание подполковника 3-го батальона в 1917. В штабе командующего 6-й дивизии в 1918. В Версале на переговорах о перемирии в штабе генерала Смэтса. Партнер юридической фирмы «Стирлинг и Малкомс» с 1919. Член парламента от Гардена в 1924. Заместитель министра юстиции 1926-9. Назначен администратором Юго-Западной Африки 11 мая 1932 года. Женат на Изабелле Таре, урожденной Гаррисон, с 1918. Две дочери – Тара Изабелла и Матильда Джанин.

Это в очередной раз потрясло Сантэн. Она не подумала о детях.

«По крайней мере, она не родила ему сына». Эта мысль была настолько жестокой, что Сантэн постаралась смягчить укол совести, подсчитывая возраст дочерей. «Наверное, они похожи на мать. Ужасные маленькие ангелы, в которых он души не чает», – с горечью решила Сантэн и стала читать дополнения, которыми сэр Генри снабдил длинную телеграмму.

Обращения, адресованные Оу Баасу, говорят, что субъект считается растущей силой в юрисдикции и политике. Серьезная возможность попасть в кабинет министров, когда Южно-Африканская партия вернет власть.

Сантэн нежно улыбнулась при упоминании о генерале Яне Кристиане Смэтсе, потом прочитала:

Жену сбросила лошадь в 1927-м. Серьезная травма позвоночника. Прогнозы неутешительные. Отец Джеймс Марсден оставил состояние в 655 000 фунтов стерлингов поровну двоим сыновьям. Настоящее финансовое положение субъекта неизвестно, но оценивается как значительное. Точка. На счету в поло 12 голов. Капитан команды Южной Африки в игре против Аргентины 1929. Точка. Надеюсь и рассчитываю, что ваши вопросы связаны с бизнесом. Если нет, умоляю о сдержанности и осторожности, поскольку последствия могут оказаться весьма пагубными для всех заинтересованных сторон. Точка. Шаса благополучно вернулся в колледж. Анна присоединяется ко мне и посылает свою любовь. Конец. Овидий.

Сантэн выбрала для сэра Гарри кодовое имя из любви и уважения к его трудам, но теперь гневно швырнула листок с телеграммой на стол.

– Почему все знают, что лучше для меня, кроме меня самой? – вслух воскликнула она. – И почему здесь нет Анны, чтобы помочь мне с прической? Я выгляжу настоящим пугалом!

Она посмотрела в зеркало над каминной полкой, чтобы убедиться, что это не так. Потом обеими руками отвела волосы назад, изучая свою кожу в поисках пятен или морщинок. Она нашла только тончайшие складочки в уголках глаз, но даже они вызвали у нее крайнее недовольство.

– Почему так получается, что все наиболее привлекательные мужчины уже женаты? И почему, ну почему эта маленькая жеманница не могла удержаться в седле, вместо того чтобы грохнуться на свою хорошенькую маленькую задницу?

* * *

Сантэн устроила настоящую суматоху из приема Изабеллы Малкомс. Она заранее спланировала, как перенести кресло-коляску из специального автомобиля в вагон. Четверо слуг и все ее секретари стояли рядом, чтобы помочь.

Блэйн Малкомс раздраженно отмахнулся от них и наклонился к своей жене. Она обеими руками обхватила его за шею, и он поднял ее легко, словно маленькую девочку. Их лица почти соприкасались. Он нежно улыбнулся ей, затем шагнул в вагон, как будто шел налегке. Ноги Изабеллы трогательно свисали из-под юбки, бесполезные и безжизненные, и Сантэн неожиданно ощутила сочувствие к этой женщине.

«Не хочу ее жалеть!» – яростно подумала она, идя вслед за гостями в салон.

Блэйн, не спрашивая позволения Сантэн, усадил жену в кресло, слегка возвышавшееся над салоном и тем самым привлекавшее общее внимание; это кресло, разумеется, всегда предназначалось исключительно для Сантэн. Опустившись перед женой на одно колено, он осторожно поставил ее ноги на шелковый ковер. Потом расправил юбку на ее коленях. Было очевидно, что он проделывал это уже бесчисленное количество раз.

Изабелла легко коснулась его лица кончиками пальцев и улыбнулась с таким доверием и обожанием, что Сантэн почувствовала себя совершенно лишней. Ее охватило отчаяние. Она не могла вторгнуться между этими двумя. Сэр Гарри и Эйб были правы. Он должна отказаться от него без борьбы. Ее охватило почти святое чувство праведности.

И тут Изабелла посмотрела на Сантэн через голову своего коленопреклоненного мужа. Вопреки моде, она оставила распущенными длинные прямые волосы. Они были такими тонкими и шелковистыми, что создавали нечто вроде светлого потока, блестящего, как влажный атлас, льющегося на ее обнаженные плечи. Волосы имели цвет жареного каштана, но в них вспыхивали сияющие красные звезды и блики каждый раз, когда она поворачивала голову. Лицо Изабеллы, округлое, как у средневековой Мадонны, озаряла безмятежность. Карие глаза играли золотом, разбегавшимся от черных зрачков.

Изабелла посмотрела на Сантэн через весь салон и улыбнулась – неторопливой, самодовольной улыбкой собственницы, – и свет в ее карих с золотом глазах изменился. Она смотрела в темные медовые глаза Сантэн так, словно бросала ей вызов. Сантэн все стало так же ясно, как если бы Изабелла сняла одну из своих длинных, до локтей, перчаток, расшитых мелким жемчугом, и ударила ею Сантэн по лицу.

«Ты глупое маленькое существо… не следовало тебе этого делать!» – вспыхнуло в голове Сантэн. Все ее благородные устремления разлетелись в прах под этим взглядом. «Я уже собиралась оставить его тебе, действительно собиралась. Но если тебе хочется сразиться за него – что ж, я не против».

Она ответила на взгляд Изабеллы, молча принимая вызов.

Ужин имел успех. Сантэн внимательно изучила меню, но не доверила шеф-повару ни украшение лангуста, ни соус для жаркого и все это приготовила собственными руками. С омаром они пили шампанское, а с жарки́м – бархатный ришбур.

Эйб и Блэйн испытали облегчение и радость от того, что Изабелла и Сантэн были чрезвычайно милы и внимательны друг с другом. Было очевидно, что они станут подругами. Сантэн постоянно обращалась к изувеченной женщине, заботилась о том, чтобы ей было удобно, сама поправляла подушки за ее спиной и под ногами.

Сантэн с веселой насмешкой над собой рассказывала, как она выжила в ужасном переходе через дюны, овдовевшая и беременная, в компании одних только диких бушменов.

– Как вы храбры! – уловила Изабелла Малкомс суть истории. – Уверена, очень немногие женщины обладают вашей решительностью и силой.

– Полковник Малкомс, могу я попросить вас разрезать жаркое? Иногда быть женщиной – это недостаток. Есть вещи, которые лишь мужчины делают хорошо, вы согласны, миссис Малкомс?

Рэйчел Абрахамс сидела тихо, нерешительно. Она была единственной, кроме двух героинь, кто понимал, что происходит, и ее симпатии целиком находились на стороне Изабеллы Малкомс, потому что Рэйчел легко могла представить, как ее собственному маленькому гнездышку с птенцами вдруг начал бы угрожать кружащий над ним хищник.

– У вас две дочери, миссис Малкомс? – ласково спросила Сантэн. – Тара и Матильда Джанин, какие милые имена! – Она дала понять противнице, что уже изучила ее жизнь. – Но вам, должно быть, трудно управляться с ними, девочки всегда намного сложнее мальчиков, не так ли?

Рэйчел Абрахамс, сидевшая в конце стола, поморщилась. Одним легким движением клинка Сантэн указала на инвалидность Изабеллы и на ее неспособность подарить мужу сына и наследника.

– О, у меня масса времени на домашние дела! – заверила ее Изабелла. – Я же не занимаюсь торговлей или чем-то подобным. А девочки такие милые, и они, конечно, бесконечно преданы своему отцу.

Изабелла оказалась искусным дуэлянтом. Слово «торговля» заставило вскипеть аристократическую кровь Сантэн, хотя ей и удалось это скрыть заинтересованной улыбкой; а еще это было точным выпадом, надежно связывавшим девочек с Блэйном. Сантэн заметила, как на его лице вспыхнуло обожание при упоминании о дочерях. Она повернулась к нему и заговорила о политике:

– Недавно генерал Смэтс был гостем Вельтевредена, моего дома в Кейптауне. Он серьезно озабочен ростом тайных обществ в низших слоях африканеров. В особенности его беспокоят так называемые Ossewa Brandwag[11] и Afrikaner Broederbond, – наверное, лучше всего перевести это как «Ночная стража караванов» и «Братство африканеров». Я тоже полагаю, что они в высшей степени опасны и пагубны для национальных интересов. Вы разделяете эти опасения, полковник Малкомс?

– Действительно, миссис Кортни, я специально изучал эти явления. Но я не думаю, что вы точны, говоря, что эти тайные сообщества включают низшие классы африканеров, как раз наоборот. В них состоят чистокровные африканеры, занимающие определенные должности и имеющие потенциальное или фактическое влияние в политике, правительстве, религии и образовании. Однако с вашим выводом я согласен. Они опасны, куда более опасны, чем осознает большинство людей, потому что их главная цель – захватить контроль над всеми аспектами нашей жизни, от умов молодежи до механизмов правосудия и правительства, поставить своих членов на руководящие посты, невзирая на заслуги и достоинства. Во многих отношениях это движение является аналогом поднимающейся волны национал-социализма в Германии под главенством герра Гитлера.

Сантэн даже наклонилась над столом, наслаждаясь тоном и модуляциями его голоса, поощряя его вопросами или острыми короткими замечаниями. «С таким голосом, – думала она, – он может влиять не только на меня, но и на миллионы избирателей». Потом она сообразила, что они оба ведут себя так, словно за столом больше никого нет, и быстро повернулась к Изабелле:

– Вы согласны в этом с вашим супругом, миссис Малкомс?

Блэйн снисходительно рассмеялся и ответил за жену:

– Боюсь, у моей жены политика вызывает только скуку, не так ли, дорогая? И я не уверен, что она не права в этом.

Он достал из кармана смокинга золотые часы.

– Уже за полночь. Я так наслаждался вашим обществом, что, я уверен, мы злоупотребили вашим гостеприимством.

– Ты прав, дорогой. – Изабелла явно испытала облегчение и спешила покончить со всем этим. – Тара слегка приболела. Она жаловалась на животик, когда мы уходили.

– Тара, хитрая лисичка, всегда жалуется на животик, когда мы куда-нибудь собираемся, – усмехнулся Блэйн.

Но все поднялись.

– Я не отпущу вас без капельки бренди и сигары, – возразила Сантэн. – Хотя я отвергаю варварский обычай оставлять мужчин в одиночестве наслаждаться всем этим, пока мы, бедные женщины, вынуждены хихикать и болтать о детях, так что мы все вместе перейдем в салон.

Однако, когда она уже вела гостей через зал, возник ее нервный секретарь.

– Да, в чем дело?

Она сердилась, пока не увидела, что секретарь держит листок телеграммы так, словно это приговор лично ему, возвещающий о смертной казни.

– От доктора Твентимен-Джонса, мэм, и это срочно.

Она взяла листок, но не разворачивала его, пока не убедилась, что гостям подали кофе и ликеры и что Блэйн и Эйб вооружились гаванскими сигарами. Потом, извинившись, она ускользнула в свою спальню.

Для Юноны. Стачечный комитет во главе с Герхардом Фурье призывает к забастовке всех белых служащих. Точка. Площадки и разработки окружены пикетами, погрузка товаров остановлена. Точка. Забастовщики требуют восстановления на работе всех уволенных белых и гарантий работы для всех. Точка. Прошу ваших инструкций. Конец. Вэнт.

Сантэн села на кровать. Листок в ее руке дрожал. Еще никогда в жизни она не ощущала такой ярости. Это было вероломство, огромное и непростительное предательство. Ведь это ее рудник, это ее алмазы. Она платила им жалованье и имела полное право нанимать и увольнять. «Погрузкой товаров» Твентимен-Джонс назвал посылку с бриллиантами, на чем и держалось ее благосостояние. Их требования, если с ними согласиться, могут сделать рудник Ха’ани неприбыльным. Кто такой этот Герхард Фурье, гадала она, а потом вспомнила, что это старший водитель транспорта.

Сантэн подошла к двери и открыла ее. Секретарь ждал в коридоре.

– Попросите мистера Абрахамса зайти ко мне.

Когда Эйб перешагнул порог, она протянула ему листок телеграммы.

– Они не вправе так поступать со мной! – гневно бросила она, нетерпеливо ожидая, когда Эйб прочитает текст.

– К несчастью, Сантэн, они имеют право. В соответствии с законом о промышленном примирении двадцать четвертого года…

– Нечего рассуждать сейчас об этом законе, Эйб! – перебила его Сантэн. – Они просто банда большевиков, кусающих кормящую их руку!

– Сантэн, только не надо ничего предпринимать впопыхах. Если мы…

– Эйб, сейчас же велите снять «даймлер» с платформы и отправьте телеграмму Твентимен-Джонсу. Сообщите, что я еду, а он пока ничего не должен делать, никаких уступок или обещаний, пока я не доберусь туда.

– Вы поедете утром, конечно?

– Нет! – отрезала Сантэн. – Я отправлюсь через полчаса, как только уйдут мои гости, а вы снимете «даймлер» с поезда.

– Сейчас час ночи… – начал он, но, увидев ее лицо, прекратил возражения. – Я телеграфирую на первую станцию, чтобы ждали вас.

– Пусть просто будут готовы заправить машину. Я там не задержусь. Поеду прямиком на рудник.

Она вышла за дверь, приостановилась, чтобы взять себя в руки, а потом, непринужденно улыбаясь, вернулась в салон.

– Что-то случилось, миссис Кортни?

Ее улыбка не обманула Блэйна Малкомса, и он встал.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– О, просто мелкие неприятности. На руднике. Мне придется прямо сейчас поехать туда.

– Но ведь не ночью?

– Да, ночью…

– Одна? – Он был встревожен, и его забота доставила ей удовольствие. – Это долгий и трудный путь.

– Я предпочитаю путешествовать одна. – Затем она многозначительно добавила: – Или я весьма тщательно выбираю попутчиков.

Помолчав немного, Сантэн продолжила:

– Некоторые из моих рабочих объявили забастовку. Это неразумно, их действиям нет оправданий. Уверена, я все улажу. Однако иной раз такие вещи выходят из-под контроля. Они могут проявить насилие или вандализм.

Блэйн поспешил успокоить ее:

– Я могу гарантировать вам полную поддержку правительства. Если желаете, можно немедленно отправить туда полицейское подразделение, чтобы навести порядок.

– Спасибо. Я была бы признательна за это. Знание, что я могу положиться на вас, очень помогает и успокаивает.

– Я все организую завтра первым делом, – сказал Блэйн. – Но, конечно, это займет несколько дней.

И снова они вели себя так, словно были наедине; их голоса звучали негромко, и за словами скрывалось многое.

– Милый, нам следует оставить миссис Кортни, чтобы она подготовилась к поездке, – заговорила из своего кресла Изабелла, и Блэйн вздрогнул, словно вообще забыл, что она здесь.

– Да, конечно. Уезжаем сейчас же.

Сантэн проводила их на платформу, где под одиноким уличным фонарем стоял «шевроле» Блэйна. Она шла рядом с креслом-коляской Изабеллы.

– Я так рада нашему знакомству, миссис Малкомс. И мне очень хочется познакомиться с вашими девочками. Не можете ли вы привезти их в Вельтевреден, когда в следующий раз будете в Кейптауне?

– Я не знаю, когда такое случится, – вежливо отказалась Изабелла. – Мой муж будет очень занят в своей новой должности.

Они подошли к ожидавшей их машине, и, когда шофер открыл заднюю дверцу, Блэйн поднял Изабеллу из кресла и усадил на кожаное сиденье. Он аккуратно закрыл дверцу и повернулся к Сантэн. Он стоял спиной к жене, а шофер загружал кресло-каталку в багажник. На короткое время они действительно оказались одни.

– Она храбрая и замечательная женщина, – тихо произнес Блэйн, беря Сантэн за руку. – Я люблю ее и никогда не смогу ее оставить, но мне хотелось бы…

Он умолк, а его пальцы слишком сильно сжали руку Сантэн.

– Да, – ответила Сантэн так же тихо. – Мне тоже хотелось бы…

Она наслаждалась болью, которую причиняли ей его пальцы.

Но он слишком быстро, на ее взгляд, отпустил ее и обошел машину вокруг, а Сантэн наклонилась к открытому окну, за которым сидела калека.

– Пожалуйста, не забывайте о моем приглашении… – начала она.

Но Изабелла придвинула к ней лицо, и прекрасная безмятежная маска треснула, так что из-под нее проступили ужас и ненависть.

– Он мой! – сказала она. – И я не позволю вам завладеть им!

Затем она откинулась на спинку сиденья, а Блэйн сел рядом с ней и взял ее за руку.

«Шевроле» тронулся с места, на его капоте развевался правительственный флаг, а Сантэн стояла под фонарем и смотрела ему вслед, пока не исчез свет фар.

Лотар де ла Рей спал, а телеграфные наушники лежали на свернутой овечьей шкуре рядом с его головой, так что первый же звук начавшейся передачи разбудил его, и он, схватив наушники, позвал Темного Хендрика:

– Зажги свечу, Хенни, они что-то передают. В такой час ночи это должно быть нечто важное.

Но он оказался не готов к серьезности сообщения, когда расшифровал его в своем блокноте: «Стачечный комитет во главе с Герхардом Фурье призывает к забастовке всех белых служащих…»

Лотара ошеломило послание Твентимен-Джонса.

– Герхард Фурье! Что за игру затеял этот убогий выродок? – вслух произнес он.

Вскочив, он вышел из землянки, чтобы, нервно шагая по сыпучему песку речного дна, попытаться сообразить, в чем тут дело.

– Забастовка… зачем он объявил забастовку сейчас? Погрузка товаров остановлена… Это должно означать алмазы. Забастовщики отказываются увозить алмазы с рудника…

Он вдруг остановился и хлопнул кулаком по ладони.

– Вот оно! Вот в чем дело… Он устроил забастовку, чтобы увильнуть от нашей сделки. Нервы подвели… но он ведь знает, что я убью его за это. Он нашел способ выкрутиться. Он и не собирался… Все пропало.

Он стоял на речном дне, и мрачный бессильный гнев захлестывал его.

– Весь тот риск, которому я подвергся, все потраченное время, все усилия… Кража лошадей теперь бессмысленна, все пропало из-за одного толстобрюхого…

Если бы Фурье оказался здесь, Лотар без малейших угрызений совести пристрелил бы его.

– Баас! – позвал его Хендрик. – Иди сюда скорей! Телеграмма!

Лотар стремительно бросился в землянку и схватил наушники. Оператор в Виндхуке передавал сообщение.

Для Вэнта. Возвращаюсь как можно скорее. Точка. Не делайте никаких уступок, не давайте обещаний. Точка. Проследите, чтобы все преданные служащие были вооружены и защищены от запугивания. Точка. Заверьте их в моей благодарности и материальном поощрении. Точка. Немедленно закройте хранилища, никакой еды и прочего не продавать забастовщикам и их семьям. Точка. Перекройте подачу воды и электричества к коттеджам забастовщиков. Точка. Сообщите стачечному комитету, что к нам движется полицейское подразделение. Конец. Юнона.

Несмотря на всю свою ярость на Фурье, Лотар запрокинул голову и расхохотался от восторга и восхищения.

– Фурье и его забастовщики просто не понимают, во что вляпались! – закричал он. – Боже мой, да я бы предпочел безоружным столкнуться с бешеной черной мамбой, чем прямо сейчас встать на пути Сантэн Кортни!

Он успокоился и немного подумал, а потом тихо сказал Хендрику и Манфреду:

– У меня такое чувство, что бриллианты все-таки отправятся в Виндхук, забастовка или нет. Но вряд ли грузовик поведет Фурье, я вообще не дал бы много шансов на то, что он снова сядет за руль. Так что нам не удастся вежливо принять посылку из рук в руки, как мы задумывали. Но алмазы поедут, и мы будем там, когда это случится.

Желтый «даймлер» промчался мимо их засады в одиннадцать часов вечера следующего дня. Лотар наблюдал, как далекий свет фар постепенно превращается в плотные белые лучи, несущиеся по равнине в его сторону, потом исчезают в глубине переправы, а затем светят в безлунное небо, когда «даймлер» поднимался на другой берег. Мотор взревел на крутом склоне, потом снова заработал ровно, и машина на всей скорости понеслась на северо-восток, к руднику Ха’ани.

Лотар чиркнул спичкой и посмотрел на часы.

– Скажем, она выехала из Виндхука через час после получения телеграммы, прошлой ночью… это значит, что она добралась сюда за двадцать два часа, и это по таким дорогам, в темноте! – Он негромко присвистнул. – Если она и дальше будет так гнать, на руднике она появится завтра до полудня. Кажется просто невозможным!

Голубые холмы выплыли перед Сантэн из жаркого миража, но на этот раз их магии не удалось очаровать ее. Она провела за рулем уже тридцать два часа с небольшими перерывами на отдых, пока машину заправляли на промежуточных станциях, и еще разок свернула на обочину и проспала два часа.

Она устала. Усталость пронизывала до мозга костей, обжигала глаза, словно кислота, и давила на плечи, прижимая к кожаному сиденью «даймлера», как будто Сантэн тащила на себе тяжелую кольчугу. Но ее подпитывал гнев, и, когда она увидела оцинкованные крыши строений рудника, сиявшие на солнце, ее усталость исчезла.

Остановив машину, она вышла на дорогу, чтобы размять руки, заставляя кровь наполнить ее онемевшее тело. Потом повернула зеркало заднего вида и рассмотрела свое лицо. Глаза налились кровью, веки тоже покраснели, в уголках скопились шарики пыли. Все лицо было смертельно бледным, его припудрила светлая пыль, а кровь отлила от кожи из-за усталости.

Сантэн смочила полотенце прохладной водой из брезентового мешка и стерла с кожи пыль. Потом из туалетной сумки достала примочку и голубой флакон с ванночкой для глаз и как следует промыла глаза. Они снова стали чистыми и яркими, когда она заглянула в зеркало, и Сантэн похлопала себя по бледным щекам, пока кровь не зарумянила их. Поправив шарф на голове, она сняла длинный белый плащ-пыльник, защищавший ее одежду, и теперь выглядела чистой, отдохнувшей и готовой к неприятностям.

На углах улиц собрались небольшие группы женщин и детей. Они уныло и немного настороженно провожали Сантэн взглядами, когда она ехала мимо них к административному зданию. Она сидела за рулем прямо и смотрела только вперед.

Приблизившись к конторе, она увидела, как пикетчики, лениво стоявшие под акацией у ворот, встрепенулись и стали быстро перестраиваться. Их было не меньше двадцати, большинство составляли крепкие белые мастера с рудника. Они встали поперек дороги лицом к Сантэн и взялись за руки. Неприятное и угрожающее выражение их лиц не сулило ничего хорошего.

– Никто туда не проедет! Никто туда не проедет! – начали выкрикивать они, когда Сантэн замедлила ход.

Она обратила внимание на то, что почти все они вооружились дубинками и кирками.

Сантэн нажала ладонью на кнопку сигнала, и гудок «даймлера» взревел, как раненый слон, а она решительно направила машину на середину ряда пикетчиков, вдавив педаль акселератора. Мужчины в центре, увидев ее лицо за ветровым стеклом, поняли, что она без колебаний задавит их. В последний миг они разбежались.

Один из них закричал:

– Нам нужна наша работа! – и швырнул кирку в заднее окно машины.

Стекло разлетелось и осыпало осколками кожаное сиденье, но Сантэн уже проехала дальше.

Она остановилась перед верандой как раз в тот момент, когда из своего кабинета выскочил Твентимен-Джонс, на ходу застегивая пиджак и поправляя галстук.

– Мы не ждали вас раньше завтрашнего дня!

– Зато ваши дружки ждали. – Сантэн показала на разбитое окно.

– Они напали на вас? – спросил он пронзительным от негодования голосом. – Это непростительно.

– Согласна, – кивнула Сантэн. – Я и не собираюсь быть той, которая готова прощать.

На тощем бедре Твентимен-Джонса висела кобура с огромным пистолетом. Позади него стоял маленький мистер Брантингем, бухгалтер рудника, с лысой, как яйцо страуса, головой, слишком большой для узких сутулых плеч. Глаза за пенсне в золотой оправе выглядели так, словно он готов заплакать, но бухгалтер держал в пухлых белых руках двуствольный дробовик.

– Вы храбрый человек, – сказала ему Сантэн. – Я не забуду вашей преданности.

Она увела Твентимен-Джонса в свой кабинет и с облегчением села за свой стол.

– Сколько у нас человек?

– Только штат конторы, восемь служащих. Все мастера и служащие рудника сбежали, хотя я подозреваю, что некоторых из них просто запугали.

– Даже Роджерс и Маклир? – уточнила она; это были старшие мастера. – Они тоже там?

– Боюсь, что да. Они оба в стачечном комитете.

– Вместе с Фурье?

– Эти трое – главные зачинщики.

– Я позабочусь о том, чтобы они уже никогда не работали здесь, – с горечью произнесла Сантэн.

Доктор опустил взгляд и пробормотал:

– Думаю, мы должны помнить о том, что они не нарушали закон. У них есть право остановить работу и предъявить коллективные требования…

– Только не тогда, когда я пытаюсь удержать рудник на плаву. Не тогда, когда я пытаюсь обеспечить работой хотя бы некоторых из них. Не после всего, что я для них сделала.

– Боюсь, такое право у них все же есть, – не уступал Твентимен-Джонс.

– На чьей вы стороне, доктор Твентимен-Джонс?

Доктор выглядел пораженным.

– Вам не следовало задавать такой вопрос, – сказал он. – С первого дня нашего знакомства я был вашим человеком. Вы это знаете. Я просто напоминаю о вашем положении по закону.

Мгновенно раскаявшись, Сантэн встала и потянулась к руке доктора, чтобы успокоить его:

– Простите меня. Я устала и нервничаю.

Она вскочила так быстро, что кровь отхлынула от ее головы. Сантэн смертельно побледнела и пошатнулась. Доктор подхватил ее и поддержал.

– Когда вы спали в последний раз? Вы ехали из Виндхука без отдыха?

Он подвел ее к кожаному дивану и мягко усадил на него.

– Сейчас вы должны поспать, хотя бы восемь часов. Я принесу из вашего бунгало свежую одежду.

– Я должна поговорить с зачинщиками.

– Нет. – Доктор покачал головой, задергивая занавески. – Нет, пока вы не отдохнете и снова не наберетесь сил. Иначе вы можете вынести ошибочные суждения.

Сантэн откинулась на спинку дивана и прижала пальцы к закрытым глазам.

– Вы правы… как всегда.

– Я разбужу вас в шесть вечера и сообщу стачечному комитету, что вы поговорите с ними в восемь. Это даст нам два часа, чтобы спланировать нашу стратегию.

Трое членов стачечного комитета явились в кабинет Сантэн, и она внимательно смотрела на них не меньше трех минут, прежде чем заговорить. Она намеренно велела убрать все стулья, кроме тех, на которых сидели она сама и Твентимен-Джонс. Забастовщикам пришлось стоять перед ней, как школьникам.

– В настоящее время в стране больше ста тысяч человек не имеют работы, – наконец произнесла она бесстрастным голосом. – И любой из них готов стоять на коленях ради ваших мест.

– Это, черт возьми, не сработает, – заявил Маклир.

Это был невзрачный мужчина среднего роста и неопределенного возраста, но Сантэн знала, что он сообразителен, упорен и находчив. И ей хотелось, чтобы он был на ее стороне, а не на противоположной.

– Если вы намерены сквернословить в моем присутствии, мистер Маклир, – сказала она, – вам лучше немедленно уйти.

– Это тоже не сработает, миссис Кортни. – Он грустно улыбнулся, признавая силу ее духа. – Вы знаете наши права, и мы их тоже знаем.

Сантэн посмотрела на Роджерса:

– Как дела у вашей жены, мистер Роджерс?

Год назад она оплатила поездку этой женщины в Йоханнесбург для срочного лечения у ведущего хирурга Южно-Африканского Союза. Роджерс тоже поехал с ней за счет Сантэн, и все их расходы были оплачены.

– С ней все хорошо, миссис Кортни, – застенчиво ответил он.

– Что она думает обо всей этой вашей глупой затее?

Роджерс уставился в пол.

– Она разумная леди, – продолжила Сантэн. – Я бы подумала, что она тревожится за своих троих малышей.

– Мы все заодно, – вмешался Фурье. – Мы едины, и женщины нас поддерживают. Вы можете забыть о…

– Мистер Фурье, попрошу не перебивать, когда я говорю.

– Если вы будете тут разыгрывать важную и могучую леди, вас это никуда не приведет, – взорвался Фурье. – Да мы и вас, и этот ваш чертов рудник, и ваши чертовы алмазы превратим в ничто! Это вы должны слушать, когда мы говорим, вот и все!

Он нагло усмехнулся и оглянулся на товарищей, ожидая одобрения. Усмешка скрывала тревогу. Ему угрожал Лотар де ла Рей. Если Фурье не найдет достаточных оправданий тому, что не выполнит договор, он покойник. И Фурье должен был поддерживать забастовку, пока кто-то другой не увезет алмазы и не даст ему возможность сбежать.

– Вы не увезете отсюда ни одного чертова алмаза, пока мы не разрешим, леди. Мы будем держать их как заложников. Мы знаем, что у вас в хранилище есть огромный запас, и там он и останется, пока вы не выслушаете то, что мы должны сказать!

Он достаточно хорошо соображал, для того чтобы предвидеть реакцию Сантэн на подобную угрозу.

Сантэн пристально всматривалась в его лицо. Что-то в манерах Фурье выглядело не совсем естественно, что-то было неискренним и уклончивым. Он вел себя намеренно агрессивно и провокационно.

– Хорошо, – тихо согласилась она. – Я выслушаю. Говорите, чего вы хотите.

Она сидела спокойно, пока Фурье зачитывал список требований. На ее лице ничего не отражалось, и единственными признаками гнева, так хорошо знакомыми Твентимен-Джонсу, были ее порозовевшее горло и ровное постукивание ноги по полу.

Фурье дочитал все до конца, и снова наступило долгое молчание. Потом он протянул лист Сантэн:

– Это ваш экземпляр.

– Положите на стол, – приказала она, не желая прикасаться к бумаге. – Люди, уволенные с рудника в прошлом месяце, получили жалованье за три месяца вместо уведомления об увольнении. В три раза больше, чем положено по закону, и вы это знаете. Им всем дали хорошие рекомендации, и это вы тоже знаете.

– Они наши товарищи, – упрямо возразил Фурье. – Некоторые из них – наши родные.

– Хорошо, – кивнула Сантэн. – Вы ясно изложили свою позицию. Теперь можете уходить.

Она встала, и забастовщики в смятении переглянулись.

– Разве вы не собираетесь дать нам ответ? – спросил Маклир.

– Со временем.

– Когда это будет?

– Когда я буду готова, и не раньше.

Они потащились к двери, но, не дойдя до нее, Маклир обернулся и вызывающе посмотрел на Сантэн.

– Они закрыли лавку компании и отрезали воду и электричество от наших коттеджей! – дерзко бросил он.

– По моему приказу, – согласилась Сантэн.

– Вы не можете так поступить!

– Не понимаю, почему бы и нет. Я хозяйка лавки, генератора, насосной станции и коттеджей.

– Но у нас есть жены и дети, которых нам нужно кормить!

– О них следовало подумать до того, как вы начали забастовку.

– Мы можем забрать все, что захотим, сами знаете. Даже ваши алмазы. Вам не остановить нас.

– Осчастливьте меня! – предложила Сантэн. – Сделайте это. Ворвитесь в хранилище и украдите товары с полок. Взорвите комнату-сейф и унесите алмазы. Нападите на преданных мне людей. Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем увидеть вас троих приговоренных пожизненно… или повешенных.

Как только они снова остались одни, Сантэн повернулась к Твентимен-Джонсу:

– Он прав. Первое и единственное, о чем следует подумать, – алмазы. Я должна доставить их в целости и сохранности в банковское хранилище в Виндхуке.

– Мы можем отправить их под полицейской охраной, – согласился доктор, но Сантэн покачала головой:

– Пройдет еще дней пять, прежде чем полиция доберется сюда. Вся эта бюрократическая волокита… Нет, я хочу, чтобы алмазы были увезены отсюда еще до рассвета. Вы же знаете, что страховка не покрывает случаи бунтов и гражданских волнений. А если с ними что-то случится, я буду разорена, доктор Твентимен-Джонс. Они мое обеспечение. Я не могу допустить, чтобы они попали в руки этих невежественных наглых животных.

– Тогда что вы намерены сделать?

– Я хочу, чтобы вы отогнали «даймлер» в гараж. Пусть его заправят и проверят. Мы погрузим алмазы через заднюю дверь. – Она показала через кабинет на потайную дверь, которой пользовалась, когда не хотела, чтобы кто-то видел, как она приходит или уходит. – В полночь, когда пикетчики заснут, вы перережете колючую проволоку прямо напротив дверей гаража.

– Хорошо. – Доктор уже понял ее замысел. – Так мы проедем на санитарную полосу. Пикеты стоят у главных ворот на противоположной стороне комплекса. Они никого не поставили позади. А как только мы немного отъедем, можно напрямую выбраться на главную дорогу к Виндхуку, на это понадобится всего несколько секунд.

– Не «мы», доктор Твентимен-Джонс, – поправила его Сантэн.

Он уставился на нее:

– Вы же не собираетесь ехать одна?

– Я только что совершила в одиночку весь этот путь, быстро и без каких-либо проблем. Не думаю, чтобы на обратном пути что-то помешало. Вы знаете, что я не могу оставить рудник на Брантингема или кого-то из клерков. Вы должны оставаться здесь, чтобы управляться с этими бунтовщиками. Без вас они могут испортить оборудование или саботировать работы. Для этого потребуется всего пара динамитных шашек.

Доктор отер лицо ладонью ото лба до подбородка, затрудняясь принять решение; он разрывался, не зная, какой долг превыше: перед рудником, который он сам создал на пустом месте и который был его гордостью, или перед женщиной, которую он любил, как дочь или жену, притом что семьи у него никогда не было. Наконец он вздохнул. Она была права, следовало поступить именно так.

– Тогда возьмите с собой кого-нибудь, – попросил он.

– Брантингема, будь он благословен? – спросила она, вскинув брови.

Доктор всплеснул руками, понимая, насколько нелепа такая идея.

– Я отгоню «даймлер» на задний двор, – сказал он. – Потом отправлю телеграмму Эйбу в Виндхук. Он может сразу выслать эскорт вам навстречу, если забастовщики еще не перерезали телеграфные провода.

– Не отправляйте ее, пока я не отъеду, – велела Сантэн. – У забастовщиков может хватить ума прослушивать телеграф, – может, поэтому они и не перерезали его до сих пор.

Твентимен-Джонс кивнул:

– Отлично. В котором часу вы намерены выехать?

– В три часа ночи, – без колебаний ответила Сантэн.

Это час, когда жизненные силы человека находятся на самом низком уровне. И пикетчики меньше всего будут готовы к быстрой реакции.

– Превосходно, миссис Кортни. Я велю моему повару приготовить вам легкий ужин, а пока предложу вам отдохнуть. К половине третьего все будет готово, и я вас разбужу.

Сантэн проснулась мгновенно, как только доктор коснулся ее плеча, и села.

– Половина третьего, – сообщил Твентимен-Джонс. – «Даймлер» заправлен и алмазы погружены. Колючая проволока перерезана. Я приготовил вам ванну, и вот здесь свежая одежда из бунгало.

– Буду готова через пятнадцать минут.

Они стояли рядом с «даймлером» в темном гараже и разговаривали шепотом. Двустворчатая дверь уже была открыта, в небе сиял полумесяц.

– Я отметил прореху в изгороди, – показал на ограждение Твентимен-Джонс.

Сантэн увидела маленькие белые флажки, свисавшие с колючей проволоки в пятидесяти ярдах от них.

– Канистры с промышленными алмазами в багажнике, а лучшие камни – в пакете на пассажирском сиденье рядом с вами.

Доктор наклонился в открытое окно машины и похлопал по черному посылочному ящичку. Он был формой и размером с маленький чемодан, но изготовлен из лакированной стали, с бронзовым замком.

– Хорошо.

Сантэн застегнула плащ-пыльник и надела мягкие лайковые перчатки.

– Дробовик заряжен птичьей дробью, так что вы можете стрелять в любого, кто попытается вас остановить, без риска быть обвиненной в убийстве. Она просто ужалит. Но если дело примет серьезный оборот, в бардачке коробка патронов с картечью.

Сантэн села за руль и мягко закрыла дверцу, чтобы не насторожить того, кто мог прислушиваться в ночной тишине. Положив дробовик на ящик с алмазами, она взвела оба курка.

– В багажнике еще корзинка с сэндвичами и термос с кофе.

Сантэн посмотрела на него и серьезно сказала:

– Вы моя настоящая опора.

– Не допустите, чтобы с вами что-то случилось, – сказал Твентимен-Джонс. – Наплюйте на алмазы, мы еще добудем. А вы уникальны, такая всего одна.

Он импульсивно достал из кобуры револьвер и, наклонившись к машине, сунул его в карман на спинке водительского сиденья.

– Это единственная страховка, которую я могу вам предложить. Он заряжен. Но я молюсь, чтобы он вам не понадобился. – Он отступил назад и отсалютовал. – Счастливого пути!

Она завела «даймлер», и большой мотор на семь литров мягко заурчал. Сантэн сняла ручной тормоз, включила фары, вывела машину из гаража и рванула через двор.

Она направила фигурку на капоте между белыми отметками на ограде, проскочила в брешь в изгороди на скорости сорок миль в час и почувствовала, как болтающиеся концы проволоки царапнули по боку машины. Потом она резко повернула руль, направляя машину на пыльную санитарную полосу, справилась с небольшим заносом и выровняла автомобиль. Теперь «даймлер» ревел во всю мощь.

Сквозь шум мотора она услышала далекие крики и увидела темные неясные фигуры забастовщиков, бегущих к изгороди от главных ворот в попытке перехватить ее на углу санитарной полосы. Она схватила дробовик и высунула его стволы в окно машины рядом с собой. В свете фар лица бегущих мужчин выглядели перекошенными от ярости, их рты были как черные ямы, когда они кричали на нее.

Двое оказались проворнее остальных, добравшись до поворота полосы одновременно с «даймлером». Один из бегущих швырнул палку, и та, мелькнув в свете фар, ударилась о капот.

Сантэн опустила дробовик, целясь им в ноги, и выпалила из обоих стволов: вырвался оранжевый огонь, грохнул выстрел. Птичья дробь хлестнула по ногам, забастовщики взвыли от неожиданности и боли и отскочили с дороги, а Сантэн промчалась мимо них и повернула на главную дорогу, ведущую со склона в пустыню.

Петтифоггеру – настоятельно и важно. Юнона без сопровождения отправилась в три после полуночи. Везет груз. Точка. Немедленно вышлите вооруженный эскорт, чтобы перехватить ее на маршруте. Конец. Вэнт.

Лотар де ла Рей смотрел на текст телеграммы, который он записал в своем блокноте при мерцающем свете свечи.

– Без сопровождения, – прошептал он. – Юнона без сопровождения. Везет груз. Боже милостивый, она отправилась одна… с алмазами! – Он быстро произвел подсчет. – Она выехала с рудника в три часа ночи. Здесь она будет примерно через час после полудня.

Он вышел из землянки и поднялся на берег реки. Найдя местечко, где можно сесть, Лотар закурил одну из своих драгоценных сигар. Он смотрел в небо, наблюдая, как полумесяц опускается в далекие пески. Когда рассвет окрасил восточный горизонт в цвета павлиньего хвоста, он спустился в лагерь и раздул огонь из ночных углей.

Темный Хендрик вышел из землянки и шумно помочился в песок. К костру он подошел, застегивая бриджи, широко зевая и принюхиваясь к кофе, закипавшему в котелке.

– План меняется, – сказал ему Лотар.

Хендрик моргнул и сразу сосредоточился.

– Почему?

– Женщина сама везет алмазы. Она не сдастся легко. А я не хочу, чтобы она каким-либо образом пострадала.

– Я бы не…

– Черта с два ты бы «не»! Когда ты возбуждаешься, ты стреляешь, – оборвал его Лотар. – Но дело не только в этом. – Он загнул палец. – Первое: для одной женщины довольно одного мужчины. У меня достаточно времени, чтобы перевязать по-другому веревки и спустить валуны со своего места. Второе: женщина знает тебя, а это удваивает риск того, что нас узнают. Третье… – Он немного помолчал, потому что настоящей причиной было то, что он хотел снова остаться с Сантэн наедине. Это могло быть в последний раз. Он ведь уже никогда не сможет вернуться сюда. – И последнее: мы сделаем так, потому что я так сказал. Ты останешься здесь с Манфредом и лошадьми, готовый отправиться в путь сразу, как только я все сделаю.

Хендрик пожал плечами.

– Я помогу тебе переналадить веревки, – проворчал он.

Сантэн остановила «даймлер» у глубокой переправы через сухую реку и, не глуша мотор, встала на подножку, осматривая дорогу впереди.

Следы ее собственных колес до сих пор отчетливо виднелись на нетронутой мягкой лимонно-желтой пыли. Здесь никто не проезжал после того, как она промчалась позапрошлой ночью. Сантэн сняла мешок с водой, сделала три глотка, потом снова закупорила его и повесила на крепление запасного колеса; вернувшись в кабину, она захлопнула дверцу и отпустила ручной тормоз.

Она повела «даймлер» вниз по склону, быстро набирая скорость, но внезапно прямо перед ней рухнули земля и камни, и клубящееся облако пыли скрыло узкую дорогу, прорезанную в речном берегу. Сантэн резко ударила по тормозам.

Берег обрушился с одной стороны, узкий подъем оказался почти полностью засыпан камнями и землей.

– Merde![12] – выругалась Сантэн.

Это означало серьезную задержку: ей придется или расчистить завал, или найти другую переправу через сухую реку. Она двинула «даймлер» задним ходом и изогнулась на сиденье, глядя через заднее окно, разбитое забастовщиками, готовая так, задним ходом, подняться на склон… и тут ее впервые охватила настоящая тревога.

Позади «даймлера» берег тоже обрушился, смесь земли и камней скользила вниз. Сантэн оказалась в ловушке на дне сухой реки. Она высунулась в окно и беспокойно огляделась, кашляя из-за пыли, окружившей ее авто.

Когда пыль слегка осела, Сантэн увидела, что дорога впереди перекрыта лишь частично. На противоположной стороне оставался узкий проход, недостаточный для того, чтобы прошел широкий кузов «даймлера», но в багажнике на крыше автомобиля была привязана лопата. Несколько часов работы под жгучими лучами солнца – и путь расчистится настолько, что «даймлер» сможет проехать, но задержка приводила Сантэн в ярость. Она протянула руку, чтобы открыть дверцу, и тут предчувствие опасности заставило ее посмотреть наверх, на берег.

На вершине склона стоял мужчина, глядя вниз, на Сантэн. Его ботинки находились примерно на уровне ее глаз, поношенные, белые от пыли. На синей рубашке проступили пятна пота. Мужчина был высок, худощав и имел суровый вид солдата или охотника. Однако Сантэн испугали винтовка, которую незнакомец держал у бедра и направлял прямо женщине в лицо, и маска на его лице.

Маской служил белый мешок из-под муки. Сантэн даже прочитала красные и синие буквы на нем: «Премьер Миллинг Ко. Лтд.». Этот безобидный кухонный предмет приобрел угрожающий смысл из-за двух отверстий для глаз, прорезанных в холсте. Маска и винтовка объяснили Сантэн, чего ей следует ждать.

Стремительный поток мыслей пронесся в ее уме, пока она, застыв, сидела за рулем, глядя вверх, на мужчину.

«Эти алмазы не застрахованы…» – вот первое, что пришло ей в голову. «Следующая перевалочная станция в сорока милях впереди…» – такой была вторая мысль. И наконец: «Я забыла перезарядить дробовик, а выстрелила из обоих стволов…»

Стоявший наверху мужчина заговорил; его голос, явно измененный, еще и приглушала маска.

– Выключайте мотор! – Он взмахнул винтовкой в подтверждение приказа. – Выходите!

Сантэн вышла и в отчаянии огляделась, но страх уже исчез, сожженный необходимостью думать и действовать. Она посмотрела прямо вперед, на узкий проход, оставшийся между мягкой грудой осыпавшейся земли и крутой твердой стенкой прорезанной переправы.

«А я могу проскочить, – подумала она. – Или хотя бы могу попытаться».

Она нырнула обратно в кабину.

– Стой! – закричал мужчина, но она уже тронула «даймлер» с места на первой передаче.

Задние колеса крутанулись в тонкой желтой пыли, отбрасывая ее назад двумя фонтанами. «Даймлер» дернулся вперед, его слегка заносило в пыли, но он быстро набрал скорость, и Сантэн нацелила капот в узкую щель между крутой стеной взрезанного берега и осыпью земли и камней.

Она слышала, как мужчина наверху снова что-то закричал, потом над самой кабиной ударил предупредительный выстрел, но она не обратила на это внимания и сосредоточилась на том, чтобы провести «даймлер» через щель.

Она направила правые колеса на осыпь, и «даймлер» так наклонился вбок, что едва не опрокинулся, но его скорость продолжала нарастать. Сантэн трясло и швыряло из стороны в сторону, и лишь то, что она крепко держалась за руль, удерживало ее на сиденье, когда большая машина взбиралась по откосу.

Однако брешь оказалась слишком узкой; колеса ударились о груду земли и камней. «Даймлер» встал на дыбы, высоко задрав нос, и взлетел, как скакун над изгородью. Сантэн швырнуло на ветровое стекло, но она выбросила вперед одну руку, чтобы удержаться, продолжая другой сжимать руль.

«Даймлер» снова с грохотом опустился, и Сантэн теперь швырнуло назад, на спинку кожаного сиденья. Она почувствовала, как большой камень ударился в днище «даймлера», как боксерский кулак, а задние колеса поползли через груду земли. Шины визжали, ища опоры на осыпающихся камнях, а когда нашли, «даймлер» снова прыгнул вперед.

Автомобиль перескочил на другую сторону препятствия и тяжело ударился о землю. Сантэн слышала, как что-то сломалось, и руль повернулся в ее руках без сопротивления. «Даймлер» сумел взять барьер, но, смертельно раненный, стал неуправляем. Он лишился руля.

Сантэн закричала и ухватилась за ореховую панель управления, когда машина с ревом снова покатила вниз, к речному дну, ударяясь о стену прорезной дороги, а затем врезалась о противоположную, содрогаясь и подпрыгивая при каждом ударе.

Сантэн отчаянно пыталась дотянуться до зажигания, но спидометр показывал тридцать миль в час, и ее отбросило на пассажирское сиденье. Стальной угол сейфа с алмазами впился ей в ребра, а потом она отлетела в другую сторону.

Дверца рядом с ней сама собой распахнулась, когда «даймлер» вылетел на речное дно, и Сантэн выбросило наружу. Она инстинктивно сжалась в комок, словно падая с галопирующей лошади, и кубарем покатилась по мягкому белому песку, пока наконец не встала на колени.

«Даймлер» все еще нелепо кружил по речному дну, мотор гудел, но одно из передних колес, пострадавшее от камней, отлетело и неслось прочь, подскакивая, как дикий зверь, пока не ударилось о дальний берег.

Нос «даймлера» зарылся в песок. Мотор продолжал работать, и огромная машина кувыркнулась и упала колесами вверх. Три оставшихся колеса уставились в небо, бешено вращаясь, оконные стекла трещали и рассыпались в алмазную крошку, кабина смялась, и горячий бензин полил из щелей, впитываясь в песок.

Сантэн вскочила и бросилась бежать. Ее ноги проваливались в песок по лодыжки. Это походило на бег в ванне с патокой, но ужас так обострил чувства Сантэн, что ей казалось, будто время остановилось. Это напоминало какой-нибудь ночной кошмар, когда невозможно двигаться быстро.

Она не осмеливалась оглядываться. Страшная фигура в маске должна была находиться где-то рядом. Сантэн напрягалась, ожидая, что ее вот-вот схватит рука или ей в спину ударит пуля, но она добралась до «даймлера» и упала на колени в песок рядом с ним.

Дверца с водительской стороны оторвалась, и Сантэн наполовину пролезла внутрь. Дробовик застрял под щитком, но Сантэн вытащила его и рывком открыла бардачок. На коробке с патронами красовались алые с черным буквы: «„Эли-Кинох“, 12-й калибр, 25 штук для дробовика».

Коробка раскрылась под торопливыми пальцами Сантэн, и патроны просыпались на песок у ее коленей.

Сантэн большим пальцем нажала на затвор и переломила дробовик. Две пустые гильзы патронов с птичьей дробью вылетели наружу с коротким щелчком, но в этот момент ружье вырвали из рук Сантэн.

Человек в маске стоял над ней. Должно быть, он двигался со скоростью леопарда на охоте, раз так быстро сумел спуститься с высокого берега и пробежать по речному дну. Он зашвырнул пустой дробовик подальше в песок. Ружье отлетело на пятьдесят футов в сторону. Но от усилия мужчина слегка покачнулся. Сантэн бросилась на него, стремительно поднявшись с колен, и всем своим весом обрушилась на его грудь, как раз под поднятой левой рукой, которой он бросил ружье.

Не ожидавший такого мужчина не удержался на ногах. Они вместе упали в песок. Какое-то мгновение Сантэн лежала на нем, а потом вскочила и снова кинулась к «даймлеру». Мотор все еще работал, от него тянулся голубой дым, из него вытекало масло, и он перегревался.

Пистолет! Сантэн схватилась за ручку задней двери и налегла на нее всеми силами. Через окно она видела кожаный карман и рукоятку револьвера Твентимен-Джонса, торчавшего из него, но дверь заклинило.

Тогда она снова влезла в проем, зияющий на месте передней дверцы, и попробовала дотянуться до оружия через спинку водительского сиденья, но жесткие, как кость, пальцы впились в ее плечи, и ее бесцеремонно вытащили наружу. Сантэн мгновенно развернулась, и лицо мужчины оказалось очень близко к ее лицу. Тонкий белый мешок полностью скрывал его голову, как капюшоны куклуксклановцев. Отверстия для глаз были темными, как пустые глазницы черепа, но в тени поблескивали человеческие глаза, и Сантэн попыталась добраться до них ногтями.

Мужчина резко отдернул голову, однако ее ногти зацепили тонкую ткань и разорвали ее до самого подбородка. Он схватил ее за запястья, но она, вместо того чтобы отшатнуться, изо всех сил пнула его коленом в пах. Мужчина согнулся и поймал ее колено, прижав его к внутренней стороне своего бедра. Сантэн ощутила, что ее удар пришелся в упругие мышцы его ноги, а он еще крепче сжал ее запястья – она словно попалась в челюсти стального капкана.

Тогда она наклонила голову и впилась зубами в его запястье, как хорек, одновременно брыкаясь и колотя его ногами по лодыжкам, осыпая ударами, хотя большая их часть отскакивала от его крепких мускулов или костей.

Мужчина что-то ворчал и хрипел, пытаясь справиться с ней. Он явно не ожидал такого яростного сопротивления, да и боль в запястье явно была сильной. Челюсти Сантэн от напряжения стало сводить судорогой. Она ощущала, как под ее зубами плоть сминается и рвется, и в рот ей хлынула его кровь, горячая, медная, соленая.

Свободной рукой человек в маске схватил Сантэн за густые вьющиеся волосы и попытался оттянуть от себя ее голову. Она дышала носом, сопя, как бульдог, и стискивая зубы изо всех сил, и добралась до кости. Та заскрипела под ее зубами, и мужчина с силой дернул ее голову, тихо вскрикнув от боли.

Сантэн закрыла глаза, в любой момент ожидая, что он ударит ее кулаком в висок и вырвется из ее зубов, но он действовал до странности мягко, не пытался ранить ее или причинить сильную боль, а просто хотел оторвать ее от себя.

Сантэн почувствовала, как что-то лопнуло у нее во рту. Она прокусила крупный сосуд на запястье. Кровь ударила ей в нёбо горячим потоком, грозя удушить ее, утопить. Сантэн позволила ей вытекать из уголков рта, не ослабляя хватки. Кровь полилась с ее губ, а мужчина все дергал ее голову из стороны в сторону. Он уже стонал от боли и наконец применил настоящую силу.

Он вонзил в углы ее рта большой и указательный пальцы. Пальцы эти были как железные гвозди. Боль пронзила сомкнутые челюсти Сантэн так, что отдалась в глазах, она открыла рот и отшатнулась назад. Ей снова удалось захватить его врасплох, потому что она тут же вырвалась и метнулась к «даймлеру».

На этот раз Сантэн сразу протянула руку через спинку водительского сиденья и схватила рукоятку револьвера. Тот выскользнул из промасленной кобуры, и пока Сантэн дрожащей рукой пыталась его удержать, мужчина схватил ее сзади за волосы и дернул. Тяжелый пистолет вырвался из ее пальцев и загремел по стали перевернутой машины.

А Сантэн опять бросилась на мужчину, стараясь впиться ему в лицо зубами, все еще розовыми от его же крови. Порванная маска сползла, на мгновение ослепив его, и он споткнулся и упал, продолжая держать Сантэн. Она колотила его ногами, царапалась, но он перевернулся и налег на нее всем весом, а руки прижал к земле, разведя их, как на распятии… и вдруг Сантэн перестала сопротивляться и уставилась на него.

Порванная маска частично распахнулась, и Сантэн теперь видела его глаза. Эти странные, светлые, желтые, как топазы, глаза с длинными темными ресницами…

Сантэн задохнулась.

– Лотар!

Он на мгновение окаменел, услышав свое имя. Они теперь лежали, как любовники, перепутав между собой ноги, нижние части их тел плотно прижимались друг к другу, и оба тяжело дышали, перепачканные кровью, и молча смотрели друг на друга.

Внезапно он отпустил ее и встал. Сбросил с головы мешок, и его встрепанные золотые локоны упали на уши и на глаза, а он поспешно обмотал маской свое пострадавшее запястье. Он видел, что рана серьезная: обнажились сухожилия и кость, мышцы превратились в месиво там, где Сантэн их грызла. Яркая артериальная кровь сразу просочилась сквозь белую ткань и стала капать на песок.

Сантэн села, наблюдая за ним. Мотор «даймлера» наконец заглох, и вокруг стояла тишина, если не считать их дыхания.

– Зачем ты это затеял? – прошептала Сантэн.

– Ты знаешь зачем.

Он завязал узел на запястье, помогая себе зубами, а Сантэн вдруг бросилась к машине, снова пытаясь добраться до пистолета. Она уже коснулась его, но не успела сжать в пальцах, когда Лотар в очередной раз отбросил ее в сторону, и она упала спиной на песок.

Лотар поднял пистолет и отстегнул тренчик. Он обернул ремешок вокруг предплечья в качестве жгута и удовлетворенно хмыкнул, когда кровь почти остановилась.

– Где они?

Он посмотрел на лежащую Сантэн:

– О чем ты?

Он наклонился и заглянул в кабину «даймлера», потом вытащил оттуда черный лакированный ящик-сейф.

– Ключи? – спросил он.

Сантэн с вызовом уставилась на него, а он присел на корточки и решительно поставил ящик на песок. Потом отступил на шаг и, вскинув пистолет, выстрелил. Звук прозвучал в пустынной тишине оглушительно, и у Сантэн загудело в ушах. Пуля разбила замок ящика, и с крышки отлетели кусочки черной краски, оставив пятна светлого блестящего металла.

Лотар сунул пистолет в карман, опустился на колени и поднял крышку. Ящик был полон маленьких пакетов из коричневой бумаги, запечатанных красным воском. Он взял один пакет, оберегая раненую руку, и вслух прочитал надпись, сделанную старомодным затейливым почерком Твентимен-Джонса:

– «Сто пятьдесят шесть единиц, в целом триста восемьдесят два карата».

Он зубами разорвал плотную упаковочную бумагу и высыпал на ладонь пострадавшей руки мелкие камешки. В белом солнечном свете они отливали специфическим мыльным блеском неограненных алмазов.

– Очень мило, – пробормотал он и высыпал камни в карман. Разорванный пакет он снова положил в посылочный ящик-сейф и опустил крышку.

– Я знала, что ты убийца, – сказала Сантэн. – Но никогда не думала, что ты обычный вор.

– Ты украла мои траулеры и мою компанию. Так что не говори мне о ворах.

Он подхватил ящик под мышку и выпрямился. Подойдя к багажнику «даймлера», Лотар сумел приоткрыть его, хотя машина была перевернута, и изучил содержимое.

– Хорошо, – сказал он. – Тебе хватило ума захватить воды. Двенадцать галлонов помогут тебе продержаться с неделю, но тебя найдут раньше. Абрахамс уже выслал навстречу тебе эскорт. Я перехватил сообщение от Твентимен-Джонса.

– Свинья! – прошептала Сантэн.

– Я перережу телеграфные провода, прежде чем уйти. Как только это произойдет, они на обоих концах поймут, что что-то случилось. С тобой все будет в порядке.

– Боже, как я тебя ненавижу!

– Оставайся возле машины. Это первый закон выживания в пустыне. Не уходи от нее. Они спасут тебя дня через два… а у меня будут два дня форы.

– Раньше я думала, что ненавижу тебя, но теперь я понимаю, что́ по-настоящему значит это слово.

– Я мог бы тебе и раньше объяснить, – тихо произнес Лотар, поднимая с песка брошенный дробовик. – Я очень хорошо это понял – за те годы, что растил твоего сына. А еще потом, когда ты снова вернулась в мою жизнь, чтобы разрушить все, о чем я когда-либо мечтал и ради чего работал.

Он взмахнул дробовиком, как топором, и опустил его на один из валунов. Приклад разлетелся вдребезги, но Лотар продолжал колотить, пока ствол не согнулся и не стал бесполезным. Тогда Лотар бросил его.

После этого он повесил на плечо «маузер» и снова прижал к себе ящик с камнями. Раненую руку в окровавленной повязке он держал у груди. Боль явно была сильной; Лотар побледнел под бронзовым загаром, и его голос слегка срывался, когда он снова заговорил:

– Я старался не повредить тебе… Если бы ты не сопротивлялась… – Он умолк на мгновение. – Мы никогда больше не встретимся. Прощай, Сантэн.

– Мы встретимся, – возразила она. – Ты достаточно хорошо меня знаешь и должен понимать, что я не буду знать отдыха, пока не получу возмещения за сегодняшний день.

Лотар кивнул:

– Я знаю, что ты попытаешься.

И отвернулся.

– Лотар! – резко воскликнула Сантэн, но тут же смягчила голос, когда он обернулся: – Предлагаю сделку. Твоя компания и траулеры, свободные от долгов, за мои алмазы.

– Плохая сделка. – Лотар грустно улыбнулся. – Теперь завод и суда ничего не стоят, а вот камни…

– Плюс пятьдесят тысяч фунтов и мое обещание не сообщать обо всем в полицию.

Сантэн изо все сил старалась, чтобы отчаяние не прорвалось в ее голос.

– В прошлый раз это я просил, умолял, помнишь? Нет, Сантэн, я уже не могу повернуть назад, даже если бы захотел. Я сжег все мосты. – Он подумал о лошадях, но не стал ей ничего говорить. – Никаких сделок, Сантэн. А теперь мне пора.

– Половину камней – оставь половину, Лотар!

– Почему?

– Ради нашей прошлой любви.

Лотар горько засмеялся:

– Тебе придется поискать причину получше этой.

– Хорошо. Если ты заберешь все, ты меня погубишь, Лотар. Мне не пережить такую потерю. Я уже на грани. Я окончательно разорюсь.

– Как и я, когда ты забрала мои траулеры.

Он отвернулся и побрел по песку к берегу, а Сантэн встала.

– Лотар де ла Рей! – закричала она ему вслед. – Ты отказался от моего предложения, так прими в ответ мою клятву! Я клянусь, и я призываю в свидетели Господа и всех его святых, я клянусь, что не буду знать отдыха до тех пор, пока тебя не вздернут на виселице!

Лотар не остановился, но она увидела, как он слегка дернул головой при этой угрозе. Потом, оберегая раненую руку и нагруженный винтовкой и ящиком, он взобрался на высокий берег и исчез.

Она опустилась на песок, и ее захлестнула волна эмоций. Сантэн обнаружила, что ее дико и неудержимо трясет. Отчаяние и унижение терзали ее, накатывая, словно штормовой прибой, который бьет по берегу, проносится по нему, затем пятится и снова бросается вперед. Сантэн заметила, что рыдает, медленные слезы смывают подсохшую кровь с ее губ и подбородка, и эти слезы вызвали у нее такое же отвращение, как и вкус крови в горле.

Отвращение придало ей сил и решительности, чтобы подняться на ноги и пойти к «даймлеру». Каким-то чудесным образом мешок с водой остался на своем месте. Сантэн смыла с лица кровь и слезы. Прополоскав рот, чтобы избавиться от вкуса крови, она сплюнула розовую пену на песок и подумала о том, чтобы погнаться за Лотаром.

Он забрал ее пистолет, а дробовик был разбит и погнут.

– Не сейчас, – прошептала Сантэн. – Но очень скоро. Клянусь тебе в этом, Лотар де ла Рей.

Она направилась к багажнику перевернутого «даймлера». Чтобы добраться до него, ей пришлось руками разгрести песок. Взяв десятигаллонную канистру с водой и канистры с промышленными алмазами, Сантэн отнесла их в тень берега и закопала в песок, чтобы спрятать алмазы и сохранить воду как можно более прохладной.

Потом она вернулась к «даймлеру» и нетерпеливо распаковала аварийный запас, который всегда возила с собой, вдруг отчаянно испугавшись, что телеграфный аппарат выгрузили или забыли. Но он оказался на месте, в ящике с инструментами, вместе с домкратом и гаечными ключами.

Сантэн взяла катушку провода и заплечный мешок, в котором лежал аппарат, и отправилась по следам Лотара наверх, на берег. Там она нашла то место, где стояла его стреноженная лошадь.

– Он сказал, что перережет телеграфную линию… – Сантэн прикрыла ладонью глаза, защищаясь от солнца, и посмотрела вдоль речного берега. – Ему бы следовало догадаться, что я могу прихватить с собой аппарат. Он не получит двух дней форы.

Ряд телеграфных столбов она заметила у изгиба реки. Следы лошади Лотара вели именно туда, так что Сантэн пустилась вдоль них бегом.

Она увидела разрыв в проводах уже с расстояния в две сотни ярдов. Обрезанные медные проволоки свисали до земли двумя лениво качавшимися параболами, и Сантэн ускорила бег. Достигнув того места, где телеграфная линия пересекала реку, она посмотрела с берега вниз и сразу поняла, что именно здесь, за изгибом, и находился лагерь Лотара. Костер наскоро забросали песком, но угли все еще тлели.

Сантэн бросила на землю катушку провода и мешок и спустилась по склону. Найдя землянку, она сразу поняла, что здесь довольно долго жили несколько человек. В землянке обнаружились три постели из срезанной травы.

– Трое… – Несколько мгновений Сантэн обдумывала это, потом догадалась. – С ним его ублюдок. – Она до сих пор не могла заставить себя думать о Манфреде как о своем сыне. – А другой наверняка Темный Хендрик. Они с Лотаром неразлучны.

Выбравшись из землянки, она мгновение-другое стояла в нерешительности. Чтобы присоединить телеграфный аппарат к разрезанным проводам, требовалось время, но при этом жизненно важно было выяснить, в какую сторону ускакал Лотар, если она хочет отправить за ним погоню, пока он не исчез окончательно.

Наконец она приняла решение.

– Отправлю сообщение, когда узнаю, в какую сторону пускать погоню.

Едва ли он мог поехать на восток, в Калахари. Там просто ничего не было.

– Он может отправиться назад, в сторону Виндхука, – предположила Сантэн и первым делом отправилась изучить это направление.

Земля вокруг лагеря была истоптана конскими и человеческими ногами. Сантэн прикинула, что они провели здесь не меньше двух недель. И только наука бушменов дала ей возможность увидеть смысл в этой путанице следов.

– Нет, в ту сторону они не отправились, – решила она наконец. – Значит, должны уйти на юг, к Гобабису и Оранжевой реке.

Теперь она направилась в эту сторону, изучая южный периметр лагеря, и, когда не обнаружила следов свежее, чем вчерашние, посмотрела на север.

– Нет, точно нет… – Она слегка растерялась. – Там ничего нет до самой реки Окаванго и португальских территорий… лошадям ни за что не пересечь пустыни бушменов.

Тем не менее она отправилась на поиски по северному сегменту и почти немедленно наткнулась на уходящий след, свежий, четко отпечатанный на мягкой земле.

– Три всадника, у каждого запасная лошадь, меньше часа назад. Должно быть, Лотар все-таки выбрал северный маршрут. Он сумасшедший… или что-то задумал.

Она шла примерно милю по свежему следу, чтобы убедиться, что тот не ушел в сторону или не повернул назад. Но след уходил прямо и уверенно в мерцающую жару северных пустынь, и Сантэн содрогнулась, вспомнив, каково там.

– Он должен быть сумасшедшим, – прошептала она. – Но я знаю, что это не так. Он направляется к границе Анголы. Там его старая база времен охоты на слонов. Если он доберется до реки, нам уже не увидеть его. Там у него друзья, португальские торговцы, которые покупали у него бивни. На этот раз у Лотара будет в кармане миллион фунтов в алмазах, и перед ним откроется весь мир. Я должна его поймать до того, как он перейдет границу.

Она пала духом от необъятности такой затеи и почувствовала, как ею снова завладевает отчаяние.

– Он очень тщательно подготовился… все на его стороне. Нам его не поймать. – Сантэн старалась справиться с отчаянием. – Нет, мы сможем. Мы должны. Я должна перехитрить и победить его. Я должна, просто чтобы выжить.

Повернув назад, она поспешила к брошенному лагерю.

Перерезанные провода свисали до земли. Сантэн подобрала их и соединила концы проводом с катушки, натянув так, чтобы они не касались земли.

Поставив рядом аппарат, Сантэн присоединила клеммы к сухим батареям. Батареи были перезаряжены перед тем, как она выехала из Виндхука. Они должны были работать. На какой-то ужасный момент Сантэн ощутила опустошение ума, и она не могла припомнить ни единой буквы из азбуки Морзе, но потом память внезапно вернулась, и она быстро застучала медным ключом.

От Юноны Вэнту. Точка. Подтвердите.

Несколько долгих секунд в наушниках царила тишина, потом запищали точки и тире ответа:

Вэнт Юноне. Точка. Продолжайте.

Сантэн старалась выбирать самые короткие слова и сжатые фразы, сообщая Твентимен-Джонсу об ограблении и о месте своего нахождения.

Договоритесь с забастовщиками, согласитесь на возобновление снабжения. Точка. Берите грузовик, поезжайте к северной оконечности котловины О’чи и найдите стоянку бушменов в лесу монгонго. Точка. Старейшину бушменов зовут Кви. Точка. Скажите Кви: Хорошее Дитя калейа. Точка. И повторяйте: Хорошее Дитя калейа.

Сантэн порадовалась тому, что слово «калейа» можно было передать латинскими буквами и оно не требовало сложного тонального произношения или пощелкивания языком. «Калейа» было призывом к помощи, и никто из бушменов не мог бы это проигнорировать.

Привезите Кви с собой, – продолжила она и дала дальнейшие инструкции.

Наконец Сантэн получила подтверждение о получении текста, а потом Твентимен-Джонс передал:

В порядке ли вы? Нет ли угрозы? Вэнт.

Подтверждаю. Конец. Юнона.

Отерев со лба пот желтым шелковым шарфом, Сантэн вздохнула. Она сидела прямо под палящими лучами солнца. Потом размяла пальцы и снова склонилась над ключом, чтобы на этот раз отправить сообщение своему оператору в офисе «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию» в Виндхуке.

Ответ пришел мгновенно. Оператор явно следил за ее передачей Твентимен-Джонсу, но Сантэн спросила:

Вы скопировали предыдущее?

Подтверждаю, – отстучал в ответ оператор.

Сообщите предыдущее администратору полковнику Блэйну Малкомсу, а также следующее. Кавычки. Прошу содействия в поимке преступников и возврате украденного. Точка. Есть ли у вас сообщения о большом количестве украденных лошадей или их покупке неким Лотаром де ла Реем в последние три месяца? Точка. Отвечайте как можно скорее. Конец. Юнона.

Далекий оператор подтвердил получение, а затем продолжил:

От Петтифоггера Юноне.

Видимо, Эйб связался с конторой сразу, как получил первое сообщение.

Очень обеспокоен вашей безопасностью. Точка. Оставайтесь на месте. Точка.

Тут Сантэн раздраженно воскликнула:

– Я и сама догадалась, Эйб!

Но прочитала и остальное:

Вооруженный эскорт отбыл из Виндхука в пять часов. Точка. Должны добраться до вас завтра утром. Точка. Ждите сообщений Малкомса. Точка. Петтифоггер.

Провода были достаточно длинными, чтобы Сантэн смогла перенести аппарат в узкую полоску тени под берегом, и, ожидая, она полностью сосредоточилась на стоящих впереди задачах.

Ряд фактов был очевиден, и прежде всего тот, что им ни за что не догнать Лотара де ла Рея в простой погоне. Он намного опередил их, причем направляется в страну, в которой путешествовал и охотился полжизни. Он знал эту землю лучше, чем любой из ныне живущих белых людей, лучше, чем сама Сантэн. Но не лучше, чем маленький Кви.

Мы должны вычислить его маршрут, чтобы перерезать ему дорогу, и нам придется использовать лошадей. Грузовики на этих землях бесполезны. Лотар это знает, на это он и делает ставку. Он выберет путь, по которому машинам не проехать.

Сантэн закрыла глаза и представила карту северных территорий, необъятные грозные просторы пустыни, именуемые Бушменлендом.

Она знала всего два места, где вода выходила на поверхность: одно из них было Слоновьей котловиной, а другое – небольшим источником, пробивавшимся из-под холма глинистого сланца. Это были тайные места бушменов, и их показал Сантэн ее приемный дед, старый О’ва, пятнадцать лет назад. Сантэн задавалась вопросом, сможет ли она снова найти эти источники, но не сомневалась, что Лотар о них знает и может направляться именно к ним. Скорее всего, он знал и другие такие места, неизвестные Сантэн.

Писк телеграфного аппарата отвлек ее, и она жадно потянулась к наушникам.

Малкомс для Юноны. Полиция сообщает о краже двадцати шести лошадей из военных закупок в Окахандже третьего числа прошлого месяца. Точка. Возвращены только две. Точка. Сообщите, что еще необходимо. Конец.

– Я была права! Лотар организовал смену лошадей в пустыне! – воскликнула Сантэн.

Закрыв глаза, она снова попыталась представить карту северных территорий, оценивая расстояния и время. Наконец она открыла глаза и склонилась над телеграфным ключом.

Уверена, беглецы пытаются напрямую добраться до реки Окаванго. Точка. Соберите небольшой мобильный отряд обученных для пустыни людей с запасными лошадьми. Точка. В ближайшее время встретимся в представительстве в Калкранде. Точка. Присоединюсь к вам с бушменами-следопытами.

Твентимен-Джонс добрался до нее раньше эскорта из Виндхука. Котловина О’чи лежала почти на его пути, всего в нескольких милях от дороги. Грузовик компании, громыхая, катил по равнине, и Сантэн побежала ему навстречу, размахивая руками над головой и хохоча от облегчения. Она уже переоделась в бриджи и сапоги для верховой езды, лежавшие в ее багаже в «даймлере».

Твентимен-Джонс выскочил из кабины и тоже побежал ей навстречу, подпрыгивая на длинных ногах. Он обнял Сантэн и прижал к груди.

– Слава богу! – нервно бормотал он. – Слава богу, вы целы!

Он обнял ее впервые и тут же смутился. Отпустив Сантэн, он отступил назад и нахмурился, пряча смущение.

– Вы нашли Кви? – сразу спросила она.

– Он в машине.

Сантэн поспешила к грузовику. Кви и Фат Кви съежились в кузове, явно перепуганные испытанием. Они походили на маленьких диких зверьков в клетке, их темные глаза были огромными и влажными от страха.

– Хорошее Дитя! – взвизгнул Кви, и оба бушмена бросились к ней в поисках утешения, стремительно лопоча, щелкая языками от облегчения и радости.

Она обняла их, как испуганных детей, бормоча слова утешения и ободрения.

– Я буду с вами. Бояться нечего. Это хорошие люди, и я вас не оставлю. Подумайте, какие истории вы сможете рассказать семье, когда вернетесь! Вы прославитесь в племени сан, ваши имена будут произносить по всей Калахари.

И они весело, по-детски захихикали при этой мысли, забыв о страхах.

– Да я прославлюсь больше, чем Фат Кви! – похвастался Кви. – Потому что я старше, быстрее и умнее его!

Фат Кви возмутился.

– Вы оба станете знамениты. – Сантэн поспешила прервать назревающий спор. – Потому что мы собираемся выследить злых людей, которые причинили мне много вреда. Вы последуете за ними и приведете меня к ним, а потом я дам вам такие подарки, какие вы могли видеть только во сне, и все люди скажут, что никогда еще не бывало на свете таких охотников и следопытов, как Кви и его брат Фат Кви. Но сейчас мы должны поспешить, пока злые люди не сбежали от нас.

Она вернулась к Твентимен-Джонсу, а маленькие сан держались рядом, у ее ног, как преданные псы.

– Де ла Рей оставил промышленные алмазы. Я закопала их на речном дне.

Она удивленно умолкла, когда узнала двух человек, приехавших с Твентимен-Джонсом. Шофером был Герхард Фурье, его напарником – Маклир, тоже член стачечного комитета. Оба выглядели смущенными, когда за обоих заговорил Маклир:

– Мы очень рады видеть вас целой и невредимой, миссис Кортни. На руднике нет человека, который не тревожился бы за вас.

– Спасибо, мистер Маклир.

– Сделаем для вас все, что сможем. Для нас ведь это тоже важно, миссис Кортни.

– Верно, мистер Маклир. Нет алмазов – нет жалованья. Не будете ли вы так любезны помочь мне достать промышленные камни, оставленные вором? А затем мы отправимся в Калкранд. У вас хватит для этого горючего, мистер Фурье?

– Я доставлю вас туда к утру, миссис Кортни, – пообещал шофер.

Калкранд был конечной точкой. Дальше грузовики пройти не могли.

Дорога, которую выбрал Фурье, чтобы доставить их в Калкранд, шла широким кругом, обходя самые трудные места центрального Бушменленда. Она тянулась на север и запад, потом снова на восток, так что они оказались бы на сто пятьдесят миль к северу от того места, где Лотар перехватил Сантэн, но на семьдесят миль дальше на запад, когда добрались до Калкранда. Они выигрывали расстояние, Лотар мог находиться едва ли в восьмидесяти милях от них или даже меньше, если он выбрал восточный маршрут к реке Окаванго. Конечно, вполне могло оказаться, что Сантэн ошиблась в своих предположениях и он ушел в каком-то другом направлении. Но Сантэн не позволяла себе даже думать о такой возможности.

– По этой дороге кто-то проезжал в последние несколько часов, – сказала она Твентимен-Джонсу, всматриваясь вперед через ветровое стекло. – Похоже, два других грузовика. Как вы думаете, могут ли это быть полицейские, высланные полковником Малкомсом?

– Если так, то этот человек сотворил чудо, отправив их с такой скоростью.

– Конечно, они должны были ехать по главной дороге к северу от Окаханджи, прежде чем повернуть в этом направлении…

Сантэн отчаянно хотелось, чтобы это было именно так, но Твентимен-Джонс с сомнением покачал головой:

– Больше похоже на снабженческий конвой тамошней миссии. Ставлю на то, что это именно так, и нам придется задержаться в миссии, ожидая прибытия полиции и лошадей.

Оцинкованные крыши миссии выплыли из утренней дымки впереди. Это была одинокая точка под невысокой цепью холмов красного сланца – такое место, скорее всего, избрали потому, что здесь имелся выход подземных вод. Пара высоких ветряков стояла рядом, как коронованные стражи буровой скважины, дававшей миссии воду.

– Немецкие отцы-доминиканцы, – пояснил Твентимен-Джонс, когда они одолевали последнюю милю. – Проповедуют кочевым племенам овахимба в этих краях.

– Смотрите! – перебила его Сантэн. – Рядом с церковью стоят грузовики, и лошади пьют у ветряка! А там, видите? Люди в мундирах! Это они! Они ждут нас! Полковник Малкомс умеет держать слово!

Фурье остановил машину рядом с двумя песочного цвета полицейскими грузовиками, и Сантэн тут же выпрыгнула и закричала полицейскому, бросившемуся ей навстречу от водопоя под ветряком.

– Здравствуйте, констебль, кто здесь у вас главный…

И тут она умолкла и вытаращила глаза, когда на веранде каменного дома рядом с маленькой церковью появилась высокая фигура.

На нем были верховые бриджи цвета хаки и блестящие коричневые сапоги. Легко сбегая по ступеням ей навстречу, он на ходу натягивал на рубашку и подтяжки полевой офицерский френч.

– Полковник Малкомс! Вот не ожидала увидеть вас лично!

– Вы просили о полном содействии, миссис Кортни.

Он протянул руку, и между их пальцами проскочила искра статического электричества. Сантэн засмеялась и отдернула руку. Потом, поскольку он продолжал протягивать руку, снова коснулась его пальцев. Пожатие полковника было крепким, сухим и обнадеживающим.

– Вы же не собираетесь отправиться с нами в пустыню, не так ли? У вас есть обязанности как у администратора.

– Если я не поеду, то и вы не поедете. – Он улыбнулся. – Я получил четкие указания как от премьер-министра генерала Герцога, так и от лидера оппозиции генерала Смэтса, что вас нельзя оставлять без моего личного присмотра. Судя по всему, мадам, у вас репутация своевольной особы. Два старых джентльмена очень встревожены.

– Я должна ехать! – перебила его она. – Никто другой не договорится с бушменами-следопытами. А без них грабители уйдут.

Полковник согласно наклонил голову:

– Уверен, два достойных взволнованных генерала желают, чтобы ни один из нас никуда не отправился, но я решил истолковать их приказы скорее как инструкцию, что мы должны поехать вместе. – Неожиданно он усмехнулся, как проказливый школьник, решивший прогулять урок. – Боюсь, вам без меня никуда.

Сантэн подумала о том, что окажется с ним в пустыне, вдали от его жены. И на мгновение забыла о Лотаре де ла Рее и алмазах, но вдруг осознала, что они продолжают держаться за руки и что все смотрят на них. Она отпустила его руку и коротко спросила:

– Когда отправляемся?

В ответ он повернулся и закричал:

– По седлам! По седлам! Мы немедленно отправляемся в путь!

Когда полицейские побежали к лошадям, он снова повернулся к Сантэн с деловым и уверенным видом:

– А теперь, миссис Кортни, не будете ли вы любезны сообщить мне о ваших намерениях… и куда, черт побери, мы едем?

Сантэн засмеялась.

– У вас есть карта?

– Там.

Он повел ее в контору миссии и быстро познакомил с двумя немецкими доминиканцами, обитавшими здесь. Потом разложил на столе крупномасштабную карту и наклонился над ней.

– Покажите, что у вас на уме, – предложил он, и Сантэн встала рядом, стараясь не коснуться его.

– Ограбление произошло здесь. – Она коснулась нужной точки указательным пальцем. – Я прошла по следам в этом направлении. Он движется к португальским территориям. Я в этом абсолютно уверена. Но чтобы добраться до них, ему придется преодолеть три сотни миль.

– Значит, нужно обойти его и перерезать дорогу, – кивнул полковник. – И теперь вы хотите направиться на восток, в пустыню, и перехватить его. Но это немалые просторы. Ищем иголку в стоге сена, вам не кажется?

– Вода, – пояснила она. – У него запасные лошади, их нужно поить. В этом я уверена.

– Лошади, украденные у армии? Да, понимаю, но там нет воды.

– Она есть, – возразила Сантэн. – Это место не обозначено на карте, но он знает, где оно находится. И мои бушмены тоже знают. Мы перехватим его у одного из водопоев или найдем там его след, если он обгонит нас.

Малкомс выпрямился и сложил карту.

– Думаете, такое возможно?

– Что он от нас уйдет? Вы должны помнить, полковник, что он суровый человек, а эта пустыня – его домашнее пастбище. Не следует его недооценивать, полковник. Это было бы серьезной ошибкой.

– Я изучил досье этого человека.

Малкомс убрал карту в кожаный портфель, а потом надел на голову солнцезащитный пробковый военный шлем с широким ободом, защищавшим шею и закрывавшим уши. В этом шлеме полковник выглядел еще более высоким.

– Он опасный человек. Однажды за его голову назначили награду в десять тысяч фунтов. Так что я не думаю, что дело будет легким.

В дверях позади них появился полицейский сержант.

– Все готово, полковник.

– Вы оседлали лошадь миссис Кортни?

– Да, сэр!

Сержант был подтянутым, загорелым и мускулистым мужчиной, с густыми висячими усами, и Сантэн одобрила выбор полковника. Блэйн Малкомс заметил ее внимание.

– Это сержант Хансмайер. Мы с ним старые товарищи по кампании Смэтса.

– Как поживаете, миссис Кортни? Много слышал о вас, мэм. – Сержант отсалютовал ей.

– Рада, что вы едете с нами, сержант.

Они быстро попрощались с отцами-доминиканцами и вышли на солнечный свет. Сантэн приблизилась к большому сильному гнедому мерину, выбранному для нее Блэйном, и поправила кожаные стремена.

– По седлам! – приказал Блэйн Малкомс.

Пока сержант и четверо его полицейских садились на коней, Сантэн быстро повернулась к Твентимен-Джонсу.

– Мне хотелось бы отправиться с вами, миссис Кортни, – сказал он. – Двадцать лет назад ничто бы меня не остановило.

Она улыбнулась:

– Держите за нас пальцы. Если мы не вернем те алмазы, вам, пожалуй, придется снова работать на «Де Бирс», а я буду заниматься рукоделием в богадельне.

– Будь проклята свинья, что сделала с вами такое! – ответил доктор. – Приведите его назад в цепях.

Сантэн взлетела на спину мерина, и животное мягко откликнулось на ее движение. Она коленями сжала его бока, направляя его к Блэйну.

– Можете спускать своих охотничьих псов, миссис Кортни, – улыбнулся он.

– Ведите нас к воде, Кви! – крикнула Сантэн.

Два маленьких бушмена, неся на обнаженных спинах луки и колчаны с отравленными стрелами, повернулись лицом к востоку. Их маленькие головы покрывали темные комочки волос, похожих на шерсть, круглые ягодицы выпирали под узкими набедренными повязками, а их аккуратные, по-детски маленькие ноги летели над землей. Они были рождены для бега, и лошадей пустили рысью, чтобы не потерять бушменов из вида.

Сантэн и Блэйн скакали бок о бок во главе отряда. Сержант и четверо полицейских следовали за ними колонной по одному, и каждый вел в поводу двух сменных лошадей. Эти лошади несли воду, по двенадцать галлонов в больших круглых бутылях в войлочных чехлах, – это был трехдневный запас для людей и животных, если расходовать воду с осторожностью.

Сантэн и Блэйн молчали, хотя она время от времени посматривала на него краем глаза. Блэйн производил впечатление и просто стоя на земле, а верхом выглядел поистине царственно. В седле он превратился в кентавра, став частью своего коня, и Сантэн теперь видела, как он завоевал международную репутацию игрока в поло.

Наблюдая за ним, она заметила, как невольно исправляет собственную осанку, хотя за многие годы привыкла относиться к этому небрежно, – и наконец уже сидела в седле так же хорошо, как он. Сантэн чувствовала, что могла бы вечно скакать по любимой пустыне рядом с этим мужчиной.

Они пересекли гряду выветренных глинистых холмов, и Блэйн наконец заговорил:

– Вы были правы. Здесь мы ни за что не проехали бы на грузовиках. Тут требуются лошади.

– Да мы еще не добрались до известковых полей, а дальше будут пески. Колеса в них завязли бы навсегда, – согласилась Сантэн.

Мили оставались позади. Бушмены бежали перед ними не колеблясь, спеша прямиком и уверенно к далекой цели. Каждый час Блэйн останавливал отряд и давал лошадям отдышаться, сам при этом спешивался и тихо говорил со своими людьми, объясняя, проверяя вьюки запасных лошадей, убеждаясь, что груз не натирает животным спину, принимая все меры предосторожности, чтобы не допустить переутомления или ран. Потом, минут через пять, он снова отдавал приказ двигаться дальше.

Они скакали до тех пор, пока их не остановила темнота; тогда Малкомс присмотрел за распределением воды, убедился, что лошадей обтерли и стреножили, и лишь после этого подошел к небольшому костру, возле которого сидела Сантэн. Она тоже завершила свои дела, проследила, чтобы бушменов накормили и устроили на ночь, и теперь готовила ужин для себя и Блэйна. Она подала ему походный котелок, когда он присел на корточки напротив нее.

– Сожалею, сэр, что в меню нет фазанов и икры. Однако искренне рекомендую вам говяжье рагу.

– Странно, какое оно вкусное, когда ешь его вот так.

Малкомс ел с нескрываемым аппетитом, потом вычистил котелок сухим песком и вернул его Сантэн. Затем разжег сигару веточкой из костра.

– И как хороша сигара, приправленная древесным дымом!

Сантэн все прибрала и уложила, чтобы утром быть готовой к отъезду, а потом вернулась к костру и заколебалась, добравшись до прежнего места напротив Блэйна. Он подвинулся на попоне, на которой сидел, оставив половину свободной для Сантэн, и она, не говоря ни слова, обошла костер и села рядом, поджав под себя ноги. Их разделяли лишь несколько дюймов.

– Здесь так прекрасно! – тихо заговорила Сантэн, глядя в ночное небо. – Звезды так близко. Мне кажется, я могла бы дотянуться до них, сорвать и носить на шее, как гирлянду из диких цветов.

– Бедные звезды, – мягко откликнулся Блэйн. – Они бы побледнели в сравнении с вами.

Сантэн повернула голову и улыбнулась ему, позволив комплименту остаться между ними, смакуя момент, прежде чем снова посмотрела в небо.

– А вон там моя собственная звезда.

Она показала на Акрукс в созвездии Южного Креста. Майкл выбрал для нее эту звезду. Майкл… Сантэн укололо чувство вины при этом воспоминании, но теперь оно было не таким острым.

– А где ваша звезда? – спросила она.

– А я должен ее иметь?

– О да! – кивнула Сантэн. – Это весьма важно. – Она немного помолчала, потом спросила почти робко: – Вы позволите мне выбрать звезду для вас?

– Почту за честь.

Он не насмехался над ней, он был серьезен, как и Сантэн.

– Вон там… – Она повернулась на север, где в небе сияли созвездия зодиака. – Вон та звезда, Регул, в созвездии Льва, – это ваш знак. Я ее выбираю и дарю ее вам, Блэйн.

Наконец-то она назвала его просто по имени.

– А я с благодарностью принимаю. Теперь каждый раз, когда я увижу ее, я буду думать о вас, Сантэн.

Это был любовный символ, преподнесенный и принятый, они понимали это, и оба замолчали, ощущая важность момента.

– Откуда вы знаете, что я родился под знаком Льва? – спросил наконец Малкомс.

– Выяснила, – без смущения ответила Сантэн. – Я подумала, что это необходимо знать. Вы родились двадцать восьмого июля тысяча восемьсот девяносто третьего года.

– А вы, – откликнулся он, – родились в первый год нового тысячелетия. И вас назвали в его честь. Я тоже выяснил. И тоже подумал, что это нужно знать.

На следующее утро они двинулись дальше задолго до рассвета, снова на восток, следуя за бушменами.

Поднялось солнце, и его жар обрушился на них, превращая пот на боках лошадей в белые кристаллы соли. Всадники ехали ссутулившись, словно под грузом тяжелой ноши. Солнце перевалило через зенит и заскользило к западу. Тени вытянулись на земле перед отрядом, и в пустыню вернулись краски, оттенки охры, персика и жженого янтаря.

Далеко впереди Кви внезапно остановился и принюхался к горячему сухому воздуху, раздувая ноздри. Фат Кви сделал то же самое, они походили на пару охотничьих псов, почуявших фазана.

– Что они делают? – спросил Блэйн, придерживая лошадь.

Прежде чем Сантэн успела ответить, Кви по-птичьи вскрикнул и бросился бежать со всех ног, и Фат Кви понесся за ним.

– Вода. – Сантэн привстала на стременах. – Они почуяли воду.

– Вы серьезно? – уставился на нее Малкомс.

– Я в первый раз тоже не могла поверить, – засмеялась Сантэн. – О’ва мог почуять воду за пять миль. Поехали, увидите сами.

И она пустила своего мерина легким галопом.

Впереди из пыльной дымки появилась неровность на равнине – холмик пурпурной сланцевой глины, голый, без растительности, кроме странного древнего дерева на его вершине. Это был кокербум, колчанное дерево, с корой, похожей на змеиную шкуру. Сантэн охватили воспоминания и печаль. Она узнала это место. В последний раз она проходила здесь с двумя маленькими желтыми людьми, которых любила, а Шаса тогда лежал в ее утробе.

Не добежав до холма, Кви и Фат Кви резко остановились бок о бок, всматриваясь в землю под ногами. Они взволнованно переговаривались, когда подъехала Сантэн, и она стала переводить для Блэйна, запинаясь от возбуждения:

– Мы нашли след. Это де ла Рей, без сомнения. Три всадника проехали с юга в сторону источника. Они бросили загнанных лошадей и скачут быстро, выжимая из животных всё. Лошади уже близки к изнеможению.

Сантэн с трудом сдерживала облегчение. Она угадала верно. Лотар действительно спешил к португальской границе. Он и бриллианты были недалеко.

– Как давно, Кви? – беспокойно спросила она, спешиваясь, чтобы тоже изучить следы.

– Этим утром, Хорошее Дитя, – ответил маленький бушмен, показывая, где именно в небе стояло солнце, когда здесь проехал Лотар.

– Сразу после рассвета. Мы отстаем от него примерно на восемь часов, – сказала она Блэйну.

– Это много. – Малкомс был серьезен. – Теперь на счету будет каждая минута. Вперед!

Когда до холмика с колчанным деревом оставалось около полумили, Сантэн сказала Блэйну:

– Здесь были и другие лошади, паслись несколько недель. Их следы повсюду. Как мы и предполагали, де ла Рей велел одному из своих людей пригнать сюда коней и присматривать за ними. Нам нужно найти другие доказательства этого у водопоя.

Она умолкла и всмотрелась вперед. У основания холма виднелись три бесформенных темных пятна.

– Что это?

Блэйн был в таком же недоумении, как и Сантэн. И, лишь подъехав ближе, они поняли, что это такое.

– Мертвые лошади! – воскликнула Сантэн. – Должно быть, де ла Рей пристрелил загнанных лошадей.

– Нет. – Блэйн спешился и осмотрел туши. – Пулевых отверстий нет.

Сантэн огляделась. Она увидела примитивный загон, в котором держали лошадей в ожидании Лотара, и маленькую соломенную хижину, где жил человек, смотревший за лошадьми.

– Кви! – позвала она бушмена. – Найди след, что ведет отсюда. Фат Кви, осмотри лагерь. Ищи все, что расскажет нам больше об этих злых людях, за которыми мы гонимся.

Потом она повела мерина к источнику.

Он пробивался из-под холма. Подземная вода скапливалась между слоями пурпурного глинистого сланца и выходила на поверхность. Копыта диких животных и босые ноги племени сан, утолявших здесь жажду в течение тысячелетия, истерли его берега. Вода лежала в пятнадцати футах внизу, в глубокой конической впадине.

На этой стороне холма слой сланца выдавался вперед, нависая над водой, как крыша веранды, укрывая воду от прямых лучей солнца, охлаждая ее и не позволяя ей испаряться слишком быстро. Это был маленький чистый бассейн, не больше обычной ванны, постоянно питаемый из-под земли. По собственному опыту Сантэн знала, что вода здесь солоноватая и сильно воняет из-за мочи и испражнений птиц и животных, что пили из этого источника.

Сам источник привлек ее внимание лишь на секунду, а затем она застыла в седле, вскинув руку к губам. Это было инстинктивное выражение ужаса, когда она увидела примитивное сооружение, возведенное на берегу человеческой рукой.

Толстая ветка верблюжьей колючки была очищена от коры и воткнута в землю как указатель. У ее основания лежали сложенные пирамидой камни, поддерживающие ее, а сверху красовалась надетая, как шлем, жестяная банка объемом в полгаллона. Под банкой к ветке была прибита доска, а на ней виднелись черные обугленные слова, вероятно выжженные кончиком шомпола, нагретого в костре. Страшная надпись гласила:

ИСТОЧНИК ОТРАВЛЕН

На пустой ярко-красной жестянке под изображением черного черепа и скрещенных костей значилось:

МЫШЬЯК

Блэйн подъехал к ней, и они оба молчали так долго, что Сантэн показалось, будто слышно тихое журчание пробивающейся наверх воды. А потом Блэйн сказал:

– Мертвые лошади. Вот в чем дело. Грязный ублюдок…

Голос у него сорвался от ярости. Он развернул коня и галопом помчался к своим людям. Сантэн услышала, как он кричит:

– Сержант! Проверьте, сколько осталось воды! Источник отравлен!

Сержант Хансмайер негромко присвистнул.

– Что ж, значит, погоне конец. Нам повезет, если мы сумеем добраться обратно, в Калкранд.

Сантэн заметила, что дрожит от бешенства и разочарования.

«Он уйдет, – сказала она себе. – Он выиграл первую партию».

Мерин почуял воду и попытался приблизиться к берегу. Она коленями сжала его бока, заставляя повернуть, хлопнула по шее свободным концом поводьев. И, стреножив рядом с другими лошадьми, насыпала порцию овса и отрубей в мешок под его носом.

К ней подошел Блэйн.

– Мне жаль, Сантэн, – тихо сказал он. – Мы должны повернуть назад. Двигаться дальше без воды – самоубийство.

– Я знаю.

– До чего же грязный трюк! – Он покачал головой. – Отравить источник, который поддерживает так много жизни в пустыне. Последствия будут ужасны. Я только раз видел подобное прежде. Когда мы двигались маршем от Уолфиша в пятнадцатом году…

Он умолк, потому что к ним подбежал маленький Кви, что-то взволнованно щебеча.

– Что он говорит? – спросил Блэйн.

– Один из людей, за которыми мы гонимся, болен, – быстро ответила Сантэн. – Кви нашел вот эти повязки.

Кви держал обеими руками несколько грязных лоскутов; он протянул их Сантэн.

– Положи их на землю, Кви, – резко приказала она.

Она сразу почуяла запах гноя и разложения. Кви послушно опустил тряпки к ее ногам, а Блэйн достал из ножен на поясе штык и развернул лоскуты на песке.

– Маска! – воскликнула Сантэн, узнав мешок из-под муки, который Лотар надевал на голову.

Ткань стала жесткой от высохшей крови и желтого гноя, как и полосы, оторванные от рубашки-хаки.

– Больной человек лежал там, пока остальные седлали новых лошадей, а потом они подняли его и помогли сесть в седло.

Все это Кви прочитал по следам на песке.

– Я его укусила, – тихо произнесла Сантэн. – Когда мы там дрались, я впилась зубами в его запястье. Зубы дошли до кости. Я его очень сильно ранила.

– Человеческий укус почти так же опасен, как змеиный, – кивнул Блэйн. – Без лечения он почти всегда приводит к заражению крови. Де ла Рей и есть тот больной человек, а его рука должна быть в ужасном состоянии, судя по этому. – Он коснулся тряпок носком сапога. – Мы могли бы его догнать. В таком состоянии… да, мы бы наверняка его нагнали до того, как он доберется до реки Окаванго. Если бы только у нас было достаточно воды…

Он отвернулся, не желая видеть, насколько несчастна Сантэн, и резко заговорил с сержантом Хансмайером:

– С этого момента – половина рациона воды, сержант. После заката мы отправимся назад, к миссии. Будем ехать в ночной прохладе.

Сантэн не могла устоять на месте. Она развернулась и направилась к источнику; остановившись на берегу, устремила взгляд на фатальное послание.

– Как ты мог сделать такое, Лотар? – прошептала она. – Ты жестокий и отчаянный человек, но сделать такое…

Она медленно спустилась по крутому берегу и присела на корточки у воды. Протянув руку, коснулась гладкой поверхности указательным пальцем. Вода была холодной… холодной, как смерть, подумала она, и тщательно вытерла палец о бриджи, глядя в маленький бассейн.

Она думала о словах Блэйна: «Я только раз видел подобное прежде. Когда мы двигались маршем от Уолфиша в пятнадцатом году…» И внезапно из глубин ее памяти выплыл забытый разговор, хранившийся там все эти годы. Она вспомнила лицо Лотара де ла Рея, освещенное костром, его измученные глаза, когда он признавался ей…

«Нам пришлось это сделать, или, по крайней мере, тогда я так думал. Силы Союза напирали на нас… но если бы я догадался о последствиях…»

Он умолк и уставился на огонь. А она тогда так нежно любила его… Она была его женщиной. И хотя она еще не знала, что уже носила его ребенка, она протянула руку и сжала его пальцы, чтобы утешить. «Это не важно», – прошептала она.

Но он повернулся к ней, и его лицо отражало боль. «Это важно, Сантэн, – возразил он. – Это было самым мерзким поступком, какой только я совершал в жизни. Месяц спустя я вернулся к тому источнику, чувствуя себя убийцей. Я за милю или больше почуял запах… Смерть была везде, зебры и антилопы, шакалы и маленькие пустынные лисички, птицы, даже стервятники, которые попировали на гниющих трупах. Так много смерти… Это нечто такое, что я буду помнить до конца своих дней, единственное в моей жизни, чего я по-настоящему стыжусь, такое, за что мне придется ответить».

Сантэн медленно поднялась. Ее гнев и разочарование постепенно сменились возрастающим волнением. Она снова коснулась воды, наблюдая за разбежавшимися по ее поверхности маленькими кругами.

– Он говорил серьезно, – вслух произнесла она. – Ему действительно было стыдно. И он никогда не сделал бы снова ничего подобного.

Сантэн содрогнулась от страха, поняв, что собирается сделать, и, чтобы подбодрить себя, продолжила вслух слегка дрожащим голосом:

– Это блеф. Надпись – блеф. Это должно быть… – Она умолкла, вспомнив трех мертвых лошадей. – Он их загнал. Они просто выдохлись, а он воспользовался ядом как частью блефа. Наверное, дал им яд с кормом, но не пустил его в источник. Он бы не сделал такое снова.

Она медленно сняла с головы шляпу и широкими полями разогнала слой пыли и мусора на поверхности бассейна. А потом, держа шляпу обеими руками, зачерпнула ею чистую прохладную воду, собираясь с духом. Глубоко вздохнув, она коснулась воды губами.

– Сантэн! – в ярости и потрясении проревел Блэйн, спрыгнул с высокого берега и выхватил шляпу из ее рук.

Вода выплеснулась ей на ноги, намочив бриджи. А он схватил Сантэн за руки и рывком поднял на ноги. Его лицо было мрачным, глаза горели гневом, когда он кричал на нее:

– Вы что, окончательно сошли с ума, женщина?

Он грубо встряхнул ее, впившись пальцами в ее предплечья.

– Блэйн, мне больно!

– Больно? Да я бы вас выпорол, безумная…

– Блэйн, это блеф, я уверена!

Он испугал ее. Такую ярость страшно было видеть.

– Блэйн! Пожалуйста! Прошу, выслушайте меня!

Она увидела, как изменился его взгляд, когда он взял себя в руки.

– О боже, – выдохнул он. – Я подумал…

– Мне больно, – довольно глупо повторила она, и Блэйн отпустил ее.

– Простите… – Он дышал тяжело, словно пробежал марафонскую дистанцию. – Не надо больше так поступать со мной, женщина… я не знаю, что сделаю в следующий раз.

– Блэйн! Послушайте! Это блеф! Он не травил воду! Могу поставить на кон собственную жизнь!

– Вы уже почти это сделали, – прорычал Малкомс, но теперь он слушал. – Почему вы так решили?

Он наклонился к ней ближе, заинтересованный и готовый воспринимать доводы.

– Я когда-то его знала. Хорошо знала. И я слышала, как он клялся… Это он отравил тот источник, о котором вы говорили, тогда, в пятнадцатом году. Он признался в этом, но поклялся, что больше никогда в жизни не сможет сделать нечто такое. Он рассказал о гибели всей жизни вокруг той воды и поклялся!

– Там лежат мертвые лошади, – резко напомнил ей Блэйн. – Как вы это объясните?

– Да, он отравил их. Они все равно уже погибали. Они были загнаны, он не мог оставить их львам живыми.

Малкомс подошел к краю воды и уставился на нее.

– И вы собирались проверить… – Он умолк и содрогнулся, потом отвернулся от воды и громко позвал: – Сержант Хансмайер!

– Сэр? – Сержант поспешил к нему от лошадей.

– Сержант, приведите сюда ту хромую кобылу.

Хансмайер вернулся к лошадям и исполнил приказ. Лошадь прихрамывала на правую переднюю ногу, ее все равно пришлось бы бросить.

– Пусть пьет! – велел Блэйн.

– Сэр? – Сержант явно растерялся, потом понял намерение Блэйна и встревожился. – Из этого источника? Но он отравлен, сэр!

– Вот это мы и хотим выяснить, – мрачно пояснил Блэйн. – Пусть пьет!

Черная кобыла нетерпеливо устремилась вниз по берегу и наклонила к воде длинную шею.

Она с жадностью глотала воду. Вода булькала в ее животе, а лошадь, похоже, готова была пить еще и еще.

– Я не подумала о том, чтобы использовать одну из лошадей, – прошептала Сантэн. – О, какой ужас, если я ошиблась!

Хансмайер позволил лошади пить сколько захочется, а потом Блэйн приказал:

– Отведи ее обратно к коновязи.

Он посмотрел на свои часы.

– Дадим ей час, – решил он и взял Сантэн за руку.

Он отвел ее в тень нависшего над берегом козырька, и они сели там рядом.

– Говорите, вы его знали? – спросил наконец Малкомс. – И насколько хорошо?

– Он работал на меня… много лет назад. Это он провел первые работы на руднике. Он инженер, вы знаете.

– Да. Я знаю, что он инженер. Это есть в его деле. – Блэйн помолчал. – Но вы должны были знать его достаточно близко, чтобы он вам признался в чем-то таком? Это ведь довольно интимная вещь – мужское чувство вины.

Сантэн не ответила. «Что я могу ему сказать? – думала она. – Что я была любовницей Лотара де ла Рея? Что я любила его и родила ему сына?»

А Блэйн вдруг усмехнулся:

– Ревность воистину одна из самых неприятных эмоций, да? Я снимаю вопрос. Он был слишком дерзким. Простите меня.

Сантэн положила руку ему на плечо и благодарно улыбнулась.

– Но это не значит, что я прощаю вас за то, насколько вы меня испугали, – продолжил Блэйн с насмешливой суровостью. – Я действительно готов был вас отшлепать!

Такое предположение вызвало у Сантэн немного странный всплеск нового волнения. Гнев Блэйна перепугал ее, но и возбудил. Полковник не брился с тех пор, как они покинули миссию. Его бородка была густой и темной, как шерсть выдры, и в ней светился один серебряный волосок. Он вырос возле угла его рта и сиял, как звезда в ночи.

– На что вы так смотрите? – спросил Блэйн.

– Гадаю, станет ли царапаться ваша борода… если вы решите меня поцеловать вместо порки.

Сантэн видела, что он борется с искушением, как тонущий с уносящим его отливом. Она представила его страхи, сомнения и муку желания, что кипели в его зеленых глазах, и она ждала, повернувшись к нему, не отстраняясь и не подаваясь вперед, ждала, когда он примет неизбежность происходящего.

Когда он впился в ее губы, это было яростно, почти грубо, словно он был в бешенстве на самого себя из-за собственной неспособности сопротивляться и в гневе на нее за то, что она завела его в эту опасную глушь измены. Он вытягивал из ее тела все силы, и она ослабела в его руках, лишь ее руки на его шее держали по-прежнему крепко, а ее губы мягко открывались ему навстречу.

Блэйн наконец оторвался от нее и вскочил. Он стоял над Сантэн, глядя на нее сверху вниз.

– Пусть Господь сжалится над нами, – прошептал он и зашагал прочь от источника, оставив Сантэн наедине с ее радостью, смятением, стыдом и обжигающим пламенем, разгоревшимся в ее животе.

Потом за ней пришел сержант Хансмайер. Он подошел к источнику и остановился на берегу.

– Вас зовет полковник Малкомс, миссис.

Она вместе с ним вернулась к лошадям, чувствуя себя странным образом далекой от реальности. Ее ноги словно не касались земли, все вокруг казалось сном.

Блэйн стоял около хромой кобылы, поглаживая ее по шее. Та тихо похрапывала и покусывала его китель. Блэйн посмотрел поверх ее головы на Сантэн, подошедшую к лошади с другой стороны. Они заговорили не сразу.

– Пути назад нет, – наконец тихо сказал Блэйн, и Сантэн уловила двусмысленность его слов. – Только вперед… вместе.

– Да, Блэйн, – смиренно согласилась она.

– И к черту последствия! – хрипло пробормотал он.

Еще секунду они смотрели друг другу в глаза, потом Блэйн повысил голос:

– Сержант, напоите всех лошадей и наполните бутыли. Нам нужно нагнать девять часов.

* * *

Они двигались дальше всю ночь. Маленькие бушмены шли по следу при свете звезд и полумесяца, им этого вполне хватало, а когда взошло солнце, следы все так же тянулись перед ними, наполненные пурпурной тенью под косыми лучами.

Теперь от полицейского отряда уходили четыре всадника, потому что тот, кто стерег лошадей у источника, присоединился к подельникам, и все они вели в поводу запасных лошадей.

Через час после рассвета преследователи нашли место, где беглецы разбивали лагерь прошедшей ночью. Лотар бросил здесь еще двух лошадей; животные выдохлись от жестокой гонки в суровых условиях. Они стояли у остатков костра, который Лотар забросал песком. Кви раскидал песок и опустился на колени, чтобы раздуть угли, и крошечное пламя вспыхнуло под его дыханием, а он усмехнулся, как какой-нибудь эльф.

– Мы нагнали пять или шесть часов, пока они спали, – пробормотал Блэйн и посмотрел на Сантэн.

Она тут же выпрямилась в седле, но была бледна, и от усталости у нее кружилась голова.

– Он слишком неэкономно расходует лошадей, – сказала Сантэн, и они посмотрели на двух животных, брошенных Лотаром.

Те стояли, опустив головы, почти касаясь мордами земли; это была пара гнедых кобыл, одна с белой звездочкой на лбу, другая – с белыми бабками. Обе явно страдали от боли, их черные распухшие языки вываливались между зубами.

– Да, он не тратит на них воду, – согласился Блэйн. – Бедняги.

– Вам придется их пристрелить, – сказала Сантэн.

– Он для того их и оставил, Сантэн, – негромко ответил Малкомс.

– Не понимаю.

– Выстрелы, – пояснил полковник. – Он будет прислушиваться к выстрелам…

– Ох, Блэйн! Что же нам делать? Мы не можем бросить их вот так!

– Приготовьте кофе и завтрак. Мы все вымотались – и люди, и лошади. Мы должны отдохнуть несколько часов, прежде чем двинемся дальше. – Он соскочил с седла и отвязал свернутое одеяло. – А я пока позабочусь о несчастных.

Он встряхнул одеяло из овечьей шкуры, подходя к первой кобыле. Остановившись перед ней, расстегнул кобуру. Достав пистолет, он обернул овечьей шкурой и его, и свою руку.

Кобыла мгновенно упала после приглушенного выстрела и, дернувшись несколько раз, затихла. Сантэн отвела взгляд, занявшись приготовлением кофе в котелке, а Блэйн тяжело направился ко второй гнедой лошади.

Это походило на едва заметное движение воздуха, даже не настоящий звук, а нечто легкое, как трепет крыла нектарницы, но Темный Хендрик и Лотар вскинули головы и придержали лошадей. Лотар поднял руку, призывая к молчанию, и они ждали, сдерживая дыхание.

Это повторилось – еще один далекий звук приглушенного выстрела. Лотар и Хендрик переглянулись.

– Трюк с мышьяком не сработал, – проворчал большой черный овамбо. – Тебе следовало действительно отравить воду, а не притворяться.

Но Лотар устало покачал головой:

– Должно быть, она скачет как дьяволица. Между нами теперь всего четыре часа, а то и меньше, если они готовы загнать лошадей. Никогда бы не поверил, что она явится с такой скоростью.

– Ты не можешь быть уверен, что это она, – возразил Хендрик.

– Это она. – Лотар не выказал ни малейшего сомнения. – Она мне обещала, что придет.

Говорил он хрипло, губы у него потрескались и шелушились. Глаза налились кровью, в них скапливалась желтая слизь, а под ними тяжело набухли пурпурные мешки. Борода Лотара стала разноцветной – золотой, рыжеватой и седой.

Рука у него была перевязана до локтя, сквозь тряпки сочился желтый гной. Лотар повесил на шею патронташ, используя его перевязь для руки, а еще его руку частично поддерживал черный лакированный ящик, привязанный к луке его седла.

Он повернулся, чтобы посмотреть назад через равнину, кое-где поросшую кустами и акациями, но это движение вызвало новый приступ головокружения. Пошатнувшись, он схватился за ящик, чтобы не упасть.

– Папа! – Манфред схватил его за здоровую руку, лицо мальчика исказилось от испуга. – Па! Ты как?

Лотар прикрыл глаза, прежде чем смог ответить.

– Все хорошо, – прохрипел он.

Он ощущал, как инфекция заполняет и калечит плоть его кисти и предплечья. Кожа казалась тонкой и натянутой так, что могла лопнуть, как перезревшая слива, и жар яда тек в его крови. Лотар чувствовал, как яд пульсирует в лимфатических узлах подмышек, а оттуда растекается по всему телу, заставляя гореть кожу, обжигая глаза, пульсируя в висках, превращая пустыню в сплошной мираж.

– Вперед, – прошептал он. – Вперед.

Хендрик взял поводья, за которые вел лошадь Лотара.

– Стоп! – выпалил вдруг Лотар, покачнувшись в седле. – Как далеко до следующей воды?

– Мы будем там завтра до полудня.

Лотар попытался сосредоточиться, но лихорадка наполняла его голову паром и жаром.

– Конские шипы. Пора их использовать.

Хендрик кивнул. Они везли с собой эти шипы, прихватив их из тайника в холмах. Они весили семьдесят фунтов и представляли собой тяжелую ношу для одной из лошадей. Пришло время избавиться от части этого груза.

– Подсунем ей наживку, – прохрипел Лотар.

Короткий отдых, торопливая еда и даже крепкий, горячий, невероятно сладкий кофе, казалось, только усилили усталость Сантэн.

– Он этого не увидит, – решительно сказала она себе. – Я не сдамся, пока не сдадутся они.

Но ее кожа пересохла так, что могла порваться, как бумага, а яркий свет резал глаза, наполняя голову болью.

Она покосилась на Блэйна. Он сидел в седле прямо, несгибаемый и неутомимый, но он повернул голову к Сантэн, и его взгляд смягчился.

– Остановимся на десять минут, чтобы напиться, – негромко сказал он.

– Я в порядке! – возразила она.

– Мы все устали. Нет ничего постыдного в том, чтобы в этом признаться.

Он умолк и прикрыл глаза ладонью от солнца, всматриваясь вперед.

– Что там? – резко спросила Сантэн.

– Не уверен…

Он поднял бинокль, висевший у него на груди, и настроил его на темное пятно далеко впереди, привлекшее его внимание.

– Не понимаю, что это такое.

Он передал бинокль Сантэн, и она прижала окуляры к глазам.

– Блэйн! – воскликнула она. – Алмазы! Это ящик с алмазами! Они бросили алмазы!

Усталость слетела с нее, как сброшенный плащ, и, прежде чем Блэйн успел ее остановить, она ударила пятками в бока своего мерина и пустила его в галоп, обгоняя бушменов. Двум запасным лошадям пришлось бежать за ней, натягивая поводья: бутыли с водой подпрыгивали на их спинах.

– Сантэн! – закричал Блэйн и тоже пришпорил коня, пытаясь догнать ее.

Сержант Хансмайер едва держался в седле, но мгновенно встрепенулся, когда двое главных рванулись с места.

– Отряд, вперед! – рявкнул он, и все помчались за командиром.

Внезапно мерин под Сантэн пронзительно заржал от боли и встал на дыбы. Она чуть не вылетела из седла, но удержалась с искусством опытного наездника, а потом и запасные лошади завизжали, взбрыкнули и забились от боли. Блэйн попытался повернуть в сторону, но опоздал, и его конь тоже взвился под ним, и его запасные лошади заржали и дико заплясали, брыкаясь.

– Стой! – закричал он, в отчаянии поворачиваясь и размахивая обеими руками в попытке остановить сержанта Хансмайера и остальных. – Стой! Отряд, стой!

Сержант Хансмайер отреагировал стремительно: он развернул коня, перекрывая дорогу полицейским, ехавшим за ним, и те остановились, сбившись в кучу. Лошади нервно топтались, пыль над ними клубилась легким туманом.

Сантэн спрыгнула на землю и осмотрела передние ноги мерина – они оказались в порядке, и тогда она подняла заднюю ногу мерина – и изумленно уставилась на нее. В середине копыта торчал ржавый кусок железа с шипами, и из раны, которую он нанес, уже сочилась темная кровь, смешиваясь в густую грязную кашицу с мелкой пустынной пылью.

Сантэн осторожно взялась за выступающий край шипа и попыталась вытащить его, но он сидел глубоко, и мерин задрожал от боли. Сантэн тянула и выкручивала, стараясь не задеть шипы, и наконец ужасный предмет оказался в ее руке, мокрый от крови мерина. Сантэн выпрямилась и посмотрела на Блэйна. Он тоже занимался ногами своего коня и уже держал в руках два окровавленных куска железа.

– Конское железо, – пояснил он. – Я такой чертовски жестокой штуки не видел со времен войны.

Железо было выковано грубо, в форме вездесущей в африканском вельде «колючки дьявола» – четырехконечные звезды, сделанные так, что один луч всегда торчал вверх. Три дюйма заостренного железа, способные искалечить человека или животное либо распороть шины автомобиля.

Сантэн огляделась по сторонам и увидела, что земля вокруг нее сплошь утыкана этими зловещими шипами. Их слегка присыпали пылью, чтобы скрыть от случайного наблюдателя, но это не уменьшило их эффективности.

Она снова быстро наклонилась, чтобы избавить от шипов всех своих лошадей. Шипы вонзились в оба задних копыта мерина, а у запасных лошадей оказались повреждены три и две ноги. Сантэн вытащила железо и сердито отшвырнула в сторону.

Сержант Хансмайер и полицейские спешились и поспешили на помощь ей и Блэйну, ступая осторожно, потому что шипы легко могли бы проткнуть подошвы их сапог. Они расчистили узкий коридор, по которому лошадей можно было вывести на безопасное место, но все шесть оказались слишком серьезно ранены. Они шли медленно, хромали, не желая касаться земли пострадавшими копытами.

– Шесть, – с горечью прошептал Блэйн. – Ну подождите, доберусь я до этого ублюдка…

Он достал из чехла на седле винтовку и приказал Хансмайеру:

– Наши седла – на двух ваших запасных лошадей. Заберите всю воду, которую везли раненые животные. Пусть двое ваших людей отметят проход через поле колючек. Быстрее! Мы не можем терять ни минуты!

Сантэн оставила их и направилась вперед, осторожно огибая подозрительные места. Подойдя к черному лакированному ящику, обманувшему ее, она подняла его. Крышка открылась, поскольку замок был разбит пулей Лотара, и Сантэн перевернула ящик вверх дном. Он был пуст. Она бросила его и оглянулась.

Люди полковника действовали быстро. Седла Сантэн и Блэйна перенесли на уцелевших лошадей. Для Сантэн выбрали черного мерина, и сержант Хансмайер уже вел его. Полицейские осторожно двигались вереницей, наклоняясь к земле и высматривая другие конские шипы. Сантэн понимала, что теперь им нельзя расслабиться даже на мгновение, потому что Лотар не использовал бы все колючки сразу. Наверняка эта опасность еще встретится им на пути.

Хансмайер подошел к ней:

– Мы готовы, мэм.

Он передал ей поводья свежей лошади, и она вскочила в седло. Затем все оглянулись. Блэйн стоял с винтовкой «ли-энфилд» у бедра, спиной к ним, и смотрел на шестерку изувеченных лошадей. Затем склонил голову. Казалось, он молился, а возможно, просто собирался с духом.

Наконец он медленно поднял голову и вскинул винтовку к плечу. Он выстрелил шесть раз подряд, не опуская винтовки; его правая рука передергивала затвор, и выстрелы звучали почти без перерыва, сливаясь в долгий барабанный бой. Лошади упали одна на другую, образовав дергающуюся груду. Малкомс отвернулся от них, и даже с такого расстояния Сантэн рассмотрела выражение его лица.

Сантэн обнаружила, что плачет. Слезы лились по ее лицу, и она не могла их остановить. Блэйн уже был рядом. Он посмотрел на нее и, увидев слезы, устремил взгляд мимо, позволяя Сантэн справиться с собой.

– Мы потеряли почти час, – сказал он. – Отряд, вперед!

Еще дважды до наступления ночи бушмены останавливали отряд, и им приходилось осторожно искать путь вокруг зловещих шипов. И каждый раз они теряли драгоценные минуты.

– Мы отстаем, – наконец оценил положение Блэйн. – Они слышали выстрелы и держатся настороже. И они знают, что где-то впереди их ждут свежие лошади. Они гонят вовсю – куда быстрее, чем мы можем осмелиться.

Местность изменилась с театральной внезапностью, когда они вышли из пустошей Бушменленда в область Каванго, лесистую, куда более благосклонную к путникам.

Вдоль волнообразных гребней древних плотных дюн росли высокие деревья, пышные кусты комбретума, альбиция с ее прекрасной листвой, похожей на птичьи перья, а между ними – молодые деревья мопани. Неглубокие долины покрывала зеленая пустынная трава, чьи серебристые и розовые семенники задевали за стремена, когда всадники проезжали мимо.

Вода здесь находилась недалеко под поверхностью земли, и вся природа словно откликалась на ее присутствие. Впервые после того, как они выехали из миссии в Калкранде, они увидели крупную дичь, зебр и красно-золотых импал, и знали, что водопой, к которому они ехали, может оказаться всего в нескольких милях впереди, потому что все эти животные должны были пить каждый день.

Но добрались они до спасительной влаги не слишком быстро, потому что их лошади были слишком утомлены и с трудом продолжали двигаться вперед под весом всадников. В бутылях оставалось несколько дюймов воды, которая словно насмехалась над их жаждой, булькая при каждом шаге.

Лотар де ла Рей не мог сидеть в седле без посторонней помощи. Темный Хендрик ехал по одну сторону от него, а незаконнорожденный сын Хендрика Кляйн Бой – по другую. Они поддерживали Лотара, когда на него наваливался приступ лихорадки, и он хохотал, что-то выкрикивал и мог свалиться из седла на землю. Манфред ехал следом, с тревогой наблюдая за отцом, но был слишком измучен усталостью и жаждой, чтобы помочь ему.

Они миновали еще один подъем в бесконечной череде слежавшихся дюн, и Темный Хендрик поднялся на стременах, всматриваясь в тихую впадину перед ними. Он едва осмеливался надеяться, что им удалось прийти прямо к цели через дикие земли, где каждый новый пейзаж повторял предыдущий и последующий. Они могли ориентироваться только по солнцу и руководствоваться инстинктами пустынных существ.

И тут его дух воспарил, потому что впереди Хендрик увидел высокие серые стволы деревьев мопани, превратившиеся в гигантов благодаря воде, у которой они стояли, и четыре огромные, похожие на зонты акации – точно такие, какими они запечатлелись в его памяти. А между их стволами Хендрик заметил мягкое свечение стоячей воды.

Лошади сумели рысью одолеть последний спуск и пробежать между деревьями, а затем через голый глиняный берег, окружавший небольшой водоем в центре.

Вода в нем имела цвет кофе с молоком, а сам водоем едва достигал десяти шагов в самом широком месте, глубиной же доходил человеку до колен. Вокруг него отпечатки копыт и лап говорили о десятках самых разных диких животных – от крошечных перепелок и франколинов до огромных слонов, чьи круглые глубокие следы были размером с крышку мусорного бака; все это запечатлелось в черной глине и потом запеклось на солнце, став твердым, как бетон.

Хендрик и Кляйн Бой завели своих лошадей в середину водоема, а затем и сами бросились плашмя в тепловатую мутную воду, фыркая, задыхаясь и смеясь, хватая воду губами.

Манфред помог отцу спешиться у края водопоя, а потом бросился к воде, зачерпнул ее шляпой и принес Лотару, который сидел на земле, опираясь на собственные колени.

Лотар жадно напился, захлебываясь и кашляя, когда вода попадала не туда, куда нужно. Его лицо покраснело и опухло, глаза лихорадочно блестели, яд в крови сжигал его.

Темный Хендрик подошел к нему, хлюпая сапогами; вода стекала и с его одежды, он ухмылялся… пока его не поразила некая мысль. Усмешка соскользнула с его толстых черных губ, и он огляделся по сторонам.

– Никого нет, – пробормотал он. – Буффало и Лапы… где они?

Он бросился бежать, разбрызгивая воду при каждом шаге, и быстро очутился у примитивной хижины, стоявшей в тени ближайшей акации.

Хижина оказалась пуста. Угли костра были небрежно разбросаны повсюду; самым свежим следам было много дней… нет, недель. Хендрик в ярости пробежал по лесу, но наконец вернулся к Лотару. Кляйн Бой и Манфред помогли Лотару перебраться в тень, и он полулежал, прислонившись спиной к стволу одной из акаций.

– Они сбежали. – Лотар опередил сообщение Хендрика. – Мне следовало знать. Десять лошадей по пятьдесят фунтов стерлингов каждая. Слишком большое искушение.

Вода и отдых, казалось, придали ему сил; он снова мыслил ясно.

– Должно быть, смылись уже через несколько дней после того, как мы тут оставили их. – Хендрик сел рядом с Лотаром. – Конечно, забрали лошадей, продали их португальцам, а потом отправились по домам, к женам.

– Обещай мне, Хендрик, что, когда ты снова встретишься с ними, ты убьешь их медленно, очень медленно.

– Уже представляю, как я это сделаю, – прошептал Хендрик. – Сначала я заставлю их съесть собственные гениталии, отрежу их тупым ножом и буду скармливать им по кусочкам…

Они умолкли, глядя на четырех своих лошадей, стоявших у воды. Животы лошадей раздулись от воды, но головы повисли, почти касаясь носами пересохшей глины.

– Семьдесят миль до реки, не меньше семидесяти миль… – нарушил молчание Лотар и начал разматывать грязные тряпки, скрывавшие его руку.

Она чудовищно распухла. Кисть стала размером со зрелую дыню. Пальцы неподвижно торчали из синего шара плоти. Отечность охватила руку до локтя, втройне увеличив ее в обхвате, а кожа лопнула, и из трещин вытекала прозрачная лимфа. Раны от укуса стали глубокими, слизистыми желтыми ямками, их края раскрылись, как лепестки цветка, и вонь гниения, сладкая и густая, наполнила ноздри и горло Лотара, вызвав тошноту.

Над локтем опухоль была не так велика, но под кожей тянулись багрово-красные линии до самого плеча Лотара. Он осторожно ощупал набухшие лимфатические узлы в подмышечной впадине. Они были твердыми, как мушкетная пуля, скрывшаяся в теле.

«Гангрена!» – сказал себе Лотар и только теперь осознал, что раствор карболовой кислоты, которым он сразу промыл укус, лишь ухудшил положение дел.

– Слишком крепкий, – пробормотал он. – Слишком крепкий раствор.

Он разрушил капиллярные сосуды вокруг раны, подготовив дорогу для гангрены.

– Руку следует ампутировать.

Наконец он взглянул факту в лицо и на мгновение даже подумал, не совершить ли операцию самостоятельно. Он представил, как взрезает сустав локтя…

«Я не могу этого сделать, – решил он. – Я даже думать об этом не могу. Я должен идти вперед, пока позволит гангрена, просто ради Мани».

Он посмотрел на мальчика:

– Мне нужна перевязка.

Он старался говорить уверенно, но из его горла вырвался хрип, и мальчик посмотрел на его изувеченную руку – и отвел глаза.

Лотар присыпал гниющие раны карболкой – больше у него ничего не было – и перевязал полосками одеяла. Всю их запасную одежду они уже разрезали на бинты.

– Как далеко она находится от нас, Хенни? – спросил он, завязывая узел.

– Мы должны были выиграть время, – предположил Хендрик. – Вероятно, они берегут своих лошадей. Но посмотри на наших…

Одно из животных легло у края воды, что означало полную беспомощность.

– Пять или шесть часов…

А впереди оставалось еще семьдесят миль до реки, и нет никаких гарантий, что преследователи не наплюют на границу и не погонятся за ними по другую ее сторону. Лотару незачем было озвучивать свои сомнения; все и так отлично понимали положение.

– Манфред, – прошептал он, – принеси алмазы.

Мальчик положил холщовый мешок рядом с Лотаром, и Лотар аккуратно открыл его.

В нем лежали двадцать восемь маленьких пакетов из плотной коричневой бумаги с красными восковыми печатями. Лотар разделил их на четыре кучки, по семь пакетов в каждой.

– Равные доли, – сказал он. – Мы не можем оценить каждый пакет, так что просто поделим как есть, и пусть сначала выбирают те, кто моложе. – Он посмотрел на Хендрика. – Согласен?

Темный Хендрик понял, что раздел добычи был наконец признанием того, что не все из них доберутся до реки. Он отвел взгляд от лица Лотара. Они с этим золотоволосым и белокожим дьяволом были вместе с давних лет их молодости. И Хендрик никогда не задумывался о том, что удерживает их вместе. Он испытывал глубочайшую неприязнь и отвращение ко всем белым людям, кроме этого. Они вместе многое испытали, многое видели, стольким делились. Хендрик не думал об этом как о любви или дружбе. Но мысль об предстоявшей разлуке наполнила его опустошающим отчаянием, словно его самого ждало нечто вроде смерти.

– Согласен, – произнес он низким гулким голосом, похожим на звон большого колокола, и посмотрел на белого мальчика.

Этот мужчина и этот мальчик были для Хендрика единым целым. То, что он чувствовал к отцу, чувствовал и к сыну.

– Выбирай, Мани! – приказал он.

– Я не знаю…

Манфред спрятал руки за спину, не желая касаться ни одной из кучек.

– Выбирай! – прикрикнул на него отец, и Манфред послушно протянул руку и дотронулся до ближайших пакетов.

– Возьми их, – приказал Лотар, потом посмотрел на черного юношу. – Теперь ты, Кляйн Бой.

Остались две кучки, и Лотар усмехнулся потрескавшимися губами:

– Сколько тебе лет, Хенни?

– Я стар, как сожженная гора, и молод, как первый весенний цветок, – ответил овамбо, и оба они рассмеялись.

«Если бы я получал по алмазу за каждый раз, когда мы смеялись вместе, – подумал Хендрик, – я был бы богатейшим человеком в мире».

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержать на лице улыбку.

– Ты, должно быть, моложе меня, – сказал он вслух. – Потому что я вечно заботился о тебе, как нянька. Выбирай!

Лотар придвинул свои пакеты к Манфреду.

– Положи в мешок, – велел он.

Манфред уложил их долю добычи в заплечный мешок и затянул бечевкой, а двое чернокожих распихали пакеты по карманам рубах.

– Теперь наберем воды в бутыли. Осталось всего семьдесят миль, – сказал Лотар.

Когда они были готовы ехать дальше, Хендрик наклонился, чтобы помочь Лотару встать, но тот раздраженно оттолкнул его руки и оперся о ствол акации, поднимаясь на ноги.

Одна из лошадей не смогла встать, и они оставили ее лежать у кромки воды. Другая выдохлась после первой же мили, но две другие храбро тащились вперед. Ни одна из них больше не могла выдерживать на себе человеческий вес, но одну нагрузили бутылями с водой, а другую Лотар использовал как костыль. Он с трудом переставлял ноги рядом с ней, держась здоровой рукой за ее шею.

Остальные трое по очереди вели лошадей, и все упорно двигались на север. Лотар иногда смеялся без причины или пел сильным чистым голосом, так прекрасно выводя мелодию, что Манфреда охватывало радостное облегчение. Но потом голос Лотара срывался. Он кричал, бормотал что-то невнятное, умолял лихорадочные видения, окружавшие его, и тогда Манфред подбегал к нему и обнимал за талию, и Лотар понемногу успокаивался.

– Ты хороший мальчик, Мани, – шептал он. – Ты всегда был хорошим мальчиком. Отныне для нас настанет прекрасная жизнь. Хорошая школа для тебя, ты станешь молодым джентльменом… поедем вместе в Берлин, в оперу…

– О папа, не разговаривай. Береги силы, папа.

И Лотар снова погружался в гнетущее молчание, механически переставляя ноги, шаркая подошвами по песку, и только трудяга-лошадь и сильная молодая рука сына не давали ему упасть лицом вперед в горячий песок Калахари.

Далеко впереди над редким лесом показался наконец первый из гранитных холмов. Он был круглым, как жемчужина, и гладкие камни светились под солнцем серебристо-серым цветом.

Сантэн остановила лошадь на гребне холма и посмотрела вниз, на неглубокую долину. Она узнала высокие деревья, с верхних ветвей которых она много лет назад впервые увидела африканского слона, и частичка детского восторга, охватившего ее в тот момент, осталась с ней до сих пор.

Потом она увидела воду и забыла обо всем остальном. Оказалось не так легко удержать лошадей, почуявших водоем. Она слышала о путниках в пустыне, которые умирали от жажды рядом с водой, потому что позволяли скоту и лошадям ринуться вперед и превратить воду в жидкую грязь. Но Блэйн и его сержант были опытными людьми и решительно удерживали лошадей.

Как только лошади были напоены и стреножены, Сантэн сняла сапоги и прямо в одежде вошла в водоем, погрузившись с головой, чтобы намочить одежду и волосы и насладиться прохладой мутной воды.

На другом конце пруда Блэйн разделся до бриджей и стоял по колено в воде, поливая водой голову. Сантэн тайком разглядывала его. Она впервые видела его полуодетым; волосы на его теле, густые, темные и вьющиеся, блестели от капель. Под соском правой груди у него виднелась маленькая черная родинка, что без какой-либо причины заинтересовало ее; в остальном его кожа была безупречной, как полированный мрамор, он походил на статую Давида работы Микеланджело, а мышцы выглядели очень крепкими. Солнце оставило темный треугольник под его горлом, и руки тоже были темными до тех мест, где кончались короткие рукава рубашки. В остальном кожа Блэйна была светлой, как слоновая кость, что Сантэн сочла привлекательным настолько, что ей пришлось отвернуться.

Когда она подошла к нему, он снова поспешно надел рубашку, и вода темными пятнами просочилась сквозь ткань. Его скромность заставила Сантэн улыбнуться.

– Де ла Рей не нашел здесь запасных лошадей, – сказала она, и на лице Блэйна отразилось недоумение.

– Вы уверены?

– Кви говорит, что здесь их ждали два человека со множеством лошадей, но они ушли много дней назад. Он может считать только на пальцах, до десяти, но это произошло раньше. Да, я уверена, Лотар де ла Рей остался без лошадей.

Блэйн обеими руками пригладил мокрые волосы.

– Тогда стоит предположить, что его планы нарушены. Он бы не стал загонять лошадей, если бы не рассчитывал найти замену.

– Кви говорит, дальше они пошли пешком. Оставшихся лошадей они ведут в поводу, лошади явно слишком слабы, чтобы нести человека.

Она умолкла, потому что Кви что-то пронзительно крикнул от края леса, и они с Блэйном поспешили к нему.

– Де ла Рей с подельниками в отчаянном положении, – сказал Блэйн, когда они увидели брошенное под акацией снаряжение. – Седла и консервы, одеяла и котелки. – Он поворошил груду ногой. – Они даже боеприпасы бросили… ну да, и последние из этих чертовых конских шипов.

Небольшой деревянный ящик лежал на боку, из него высыпались оставшиеся зловещие шипы.

– Они вообще все бросили и отчаянно пытаются добраться до реки.

– Посмотрите сюда, Блэйн, – окликнула его Сантэн, и он подошел к ней и осмотрел грязные повязки, лежавшие у ее ног.

– Ему становится все хуже, – пробормотала Сантэн.

Но, как ни странно, в ее голосе и взоре не было ни злорадства, ни радости победы.

– Думаю, он умирает, Блэйн.

Ему бесконечно хотелось посочувствовать ей, утешить ее.

– Если бы мы могли отвезти его к врачу…

Он умолк, порыв показался ему нелепым. Они ведь гнались за преступником, который, как знал Блэйн, не колеблясь пристрелил бы его при первой же возможности.

– Сержант Хансмайер! – резко заговорил он. – Проследите, чтобы люди поели, а лошади еще раз напились, прежде чем мы отправимся дальше, через час.

Он снова повернулся к Сантэн и с облегчением увидел, что она уже взяла себя в руки.

– Часа недостаточно… мы не можем тратить зря ни минуты.

Они сели рядом в тени. Никто из них почти ничего не ел; жара и усталость лишили их аппетита. Блэйн достал из кожаного футляра сигару, но передумал курить и, сунув ее обратно, снова положил футляр в карман френча.

– Когда я впервые увидел вас, я подумал, что вы так же сияющи, тверды и прекрасны, как один из ваших алмазов, – сказал он.

– А теперь? – спросила она.

– Я видел, как вы плачете над искалеченными лошадьми, и ощутил ваше глубокое сострадание к человеку, который так жестоко вас обидел, – ответил он. – Когда мы покидали Калкранд, я уже влюбился в вас. Но думаю, я в вас влюбился с самого первого часа нашего знакомства. Я ничего не могу с этим поделать, но вы мне нравитесь, и я вас уважаю.

– Разве это отличается от любви?

– Это совсем не то же самое, что любить, – подтвердил он, и они какое-то время молчали, прежде чем Сантэн попыталась объясниться.

– Блэйн, я очень долгое время была одна с малышом, которого требовалось защищать. Когда я в юности оказалась в этих краях, мне пришлось пройти суровое обучение в пустыне. Я поняла, что мне не на кого положиться, кроме самой себя, и я не могу выжить иначе, кроме как благодаря собственным силам и решительности. С тех пор ничего не изменилось. Я по-прежнему не могу положиться ни на кого, кроме себя. Разве не так, Блэйн?

– Мне бы хотелось, чтобы это было не так. – Он не пытался уйти от ее взгляда и откровенно смотрел ей в глаза. – Мне хочется…

Он умолк, и Сантэн закончила за него:

– Но у вас есть Изабелла и девочки.

Он кивнул:

– Да, им самим не прожить.

– А я могу… разве не так, Блэйн?

– Пожалуйста, не будьте ко мне суровы. Я не стремился к этому. Я никогда не давал вам никаких обещаний.

– Простите. – Сантэн мгновенно раскаялась. – Вы правы. Вы никогда мне ничего не обещали. – Она посмотрела на свои часы. – Наш короткий час кончился, – сообщила она и одним гибким движением поднялась на ноги. – Я просто должна и дальше быть сильной и жесткой. Но никогда больше не вините меня за это, Блэйн, пожалуйста. Никогда.

Им пришлось бросить еще пять своих лошадей, после того как отряд ушел от водопоя, и Блэйн теперь перемежал пеший ход с ездой, чтобы сохранить оставшихся животных. Они ехали полчаса, потом спешивались и следующие полчаса передвигались на ногах.

Только на бушменов словно не влияли ни жажда, ни усталость, ни жара, они сердились из-за остановок и медленного движения, к которому были вынуждены приспосабливаться.

– Единственное утешение – то, что де ла Рею приходится еще хуже, чем нам, – сказал Малкомс.

По следам они видели, что у беглецов осталась всего одна лошадь, и это еще более замедляло их движение.

– И до реки им еще миль тридцать или больше. – Блэйн посмотрел на часы. – Боюсь, пора снова идти пешком.

Сантэн тихо застонала, спрыгивая на землю. Все мышцы у нее болели, сухожилия коленей и лодыжек казались натянутыми до предела.

Они шли, и каждый шаг требовал сознательного усилия. Язык у Сантэн распух, заполнив весь рот, он был толстым и кожистым, горло и ноздри тоже распухли и болели так, что ей трудно было дышать. Она пыталась накопить слюну, но та была клейкой и кислой, и от нее жажда мучила Сантэн еще сильнее.

Она забыла, каково это – по-настоящему страдать от жажды, и мягкий плеск воды в бутылях на седле одной из лошадей превратился в пытку. Сантэн не могла думать ни о чем, кроме того, когда ей в следующий раз позволят напиться. Она то и дело смотрела на часы, убеждая себя, что они просто остановились, что она забыла их завести, что в любой момент Блэйн вскинет руку, останавливая отряд, и они смогут раскупорить бутыли с водой.

Никто не заговаривал по собственному желанию. Приказы звучали коротко и однозначно, каждое слово стоило усилий.

«Я не буду первой, кто сдастся, – мрачно решила Сантэн, а потом встревожилась из-за того, что ей вообще пришла в голову такая мысль. – Да никто не сдастся! Мы их догоним до реки, а река не так уж далеко».

Она заметила, что сосредоточена лишь на земле под ногами, теряя интерес к окружающему, и поняла, что это опасный знак, первое маленькое поражение. И заставила себя поднять голову. Блэйн шел впереди. Сантэн отстала на несколько шагов; она сделала над собой огромное усилие и потащила свою лошадь вперед, пока не оказалась снова бок о бок с ним. И мгновенно воодушевилась, потому что одержала очередную победу над слабостью своего тела.

Блэйн улыбнулся ей, но она видела, что и ему это стоило усилий.

– Вон те холмы не отмечены на карте, – сказал он.

Сантэн их и не заметила; но теперь посмотрела вперед и в миле впереди увидела их гладкие гранитные головы, поднимавшиеся над лесом. Она никогда не забиралась так далеко на север; для нее это была новая территория.

– Не думаю, что эти земли кто-то когда-либо исследовал, – прошептала она, потом откашлялась и произнесла более отчетливо: – На карты занесена только река.

– Мы напьемся, как только доберемся до ближайшего холма, – пообещал ей Блэйн.

– Морковка для ослика, – пробормотала Сантэн, и Блэйн усмехнулся:

– Думайте о реке. Там целый огород морковок.

Они снова погрузились в молчание: бушмены вели их прямиком к холмам.

У основания гранитного конуса они обнаружили последнюю из лошадей Лотара де ла Рея.

Она лежала на боку, но подняла голову, когда они подошли к ней. Кобыла Блэйна негромко заржала, и умирающее животное попыталось ей ответить, но усилие было слишком велико. Лошадь снова уронила голову на землю, и ее короткое тяжелое дыхание подняло крошечные клочки пыли вокруг ее ноздрей. Бушмены обошли лежавшую лошадь, потом о чем-то оживленно заговорили. Кви пробежал немного вперед, к серому склону холма, и посмотрел вверх.

Остальные последовали его примеру, глядя на крутую округлую массу гранита. В высоту холм достигал двух или трех сотен футов. Поверхность его оказалась не такой гладкой, как виделось издали. В камне имелись глубокие трещины, где-то поперечные, где-то вертикальные, идущие прямо от основания валуна, и гранит шелушился, как луковица, в результате перепада дневных и ночных температур. На его поверхности остались острые небольшие выступы, как ступени, дававшие возможность человеку добраться до вершины, хотя подъем выглядел весьма опасным.

На вершине груда безупречно круглых валунов, каждый размером с хороший жилой дом, образовывала симметричную корону. Все это было одной из естественных композиций, но настолько искусной и необычной, что казалась созданной человеческими руками. Сантэн это напомнило дольмены, которые она в детстве видела во Франции, или древние храмы майя в южноамериканских джунглях – их она видела на рисунках.

Блэйн отошел от нее и повел свою лошадь к подножию гранитного холма, а взгляд Сантэн привлекло что-то на вершине. Оно мелькнуло лишь на мгновение в тени под одним из венчающих гору валунов, и Сантэн тут же крикнула:

– Блэйн, осторожно! Наверху…

Он стоял у головы своей лошади, перекинув поводья через плечо, и смотрел вверх. Но прежде чем он успел отреагировать на ее предупреждение, раздался звук, похожий на падение мешка с мукой на каменный пол. Сантэн не опознала в этом звуке удара пули в живую плоть, пока лошадь Блэйна не пошатнулась, подогнув передние ноги, и не рухнула тяжело на землю, увлекая за собой Блэйна.

Сантэн на долю секунды онемела, но тут же услышала треск «маузера» на вершине и осознала, что пуля долетела вниз быстрее звука.

Вокруг нее кричали полицейские, удерживая бьющихся лошадей, и Сантэн развернулась и взлетела в седло своей лошади. Одной рукой ухватившись за луку и не касаясь стремян, она уже сидела верхом и поворачивала лошадь.

– Блэйн, я иду! – кричала она.

Он с трудом поднялся на ноги рядом с трупом лошади. Сантэн подскакала к нему.

– Хватайтесь за стремя! – крикнула она.

«Маузер» на холме продолжал выпускать пули. Сантэн увидела, как лошадь сержанта Хансмайера упала под ним и он вылетел из седла.

Блэйн побежал ей навстречу и ухватился за болтавшееся стремя. Сантэн развернула лошадь и пустила ее полным галопом, натягивая поводья, стремясь под укрытие редких деревьев мопани в двух сотнях ярдов позади них.

Блэйн висел на стремени, его ноги почти не касались земли, он делал огромные прыжки, держась рядом с лошадью.

– Вы в порядке? – прокричала Сантэн.

– Не останавливайтесь!

Его голос звучал напряженно от усилий, и Сантэн быстро оглянулась на него. Выстрелы продолжались. Один из полицейских повернул назад, чтобы помочь сержанту Хансмайеру, но, когда добрался до него, пуля ударила его лошадь в голову, и та покатилась по земле, выбросив полицейского из седла.

– Они бьют по лошадям! – крикнула Сантэн, сообразив, что только ее животное пока уцелело.

Все остальные уже лежали на земле, убитые одним выстрелом в голову. Это было истинное мастерство, потому что люди с вершины холма стреляли вниз с расстояния в полторы сотни футов или даже больше.

Впереди Сантэн увидела неглубокий овраг, которого не заметила раньше. На его ближайшем крае грудились сухие деревья мопани, представляя собой естественный частокол, и Сантэн поскакала к нему, вынуждая выдохшееся животное спрыгнуть в овраг, и тут же спешилась и схватила лошадь за недоуздок, чтобы удержать на месте.

Блэйна сбило с ног, он свалился с края оврага, но тут же вскочил.

– Я забрел прямиком в засаду, как новобранец! – рявкнул он, в гневе на самого себя. – Слишком устал, черт побери, чтобы мыслить здраво!

Он схватил висевшую у седла Сантэн винтовку и быстро выбрался из оврага.

Перед ним под крутым склоном холма лежали мертвые лошади, а сержант Хансмайер и полицейские, петляя, бежали к оврагу. «Маузер» продолжал стрелять, выбивая фонтанчики пыли вокруг их ног, и они пригибались и отпрыгивали в сторону, а пули продолжали лететь мимо них.

Бушмены при первом же выстреле чудесным образом исчезли, как маленькие коричневые лепреконы. Сантэн понимала, что больше их не увидит. Они уже возвращались к своему клану в котловину О’чи.

Блэйн вскинул «ли-энфилд» и тщательно прицелился в вершину холма, где маленькие клубы голубого дыма выдавали укрытие стрелков. И наконец начал стрелять, прикрывая бегущих полицейских, наблюдая, как белые осколки гранита взрываются на вершине холма, выбитые пулями. Он выхватил из патронташа новые патроны, стремительно перезарядил винтовку и тут же снова вскинул ее к плечу, поливая огнем снайперов на вершине холма.

Один за другим люди Хансмайера добрались до оврага и спрыгнули в него, потные, тяжело дышащие. С мрачным удовлетворением Блэйн отметил, что каждый из них прихватил свою винтовку, и у каждого на груди имелся патронташ, по семьдесят пять зарядов на каждого.

– Они перебили лошадей, но ни разу не выстрелили в человека.

Хансмайер хрипел, выдавливая слова.

– И ни одной пули рядом со мной, – вырвалось у Сантэн.

Лотар явно очень старался не подвергать ее опасности. И Сантэн с дрожью осознала, как легко он мог бы всадить пулю ей в затылок, когда она убегала.

Блэйн в этот момент перезаряжал «ли-энфилд», но посмотрел на нее и невесело улыбнулся:

– Этот парень не идиот. Он прекрасно понимает, что делает, и не собирается добавлять к списку своих преступлений еще и убийство. – Он перевел взгляд на Хансмайера. – Сколько там наверху человек?

– Не знаю, – ответил Хансмайер. – Но не один, конечно. Частота выстрелов слишком велика для одного человека, и я даже слышал, как выстрелы перекрывали друг друга.

– Хорошо, давайте выясним, сколько их там.

Блэйн кивком подозвал к себе Сантэн и Хансмайера и объяснил свой замысел.

Сантэн взяла его бинокль и направилась по оврагу, пока не выбралась из него сбоку, очутившись под прикрытием густой травы, росшей вдоль него. Она залегла в этой траве и приподняла голову, чтобы видеть вершину холма. Настроив бинокль, она крикнула:

– Готова!

Блэйн нацепил свой шлем на шомпол и поднял его, а Хансмайер дважды выстрелил в воздух, чтобы привлечь внимание снайперов на холме.

Почти мгновенно с вершины холма начался ответный огонь. Одновременно прозвучало несколько выстрелов, пыль взлетела на краю оврага в нескольких дюймах от шлема, пули рикошетом улетели к деревьям мопани.

– Двое или трое! – крикнул Хансмайер.

– Трое, – подтвердила Сантэн, опуская бинокль и возвращаясь в овраг. – Я видела три головы.

– Хорошо, – кивнул Блэйн. – Мы их достанем, это лишь вопрос времени.

– Блэйн… – Сантэн отвязала от своего седла бутыль с водой. – Это все, что у нас осталось.

Она встряхнула бутыль, заполненную водой меньше чем на четверть. Все уставились на нее, и Блэйн невольно облизнул губы.

– Мы сможем наполнить бутыли, как только стемнеет, – заверил он их и тут же быстро приказал: – Сержант, возьмите с собой двоих и попытайтесь обойти холм с другой стороны. Надо быть уверенными, что никто не ускользнет через заднюю дверь.

* * *

Лотар де ла Рей сидел, прислонившись к огромным гранитным валунам на вершине холма. Сидел он в тени, держа на коленях «маузер». Длинные золотые волосы на его непокрытой голове легко раздувал ветерок, бросая пряди ему на лоб.

Он смотрел на юг, через равнину и редкий лес мопани, в ту сторону, откуда должна была прийти неустанная погоня. Подъем на крутой гранитный склон изнурил его, и он еще не пришел в себя.

– Оставьте мне одну бутыль с водой, – приказал он, и Хендрик поставил бутыль рядом с ним.

– Я наполнил ее из этих. – Хендрик показал на несколько брошенных пустых бутылей. – И у нас есть полная, чтобы добраться до реки.

– Хорошо. – Лотар кивнул и проверил вооружение, лежавшее рядом с ним на плоском куске гранита.

У него имелось четыре ручных гранаты – старые немецкие «колотушки» с деревянными ручками. Они лежали в тайнике вместе с конскими шипами и прочим снаряжением почти двадцать лет, и на них не приходилось полагаться.

Кляйн Бой оставил свою винтовку и патронташ с зарядами для «маузера» вместе с гранатами. Поэтому у Лотара были две винтовки и сто пятьдесят патронов – более чем достаточно, если гранаты сработают. А если нет, это все равно не имело значения.

– Хорошо, – тихо повторил Лотар. – У меня есть все, что нужно. Можете идти.

Хендрик повернул громадную голову, всматриваясь в даль, на юг. Они находились на высоте, надо всем миром, и вокруг открывался вид миль на двадцать или больше, но пока что признаков погони он не нашел.

Хендрик начал уже подниматься на ноги, но замер. Он прищурился от яркого света, разглядывая дымку.

– Пыль! – сказал он.

Пыль виднелась милях в пяти, она поднималась прозрачным туманом над деревьями.

– Да. – Лотар уже заметил ее несколько минут назад. – Это может быть стадо зебр или прыгунов, но я не поставил бы на это свою долю алмазов. Уходите скорее.

Хендрик повиновался отнюдь не мгновенно. Он заглянул в сапфирово-желтые глаза белого человека.

Он не спорил и не возражал, когда Лотар объяснил ему, что они должны сделать. Это было правильно, это было логично. Они всегда оставляли раненых, часто с пистолетом в руке – на случай слишком сильной боли или приближения гиен. И все же на этот раз Хендрик ощущал потребность что-то сказать, вот только не было таких слов, что соответствовали бы важности момента. Он знал, что оставляет на этой обожженной солнцем скале часть собственной жизни.

– Я позабочусь о мальчике, – просто сказал он, и Лотар кивнул.

– Я хочу поговорить с Мани.

Он облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы и слегка содрогнулся от жара яда в крови.

– Подожди его внизу. Это всего на минуту.

– Идем, – качнул головой Хендрик, и Кляйн Бой встал вместе с ним.

Они с легкостью пантер двинулись к спуску, и Кляйн Бой исчез за краем. Хендрик помедлил и оглянулся. Потом вскинул правую руку.

– Оставайся с миром, – сказал он.

– Иди с миром, старый друг, – пробормотал Лотар.

Он прежде никогда не называл Хендрика другом, и тот слегка вздрогнул, услышав это слово. Потом отвернулся, чтобы Лотар не видел его глаза, и через мгновение исчез.

Лотар несколько долгих секунд смотрел ему вслед, потом встряхнулся, отгоняя жалость к себе, нездоровую сентиментальность и лихорадочный туман, грозивший затопить его и лишить самообладания.

– Манфред… – произнес он, и мальчик встрепенулся.

Он сидел так близко к отцу, как только мог осмелиться, наблюдая за его лицом, ловя каждое слово, каждый жест.

– Папа, – прошептал он, – я не хочу уходить. Не хочу бросать тебя. Я не хочу оставаться один.

Лотар нетерпеливо шевельнул рукой, стараясь согнать с лица ненужную мягкость.

– Ты сделаешь то, что я тебе скажу.

– Па…

– Ты никогда прежде не подводил меня, Мани. Я гордился тобой. Не испорти все теперь. Не заставляй меня думать, что мой сын трус…

– Я не трус!

– Значит, ты сделаешь то, что должен, – хрипло произнес Лотар и, прежде чем Манфред успел снова возразить, приказал: – Принеси мне мешок.

Лотар положил мешок между своими ногами и здоровой рукой расстегнул пряжку. Достав один из пакетов, он зубами разорвал плотную коричневую бумагу. Высыпав алмазы на гранит маленькой кучкой, он выбрал десяток самых крупных и белых камней.

– Сними куртку.

Когда Манфред протянул куртку отцу, Лотар складным ножом проткнул маленькую дырку в подкладке.

– Эти камни стоят тысячи фунтов. Достаточно, чтобы ты вырос и получил образование, – сказал он, указательным пальцем запихивая их в дырку один за другим. – Но остальные… их слишком много, они слишком тяжелые, слишком громоздкие, чтобы их спрятать. И опасно нести их с собой, это настоящий смертный приговор. – Он с трудом поднялся на ноги. – Идем!

Он повел Манфреда между большими валунами, хватаясь за них, чтобы не упасть, а Манфред поддерживал его с другой стороны.

– Здесь!

Лотар со стоном опустился на колени, а Манфред сел на корточки рядом с ним. Здесь гранит раскололся насквозь, словно его разрубили долотом. Наверху трещина была шириной в две ладони, но такая глубокая, что ее дно терялось во тьме; постепенно сужаясь, она уходила вниз футов на тридцать, а то и больше.

Лотар поднес мешок с алмазами к трещине.

– Хорошенько запомни это место, – прошептал он. – Почаще оглядывайся, когда пойдешь на север, чтобы эта скала отпечаталась у тебя в памяти. Камни будут ждать тебя до тех пор, пока они тебе не понадобятся.

Лотар разжал пальцы, и мешок упал в трещину. Отец и сын слышали, как брезент шуршал о гранитные стенки, а потом стало тихо, когда он застрял в узкой части щели.

Они вместе смотрели вниз, но могли рассмотреть лишь чуть более светлое пятно и текстуру ткани в тридцати футах внизу; любой, кто не знал, куда смотреть, не смог бы его заметить.

– Это мое наследство для тебя, Мани, – прошептал Лотар и отполз от трещины. – Хорошо, Хендрик тебя ждет. Пора тебе уходить. Поспеши.

Ему хотелось обнять сына в последний раз, поцеловать его глаза, щеки, прижать его к сердцу, но он знал, что это ослабит их обоих. Если они сейчас обнимутся, они уже не смогут заставить себя расстаться.

– Иди! – приказал он.

Манфред всхлипнул и бросился к отцу.

– Я хочу остаться с тобой! – закричал он.

Лотар схватил его за запястье и удержал на расстоянии вытянутой руки.

– Хочешь меня опозорить? – рыкнул он. – Хочешь, чтобы я запомнил тебя таким, хнычущим, как девчонка?

– Па, пожалуйста, не гони меня! Позволь остаться!

Лотар отшатнулся назад, отпустил руку Манфреда и тут же дал ему пощечину, а потом еще и добавил удар кулаком. Манфред согнулся, на его бледных щеках выступили красные пятна, а из ноздри по верхней губе поползла тонкая струйка крови. Он потрясенно и недоверчиво уставился на Лотара.

– Убирайся отсюда! – зашипел Лотар, собирая всю свою храбрость и решительность, чтобы придать своему голосу презрительный оттенок, а лицу – свирепое выражение. – Я не потерплю, чтобы у меня на шее висел маленький плаксивый дурачок! Убирайся, пока я не вытянул тебя ремнем!

Манфред попятился, продолжая с ужасом и недоверием смотреть на отца.

– Уходи! Убирайся! – Выражение лица Лотара не изменилось, голос звучал гневно, в нем слышались презрение и жестокость. – Убирайся отсюда!

Манфред повернулся и, спотыкаясь, подошел к краю утеса. Потом еще раз обернулся и протянул к отцу руки:

– Папа! Пожалуйста, не надо…

– Уходи, черт тебя побери! Ну!

Мальчик спустился за край верхней площадки, и звуки его неловких шагов вскоре затихли.

Только тогда Лотар позволил своим плечам ссутулиться, всхлипнул, а потом молча зарыдал, сотрясаясь всем телом.

– Это лихорадка, – сказал он себе. – Лихорадка лишила меня сил.

Но перед ним стояло лицо сына, золотистое и прекрасное, искаженное горем, и Лотар ощущал, как что-то разрывает его грудь, принося нестерпимую физическую боль.

– Прости меня, сынок, – шептал он сквозь слезы. – Другого способа спасти тебя не было. Прости меня, умоляю…

Видимо, Лотар на какое-то время лишился сознания, потому что, внезапно очнувшись, не мог припомнить, где он находится или как здесь очутился. Потом он ощутил вонь собственной руки, густую и тошнотворную, и это привело его в чувство; он подполз к самому краю утеса и посмотрел на юг. Теперь он впервые увидел погоню и даже с расстояния в милю или больше узнал две призрачные фигурки, танцевавшие в дымке впереди колонны всадников.

– Бушмены, – прошептал он. Теперь он понял, как его сумели догнать так быстро. – Она напустила на меня своих ручных бушменов.

Он осознал, что у него не было ни единого шанса сбить их со следа; все то время, что Лотар потратил на заметание следов и разного рода уловки, было потрачено зря. Бушмены просто шли за ним, не обращая внимания на все его ухищрения, по самой труднопроходимой и опасной местности.

Потом он посмотрел дальше и сосчитал людей, гнавшихся за ним. «Семеро», – шепнул он и прищурился, стараясь различить между ними более хрупкую женскую фигуру, но они спешились, повели лошадей в поводу, и их скрыли деревья мопани.

Тогда Лотар сосредоточился на приготовлениях. Его единственной заботой было задержать погоню насколько возможно и убедить преследователей, что вся его команда по-прежнему здесь, на голом холме. Каждый час, выигранный им, давал бы Хендрику и Мани больше шансов на спасение.

Он действовал одной рукой, медленно и неловко, но пристроил винтовку Кляйн Боя между гранитными глыбами, направив ствол на равнину. Зацепив ремень от одной из бутылей с водой за спусковой крючок, он подвел другой его конец к тому месту в тени, где выбрал для себя стрелковую позицию, – там его защищал от встречного огня гранитный выступ.

Лотару пришлось отдохнуть с минуту, потому что у него перед глазами все расплывалось и темнело, а ноги были слишком слабы, чтобы поддерживать вес тела. Он выглянул из-за камней; всадники основательно приблизились, они уже появлялись на открытой равнине, выезжая из леса мопани. Теперь он узнал Сантэн, стройную, как мальчишка, в верховых бриджах, и даже различил яркое желтое пятно шарфа на ее шее.

Несмотря на лихорадочный жар и темноту перед глазами, Лотар с горькой радостью восхищался ею.

– Видит бог, она никогда не сдается, – пробормотал он. – Она бы последовала за мной и по ту сторону границы ада!

Он подполз к куче брошенных бутылей и подтащил их к себе, чтобы сложить тремя отдельными кучками вдоль края выступа, потом связал вместе их ремни, чтобы иметь возможность двигать все три кучки одновременно единым движением руки.

– Больше я ничего не могу сделать, – прошептал он. – Лишь метко стрелять.

Но в голове у него гудело и стучало, перед глазами все расплывалось в жарком мираже лихорадки. Жажда обжигала горло, тело пылало.

Лотар отвинтил крышку бутыли с водой и напился, тщательно сдерживая себя, набирая воду в рот и задерживая ее, прежде чем проглотить. Он тут же почувствовал себя лучше, зрение прояснилось. Он закрыл бутыль и положил ее рядом с собой вместе с запасными обоймами. Потом свернул свою куртку и пристроил ее как подушку на край гранитного выступа перед собой, а на нее положил «маузер». Погоня уже добралась до подножия голого холма, и все столпились у его брошенной лошади.

Лотар вытянул перед собой здоровую руку, растопырив пальцы. Дрожи не было, рука была твердой, как скала, на которой он лежал, и он пристроил приклад «маузера» под подбородком.

– Лошади, – напомнил он себе. – Они не смогут погнаться за Мани без лошадей…

И, глубоко вздохнув, выстрелил в гнедую кобылу Блэйна Малкомса, прямо в центр белой звездочки на лбу.

Эхо выстрела еще не утихло в окружавших их скалах, как Лотар выстрелил снова, но на этот раз дернул за ремень, привязанный к другой винтовке, и отзвуки двух выстрелов перекрыли друг друга. Двойное эхо должно было обмануть даже опытных солдат, они бы поверили, что на вершине находится не один человек.

Как ни странно, но в этот момент смертельных усилий лихорадка отступила. Лотар видел все ясно, отчетливо, прицел «маузера» уверенно выбирал цели, рука, державшая оружие, была точна, когда Лотар переводил винтовку с одного животного на другое, одним выстрелом заставляя их падать на землю. Теперь все они были сражены, кроме одной – лошади Сантэн.

Он навел на нее прицел. Сантэн галопом мчалась назад, к деревьям мопани, прижавшись к шее лошади и работая локтями, а за ее стремя держался какой-то мужчина; Лотар поднял палец с изгиба спускового крючка. Это было инстинктивное движение: он просто не мог заставить себя послать пулю поблизости от Сантэн.

Он перевел винтовку в другую сторону. Оставшиеся без лошадей люди, все четверо, тоже спешили к деревьям. Их испуганные крики слабо доносились до вершины. Они были легкими целями; Лотар мог бы свалить каждого из них одной-единственной пулей, но вместо этого начал игру, чтобы посмотреть, как близко к ним он может выстрелить, никого не задевая. Они пригибались и метались из стороны в сторону, когда пули ложились вокруг них. Это выглядело комично. Лотар смеялся, передергивая затвор, но вдруг услышал собственный истерический смех, отдававшийся в голове, и умолк.

«Я теряю рассудок, – подумал он. – Нужно продержаться до конца».

Последний из убегавших исчез в лесу, а Лотар задрожал и облился потом от напряжения.

– Будь готов, – ободрил он себя. – Соберись, думай. Нельзя останавливаться. Нельзя позволить им уйти.

Он подполз ко второй винтовке и перезарядил ее, потом перекатился на свое место в тени.

– Теперь они постараются определить, где я, – прикинул он. – Вызовут огонь и будут наблюдать…

Лотар увидел, как над оврагом у края леса заманчиво высунулся шлем, и усмехнулся. Это был древний трюк; даже новобранцы-англичане быстро учились не поддаваться на него в годы Бурской войны. То, что преследователи рассчитывали обмануть Лотара таким образом, выглядело почти оскорбительным.

– Ладно, пусть так! – усмехнулся он. – Посмотрим, кто кого надует!

Он выстрелил одновременно из двух винтовок и через мгновение дернул ремень, привязанный к горке пустых бутылок. С такого расстояния движение круглых бутылей в войлочных чехлах на фоне неба выглядело как движение голов прячущихся стрелков.

– Теперь они отправят людей, чтобы окружить холм, – решил Лотар.

И, держа «маузер» наготове, стал наблюдать за движением среди деревьев по бокам, быстро моргая, чтобы прояснить взгляд.

– Пять часов до темноты, – сказал он себе. – Хендрик и Мани окажутся у реки к завтрашнему рассвету. Надо удержать преследователей здесь до того времени.

Он заметил движение справа: люди, пригибаясь к земле, двигались короткими перебежками, обходя холм, и он прицелился в стволы над их головами. Выстрел вышиб куски коры из мопани, оставив влажные белые раны на высоком дереве.

– Наклоняйтесь пониже, храбрые вояки!

Лотар снова смеялся – истерично, лихорадочно хихикая. Он старался остановить погоню, и тут перед ним возникло лицо Мани, прекрасные топазовые глаза сына полнились слезами, из разбитой верхней губы выступила кровь…

– О, сынок! – жалобно простонал Лотар. – О боже, как мне жить без тебя!

Даже теперь он не признавал, что умирает, но тьма заполнила его голову, и Лотар упал вперед, на грязные, пропитанные гноем повязки искалеченной руки. Вонь собственной гниющей плоти превратилась в часть лихорадочного кошмара, продолжавшего терзать его даже в бессознательном состоянии.

Понемногу он снова вернулся к реальности и осознал, что солнечный свет стал мягче, а самая страшная жара миновала. Вершину холма обдувал легкий ветерок, и Лотар вдохнул чуть более прохладный воздух, с благодарностью наполняя им легкие. А потом ощутил жажду и дрожащей рукой потянулся к бутыли с водой; ему потребовалось огромное усилие, чтобы отвинтить крышку и поднести бутыль к губам. Один глоток – и бутыль выскользнула из его руки, а драгоценная жидкость выплеснулась на его рубашку спереди и полилась из бутыли на камни, почти мгновенно испаряясь. Лотар потерял целую пинту, прежде чем сумел поднять бутыль, и потеря вызвала у него желание зарыдать. Он осторожно завинтил бутыль, потом поднял голову и прислушался.

На холме были люди. Он услышал отчетливый хруст сапог с железными подковками по граниту и потянулся к одной из своих гранат-«колотушек». С «маузером» через плечо Лотар отполз от края и оперся на камень, чтобы встать на ноги. Он не мог стоять без помощи, ему пришлось держаться за валуны. Он осторожно пробрался вперед, держа гранату наготове.

На вершине пока что никого не было; должно быть, они все еще взбирались. Лотар сдержал дыхание и прислушался всем своим существом. И снова услышал, совсем недалеко, шорох и шелест одежды, задевающей гранит, и невольные глубокие вдохи, когда кто-то наступал на ненадежный камень.

– Они поднимаются сзади, – сказал он себе, словно объясняя это умственно отсталому ребенку. Каждая мысль требовала усилий. – Граната взорвется через семь секунд…

Он посмотрел на неуклюжее оружие, которое держал за деревянную рукоятку.

– Слишком долго. Они уже очень близко.

Он поднял гранату и попытался выдернуть чеку. Она заржавела и застряла намертво. Лотар кряхтел, дергал ее, но наконец справился. Услышав щелчок, начал считать.

– Тысяча один, тысяча два…

На пятой секунде он наклонился и перекатил гранату через край площадки. Невидимо для него, но очень близко кто-то закричал:

– Черт! Это граната!

Лотар дико захохотал:

– Лопайте, английские шакалы!

Он слышал, как люди скользят и спотыкаются, пытаясь увернуться от гранаты, и приготовился к звуку взрыва, но услышал лишь, как граната гремит и подпрыгивает, катясь вниз по крутому склону.

– Не взорвалась… – Он перестал смеяться. – Ох, черт бы все побрал!

А потом вдруг, после большой паузы, граната рванула далеко внизу, у подножия скалы. Раздался грохот, посыпались камни, закричал человек.

Лотар упал на колени и подполз к самому краю площадки, чтобы взглянуть вниз. На утесе трое мужчин в хаки скользили вниз. Он пристроил на краю «маузер» и стал быстро стрелять. Его пули выбивали фонтаны щебня из камней рядом с перепуганными преследователями. Они буквально свалились вниз, когда оставалось несколько футов склона, и побежали назад к деревьям. Один из них был ранен шрапнелью; товарищи поддерживали его с двух сторон, таща прочь.

Лотар лежал в изнеможении почти час, прежде чем снова смог переместиться к южной части склона. Он посмотрел вниз, на мертвых лошадей, лежавших на солнце. Их животы уже вздулись, но бутыли с водой все еще были привязаны к их седлам.

– Вода притягивает, – прошептал Лотар. – Они к этому времени уже измучены жаждой. Теперь они придут за водой.

Сначала ему показалось, что темнота заполнила только его рассудок, но когда он повернул голову и посмотрел на запад, то увидел последние оранжевые отблески заката. Прямо на его глазах они угасли, и мир вокруг накрыла внезапная африканская ночь.

Он лежал и прислушивался, не попытаются ли люди снова добраться до воды, и, как часто происходило раньше, изумлялся таинственным звукам африканской ночи. Он слышал мягкий приглушенный оркестр насекомых и птиц, писк вышедших на охоту летучих мышей, порхавших вокруг купола голого холма; вдали на равнине жалобно скулили шакалы, время от времени слышался странный хриплый лай ночного медоеда. Лотар старался не обращать внимания на все это и прислушиваться к звукам, издаваемым людьми в темноте прямо под утесом.

Короткий звон железного стремени насторожил его, и он со всего размаха бросил вниз гранату. Мощная волна взрыва швырнула плотный воздух ему в лицо, и в короткой вспышке света он увидел далеко внизу темные фигуры, стоявшие возле мертвой лошади. Он различил двоих, хотя, возможно, там находились и другие, и бросил вторую гранату.

В новой вспышке пламени взрыва он увидел, как люди бегут к деревьям; они бежали легко, наверняка не успев прихватить бутыли с водой.

– Вот вам! – поддразнил их Лотар.

Но у него осталась только одна граната. Он прижал ее к груди, как некое редкое сокровище.

– Нужно быть готовым, когда они снова придут. Нельзя позволить им добраться до воды.

Он говорил вслух, понимая, что это признак лихорадки. Каждый раз, когда он чувствовал наплыв головокружения, он поднимал голову и старался сосредоточиться на звездах.

– Держись, держись, – серьезно повторял он себе. – Если я смогу удержать их до завтрашнего полудня… – Он попытался оценить время и расстояние, но это оказалось ему не по силам. – Должно было пройти восемь часов после ухода Хендрика и Мани. Они будут идти всю ночь. Я остался здесь, и им не придется задерживаться из-за меня. Они могут дойти до реки к рассвету. Если только я продержусь еще восемь часов, они уйдут окончательно…

Но усталость и лихорадка одолевали его, и он опустил голову на изгиб локтя.

– Лотар!

Он понимал, что это лишь игра воображения. Но потом его имя прозвучало снова:

– Лотар!

Он поднял голову и содрогнулся от ночного холода и воспоминаний, которые пробудил в нем этот голос.

Он открыл рот – и тут же закрыл его. Он не должен был отвечать. Но он жадно слушал голос Сантэн Кортни, снова прозвучавший в ночи:

– Лотар, у нас раненый!

Он прикинул, что она должна стоять на опушке леса. И даже представил ее, решительную и храбрую, вскинувшую маленький крепкий подбородок, и эти ее темные глаза…

– Почему я до сих пор люблю тебя? – прошептал он.

– Нам нужна вода для него!

Странно, как отчетливо звучал ее голос. Лотар даже различал следы французского акцента, и почему-то это показалось ему трогательным. И вызвало слезы на глазах.

– Лотар! Я иду забрать воду!

Ее голос слышался уже ближе, сильнее… она явно вышла из-под укрытия деревьев.

– Я одна, Лотар!

Должно быть, она уже преодолела половину открытого пространства.

– Вернись! – Он попытался крикнуть, но получилось лишь невнятное бормотание. – Предупреждаю… мне придется это сделать… – Он нащупал гранату. – Я не могу позволить тебе взять воду… ради Мани. Я должен это сделать.

Он просунул палец в кольцо чеки.

– Я подошла к первой лошади! – крикнула Сантэн. – Я беру бутыль! Только одну бутыль, Лотар!

Она была в его власти. Она стояла у подножия холма. Даже размахиваться не пришлось бы. Ему только и требовалось, что скатить гранату через край, и она полетела бы, как сани с горы, вдоль выступов и извилин утеса и упала бы у ног Сантэн…

Лотар представил вспышку взрыва, и воображение нарисовало ему, как нежная плоть, некогда прижимавшаяся к его груди и носившая в себе его сына, рвется и разлетается под режущей шрапнелью. Он подумал, как сильно ее ненавидит… и осознал, что так же сильно и любит ее, и его ослепили слезы.

– Я уже возвращаюсь, Лотар! Я взяла одну бутыль! – крикнула Сантэн.

Он услышал в ее голосе благодарность и признание, что связь между ними не разорвалась, что ни поступки, ни время не перерезали ее. Сантэн снова заговорила, слегка понизив голос, так что до Лотара донесся слабый шепот:

– Пусть Господь простит тебя, Лотар де ла Рей.

И больше ничего.

Эти мягкие слова ранили его сильнее, чем все, что он слышал от Сантэн прежде. В них была окончательность, показавшаяся Лотару невыносимой, и он уронил голову на руки, чтобы приглушить крик отчаяния, рвавшийся из его горла, и темнота зашелестела в его голове, как крылья черного стервятника, когда Лотар ощутил, как он падает, падает, падает…

– Этот мертв, – тихо сказал Блэйн Малкомс, стоя над распростертой фигурой.

Они поднялись на холм в темноте, с двух сторон; потом на рассвете одновременно бросились на вершину – и обнаружили, что ее никто не защищает.

– А где остальные?

Сержант Хансмайер быстро появился из тени нагроможденных валунов.

– Никого больше нет, сэр. Должно быть, сбежали.

– Блэйн! – настойчиво позвала Сантэн. – Где вы там? Что происходит?

Он потребовал, чтобы она оставалась у подножия, пока они не возьмут вершину. И до сих пор не подал ей знака подниматься, но она уже была здесь, через минуту после их атаки.

– Здесь я, – огрызнулся он. И добавил, когда она подбежала к нему: – Вы не подчинились приказу, мадам.

Она не обратила на это внимания.

– Где они? – Она умолкла, увидев тело. – О боже, это Лотар…

Она наклонилась к лежащему.

– Значит, это и есть Лотар де ла Рей? Что ж, боюсь, он мертв, – откликнулся Блэйн.

– А где остальные?

Сантэн в тревоге посмотрела на него. Она и боялась, и хотела найти здесь сына Лотара; она до сих пор старалась не произносить имя мальчика даже мысленно.

– Здесь их нет. – Блэйн покачал головой. – Ускользнули. Де ла Рей обманул нас и дал подельникам время уйти. Они уже должны быть далеко. Скорее всего, переходят реку.

Манфред… Сантэн сдалась и думала о нем, называя по имени: «Манфред, мой сын». И ее разочарование и чувство потери оказались так сильны, что она задохнулась. Она хотела, чтобы он был здесь. Увидеть его наконец. Сантэн посмотрела на его отца, и другие чувства, давно похороненные и подавленные, проснулись вновь.

Лотар лежал, опустив лицо на изгиб локтя. Другая рука, обернутая полосами грязного одеяла, откинулась в сторону. Сантэн коснулась шеи Лотара за ухом, нащупывая сонную артерию, и тут же вскрикнула, ощутив под кожей лихорадочный жар.

– Он еще жив!

– Вы уверены?

Блэйн присел на корточки рядом с ней. Они вместе перевернули Лотара на спину и увидели лежавшую под ним гранату.

– Вы были правы, – негромко произнес Блэйн. – У него была еще одна граната. Он мог убить вас прошедшей ночью.

Сантэн вздрогнула, глядя на лицо Лотара. Оно уже не было прекрасным, золотым и храбрым. Лихорадка истощила его, черты стали похожи на черты трупа, Лотар выглядел сморщенным и серым.

– Он обезвожен, – сказала она. – В той бутыли осталась вода?

Пока Блэйн вливал по капле воду в рот Лотара, Сантэн размотала грязные повязки на его руке.

– Заражение крови… – Она сразу узнала эти яркие красные полосы под кожей и вонь гниющей плоти. – Эту руку придется отнять.

Хотя говорила она ровно и деловито, ее привело в ужас то, что она натворила. Казалось невозможным, чтобы один укус вызвал такие последствия. Зубы представляли собой неотъемлемую часть ее красоты, она гордилась ими, всегда старательно чистила и отбеливала, всячески заботилась. Но эта рука выглядела так, словно ее грыз один из падальщиков, или гиена, или леопард.

– У реки в Куангаре есть португальская католическая миссия, – сказал Блэйн. – Но ему очень повезет, если нам удастся довезти его туда живым. У нас только одна лошадь, так что хорошо, если мы сами дойдем до реки.

Он встал.

– Сержант, пошлите одного из ваших людей за аптечкой, а потом пусть остальные обыщут каждый дюйм этой вершины. Пропали алмазы на миллион фунтов.

Хансмайер отсалютовал и поспешил прочь, выкрикивая приказы.

Блэйн снова опустился рядом с Сантэн.

– Пока мы ждем аптечку, думаю, нам лучше осмотреть его одежду и снаряжение, вдруг он все же оставил при себе хотя бы часть украденных алмазов?

– Какой-то шанс есть, – ответила Сантэн, с горечью уступая. – Но камни почти наверняка у его сына и у того большого черного бандита-овамбо. А без наших бушменов…

Она пожала плечами.

Блэйн расстелил пыльную, покрытую пятнами куртку Лотара на камне и начал прощупывать швы, а Сантэн промыла руку Лотара и перевязала чистыми белыми бинтами из аптечки.

– Ничего, сэр, – доложил наконец Хансмайер. – Мы осмотрели все, каждую щель и трещину.

– Хорошо, сержант. Теперь нам нужно спустить этого бедолагу с холма, не позволив ему свалиться и сломать шею.

– Возможно, он заслуживает того, чтобы сломать шею, сэр.

Блэйн усмехнулся:

– Заслуживает. Но мы ведь не хотим лишить палача его честно заработанных пяти гиней, не так ли, сержант?

Они были готовы к выходу через час. Лотара де ла Рея привязали к волокуше, сооруженной из молодых стволов мопани, и ее тащила их единственная выжившая лошадь, а раненый полицейский, в плече и спине которого по-прежнему сидела шрапнель, ехал в седле Сантэн.

Сантэн задержалась у подножия холма, когда отряд снова двинулся на север, к реке, и Блэйн вернулся и встал рядом с ней.

Он взял ее за руку, и она вздохнула и легко прислонилась к его плечу.

– О Блэйн, для меня так много закончилось здесь, в этой богом забытой глуши, на этом обожженном солнцем куске камня…

– Полагаю, я могу понять, каково это – потерять такое количество алмазов.

– Можете, Блэйн? Не думаю. Я даже не думаю, что я сама до конца это поняла. Все изменилось… даже моя ненависть к Лотару…

– Но еще остаются шансы, что мы вернем камни.

– Нет, Блэйн. Мы оба знаем, что шансов нет. Алмазы исчезли.

Он не стал пытаться отрицать это, не стал предлагать ей фальшивые утешения.

– Я потеряла все, все, ради чего работала… работала ради себя и своего сына. Все пропало.

– Я не понимаю… – Он умолк и посмотрел на нее с жалостью и глубоким беспокойством. – Я осознаю, что вы получили тяжелый удар, но всё? Разве все так уж плохо?

– Да, Блэйн, – просто ответила она. – Именно все. Не в одно мгновение, конечно, но теперь все здание начнет рушиться, а я буду стараться удержать его. Я буду занимать, попрошайничать, умолять о времени, но фундамент из-под меня выбили. Миллион фунтов, Блэйн, – это огромная сумма денег. Я остановлю неизбежное на несколько месяцев, возможно на год, но дальше все пойдет быстрее и быстрее, и в итоге все вокруг меня рухнет, как карточный домик.

– Сантэн, я не бедный человек, – начал Блэйн. – Я мог бы вам помочь…

Она подняла руку и приложила палец к его губам.

– Я бы у вас попросила только одного, – прошептала она. – Не денег… но в будущем мне понадобится утешение. Не часто, только тогда, когда все будет идти слишком плохо.

– Я буду рядом, как только понадоблюсь вам, Сантэн. Обещаю. Вам стоит только позвать.

– О, Блэйн… – Она повернулась к нему. – Если бы только…

– Да, Сантэн, если бы только. – И он заключил ее в объятия.

Они не испытывали стыда или страха, лишь ощущали ужасную угрозу краха и нищеты, нависшую над Сантэн, хотя эта угроза словно ослабевала, когда Блэйн прижимал ее к себе.

– Я бы даже не возражала снова стать бедной, если бы только вы были рядом всегда, – прошептала Сантэн.

Блэйн не смог ответить. В отчаянии он наклонил голову и накрыл ее губы своими.

Португальский священник-врач в миссии Куангара отнял руку Лотару де ла Рею на два дюйма ниже локтя. Он оперировал при ярком белом свете керосиновой лампы «Петромакс», а Сантэн стояла рядом, потея в хирургической маске, отвечая на просьбы доктора по-французски и пытаясь не застыть от ужаса при звуке скрипа пилы по кости и удушающей вони хлороформа и гангрены, наполнявших хижину-мазанку с соломенной крышей, которая служила операционной. Когда все закончилось, она выскользнула в примитивную уборную, и ее вырвало от отвращения и жалости. Позже, оставшись одна в хижине, предоставленной ей, под призрачно колеблющейся москитной сеткой, она все еще ощущала запахи в глубине горла. Вонь гангрены как будто впиталась в ее кожу, застряла в волосах. Она молилась о том, чтобы никогда больше не ощутить этого запаха, никогда больше не пережить такого часа, наблюдая, как мучают мужчину, которого она некогда любила, как его превращают в калеку у нее на глазах.

Молитва оказалась тщетной, потому что около полудня следующего дня врач миссии с сожалением пробормотал:

– Désolé, mais j’ai manqué l’infection. Il faut couper encore une fois. – Мне жаль, но я упустил инфекцию. Придется резать снова.

Второй раз показался ей даже хуже первого, поскольку Сантэн уже знала, чего ожидать. Ей пришлось впиться ногтями в собственные ладони, чтобы не потерять сознание, когда священник-врач опустил блестящую серебряную пилу на кость Лотара всего в нескольких дюймах ниже плечевого сустава. А потом Лотар три дня лежал без сознания, как будто уже готовясь пересечь границу между жизнью и смертью.

– Не могу сказать. – Священник пожал плечами в ответ на мольбу Сантэн об утешении. – Все теперь зависит от воли Божьей.

Потом, вечером третьего дня, когда Сантэн вошла в хижину, где лежал Лотар, его сапфирово-желтые глаза повернулись к ней в провалившихся темных глазницах, и она увидела, как в них на миг вспыхнуло узнавание – перед тем как Лотар опустил ресницы.

Однако миновало еще два дня, прежде чем священник позволил войти в хижину Блэйну Малкомсу. Блэйн официально объявил Лотару, что он арестован.

– Мой сержант будет находиться при вас, пока отец Поль не разрешит вас забрать. После этого вас переправят вниз по реке на лодке к пограничному посту в Рунту под строгой охраной, а оттуда уже по дороге в Виндхук, где вы предстанете перед судом.

Лотар лежал, прислонившись к подушке, бледный и худой как скелет. Обрубок его руки, обмотанный бинтами с желтыми пятнами йода, походил на крыло пингвина. Он без выражения посмотрел на Блэйна.

– Теперь, де ла Рей, вам и говорить не приходится о том, что вам очень повезет, если вы избежите виселицы. Но вы можете добиться некоторой снисходительности, если скажете нам, где вы спрятали алмазы или что вы с ними сделали.

Блэйн ждал почти минуту, и ему трудно было скрыть гнев, порожденный бесстрастным взглядом желтых глаз.

– Вы понимаете, что я пытаюсь вам помочь, де ла Рей? – заговорил наконец Блэйн.

Но Лотар просто повернул голову и уставился в окно хижины, в сторону берега реки.

– Думаю, вы знаете, что я администратор этих территорий. У меня есть полномочия пересмотреть приговор; моя рекомендация проявить снисходительность почти наверняка будет принята министром юстиции. Не будьте глупцом, де ла Рей! Верните нам алмазы. Вам они не понадобятся там, куда вы отправляетесь, а я взамен гарантирую вам жизнь.

Лотар закрыл глаза.

– Очень хорошо, де ла Рей. Мы друг друга поняли. Не ожидайте от меня милосердия.

Он позвал сержанта Хансмайера:

– Сержант, этот пленник не имеет привилегий, никаких. Он останется под охраной день и ночь, двадцать четыре часа в сутки, пока вы не передадите его соответствующим властям в Виндхуке. Вы лично отвечаете за него передо мной. Вам понятно?

– Да, сэр. – Хансмайер вытянулся по стойке смирно.

– Присматривайте за ним, Хансмайер. Он мне нужен. Очень нужен.

Блэйн быстро вышел из хижины, туда, где под открытым с боков соломенным навесом сидела Сантэн. Он опустился на походный складной стул рядом с ней и закурил сигару. Вдохнув дым, он на мгновение задержал его, потом с силой, гневно выдохнул.

– Этот человек непреклонен, – сказал он. – Я предложил ему мои личные гарантии снисходительности в обмен на ваши алмазы. Он даже не потрудился ответить. У меня нет полномочий дать ему помилование, но, поверьте, если бы я мог, то не стал бы колебаться. Как бы то ни было, теперь я ничего больше не могу сделать. – Он снова затянулся сигарой и стал смотреть через широкую зеленую реку. – Клянусь, он заплатит за то, что сделал с вами… заплатит полной мерой.

– Блэйн… – Сантэн легко коснулась его загорелой мускулистой руки. – Злость – слишком мелкое чувство для человека вашего положения.

Он покосился на нее и, несмотря на раздражение, улыбнулся:

– Не приписывайте мне слишком много благородства, мадам. Я много чего собой представляю, но я не святой.

Он выглядел мальчишкой, когда вот так усмехался, разве что его зеленые глаза приобретали некий лукавый прищур, а уши как будто оттопыривались еще сильнее.

– О-о-о, сэр, было бы забавно однажды испытать пределы вашего благородства и святости.

Он весело засмеялся:

– Какое бесстыдное, но интересное предложение! – И тут же он снова стал серьезным. – Сантэн, вы знаете, что мне вообще не следовало бы отправляться в эту экспедицию. Сейчас мои обязанности заброшены, и я наверняка навлеку на себя справедливый гнев руководства в Претории. Я должен как можно скорее вернуться к делу. Я договорился с отцом Полем насчет каноэ и гребцов, чтобы нас доставили вниз по реке к пограничному посту в Рунту. Надеюсь, там мы сможем реквизировать полицейский грузовик. Хансмайер и его люди останутся охранять де ла Рея и привезут его, как только он окажется в состоянии перенести путешествие.

Сантэн кивнула:

– Да, я тоже должна вернуться и начать собирать осколки и склеивать их.

– Мы можем отправиться завтра с рассветом.

– Блэйн, мне хотелось бы перед отъездом поговорить с Лотаром… де ла Реем. – Видя, что Малкомс колеблется, она настойчиво продолжила: – Всего несколько минут наедине с ним, прошу вас, Блэйн. Для меня это важно.

Сантэн задержалась в дверях хижины, пока ее глаза привыкали к полумраку.

Лотар сидел, обнаженный до пояса, его ноги прикрывало дешевое одеяло. Тело Лотара выглядело худым и бледным; инфекция выжгла его плоть, ребра можно было пересчитать.

– Сержант Хансмайер, не оставите ли нас наедине на минуту? – попросила Сантэн, отступая в сторону.

Проходя мимо нее, Хансмайер тихо сказал:

– Я буду неподалеку, миссис Кортни.

В наступившей после этого тишине Сантэн и Лотар долго смотрели друг на друга, и первой сдалась и заговорила она.

– Если ты задумал погубить меня, то ты преуспел, – сказала она.

Он шевельнул обрубком руки, и этот жест вышел одновременно и жалким, и непристойным.

– Кто кого погубил, Сантэн? – спросил он, и она опустила взгляд.

– Неужели ты не вернешь мне хотя бы часть того, что украл? – спросила она. – Просто в память о том, что мы делили много лет назад?

Он не ответил, просто поднял руку и коснулся старого шрама на груди. И Сантэн вздрогнула, потому что именно она выстрелила в него из «люгера» в момент разочарования и отвращения.

– Алмазы у мальчика, да? – спросила она. – У твоего… – Она чуть не сказала «ублюдка», но вовремя спохватилась. – У твоего сына?

Лотар продолжал молчать, и Сантэн импульсивно продолжила:

– У Манфреда, нашего сына?

– Вот не думал, что когда-нибудь услышу от тебя такое. – Он не скрывал удовольствия в голосе. – Вспомнишь ли ты, что он наш сын, зачатый в любви, когда у тебя возникнет искушение уничтожить и его тоже?

– С чего ты взял, что я это сделаю?

– Я знаю тебя, Сантэн, – ответил Лотар.

– Нет. – Она резко качнула головой. – Ты меня не знаешь.

– Если он встанет у тебя на пути, ты его уничтожишь, – решительно произнес Лотар.

– Ты действительно в это веришь? – Она уставилась на него. – Ты действительно уверен, что я настолько безжалостна, настолько мстительна, что могу обратить месть на собственного сына?

– Ты никогда не считала его таковым.

– А теперь считаю. Ты это слышал не раз за последние несколько минут.

– Ты обещаешь, что не причинишь ему зла?

– Я не обязана обещать тебе что-то, Лотар де ла Рей. Я просто говорю. Я не причиню зла Манфреду.

– И естественно, ты ожидаешь от меня чего-то взамен, – с силой сказал Лотар, наклоняясь вперед.

Дышал он с трудом, обливаясь потом от усилий, прилагаемых в борьбе со своей физической слабостью. Его пот имел едкий и кислый запах, заполнивший полутемное пространство хижины.

– А ты что-то предложишь мне взамен? – тихо спросила Сантэн.

– Нет, – коротко бросил он. – Ничего!

И снова откинулся на подушку, изможденный, но дерзкий. И после паузы сказал:

– А теперь позволь мне услышать, как ты берешь назад свое обещание.

– Я ничего не обещала, – возразила Сантэн. – Но повторяю: Манфред – наш сын и я ничем ему не угрожаю. Я никогда намеренно не сделаю ничего такого, что причинит ему вред. Но относительно тебя я такой гарантии не дам. – Она повернулась и крикнула: – Спасибо, сержант, мы закончили разговор!

И наклонилась перед низкой дверью, чтобы выйти.

– Сантэн… – слабо окликнул он ее.

Ему хотелось сказать: «Твои алмазы в трещине на вершине холма». Но когда она обернулась, он проглотил эти слова и лишь пробормотал:

– Прощай, Сантэн. Наконец-то все кончено.

Окаванго – одна из самых прекрасных рек Африки. Она берет начало на центральном плато Анголы на высоте больше четырех тысяч футов и течет на юг и восток, и это глубокое и широкое течение зеленой воды, кажется, должно добраться до океана, настолько быстро и решительно она стремится вперед. Однако моря она не достигает, потому что сначала выходит на так называемые топи Окаванго, обширную область прозрачных лагун с зарослями папируса по берегам, изукрашенных маленькими островками, на которых растут изящные ореховые пальмы и огромные деревья дикого инжира. Потом река появляется снова, но уже усохшая и ослабевшая, после чего встречается с великими пустошами Калахари и исчезает навсегда под ее вечными песками.

Часть реки, по которой плыли Сантэн и Блэйн, находилась выше топей, и здесь Окаванго была великолепна. Их суденышком было каноэ, выдолбленное из огромного древесного ствола, больше двадцати футов в длину, округлое, слегка изогнутое.

– «Филин и кошечка отправились в море на красивой лодке, похожей на банан», – процитировал Блэйн, и Сантэн рассмеялась немного тревожно, но вскоре увидела, как мастерски их гребцы управляются с этим уродливым сооружением.

Гребцами были два дружелюбных угольно-черных гиганта из речного племени. Они обладали чувством равновесия гимнастов, а их тела казались отлитыми с греческой безупречностью благодаря жизни на реке и постоянной работе веслами и длинными шестами. Они стояли на носу и корме, напевая ритмичную мелодию, и вели узкое неустойчивое каноэ без усилий, с почти инстинктивной легкостью.

Блэйн и Сантэн устроились в середине лодки на подушках из сыромятной кожи, набитых пушистыми метелками папируса. Узкое пространство каноэ вынуждало их сидеть близко, и Блэйн расположился немного впереди, положив на колени винтовку «ли-энфилд», чтобы отогнать вздумавшего приблизиться к ним гиппопотама, которых немало встречалось в этой реке.

– Это самое опасное животное в Африке, – объяснил он Сантэн.

– А как насчет львов, слонов и ядовитых змей? – поддразнила она его.

– Старый гиппопотам убьет по два человека на каждого, убитого всеми остальными видами животных, вместе взятыми.

Сантэн впервые очутилась в этой части Африки. Она была детищем пустыни, незнакомым с рекой или болотами, как и с бесконечностью жизни в этих местах. А вот Блэйн хорошо знал реку. Его впервые отправили сюда в составе экспедиционного отряда генерала Смэтса в 1915 году, и с тех пор он часто сюда возвращался, чтобы поохотиться и изучить дикую жизнь региона. Он, похоже, узнавал каждое животное, каждую птицу и растение, и у него в запасе имелась сотня историй, и правдивых, и сомнительных, чтобы развлечь Сантэн.

Настроение самой реки постоянно менялось; временами она сужалась и мчалась сквозь окруженные скалами ущелья, и длинное каноэ проносилось там, словно копье. Гребцы направляли его вокруг выступающих камней, о которые разбивалось течение, и легкими движениями весел проводили лодку через водовороты за ними, к следующему отрезку, где поверхность воды походила на зеленое венецианское стекло, и каноэ по инерции летело дальше.

Сантэн задыхалась от страха и восторга, как ребенок на американских горках. Потом они достигли широкого мелкого пространства, здесь течение разбивалось островками и песчаными отмелями, а вокруг растянулась широкая пойма, где паслись стада газелей и диких буйволов, огромных, ленивых на вид существ, черных, как ад, и облепленных высохшей грязью; их огромные бугристые рога уныло повисали над остроконечными ушами. Животные стояли по брюхо в грязи и поднимали черные слюнявые морды в комическом любопытстве, когда мимо проносилась лодка.

– О Блэйн! А это кто такие? Я никогда их прежде не видела.

– Личи, водяные козлы. Их можно найти только здесь, далеко на юге.

Водяных козлов обнаружились огромные стада; самцы обладали грубой рыжей шерстью, ростом были по грудь человеку, а на головах у них красовались изящно изогнутые рога. Безрогие самки были пушистыми, как детские игрушки. Стада были настолько велики, что, когда животные бросались в бегство при виде людей, они взбивали копытами воду и землю, из-за чего все вокруг гудело, словно где-то вдали проносился локомотив.

Почти на каждом высоком дереве вдоль речных берегов сидели пары орланов-крикунов; белые перья на их головах сияли в солнечном свете. Они закидывали головы и надували шеи, испуская странные пронзительные крики, когда каноэ скользило мимо.

На белых песчаных берегах вырисовывались длинные силуэты, похожие на ящериц. Это были крокодилы. Уродливые и злобные, они приподнимались на коротких кривых лапах и быстро ковыляли к краю воды, а потом исчезали под поверхностью, и лишь два бугорка их чешуйчатых надбровных дуг оставались над водой.

На мелководье внимание Сантэн привлекло скопление гладких округлых валунов, серых, обрамленных розовым, но она не поняла, что это такое, пока Блэйн не предостерег:

– Следите за ними!

А гребцы налегли на весла, когда один из валунов шевельнулся, подняв голову размером с пивной бочонок, разинул красную могучую пасть, утыканную желтыми клыками, и взревел, и это походило на сардонический хохот обезумевшего божества.

Блэйн слегка поправил винтовку.

– Только не воспринимайте их с эдаким легкомыслием… такой зверь совсем не забавен, – сказал он Сантэн, заряжая оружие.

Пока он говорил, гигантский гиппопотам ринулся к ним из тени, взбивая воду в белую пену своими слоновьими боками, продолжая угрожающе реветь, разинув пасть, щелкая длинными желтыми зубами, чьи острые концы могли без труда косить густые заросли папируса, раздробить борта каноэ или с той же легкостью перекусить пополам человека.

Суденышко рванулось вперед, повинуясь сильным ударам весел двух гребцов, но гиппопотам быстро нагонял их, и Блэйн вскочил, балансируя на неустойчивом дне. Он вскинул винтовку к плечу и начал стрелять с такой скоростью, что звуки выстрелов сливались друг с другом.

Сантэн съежилась от грохота над головой и оглянулась, ожидая увидеть, как пули врезаются в огромную серую голову и кровь льется между стеклянными розовыми глазками. Но Блэйн метил на несколько дюймов выше лба зверя. Щетинистые уши поворачивались и трепетали, как птичьи крылья, от звуков проносящихся мимо пуль, и самец прекратил погоню и замер, держа над водой только голову, быстро моргая в почти комическом недоумении. Каноэ поспешно удалилось, а гиппопотам ушел под воду, оставив за собой большую воронку зеленой воды, словно пряча свое смущение от безуспешной попытки продемонстрировать свирепость и силу.

– Вы в порядке, Сантэн? – Блэйн опустил винтовку.

– Это было немножко пугающе. – Она старалась говорить ровным тоном, но ей это удалось лишь отчасти.

– Ну, все было не так плохо, как выглядело: шум и ярость, но без особых убийственных намерений. – Блэйн улыбнулся.

– Я рада, что вы его не убили.

– Нет особого смысла превращать старину в четыре тонны гниющей падали и оставлять вдовами двадцать его жирных жен.

– Так вот почему он погнался за нами – защищал своих самок?

– Возможно, но с дикими зверями никогда нельзя знать наверняка. Может, одна из его самок готова отелиться или у него остались неприятные воспоминания о людях-охотниках, а может, он сегодня просто в скверном настроении.

Его спокойствие в такой острый момент произвело на Сантэн почти такое же впечатление, как и его человечность по отношению к грозной твари.

«Только школьницы боготворят своих героев», – решительно напомнила она себе, когда каноэ снова помчалось вперед.

А потом поймала себя на том, что изучает ширину плеч Блэйна и то, как он держит голову… Его темные волосы были коротко подстрижены на шее, а шея была крепкой, но не бычьей, она выглядела приятно пропорциональной и гладкой. Только уши были великоваты, их кончики порозовели, и казалось, что сквозь них просвечивает солнце. Сантэн ощутила почти неудержимое желание наклониться вперед и поцеловать нежную кожу прямо за этими ушами, но она, хихикнув, сдержалась.

Он обернулся с улыбкой:

– Что смешного?

– Девушки всегда чувствуют себя слабыми и начинают хихикать, когда очаровательный принц спасает их от огнедышащего дракона.

– Эти драконы – мифические существа.

– Не стоит над ними насмехаться, – упрекнула его Сантэн. – Здесь все возможно, даже драконы и принцы. Это же волшебная страна. И за следующим поворотом нас ждут Санта-Клаус и добрая фея.

– Вы просто немножко сумасшедшая, вы это знаете?

– Да, я знаю, – кивнула Сантэн. – И думаю, мне следует вас предупредить, что это опасно и заразно.

– Вы запоздали с предупреждением. – Блэйн печально покачал головой. – Боюсь, я уже подхватил заразу.

– Хорошо, – кивнула она и, поддавшись все-таки порыву, наклонилась и поцеловала его за ухом.

Блэйн театрально содрогнулся.

– Посмотрите, что вы натворили! – Он опять повернулся к ней и показал мурашки, появившиеся на его руках. – Вы должны обещать никогда больше такого не делать. Это слишком опасно.

– Как и вы, я никогда не даю обещаний.

Она заметила легкую тень сожаления и вины, скользнувшую в его взгляде, и выругала себя за то, что намекнула об отсутствии у него обязательств по отношению к ней и тем самым испортила настроение.

– О, Блэйн, посмотрите на тех птиц! Наверняка они не настоящие, да? Это доказывает мою правоту насчет сказочной страны.

Она попыталась все исправить.

Они плыли мимо высокого крутого берега из красной глины, яркой, как апельсин «королек». Берег был пронизан тысячами безупречно круглых дырок, и над ними клубились облаком изумительно раскрашенные птицы, залетая в мириады норок и вылетая оттуда.

– Карминные пчелоеды, – пояснил Блэйн, вполне разделяя ее изумление перед великолепием вспышек ярко-розового и бирюзового цветов, длинными струящимися хвостами птиц и острыми, как стилеты, концами их крыльев. – У них настолько нереальный вид, что я начинаю вам верить. Пожалуй, мы и в самом деле случайно проскочили сквозь зеркало.

Они мало говорили после этого, но молчание словно еще больше сблизило их. И только раз они прикоснулись друг к другу, когда Сантэн положила ладонь на его шею, а он на мгновение накрыл ее руку своей.

Потом Блэйн что-то коротко сказал старшему гребцу.

– Что такое, Блэйн? – спросила она.

– Я велел ему найти хорошее место, чтобы остановиться на ночь.

– Но разве еще не слишком рано? – Сантэн посмотрела на солнце.

– Да. – Он повернулся к ней и улыбнулся почти застенчиво. – Я просто пытаюсь замедлить путь до Рунту.

– Замедлить?

– Пусть это будет долгое путешествие.

Блэйн выбрал один из самых крупных островов. Белая наносная песчаная отмель закручивалась, образуя скрытую лагуну, чистую и зеленую, укрытую высоким колышущимся папирусом. Пока гребцы собирали плавник для костра и резали папирус, чтобы соорудить Малкомсу и Сантэн убежище на ночь, Блэйн взял винтовку.

– Куда это вы? – спросила Сантэн.

– Посмотрю, не удастся ли добыть оленя на ужин.

– О, Блэйн, пожалуйста, не надо никого убивать! Только не сегодня! Не в такой особенный день.

– Вам разве не надоели консервы?

– Пожалуйста! – настаивала она.

Блэйн с улыбкой отложил в сторону винтовку и грустно покачал головой, а потом пошел убедиться, что хижина готова и москитные сетки натянуты над каждой из двух постелей. После этого он отпустил гребцов, и чернокожие сели в каноэ.

– Куда это они? – удивилась Сантэн, когда гребцы направили лодку к середине реки.

– Я велел им переночевать на берегу, – ответил Блэйн, и они переглянулись, внезапно испытав неловкость и смущение и остро осознав свое уединение на острове, когда посмотрели вслед удалявшемуся каноэ.

Сантэн повернулась и направилась к месту стоянки. Опустившись на колени возле седельных сумок, ее единственного багажа, она сказала, не поднимая головы:

– Я не купалась со вчерашнего вечера. Хочу поплавать в лагуне.

Она уже держала в руке брусок желтого мыла.

– У вас есть последнее сообщение для родных?

– Что вы имеете в виду?

– Это река Окаванго, Сантэн. Крокодилы здесь заглатывают маленьких девочек, как обычную закуску.

– Вы можете постоять на страже с винтовкой…

– Счастлив угодить!

– …и с закрытыми глазами!

– Но так я не замечу врага, да?

Он обследовал край лагуны и обнаружил мелкое местечко под выступом черной, отполированной водой скалы, где дно покрывал белый песок и приближавшегося крокодила можно было легко заметить. Сев на самый высокий камень с заряженным «ли-энфилдом», Блэйн снял винтовку с предохранителя.

– Я уверена, вы не станете подсматривать, – предупредила его Сантэн, стоя на берегу под ним.

Блэйн сосредоточился на стае шпорцевых гусей, взмахивавших тяжелыми крыльями на фоне спускавшегося солнца, но остро осознавая, что слышит шорох сброшенной Сантэн одежды.

Потом он услышал плеск воды, тихий вздох Сантэн, а затем она воскликнула:

– Отлично, теперь можете высматривать крокодилов!

Она сидела на песчаном дне спиной к нему, и лишь ее голова оставалась над поверхностью, а волосы она подняла и скрутила на макушке.

– Это просто божественно, так прохладно, так освежающе!

Она улыбнулась ему через плечо, а он увидел сквозь зеленую воду сияние ее белого тела и подумал, что может и не выдержать боли желания. Он знал, что Сантэн нарочно его провоцирует, но не мог устоять перед ней, не мог сопротивляться ее уловкам.

Изабелла Малкомс упала с лошади почти пять лет назад, и с тех пор они не были близки как мужчина и женщина. Они лишь раз попытались, и Блэйну невыносимо было вспоминать о боли и унижении, которые оба испытали при этой неудачной попытке.

А он обладал здоровым страстным телом и огромной жаждой жизни. Ему понадобились все его силы и решительность, чтобы приучить себя к неестественному для него монашескому существованию. Наконец он преуспел, так что теперь оказался не готов к тому, что наружу вдруг вырвались все подавленные желания и инстинкты.

– Теперь снова закройте глаза! – весело крикнула Сантэн. – Я собираюсь встать и намылиться.

Он не смог ответить; сдержав стон, рвавшийся из его горла, он решительно уставился на винтовку на своих коленях.

Сантэн вдруг закричала, в голосе стремительно нарастал ужас:

– Блэйн!

В одно мгновение он вскочил. Сантэн стояла в воде по бедра, зеленые маленькие волны плескались вокруг ее круглых ягодиц, не доставая до тонкой талии. Ее изумительно красивые спина и плечи напряглись от страха.

Крокодил приближался из глубины, хлеща длинным бугорчатым хвостом, от его жуткой, покрытой броней морды в обе стороны разбегалась волна. Рептилия была длиной почти с их каноэ, двадцати футов от кончика носа до кончика хвоста.

– Бегите, Сантэн, бегите! – проревел Блэйн, и она развернулась и бросилась в его сторону.

Но рептилия неслась быстро, как лошадь на полном скаку, вода поднималась за ней бурлящим следом, а Сантэн мешала Блэйну прицелиться, потому что бежала прямиком к нему.

Блэйн спрыгнул с камня и пошел по колено в воде ей навстречу, держа винтовку высоко на уровне груди.

– Ложитесь! – закричал он. – Падайте!

Она отреагировала мгновенно, нырнув вперед во весь рост, и Блэйн выстрелил поверх ее спины, когда огромная рептилия почти уже нагнала женщину.

Пуля ударилась о чешуйчатую броню омерзительного черепа. Крокодил выгнул спину, вырвавшись из воды, окатив брызгами Блэйна и накрыв Сантэн пенящейся волной. Он встал на мощном хвосте, его уродливые передние лапы отчаянно размахивали в воздухе, выставив светлый живот, расчерченный симметричными квадратами чешуй, длинная угловатая морда уставилась в небо, и он с ревом рухнул назад, на спину.

Блэйн рывком поставил Сантэн на ноги и, обхватив одной рукой, попятился к пляжу, держа свободной рукой винтовку, как пистолет. Крокодил бился в чудовищных конвульсиях, его примитивный мозг был поврежден пулей. Рептилия каталась и колотилась, бессмысленно кружа в воде, щелкая челюстями так, что желтые зубы гремели, как стальные ворота на сильном ветру.

Блэйн толкнул Сантэн к себе за спину и обеими руками вскинул винтовку. Его пули загремели по чешуйчатой голове, отрывая куски плоти и костей, и хвост рептилии слабо трепетал и хлестал. Крокодил погрузился в темную зеленую воду за отмелью, потом еще раз показался на поверхности – и исчез.

Сантэн дрожала от страха, ее зубы стучали так, что она едва могла говорить.

– Ужасно, о, какое жуткое чудовище! – Она бросилась на грудь Блэйну и прильнула к нему. – О Блэйн, как я испугалась!

Ее лицо было прижато к его груди, так что слова можно было разобрать с трудом.

– Теперь все в порядке. – Он попытался успокоить ее. – Расслабьтесь, дорогая, все кончилось. Его уже нет.

Блэйн прислонил винтовку к камням и обнял Сантэн.

Он гладил ее и утешал, сначала без страсти, как успокаивал бы одну из своих дочерей, когда та просыпалась от ночного кошмара и с криком бежала к нему; затем он остро ощутил шелковистость ее нагой влажной кожи… Его пальцы улавливали все изгибы ее спины, мягкие выступы мышц по обеим сторонам позвоночника, и он не мог удержаться, чтобы не провести кончиками пальцев по ее хребту. Позвонки казались нитью гладких бусин под ее кожей; Блэйн добрался до самого их конца, до того места, где они исчезали между маленькими крепкими ягодицами. Сантэн уже затихла, лишь судорожно вздыхала, но под его рукой изогнулась, как кошка, прижавшись к нему бедрами, и он прижал ладони к ее ягодицам и привлек ее к себе. Она не сопротивлялась, наоборот, все ее тело устремилось навстречу ему.

– Блэйн…

Она выдохнула его имя и подняла голову.

Он поцеловал ее яростно, с гневом благородного мужчины, который понимает, что больше не может соблюдать данные обеты, и они слились в поцелуе так, что грозили удушить друг друга в лихорадке страсти.

Наконец Сантэн отодвинулась.

– Сейчас, – пробормотала она. – Прямо сейчас…

Он подхватил ее на руки, как ребенка, и побежал по мягкому белому песку к их тростниковой хижине. Там он упал на колени рядом с ложем из папируса и нежно опустил Сантэн на одеяло.

– Я хочу смотреть на тебя, – выпалил он, садясь на корточки.

Но она изогнулась и потянулась к нему.

– Потом… я не могу ждать… пожалуйста, Блэйн… О боже, скорей…

Она буквально отрывала пуговицы на его рубашке, неловкая и отчаянная от спешки.

Блэйн сорвал с себя мокрую рубаху и отшвырнул ее прочь, а Сантэн уже снова целовала его, не давая вздохнуть, и при этом оба расстегивали пряжку его ремня, мешая друг другу, дико хохоча и задыхаясь, стукаясь лбами, ударяясь губами о зубы…

– О боже… скорее, Блэйн…

Он оторвался от нее и запрыгал на одной ноге, стараясь избавиться от мокрых бриджей, прилипавших к коже. Выглядел он неуклюжим и нескладным, и от торопливости в итоге чуть не вывалился из хижины на мягкий белый песок. А Сантэн, задыхаясь, хохотала – он был таким забавным, прекрасным и глупым, и она так желала его, и, если бы он промедлил еще секунду, что-то могло взорваться у нее внутри, и она знала, что могла бы умереть.

– О пожалуйста, Блэйн… скорее иди ко мне…

Наконец он был обнажен, как и она, и он бросился к ней, а она схватила его одной рукой за плечо и опрокинулась назад, увлекая его за собой, раздвигая колени и высоко поднимая их, и другой рукой уже тянулась к нему, нащупывая и направляя…

– О Блэйн, ты такой… о, да, так… я не могу… мне хочется кричать…

– Кричи! – подбодрил он ее, раскачиваясь над ней, погружаясь в нее. – Здесь тебя никто не услышит. Кричи за нас обоих!

И она широко открыла рот и выпустила наружу все свое одиночество, желание и недоверчивую радость, и он в конце присоединился к ее крику, яростно рыча вместе с ней в самый совершенный и опустошающий момент ее существования.

Потом она тихо всхлипывала, прижавшись к его груди, а он недоумевал, сострадал и беспокоился.

– Я был слишком груб… прости меня! Я не хотел причинить тебе боль.

Она качнула головой и проглотила слезы.

– Нет, ты не сделал мне больно, это было самое прекрасное…

– Тогда почему ты плачешь?

– Потому что все хорошее кажется таким мимолетным, и чем оно прекраснее, тем быстрее проходит, зато гадкие и подлые времена кажутся вечными.

– Не надо так думать, моя малышка.

– Не знаю, как я буду дальше жить без тебя. Я и до этого жила в аду, но теперь все станет в тысячу раз хуже.

– А я не знаю, где мне взять силы, чтобы расстаться с тобой, – прошептал он. – Это будет самым трудным из всего, что мне приходилось делать в жизни.

– Сколько у нас еще времени?

– Еще день… а потом мы доберемся до Рунду.

– Когда я была маленькой, отец подарил мне янтарную брошь с насекомым внутри. Мне хочется, чтобы мы могли сохранить так же это мгновение, запечатлеть его навечно в драгоценном янтаре нашей любви.

Их расставание было постепенным процессом, а не милосердным ударом гильотины, но в последующие дни медленное вторжение событий и людей разделяло их, так что им приходилось переживать каждую малую щель, каждый новый поворот, и это усиливало агонию.

С того утра, когда они добрались до пограничного поста в Рунду и вышли на берег, чтобы встретиться с сержантом полиции, они постоянно находились с чужими людьми, поэтому оставались настороже, так что каждый взгляд, которым они обменивались, каждое слово или тайная ласка заставляли их со все большим страхом осознавать неизбежность разлуки. Только когда пыльный полицейский грузовик перевез их через последний холм перед Виндхуком, медленная пытка кончилась.

Их ждал целый мир: Изабелла, прекрасная и трагичная в своем инвалидном кресле, и ее дочери, заливающиеся смехом, веселые и очаровательные, как эльфы, спорящие за объятия Блэйна; суперинтендант полиции и территориальный секретарь; толпы мелких чиновников, репортеров и фотографов; Твентимен-Джонс и Эйб Абрахамс, сэр Гарри и леди Кортни, примчавшиеся из своего имения в Ледибурге сразу, как только услышали об ограблении, и пачки сообщений с выражением обеспокоенности и с поздравлениями, телеграммы от премьер-министра и от Оу Бааса, генерала Смэтса, и от сотен друзей и деловых партнеров.

Но Сантэн чувствовала себя в стороне от всего этого шума. Она словно наблюдала за всем происходящим сквозь прозрачную вуаль, приглушавшую звуки, искажавшую формы и превращавшую все в подобие сна. Словно половина Сантэн была где-то далеко, плыла по прекрасной зеленой реке, занималась любовью теплой тихой ночью, а москиты звенели снаружи защитной сетки, а она все шла и шла об руку с человеком, которого любила, высоким, сильным, нежным мужчиной с добрыми зелеными глазами, с руками пианиста и милыми торчащими ушами.

Из своего вагона она позвонила Шасе и постаралась выразить энтузиазм по поводу того, что он теперь капитан крикетной команды, и по поводу его оценок по математике, которые наконец-то пошли вверх.

– Я не знаю, когда вернусь в Вельтевреден, chéri. Здесь так много дел. Боюсь, алмазы нам уже не вернуть. Так что нужно будет провести переговоры с банком, и мне придется многое изменить. Конечно, мы не бедные, пока нет, но миллион фунтов – это слишком большая потеря, к тому же будет еще судебное разбирательство. Да, он ужасный человек, Шаса, но я не знаю, повесят ли его. Боже милостивый, нет! Нам не позволят смотреть…

Дважды в тот первый день их окончательной разлуки она звонила в его резиденцию в тщетной надежде, что ей ответит Блэйн, но отвечала какая-то женщина, то ли его секретарь, то ли Изабелла, и каждый раз Сантэн вешала трубку, не говоря ни слова.

Снова они встретились на следующий день, в офисе администратора. Блэйн созвал пресс-конференцию, и в приемной собралась толпа журналистов и фотографов. И снова появилась Изабелла в своем инвалидном кресле, и Блэйн держался рядом с ней, внимательный и невыносимо красивый. Сантэн понадобились все ее силы и актерские способности, чтобы дружески пожать ему руку, а потом беспечно шутить с прессой, даже позировать для фотографов вместе с Блэйном и ни разу не позволить себе улыбнуться ему. Но позже, когда она ехала в контору своей компании, ей пришлось остановиться на обочине дороги и какое-то время сидеть тихо, чтобы собраться с мыслями. Никакой возможности обменяться с Блэйном словечком наедине так и не появилось.

Эйб уже ждал ее и, когда она вошла в парадную дверь, поднялся следом за ней по лестнице в ее кабинет.

– Сантэн, вы опоздали. Вас ждут в зале заседаний почти час. Не могу сказать, что они проявляют терпение.

– Пусть подождут! – бросила она с напускной бравадой. – Им лучше к этому привыкнуть.

Банк являлся ее единственным крупным кредитором.

– Потеря камней напугала их до полусмерти, Сантэн.

Директора банка требовали этой встречи с той самой минуты, как услышали, что Сантэн вернулась в город.

– Где доктор Твентимен-Джонс?

– Там, с ними, льет масло на бурные воды. – Эйб положил перед Сантэн толстую папку. – Это расписание выплаты процентов.

Сантэн посмотрела на бумагу. Она уже знала все это наизусть. Она могла перечислить даты, суммы и ставки. Сантэн уже детально подготовила свою стратегию, но все это было не слишком реально, как детская игра.

– Есть что-то новое, о чем мне следует знать до того, как я шагну в логово льва? – спросила она.

– Длинная телеграмма от Ллойда из Лондона. Они отклонили заявку. Вооруженной охраны не было.

Сантэн кивнула:

– Мы этого ожидали. Можем ли мы привлечь их к суду? Что посоветуете?

– Я могу высказаться за тяжбу, но предчувствую, что мы лишь зря потеряем время и деньги.

– Что-то еще?

– «Де Бирс». Сообщение от сэра Эрнеста Оппенгеймера лично.

– Уже разнюхал, да? – Сантэн вздохнула, стараясь озаботиться делами, но вместо этого думала о Блэйне. Она видела его склоненным над креслом жены. Выгнав из памяти этот образ, она сосредоточилась на том, что говорил ей Эйб.

– Сэр Эрнест едет сюда из Кимберли. Прибудет в Виндхук в четверг.

– Конечно, по счастливой случайности, – цинично усмехнулась Сантэн.

– Он просит вас о встрече при первой же возможности.

– У него нюх, как у гиены, и зрение, как у стервятника, – сказала Сантэн. – Он может учуять кровь и высмотреть умирающее животное за сотню лиг.

– Ему нужен рудник Ха’ани, Сантэн. Он жаждет его уже тринадцать лет.

– Им всем нужен рудник Ха’ани, Эйб. Банку, сэру Эрнесту, всем хищникам. Но видит бог, им придется сразиться со мной за него.

Она встала, и Эйб спросил:

– Вы готовы?

Сантэн посмотрела на себя в зеркало над каминной полкой, коснулась волос, увлажнила губы кончиком языка, и вдруг все стало предельно отчетливым. Она начинала битву, ее рассудок прояснился, ум обострился, и она улыбнулась себе яркой, уверенной, покровительственной улыбкой. Да, она снова была готова.

– Идемте! – сказала она, и они отправились в длинный зал заседаний совета директоров с его столом желтого дерева и шестью огромными настенными росписями – необычайно лиричными пейзажами пустыми, написанными рукой Пирнифа.

Сантэн вскинула голову, ее глаза сверкали напускной уверенностью.

– Прошу простить меня, джентльмены, – беспечно воскликнула она, атакуя их всей силой своей личности и женственности и наблюдая за тем, как они сдаются перед ней. – Но уверяю вас, что теперь я полностью в вашем распоряжении и все мое внимание принадлежит вам так долго, как это понадобится.

Глубоко внутри нее все равно оставалась болезненная пустота, которую Блэйн заполнил лишь на несколько мимолетных мгновений, но Сантэн закрыла и оградила ее. Она снова была несгибаема, и, садясь в кожаное кресло во главе стола, она мысленно повторяла, словно мантру: «Ха’ани принадлежит мне – и никто не отберет у меня рудник».

Манфред де ла Рей двигался в темноте так же быстро, как двое взрослых мужчин, что уводили его на север. Унижение и боль, которые он испытал, когда отец прогонял его, вызвали в нем новую дерзость и стальную решимость. Отец назвал его хнычущей девчонкой.

«Но теперь я мужчина, – сказал он себе, быстро шагая следом за фигурой Темного Хендрика. – Я больше никогда не стану плакать. Я мужчина, и я буду доказывать это каждый день своей жизни. Я докажу это тебе, папа. Если ты еще смотришь на меня, тебе никогда больше не придется меня стыдиться».

Потом он подумал о том, как его отец умирает в одиночестве на вершине холма, и горе захлестнуло его. Вопреки решению, его глаза наполнились слезами, и ему понадобились все его сила и воля, чтобы подавить их.

«Теперь я мужчина».

Он сосредоточился на этом, и действительно, он ведь уже стал таким же высоким, как взрослый, почти таким же высоким, как Хендрик, а его длинные ноги без устали несли его вперед. «Ты будешь гордиться мной, папа. Клянусь. Клянусь перед Богом».

Он не замедлял шага и не испускал ни единой жалобы всю эту долгую ночь, а когда солнце поднялось над вершинами деревьев, они добрались до реки.

Как только они напились, Хендрик снова повел их на север. Они петляли, днем отходя от реки, прячась среди сухих мопани, а потом возвращались к воде, чтобы утолить жажду, и все ночные часы шагали вдоль реки.

Лишь после двенадцати ночей тяжелого перехода Хендрик решил, что погоня им не грозит.

– Когда мы перейдем реку, Хенни? – спросил Манфред.

– Никогда, – ответил Темный Хендрик.

– Но отец задумывал уйти на португальские территории, к торговцу слоновой костью Элвису де Сантосу, а потом отправиться в Луанду.

– Да, таков был план твоего отца, – согласился Хендрик. – Но твоего отца с нами нет. А на севере нечего делать незнакомому чернокожему человеку. Португальцы еще хуже немцев, англичан или буров. Они обязательно надуют нас с алмазами, да еще и изобьют, как собак, и отправят на каторжные работы. Нет, Мани, мы возвращаемся – в Овамболенд, к нашим братьям по племени, где каждый нам друг и где мы сможем жить как люди, а не как животные.

– Полиция нас найдет, – возразил Манфред.

– Нас никто не видел. Твой отец позаботился об этом.

– Но все знают, что ты был другом моего отца. Они придут за тобой.

Хендрик усмехнулся:

– В Овамболенде меня зовут иначе, не Хендриком, и тысяча свидетелей поклянутся, что я всегда оставался в моем краале и не знаю никаких белых грабителей. А для белых полицейских все черные на одно лицо, и у меня есть брат, умный брат, который узнает, как и где продать наши алмазы. С этими камнями я могу купить две сотни голов отличного скота и десять толстых жен. Нет, Мани, мы возвращаемся домой.

– Но что будет со мной, Хендрик? Я не могу отправиться с тобой в краали овамбо.

– Для тебя есть и место, и план. – Хендрик отеческим жестом положил руку на плечи Манфреда. – Твой отец доверил тебя мне. Тебе нечего бояться. Я позабочусь о твоей безопасности, прежде чем покинуть тебя.

– Когда ты уйдешь, Хендрик, я останусь один. У меня ничего не останется.

Черный человек не смог ему ответить. Он опустил руку и заговорил отрывисто:

– Пора снова в путь; нас ждет впереди долгая трудная дорога.

Они в ту ночь оставили реку и повернули обратно, на юго-запад, обходя страшные пустоши Бушменленда, держась более мягких, не лишенных воды земель, шагая теперь не так быстро, но по-прежнему избегая всех населенных мест или контактов с людьми, пока наконец, на двенадцатый день после того, как они оставили Лотара де ла Рея на роковой вершине, они не увидели в сумерках большую деревню овамбо.

Конические тростниковые хижины стояли без определенного порядка, группами по четыре или пять, и каждую окружала ограда из травяных циновок, а располагалось это все вокруг большого центрального загона для скота, огороженного забором из кольев, вбитых в землю. Древесный дым плыл светлыми голубыми клубами, смешиваясь с аммиачным запахом помета и ароматом кукурузных лепешек, что пеклись на углях. Звуки детского смеха и женские голоса звучали мелодично, словно птичье пение. Путники заметили яркие вспышки юбок из пестрого хлопка, когда со стороны источника появилась цепочка женщин, грациозно несших на головах полные до краев сосуды с водой.

Однако путники не спешили подойти к деревне. Вместо этого они укрылись за гребнем холма, высматривая чужаков или признаки чего-то необычного, малейшие намеки на опасность; Хендрик и Кляйн Бой тихо обсуждали каждое замеченное движение, каждый звук, доносившийся из деревни, пока Манфред не потерял терпение.

– Чего мы ждем, Хенни?

– Только глупый молодой сернобык бросается сломя голову в западню, – проворчал Хендрик. – Мы спустимся туда, когда будем уверены, что опасности нет.

В середине дня маленький черный мальчишка погнал вверх по склону стадо коз. Он был совершенно голым, лишь на его шее висела рогатка; Хендрик тихо свистнул.

Ребенок вздрогнул и с испугом уставился на их укрытие. Потом, когда Хендрик свистнул снова, он осторожно направился в их сторону. И вдруг расплылся в улыбке, слишком большой и белозубой для его грязного личика, и бросился к Хендрику.

Хендрик засмеялся и посадил его к себе на колени, и мальчик что-то восторженно забормотал.

– Это мой сын, – пояснил Хендрик, обращаясь к Мани, а потом стал расспрашивать малыша, внимательно слушая его ответы.

– Чужих в деревне нет, – проворчал он наконец. – Полиция приходила, искали меня, но теперь все ушли.

Неся мальчика на руках, он повел спутников вниз по склону к самому большому скоплению хижин и, нагнувшись, вошел в брешь в плетеной изгороди. Двор был голым, чисто выметенным, хижины стояли кругом, входами к центру. Во дворе занимались делами четыре женщины, одетые лишь в набедренные повязки из яркой хлопковой ткани. Они раскачивались на пятках, негромко напевая, и дробили сухую кукурузу в высоких деревянных ступах, при этом их голые груди подпрыгивали и колыхались при каждом движении длинных палок, которые они использовали как песты.

Одна из женщин взвизгнула, увидев Хендрика, и бросилась к нему. Это была древняя старуха, морщинистая и беззубая, ее голову покрывала белая шерсть. Она упала на колени и обняла мощные ноги Хендрика, что-то радостно гудя.

– Моя мать, – пояснил Хендрик и поднял ее, поставив на ноги.

Потом их окружили другие радостно болтающие женщины, но через несколько минут Хендрик угомонил их и отогнал прочь.

– Тебе повезло, Мани, – проворчал он, сверкая глазами. – Тебе будет позволено иметь только одну жену.

У входа в самую дальнюю хижину сидел единственный в краале мужчина, устроившись на низком резном табурете. Он совершенно не принимал участия в шумной суете, устроенной женщинами, и теперь Хендрик направился к нему. Мужчина был намного моложе Хендрика, с более светлой, почти медового цвета кожей. Однако его мышцы были крепкими благодаря тяжелому физическому труду, и в нем ощущалась уверенность человека, преуспевшего в своих стараниях. У него было умное, интеллигентное лицо, с египетскими чертами, как у молодого фараона. К удивлению Манфреда, он держал на колене потрепанную книгу, экземпляр «Истории Англии» Маколея.

Он приветствовал Хендрика со спокойной сдержанностью, но их взаимная привязанность была очевидна для белого мальчика, наблюдавшего за ними.

– Это мой умный младший брат. У нас один отец, но разные матери. Он говорит на африкаансе и по-английски куда лучше меня, и он читает книги. Его английское имя – Мозес.

– Я вижу тебя, Мозес, – поприветствовал молодого овамбо Манфред так, как принято у коренных жителей Африки. Он чувствовал себя неловко под пронизывающим взглядом темных глаз.

– Вижу тебя, маленький белый мальчик.

– Не называй меня мальчиком, – с жаром возразил Манфред. – Я не мальчик.

Мужчины переглянулись и улыбнулись.

– Мозес – начальник на алмазном руднике Ха’ани, – примирительным тоном вмешался Хендрик.

Но высокий овамбо покачал головой и ответил на местном языке:

– Уже нет, старший брат. Меня уволили больше месяца назад. Так что теперь я сижу здесь на солнышке, пью пиво, читаю и размышляю, исполняя обременительные мужские обязанности.

Они рассмеялись, и Мозес хлопнул в ладоши и властно окликнул женщин:

– Принесите пива! Вы разве не видите, что мой брат умирает от жажды?

Для Хендрика стало облегчением избавиться от западной одежды и снова нацепить удобную набедренную повязку, позволяя себе опять погрузиться в деревенскую жизнь. И приятно было выпить терпкого, шипучего пива из сорго, густого, как кашица, охлажденного в глиняных горшках, и поговорить не спеша о скоте и добыче, об урожае и дождях, о знакомых, друзьях и родственниках, о смертях, рождениях и свадьбах. Прошло много времени, прежде чем они осторожно приступили к обсуждению важных вопросов.

– Да, – кивнул Мозес. – Полиция приходила. Два пса из Виндхука, что служат белым людям и которым должно быть стыдно, что они предали собственное племя. Они были не в форме, но все равно от них воняло полицией. Они тут провели много дней, расспрашивали о человеке по имени Темный Хендрик… и сначала были вежливыми и улыбались, а потом разозлились и стали угрожать. Они побили нескольких женщин и твою мать… – Он увидел, как Хендрик напрягся, как сжались его челюсти, и быстро продолжил: – Она старая, но крепкая. Ее били и раньше; наш отец был строгим человеком. Но они зря старались, она не знала Темного Хендрика, никто не знал Темного Хендрика, и полицейские псы ушли.

– Они вернутся, – сказал Хендрик, и его единокровный брат кивнул.

– Да. Белые никогда не забывают. Пять лет, десять лет. Они повесили человека в Претории за убийство, совершенное двадцать пять лет назад. Они вернутся.

Они по очереди пили из горшка с пивом, с удовольствием прихлебывая и передавая черный горшок из рук в руки.

– Итак, – продолжал Мозес, – они говорили о большом ограблении, краже алмазов на дороге от рудника и упоминали имя белого дьявола, с которым ты вечно был рядом и сражался, с которым ты отправился ловить рыбу. Они говорят, что ты и во время ограбления был с ним и что они повесят тебя, как только найдут.

Хендрик усмехнулся и пошел в контратаку:

– А я слышал истории о парне, которого никто никак не связывает со мной. Я слыхал, что он весьма ловок в том, чтобы пристроить краденые алмазы. Что все камни, утекшие с рудника Ха’ани, прошли через его руки.

Мозес едва заметно улыбнулся:

– Да кто мог наболтать тебе такую гнусную ложь?

Хендрик махнул рукой в сторону Кляйн Боя. Тот принес из тайника сыромятный мешок и положил его перед отцом. Хендрик открыл его и один за другим начал доставать маленькие пакеты из коричневой упаковочной бумаги, выкладывая их на утоптанную землю двора, четырнадцать штук в ряд.

Его брат взял первый пакет, достал из ножен нож и взрезал восковую печать.

– Это печать рудника Ха’ани, – заметил он и аккуратно развернул бумагу.

Выражение его лица не изменилось, когда он рассматривал содержимое пакета. Отложив его в сторону, он открыл следующий. Он не произнес ни слова, пока не открыл все четырнадцать и не изучил то, что лежало в них. А потом негромко сказал:

– Смерть. Здесь лежит смерть. Сотня смертей, тысяча смертей.

– Ты можешь продать их для нас? – спросил Хендрик.

Мозес покачал головой:

– Я никогда не видел таких камней, да еще и так много вместе. Попытка продать их все сразу навлечет на нас беды и смерть. Я должен подумать, но тем временем мы не осмелимся держать такие смертельные камни в краале.

На следующее утро, на рассвете, они втроем – Хендрик, Мозес и Кляйн Бой – вышли из деревни и поднялись на гребень холма, где нашли свинцовое древо, которое Хендрик помнил еще с тех пор, как бродил здесь маленьким голым пастушком. В стволе находилось дупло, в тридцати футах над землей, и в нем гнездилась пара филинов.

Пока остальные стояли на страже, Кляйн Бой вскарабкался на дерево, неся с собой сыромятный мешок.

Прошло много дней, прежде чем Мозес осторожно высказал свои тщательно продуманные соображения:

– Брат мой, ты и я уже не принадлежим этой жизни и этому месту. Я видел, как в тебе зреет беспокойство. Я видел, как ты смотришь на горизонт с видом человека, которого тянет куда-то. Эта жизнь, такая сладкая поначалу, быстро надоедает. Пиво теряет вкус, и мужчина начинает думать о прошлых подвигах, а также о более великих подвигах, которые ждут его где-то вдали.

Хендрик улыбнулся:

– Ты многое знаешь, мой брат, ты даже умеешь заглядывать другим в голову и читать их тайные мысли.

– Мы не можем здесь оставаться. Смертельные камни слишком опасны, чтобы держать их здесь, и слишком опасны, чтобы их продать.

Хендрик кивнул:

– Слушаю.

– Есть кое-что, что я должен сделать. То, что, я верю, предопределено моей судьбой и о чем я никогда не говорил, даже с тобой.

– Так скажи теперь.

– Я говорю о том искусстве, которое белые люди называют политикой и которое недоступно нам, черным людям.

Хендрик пренебрежительно взмахнул рукой:

– Ты читаешь слишком много книг. В таком деле нет никакой выгоды. Оставь его белым людям.

– Ты ошибаешься, брат. В этом искусстве кроются сокровища, рядом с которыми твои маленькие белые камешки покажутся пустяком. Нет, не надо насмехаться.

Хендрик открыл рот – но тут же медленно его закрыл. Он на самом деле никогда прежде о таком не думал, но молодой человек, смотревший на него, обладал некой таинственной силой, особенной энергией, пробравшей Хендрика насквозь и взволновавшей его, хотя он не совсем понимал слова брата.

– Брат, я все решил. Мы уйдет отсюда. Это место слишком мало для нас.

Хендрик кивнул. Эта мысль его не встревожила. Он всю жизнь был бродягой и теперь ощущал готовность снова куда-нибудь отправиться.

– Не только этот крааль, брат. Мы покинем эту страну.

– Покинуть эти земли! – Хендрик вскочил, потом снова сел на табурет.

– Мы должны это сделать. Здесь слишком тесно для нас и для тех камней.

– Куда мы отправимся?

Его брат вскинул руку:

– Мы это скоро обсудим, но сначала ты должен избавить нас от этого белого ребенка, которого привел с собой. Он даже опаснее камней. Он приведет сюда белую полицию еще быстрее. А когда ты это сделаешь, брат, мы будем готовы отправиться туда, куда должны, и сделать то, что нам следует.

Темный Хендрик обладал огромной силой, как физической, так и духовной. Он мало чего боялся, мог испытать всякое и пострадать за желаемое, но он всегда следовал за кем-то. Всегда находился человек сильнее и бесстрашнее, который вел его за собой.

– Сделаем так, как ты говоришь, брат, – согласился он. И инстинктивно понял, что нашел того, кто заменит человека, которого он оставил умирать на скале в пустыне.

– Я буду ждать здесь до завтрашнего восхода, – сказал Темный Хендрик белому мальчику. – Если не вернешься к тому времени, я буду знать, что с тобой все в порядке.

– Я увижу тебя снова, Хенни? – с тоской спросил Манфред, и Хендрик заколебался на грани пустого обещания.

– Думаю, теперь мы пойдем разными путями, Мани. – Он опустил руку на плечо Манфреда. – Но я буду часто думать о тебе… и кто знает, возможно, однажды наши дороги снова пересекутся.

Он сжал плечо Манфреда и заметил, что оно стало мускулистым, как у взрослого мужчины.

– Иди с миром и будь таким же человеком, как твой отец.

Он слегка подтолкнул Манфреда, но белый мальчик медлил.

– Хендрик, – прошептал он, – мне хочется многое тебе сказать… но у меня нет слов.

– Иди, – повторил Хендрик. – Мы оба знаем. Ничего говорить не нужно. Иди, Мани.

Манфред поднял свой мешок и свернутое одеяло и вышел из подлеска на пыльную, изрытую колеями дорогу. Юноша направился к деревне, к церковному шпилю, – в нем Манфред увидел нечто вроде символа своего нового существования, который одновременно и манил, и отталкивал его.

На повороте дороги он оглянулся. Не увидев большого овамбо, продолжил путь по главной улице, к церкви в дальнем ее конце.

Не задумываясь, он свернул с главной улицы и подошел к зданию со стороны санитарной полосы, как и во время последнего визита с отцом. Узкий переулок был огорожен пышными кустами маранты, и Манфред почуял запах ведер с отбросами, что стояли за маленькой раздвижной дверью хозяйственной пристройки, выходившей на этот переулок. Он помедлил у задней калитки, потом поднял щеколду и медленно направился по длинной дорожке.

На полпути его остановил чей-то рев, и Манфред опасливо огляделся. Потом снова послышался рев, а затем громкий голос, кого-то убеждающий или язвительно возражающий. Звуки доносились из ветхого строения в глубине двора, похожего на большой дровяной сарай.

Манфред осторожно подобрался к сараю и заглянул внутрь из-за дверного косяка. Внутри было темно, но, когда его глаза приспособились, Манфред увидел что-то вроде мастерской, где в одном конце стояла наковальня, а на стенах висели инструменты. Земляной пол был голым, и в середине стоял на коленях Тромп Бирман, Божий Глас.

На нем были черные брюки от костюма и белая рубашка с белым галстуком, символом его служения. Пиджак он повесил на кузнечные щипцы над наковальней. Густая борода Тромпа Бирмана была обращена к потолку, глаза закрыты, руки подняты в жесте то ли капитуляции, то ли мольбы; но его тон был далек от смирения.

– О Бог Израиля, я настоятельно призываю Тебя дать ответ на молитвы Твоего слуги, направить его в этом деле. Как я могу исполнить Твою волю, если я не знаю, в чем она заключается? Я лишь скромный инструмент, я не осмелюсь принять это решение самостоятельно! Снизойди, о Господь, прояви жалость к моему неведению и глупости и дай знать Твои намерения…

Внезапно Тромп умолк и открыл глаза. Его огромная, лохматая львиная голова повернулась, и глаза, подобные глазам пророка из Ветхого Завета, впились в душу Манфреда.

Манфред поспешно сорвал с головы бесформенную пропотевшую шляпу и обеими руками прижал ее к груди.

– Я вернулся, оом, – сказал он. – Вы же говорили, что я должен вернуться.

Тромп свирепо уставился на него. Он видел крепкого парня, широкоплечего, c мускулистыми руками и ногами, с пыльными золотыми кудрями и, в противоположность им, бровями черными, как угольная пыль, над странными глазами цвета желтого топаза. Он пытался увидеть что-то за светлой поверхностью этих глаз и осознал, что юношу окружает аура решительности и ясного ума.

– Иди сюда, – приказал он, и Манфред, бросив свой мешок, подошел к нему.

Тромп схватил его за руку и потянул вниз:

– Преклони колени, йонг, встань на колени и поблагодари своего Создателя. Вознеси хвалу Господу твоих отцов за то, что Он услышал мою мольбу.

Манфред послушно закрыл глаза и сложил перед собой руки.

– О Боже, прости надоедливость Твоего слуги, просившего Твоего ответа по столь обыденным делам, когда Ты занят вещами куда более важными. Мы благодарим Тебя за то, что Ты привел под нашу крышу и передал на наше попечение этого молодого человека, которого мы закалим и отточим, как меч. Мы превратим его в могучий клинок, который поразит филистимлян, оружие, которое послужит Твоей славе в справедливом и праведном деле Твоего избранного народа, африканеров.

Он ткнул Манфреда крепким указательным пальцем.

– Аминь! – Манфред задохнулся от боли.

– Мы будем восхвалять и благодарить Тебя каждый день нашей жизни, о Господь, и мы молим Тебя даровать этому избранному сыну нашего народа силу духа и решительность…

Молитва, прерываемая только пылким «аминь» Манфреда, продолжалась до тех пор, пока у юноши не заболели колени и не закружилась голова от усталости и голода. Потом вдруг Тромп резко поднял его на ноги и повел по тропинке к кухонной двери.

– Мефроу, – прогудел Глас Божий, – где ты, женщина?

Труди Бирман, запыхавшись, вбежала в кухню – и тут же ошеломленно застыла, увидев мальчика в рваной грязной одежде.

– Моя кухня! – жалобно воскликнула она. – Моя прекрасная чистая кухня! Я только что натерла пол воском!

– Господь послал нам этого йонга, – нараспев произнес Тромп. – Мы примем его в наш дом. Он будет есть за нашим столом, он будет одним из нас.

– Но он грязный, как какой-нибудь черномазый!

– Так отмой его, женщина, отмой его!

В этот момент в дверь за могучей фигурой Труди Бирман робко проскользнула девочка – и тоже застыла, как испуганный олененок, при виде Манфреда.

Манфред с трудом узнал Сару. Она округлилась, чистая упругая плоть скрывала ее локти, совсем недавно выглядевшие костлявыми шишками на руках, подобных прутикам. Прежде бледные щеки порозовели, как яблочки, некогда тусклые глаза стали ясными и яркими, светлые волосы, чистые и блестящие, были заплетены в две косички и заколоты на макушке, и на ней была чистая скромная юбка длиной до лодыжек.

Она вскрикнула и бросилась к Манфреду с протянутыми руками, но Труди Бирман перехватила ее и энергично встряхнула:

– Ах ты, ленивая безнравственная девчонка! Я тебе велела заканчивать работу! Вернись к делу сейчас же!

Она грубо вытолкала Сару из комнаты и снова повернулась к Манфреду, сложив руки на груди и поджав губы.

– Ты отвратителен, – заявила она ему. – Волосы у тебя длинные, как у девчонки. А эта одежда… – Ее лицо стало еще более устрашающим. – Мы в этом доме христиане. Мы не имеем ничего общего с безбожной дикой жизнью твоего отца, тебе это понятно?

– Я голоден, тетя Труди.

– Ты будешь есть тогда же, когда и все остальные, и не раньше, чем станешь чистым. – Она посмотрела на мужа. – Минхеер, ты покажешь мальчику, как разжигать огонь в водогрее?

Она стояла в дверях крошечной ванной и безжалостно наблюдала за его мытьем, отмахнувшись от всех попыток проявить скромность и протестов насчет температуры воды, а когда он колебался, хватала пятнистое голубое мыло и сама терла самые его интимные места и складки тела.

Затем, с одним лишь небольшим полотенцем вокруг бедер, она потащила его за ухо на заднее крыльцо и посадила на ящик для фруктов. Она вооружилась овечьими ножницами, и светлые волосы Манфреда посыпались вокруг его плеч, как пшеница под косой. Юноша провел рукой по голове и ощутил короткие колючие остатки волос, а задняя часть шеи и кожа за ушами теперь чувствовали холод.

Труди Бирман собрала его старую одежду, всячески выражая отвращение, и открыла дверцу топки водогрея. Манфред едва успел спасти свою куртку, и когда Труди увидела выражение лица юноши, когда он пятился от нее, пряча куртку за спиной и тайком ощупывая маленькие бугорки в подкладке, она пожала плечами:

– Хорошо… возможно, после стирки и нескольких заплат… А пока я найду тебе что-нибудь из старых вещей пастора.

Труди Бирман восприняла аппетит Манфреда как личный вызов ее кухне и ее кулинарному искусству. Она подкладывала добавку ему на тарелку еще до того, как он все доедал, и стояла над ним с черпаком в одной руке и кастрюлей рагу в другой. Когда наконец Манфред насытился, она отправилась в кладовку, чтобы принести творожный пирог, и ее глаза при этом победоносно сияли.

Как чужаки, Манфред и Сара занимали самые низкие места в середине стола, а две пухлые, толстощекие белокурые дочери Бирманов сидели выше.

Сара ела так мало, что вызвала гнев Труди Бирман.

– Я не для того готовила вкусную еду, чтобы ты в ней копалась, юная леди! Будешь здесь сидеть, пока не съешь все до конца, и шпинат, и все остальное, пусть даже на это понадобится вся ночь!

И Сара механически жевала, не сводя глаз с лица Манфреда.

Манфред впервые в жизни платил за еду двумя молитвами, до и после, и каждая из них казалась бесконечной. Он кивал и покачивался на стуле, когда наконец Тромп Бирман разбудил его своим «аминь», громким, как артиллерийский залп.

Дом пастора уже трещал по швам, вмещая в себя Сару и отпрысков Бирманов. Для Манфреда просто не нашлось места, так что его устроили в углу инструментального сарая в глубине двора. Тетя Труди перевернула на попа упаковочный ящик, превратив его в комод для немногих предметов одежды Манфреда, и еще там поставили железную кровать с твердым комковатым матрасом, набитым кокосовой стружкой, и повесили на веревке поблекшую старую занавеску, чтобы отгородить его спальный угол.

– Не трать свечу впустую, – предупредила Манфреда тетя Труди, стоя в дверях сарая. – Ты будешь получать новую только первого числа каждого месяца. Мы тут люди бережливые. Никаких причуд и излишеств в духе твоего отца, нет уж, благодарю!

Манфред натянул на голову тонкое серое одеяло, чтобы защитить обнаженную голову от холода. Он впервые в жизни имел собственную кровать и комнату и, засыпая, наслаждался новыми ощущениями, вдыхая запах колесной мази, парафина и угасших углей в горне.

Проснулся он от легкого прикосновения к своей щеке и вскрикнул; смутные образы ринулись на него из темноты, пугая. Ему снилась отцовская рука, вонявшая гангреной, она тянулась к нему из глубины могилы, и он отбивался от нее под одеялом.

– Мани, Мани… это я…

Голос Сары был таким же испуганным, как крик Манфреда. Ее силуэт вырисовывался на фоне лунного света, лившегося сквозь единственное незанавешенное окно, она дрожала в белой ночной рубашке, ее распущенные волосы ниспадали на плечи серебристым облаком.

– Что ты здесь делаешь? – пробормотал Манфред. – Ты не должна сюда приходить. Ты должна уйти. Если они тебя здесь увидят, они…

Он умолк. Он не знал, какими могут быть последствия, но инстинктивно понимал, что, скорее всего, суровыми. И это странное, но приятное новое чувство защищенности и принадлежности семье разрушится.

– Я была так несчастна… – По голосу Сары Манфред понял, что она плачет. – С тех самых пор, как ты ушел. Девочки такие жестокие… они называют меня vuilgoed – мусором. Они дразнят меня, потому что я не умею читать и считать так, как они, и потому что я смешно говорю. Я каждую ночь плакала, после того как ты ушел.

Сердце Манфреда дрогнуло, и, несмотря на все опасения, он потянулся к Саре и посадил ее на кровать.

– Но теперь я здесь. Я позабочусь о тебе, Сара, – прошептал он. – Я больше не позволю им дразнить тебя.

Она всхлипывала, уткнувшись в его шею, а он строго сказал:

– Я не хочу больше слез, Сара. Ты уже не дитя. Ты должна быть храброй.

– Я плачу, потому что счастлива, – всхлипнула она.

– Больше не плачь, даже когда счастлива, – приказал он. – Понимаешь?

Она энергично кивнула и глубоко вздохнула, беря себя в руки.

– Я каждый день думала о тебе, – зашептала она. – Я молилась, просила Господа, чтобы Он привел тебя обратно, как ты и обещал. Можно мне лечь рядом с тобой, Мани? Я замерзла.

– Нет, – твердо ответил он. – Ты должна вернуться к себе, пока тебя не застали здесь.

– Всего на минутку, – взмолилась она и, прежде чем Манфред успел возразить, повернулась, приподняла одеяло и скользнула под него.

Она всем телом прижалась к нему. Ее ночная рубашка была тонкой и поношенной, а тело холодным и дрожащим, и у него не хватило духа прогнать ее.

– Пять минут, – пробормотал он. – Потом тебе придется уйти.

Тепло быстро вернулось в ее хрупкое тело, а волосы Сары, касавшиеся лица Манфреда, были мягкими и приятно пахли молоком, как шерстка маленького котенка. От этого Манфред ощутил себя старым и важным, и он погладил эти волосы с чувством родителя-собственника.

– Как ты думаешь, Бог отвечает на наши молитвы? – тихо спросила Сара. – Я молилась так усердно, как только могла, и вот ты здесь, как я и просила. – Она умолкла на несколько мгновений. – Но на это понадобилось немало времени и множество молитв.

– Я ничего не знаю насчет молитв, – признался Манфред. – Мой отец не слишком много молился. И никогда не учил меня, как это делается.

– Тебе лучше привыкнуть к этому теперь, – предупредила его Сара. – В этом доме все постоянно молятся.

Когда она наконец потихоньку прокралась из сарая в большой дом, она оставила после себя теплое пятно на матрасе и еще более теплое местечко – в его сердце.

Было еще темно, когда Манфреда поднял громовой голос – воистину сам Глас Божий:

– Десять секунд – и будешь облит ведром холодной воды, йонг.

Дядя Тромп повел Манфреда, дрожащего, покрытого гусиной кожей, к лохани рядом с конюшней.

– Холодная вода – наилучшее средство от грехов для молодой плоти, йонг, – с удовольствием объяснил дядя Тромп. – Ты будешь чистить конюшню и пони перед завтраком, слышишь?

День стал головокружительной чередой работы и молитв, домашние дела перемежались учебными занятиями и долгим стоянием на коленях, и либо дядя Тромп, либо тетя Труди молили Господа узреть их старания или снизойти к ним с любыми воздаяниями.

И все же к концу первой недели Манфред уже исподтишка, но настойчиво изменял положение дел среди младших членов семьи. Он усмирял тайные попытки дочерей Бирман посмеяться над ним спокойным и суровым взглядом желтых глаз, и девочки отступали, что-то испуганно бормоча.

А вот со школьными занятиями все обстояло иначе. Его кузины были знающими особами благодаря постоянным вынужденным занятиям. Когда Манфред мрачно корпел над томом немецкой грамматики и «Математикой для средней школы» Мелькеса, их самодовольные улыбки при его сбивчивых ответах на многочисленные вопросы тети Труди служили для Манфреда тем стимулом, в котором он нуждался.

«Я им еще покажу», – обещал он себе.

Он настолько ушел в работу над тем, чтобы догнать и перегнать кузин, что прошло несколько дней, прежде чем он узнал, как именно девочки Бирмана издеваются над маленькой Сарой. Их жестокость была утонченной и тайной: они насмехались, обзывали ее, строили презрительные гримасы, расчетливо исключали ее из своих игр, занимались вредительством – пачкали сажей одежду, которую Сара только что отутюжила, приводили в беспорядок только что застеленную ею постель, мазали жиром помытые ею тарелки. А затем злобно ухмылялись, когда тетя Труди, довольная такой возможностью выполнить свой благочестивый долг, наказывала Сару за лень и небрежность и стукала ее щеткой для волос.

Манфред поймал девочек Бирмана по очереди. Держа за косички и глядя каждой в глаза с расстояния в несколько дюймов, он говорил тихим, размеренным тоном, в котором слышалось кипение страсти, и добавлял в конце: «…и не вздумай бежать к матушке и рассказывать ей всякие сказки».

Намеренные издевательства закончились с театральной внезапностью, и под защитой Манфреда Сару оставили в полном покое.

В конце той первой недели, после пятой церковной службы длинного и скучного воскресного дня, одна из кузин появилась в дверях сарая, где Манфред растянулся на кровати с немецкой грамматикой.

– Папа хочет видеть тебя в своем кабинете.

И посланница взмахнула рукой, изображая нависшее над Манфредом несчастье.

Манфред намочил под краном коротко подстриженные волосы и попытался гладко зачесать их перед осколком зеркала, прикрепленным над его кроватью. Но они тут же снова встали торчком, словно влажные шипы, и Манфред, сдавшись, поспешил на призыв.

Его еще ни разу не пускали в передние комнаты пасторского дома. Они были неприкосновенны, а кабинет самого пастора представлял собой святая святых. И Манфред знал из предупреждений, со злобным наслаждением повторяемых его кузинами, что вызов в эту комнату всегда связан с наказанием и болью. Манфред с дрожью задержался перед кабинетом, понимая, что дядя мог узнать о ночных визитах Сары в инструментальный сарай, и сильно вздрогнул, когда в ответ на его робкий стук изнутри раздался рев; потом он медленно открыл дверь и ступил внутрь.

Дядя Тромп стоял рядом с темным столом лаврового дерева, опираясь сжатыми кулаками на книгу записей.

– Входи, йонг. Закрой дверь. Нечего там стоять! – проревел он и тяжело опустился в свое кресло.

Манфред встал перед ним, пытаясь найти слова раскаяния и извинения, но, прежде чем он успел их пробормотать, дядя Тромп снова заговорил:

– Что ж, йонг, у меня тут доклады твоей тетушки о тебе. – Его тон противоречил свирепому выражению лица. – Она сообщает, что твоим образованием совершенно пренебрегали, но что ты полон стараний и занимаешься усердно.

Манфред даже ослабел от облегчения, такого сильного, что ему трудно было уследить за ходом дальнейшей проповеди.

– Мы все аутсайдеры, йонг. Мы жертвы угнетения и мильнеризма.

Манфред слышал от своего отца о лорде Мильнере; это был печально известный английский губернатор и противник африканеров, по его постановлению все дети, говорившие в школе на африкаансе, должны были носить дурацкие колпаки с надписью: «Я ОСЛИК – Я ГОВОРЮ НА АФРИКААНСЕ».

– Есть только один способ одолеть наших врагов, йонг. Мы должны быть умнее, сильнее и безжалостнее, чем они.

Глас Божий так увлекся собственной речью, что возвел взгляд к затейливому рисунку лепки на потолке, и его глаза горели смесью религиозного и политического фанатизма, предоставляя Манфреду возможность украдкой оглядывать заставленную мебелью комнату.

Книжные стеллажи занимали три стены, и каждый заполняли религиозные и научные труды. Преобладали сочинения Джона Кальвина и пресвитерианцев, хотя было немало и книг по истории и философии, имелись также сборники законов и биографии, словари и энциклопедии, множество сборников гимнов и проповедей на голландском, немецком и английском языках.

Четвертая стена, прямо за письменным столом дяди Тромпа, была увешана фотографиями суровых предков в воскресных костюмах в верхнем ряду, а ниже красовались преданные прихожане или ученые члены синода. Черты большинства лиц имели несомненное сходство с чертами Тромпа Бирмана – это были постепенно взрослеющие и стареющие поколения Тромпов, от чисто выбритых ясноглазых юнцов до бородатых львиных ликов в центре.

А еще, совершенно неуместно и ошеломительно, в центре всей этой выставки висел самый большой снимок в рамке, старый, желтеющий. Со снимка смотрел молодой человек, обнаженный до пояса; на нем были длинные облегающие штаны, а на талии – пояс, сверкающий гравированными серебряными пряжками и медальонами.

Человеком на фото был Тромп Бирман, в возрасте не старше двадцати пяти лет, чисто выбритый, причесанный на прямой пробор, со смазанными бриллиантином волосами: крепкое тело обладало великолепными мускулами, он выставил перед собой кулаки в классической боксерской стойке. На небольшом столике перед ним стояла целая коллекция блестящих кубков и разных спортивных трофеев. Молодой человек улыбался в объектив; он был потрясающе хорош собой и, на взгляд Манфреда, казался невероятно лихим, сильным и романтичным.

– Так вы боксер, – выпалил он, не в силах сдержать изумление и восхищение.

Глас Божий умолк на полуслове. Огромная лохматая голова опустилась, он моргнул, словно возвращаясь к реальности, а потом проследил за взглядом Манфреда.

– Не просто боксер, – сказал дядя Тромп. – Чемпион. Чемпион Южно-Африканского Союза в полутяжелом весе.

Он снова посмотрел на Манфреда, увидел выражение его лица, и его собственное лицо смягчилось и потеплело от приятных воспоминаний.

– Вы выиграли все эти кубки… и пояс?

– Конечно выиграл, йонг. Я разгромил филистимлян. Я поверг их во множестве.

– А вы дрались только с филистимлянами, дядя Тромп?

– Они все филистимляне, йонг. Как только они выходят на ринг против меня, они становятся филистимлянами, и я безжалостно нападаю на них, как молот и меч Всемогущего.

Тромп Бирман вскинул сжатые кулаки и нанес ряд ударов в воздух через стол, останавливаясь всего в нескольких дюймах от носа Манфреда.

– Я зарабатывал на жизнь вот этими кулаками, йонг. Бил всех желающих за десять фунтов. Я дрался с Майком Уильямсом и уложил его в шестом раунде, самого великого Майка Уильямса! – Он хмыкнул, размахивая кулаками. – Ха! Ха! Левая! Правая! Левая! Я даже победил Черного Джепту, а в шестнадцатом году отобрал титул у Джека Лалора. Я до сих пор слышу восторженные крики в тот момент, когда он свалился! Восхитительно, йонг, так восхитительно… – Он умолк и положил кулаки на колени, его лицо снова стало величественным и суровым. – А потом твоя тетя Труди и Господь Бог израильтян призвали меня к более важному делу.

Огонь жажды битвы с сожалением покинул взгляд дяди Тромпа.

– Боксировать и стать чемпионом – для меня это было бы самым важным, – выдохнул Манфред.

Тромп задумчиво уставился на него. Он внимательно оглядел мальчика от макушки его стриженой головы до больших, но пропорциональных ног в поношенных башмаках.

– Ты хочешь научиться драться? – Тромп понизил голос и бросил осторожный взгляд на дверь.

У Манфреда от волнения сжалось горло, и он не смог ответить, но энергично кивнул.

Дядя Тромп продолжил своим обычным резким тоном:

– Твоя тетя Труди не одобряет драки. И она совершенно права! Кулачные бои – это для хулиганов. Выбрось такую мысль из головы, йонг. Думай о более высоких планах.

Он с такой силой встряхнул головой, что его борода растрепалась, и ему понадобилось немалое усилие, чтобы выкинуть подобное намерение из своей собственной головы. Пригладив бороду пальцами, он продолжил:

– Вернемся к тому, что я говорил. Мы с твоей тетушкой думаем, что тебе лучше пока отказаться от фамилии де ла Рей. Ты примешь фамилию Бирман до тех пор, пока не утихнет шум вокруг твоего отца. Его имя слишком часто упоминается в газетах, этих печатных органах Люцифера. Твоя тетушка полностью права, что не допускает их в дом. В следующем месяце начнется суд над твоим отцом в Виндхуке, и это вызовет большую шумиху! Он может навлечь стыд и бесчестье на тебя и эту семью.

– Суд над моим отцом? – Манфред непонимающе уставился на Трампа. – Но он умер!

– Умер? Ты так думал? – Тромп встал и обошел стол. – Прости меня, йонг. – Он положил огромные руки на плечи Манфреда. – Я причинил тебе ненужные страдания, не сказав об этом прежде. Твой отец не умер. Его схватила полиция, и двадцатого числа следующего месяца он предстанет перед судом в Виндхуке.

Он поддержал Манфреда, когда юноша пошатнулся от его слов. Затем Тромп мягко продолжил:

– Теперь ты понимаешь, почему мы хотим, чтобы ты сменил имя, йонг.

Сара поспешила догладить белье и выскользнула из дома. Теперь она сидела на поленнице дров, подтянув колени к подбородку и охватив ноги обеими руками, и наблюдала за работавшим Манфредом. Ей нравилось смотреть, как он управляется с топором. Это был длинный двуручный топор, с выкрашенным в красный цвет обухом и сверкающим лезвием. Мани затачивал его на оселке до тех пор, пока не смог срезать им волоски на своем предплечье.

Он снял рубашку и отдал ее Саре подержать. Его грудь и спина уже блестели от пота. Саре нравилось, как пахло от Манфреда, когда он потел, – это походило на запах свежего хлеба или прогретого солнцем инжира, только что сорванного с дерева.

Манфред положил на козлы очередной кусок распиленного бревна и отступил назад. Юноша поплевал на ладони. Он всегда так делал, и во рту Сары при этом невольно собирался комочек слюны. Потом Манфред поднял топор – и Сара напряглась.

– Умножение на пять, – приказал он, замахнулся топором и резко опустил его.

Блестящее лезвие с глухим звуком вонзилось в дерево, а Манфред в то же мгновение резко и шумно выдохнул.

– Пятью один – пять, – заговорила Сара в ритм взмаху топора.

– Пятью два – десять…

Манфред выдохнул, и белый кусок дерева взлетел на уровень его головы.

– Пятью три – пятнадцать…

Топор описывал яркие полукруги в желтом свете садившегося солнца, и Сара громко считала, пока щепки градом сыпались вниз.

Бревно упало с козел двумя частями как раз в тот момент, когда Сара крикнула:

– Пятью десять – пятьдесят!

Манфред отступил назад и оперся на рукоятку топора, усмехаясь Саре:

– Очень хорошо, Сара, ни одной ошибки!

Она довольно заулыбалась, но потом взглянула через плечо Манфреда – и ее лицо вдруг стало испуганным и виноватым. Она спрыгнула с поленницы и, взмахнув юбками, помчалась по дорожке к дому.

Манфред быстро повернулся. Возле угла сарая, прислонившись к стене, стоял дядя Тромп, наблюдая за ним.

– Извини, дядя Тромп. – Манфред повесил голову. – Я знаю, ей не следует быть здесь, но я просто не смог ее отослать.

Дядя Тромп оттолкнулся от стены и медленно направился к Манфреду. Двигаясь как огромный медведь со свободно висящими лапами, он не спеша обошел мальчика, рассматривая его с немного рассеянным видом.

Манфред смущенно поежился, а дядя Тромп ткнул его в живот здоровенным сильным пальцем.

– Сколько тебе лет, йонг?

Манфред ответил, и дядя Тромп кивнул:

– Три года до полной зрелости. Я бы сказал, твой класс – полутяжелый, если только ты не рванешь под конец и не станешь полным тяжеловесом.

Манфред почувствовал, как по коже побежали мурашки от этих незнакомых, но почему-то весьма волнующих терминов, а дядя Тромп отошел от него и направился к поленнице. Он неторопливо снял темный пиджак и аккуратно сложил его. Оставив его на поленнице, он развязал белый пасторский галстук и осторожно положил на пиджак. Потом вернулся к Манфреду, закатывая рукава белой рубашки.

– Значит, ты хочешь стать боксером? – спросил он.

Манфред кивнул, не в состоянии говорить.

– Отложи топор подальше.

Манфред воткнул топор в обрубок бревна и снова повернулся к дяде. Тот поднял правую руку ладонью к юноше.

– Бей! – велел он.

Манфред сжал кулак и осторожно ударил по ладони.

– Ты не носки вяжешь, йонг, и не тесто месишь. Ты кто, мужчина или кухарка? Ударь, парень! Ударь! Вот так лучше, только не замахивайся за голову, руку вперед! Сильнее! Сильнее! Вот так больше похоже. Теперь левой, давай! Левой! Правой! Левой!

Теперь дядя Тромп выставил перед собой обе руки, покачиваясь и пританцовывая перед Манфредом, и Манфред нетерпеливо следовал за ним, по очереди колотя кулаками по большим открытым ладоням.

– Хорошо. – Тромп опустил руки. – Теперь ударь меня. Ударь в лицо. Давай, изо всех сил! Прямо в нос. Посмотрим, свалишь ли ты меня.

Манфред уронил руки и отступил назад.

– Я не могу, дядя Тромп! – запротестовал он.

– Не можешь чего, йонг? Чего ты не можешь?

– Я не могу тебя ударить. Это было бы неправильно. Неуважительно.

– Значит, ты теперь говоришь об уважении, а не о боксе? Мы о чем здесь говорим, о пудре и перчатках для леди, да? – проревел дядя Тромп. – Я думал, ты хочешь драться. Я думал, ты хочешь стать мужчиной, а теперь я вижу сопливого хнычущего мальчишку? – Он сменил тон и заговорил надтреснутым фальцетом. – «Это было бы неправильно, дядя Тромп, неуважительно», – передразнил он Манфреда.

Внезапно его правая рука взметнулась, и открытая ладонь шлепнула по щеке Манфреда; этот жгучий удар оставил на коже алый отпечаток пальцев.

– Ты неуважителен, йонг. Ты труслив. Вот ты каков, желтопузенький хнычущий малыш. Ты не мужчина! Тебе никогда не стать бойцом!

Другая огромная лапа промелькнула с такой скоростью, что Манфред ее почти не заметил. Боль удара наполнила его глаза слезами.

– Нам придется подыскать для тебя юбку, девочка, желтенькую юбочку.

Дядя Тромп внимательно наблюдал за Манфредом, следил за его взглядом, мысленно молясь, чтобы случилось необходимое, пока он изливал испепеляющее презрение на этого крепкого юнца, отступившего в недоумении и неуверенности. Он шагнул следом за ним и еще раз ударил, разбив нижнюю губу Манфреда, оставив кровавый след на его подбородке.

«Ну же! – мысленно убеждал он Манфреда, продолжая вслух насмехаться и оскорблять его. – Ну же, пожалуйста, очнись!»

Наконец, переполнившись радостью, он увидел, что это произошло. Манфред опустил подбородок, его глаза изменились. Они вдруг вспыхнули холодным желтым светом, неумолимым, словно у льва за мгновение до атаки, и юноша бросился на Тромпа.

Хотя Тромп хотел этого, ждал, молился об этом, но все же скорость и ярость атаки застала его врасплох. Лишь старый инстинкт бойца спас его, и он отразил первое нападение, почувствовав всю силу кулака, что задел его висок и попутно растрепал бороду, при этом в первые отчаянные секунды у него даже не было времени на раздумья. Ему понадобились все его сила воли и внимание, чтобы удержаться на ногах и удержать холодного бешеного зверя, которого сотворил, загнав в угол.

Потом опыт и умение держаться на ринге, давно забытые, вспомнились сами собой, и он ушел от выпада, легко отпрыгнул за пределы досягаемости кулаков юноши, вынуждая того менять направление удара. При этом Тромп наблюдал словно со стороны, словно сидел рядом с рингом, с возрастающим восторгом оценивая то, как совершенно необученный юнец с одинаковой силой и ловкостью действовал обеими руками.

«Прирожденный двуручный панчер! Он не отдает предпочтения правой руке, он отводит плечо перед ударом, хотя его никто этому не учил!» – мысленно восторгался Тромп.

Потом он снова заглянул в глаза Манфреду и ощутил холодок благоговения перед тем, кого он выпустил в мир.

«Он убийца. – Тромп осознал это. – У него инстинкты леопарда, который убивает ради вкуса крови и просто веселится при этом. Он уже не видит меня. Он видит перед собой только добычу».

Эта мысль отвлекла его. Он получил удар правой в предплечье, от которого у него стукнули зубы и все тело содрогнулось до самых лодыжек. Тромп знал, что у него появится синяк от плеча до локтя, и у него перехватило дыхание. Ноги отяжелели. Он чувствовал, как его сердце колотится о ребра. Двадцать два года он не выходил на ринг; двадцать два года объедался тем, что готовила Труди, и самыми большими его физическими нагрузками были работа за письменным столом или стояние за кафедрой, а юнец перед ним походил на машину, безжалостно работавшую обоими кулаками, и желтые глаза убийственно сосредоточились на нем.

Дядя Тромп взял себя в руки, выжидая, когда Манфред откроется, а потом нанес ответный удар левой, что всегда было его сильной стороной, – тот самый удар, который уложил Черного Джепту в третьем раунде, и услышал прекрасный короткий звук удара кости о кость.

Манфред, ошеломленный, упал на колени, и убийственный желтый свет в его глазах погас, сменившись тупым недоумением, словно парень очнулся от транса.

– Вот так, йонг. – Финальные слова Гласа Божия закончились хриплым вздохом. – Вот так, на коленях, воздай хвалу своему Создателю.

Дядя Тромп опустился рядом с Манфредом и положил мощную руку ему на плечи. Подняв голову, он неровным голосом воззвал к небесам:

– Милостивый Господь, мы благодарим Тебя за сильное тело, которым Ты одарил Твоего молодого слугу. Мы также воздаем Тебе хвалу за его прекрасную левую руку – понимая при этом, что понадобится много тяжелого труда, – и мы смиренно молим Тебя благосклонно взглянуть на наши усилия привить ему хотя бы начальные правила работы ногами. Его правая рука благословлена Тобой, и за это мы будем вечно благодарны, хотя ему придется научиться не выдавать заранее намерения нанести удар.

Манфред все еще потряхивал головой и потирал челюсть, но он откликнулся на тычок большим пальцем в ребра пылким «аминь».

– Мы немедленно начнем тренировки, о Господь, и мы соорудим ринг в инструментальном сарае, чтобы учиться держаться в пределах веревок, и мы смиренно просим Твоего благословения нашим занятиям и Твоей помощи в том, чтобы нас не заметила супруга Твоего слуги, Труди Бирман.

Теперь почти каждый день дядя Тромп под предлогом посещения прихожан запрягал пони и торжественно выезжал из ворот, помахав рукой супруге, стоявшей на крыльце. Манфред ждал его у зарослей акации рядом с главной дорогой на Виндхук, заранее сняв обувь и рубашку, и сразу пускался бежать рядом с повозкой, когда дядя Тромп пускал жирного пони легким галопом.

– Сегодня пять миль, йонг, до моста через реку и обратно, и теперь быстрее, чем вчера.

Перчатки, которые дядя Тромп тайком разыскал в сундуке на чердаке, потрескались от старости, но Тромп и Манфред зачинили их столярным клеем; и когда Тромп в первый раз зашнуровал их на руках Манфреда, он с интересом наблюдал, как мальчик поднес их к носу и принюхался.

– Пахнет кожей, потом и кровью, йонг. Вдохни как следует. Теперь ты будешь жить с этим запахом.

Манфред стукнул перчатками друг о друга, и на мгновение в его глазах снова вспыхнул тот желтый свет; потом он усмехнулся.

– Приятное ощущение, – сказал он.

– Ничего и не может быть лучше, – согласился дядя Тромп и подвел его к тяжелому, длинному и узкому холщовому мешку, наполненному песком, что был подвешен к потолочным балкам в углу инструментального сарая.

– Для начала я хочу посмотреть, как у тебя работает левая рука. Она вроде дикой лошади; мы должны ее обуздать и натренировать, научить не тратить понапрасну энергию и усилия. Она должна выполнять приказы, а не молотить по воздуху.

Они вместе соорудили ринг, в четверть настоящего размера, насколько позволяло пространство в сарае, глубоко закопали угловые столбики в земляной пол и залили цементом. Потом расстелили на полу холстину. Холст и цемент предоставил один из богатых прихожан дяди Тромпа, ибо призыв «во славу Господа и людей» невозможно было отклонить.

Саре, торжественно и серьезно давшей клятву молчания – текст состряпали Манфред и дядя Тромп вместе, – было позволено наблюдать за тренировками на ринге, хотя она и стала очень пристрастным зрителем и пронзительно и бесстыдно визжала, ободряя молодого бойца.

После двух занятий, оставивших дядю Тромпа непострадавшим, но отдувавшимся как паровоз, он грустно покачал головой.

– В этом нет проку, йонг; или мы должны найти тебе другого спарринг-партнера, или мне придется начать тренироваться самому.

После этого пони оставляли стреноженным под зарослями верблюжьей колючки, а дядя Тромп, пыхтя и задыхаясь, бежал рядом с Манфредом, и пот лился с его бороды, как первый летний дождь.

Однако его выдающийся живот чудесным образом съеживался, и вскоре из-под слоев мягкого жира, покрывавшего его плечи и грудь, проступили очертания крепких мускулов. Постепенно они продлили раунды с двух минут до четырех, и Сара, избранная официальным судьей-хронометристом, следила за временем по дешевым карманным серебряным часам дяди Тромпа, чья сомнительная точность компенсировалась их внушительными размерами.

Прошел почти месяц, прежде чем дядя Тромп смог сказать себе, хотя ему и в голову не пришло бы говорить это Манфреду: «Он начинает походить на боксера». Вместо этого он сообщил юноше:

– Теперь мне нужна скорость. Я хочу, чтобы ты стал быстрым, как мамба, и храбрым, как медоед.

Мамба была самой страшной из всех африканских змей. Она могла вырасти толщиной с мужское запястье и достигать в длину двадцати футов. Ее яд был способен убить взрослого человека за четыре минуты, и умирал он в мучениях. Мамба была настолько стремительна, что догоняла скачущую галопом лошадь, а ее удар был так быстр, что глаз его не замечал.

– Быстрым, как мамба, храбрым, как медоед, – повторил Тромп, как потом делал сотни и тысячи раз в последующее время.

Медоед представлял собой маленькое животное с рыхлой, но толстой крепкой шкурой, способной выдержать укус мастифа или клыки леопарда, и с массивным плоским черепом, от которого без вреда отскакивали самые тяжелые дубины. При этом он обладал сердцем льва и храбростью гиганта. Обычно спокойный и терпеливый, этот зверь мог бесстрашно напасть на большого противника, если его провоцировали. Говорили, что медоед инстинктивно находит пах врага, что он может стремительно броситься к нему и растерзать тестикулы любого противника мужского пола, хоть человека, хоть самца крупной антилопы, хоть льва, если те угрожают ему.

– Я хочу тебе кое-что показать, йонг.

Дядя Тромп подвел Манфреда к большому деревянному ящику, стоявшему у задней стены инструментального сарая, и поднял крышку.

– Это для тебя. Я заказал это по почте из Кейптауна. Вчера прислали поездом.

Он вложил в руки Манфреда клубок из кожи и резины.

– Что это, дядя Тромп?

– Пойдем покажу.

Через несколько минут дядя Тромп уже разобрался с хитроумным сооружением.

– Ну, что ты об этом думаешь, йонг?

Он отступил назад, широко улыбаясь сквозь бороду.

– Это лучший подарок, какой я когда-либо получал, дядя Тромп. Но что это такое?

– Ты называешь себя боксером, но при этом не узнаешь боксерскую грушу, когда она перед тобой!

– Боксерская груша! Но она, должно быть, стоит кучу денег!

– Так и есть, йонг, но не говори об этом твоей тете Труди.

– Что мы будем с ней делать?

– Вот что! – воскликнул дядя Тромп и тут же начал стремительно колотить по груше обоими кулаками, заставляя ее отскакивать, безошибочно удерживая ее на расстоянии, пока наконец не отступил, задыхаясь.

– Скорость, йонг! Быстрый, как мамба!

При виде такой щедрости и энтузиазма дяди Тромпа Манфред с трудом набрался храбрости, чтобы произнести слова, которые горели на его языке все эти недели.

Он выжидал подходящего момента до последнего возможного дня, прежде чем выпалил:

– Я должен уехать, дядя Тромп!

И с болью увидел разочарование и недоверие, отразившиеся на морщинистом бородатом лице, которое он успел искренне полюбить.

– Уехать? Ты хочешь покинуть мой дом?

Дядя Тромп резко остановился на пыльной дороге в Виндхук и отер с лица пот изношенным полотенцем, висевшим на его шее.

– Но почему, йонг, почему?

– Мой папа, – ответил Манфред. – Суд над моим папой начнется через три дня. Я должен быть там, дядя Тромп. Я должен уехать, но я вернусь. Клянусь, я снова сюда приеду, как только смогу.

Дядя Тромп отвернулся от него и снова побежал, топая по длинной прямой дороге, так что пыль вздымалась из-под его медвежьих ног при каждом шаге; Манфред припустил вслед за ним. Оба молчали до тех пор, пока не добрались до деревьев, где стояли пони и повозка.

Оом Тромп взобрался на сиденье возницы и взял поводья. Он посмотрел сверху вниз на Манфреда, стоявшего у переднего колеса.

– Мне бы хотелось, йонг, чтобы у меня был такой же преданный сын, – негромко проворчал он и пустил пони легким галопом.

На следующий вечер, уже после ужина и вечерних молитв, Манфред лежал в постели, свеча на полке над его головой была тщательно прикрыта, чтобы свет не насторожил тетю Труди. Он читал Гёте, любимого автора его отца. Это было нелегко. Да, его немецкий стал значительно лучше. Тетя Труди требовала, чтобы два дня в неделю никто в доме не говорил на другом языке, и она начинала за ужином ученые дискуссии, в которых предполагалось – нет, требовалось – участие всех членов семьи. Тем не менее Гёте все еще представлял для юноши сложность, и Манфред так сосредоточился на его запутанном использовании глаголов, что не заметил пришедшего дядю Тромпа, пока его тень не упала на постель, а книгу не вынули из его рук.

– Ты испортишь глаза, йонг.

Манфред быстро сел и спустил с кровати ноги, а дядя Тромп сел рядом с ним.

Несколько мгновений мужчина перелистывал книгу. Потом заговорил, не поднимая глаз:

– Завтра Ротенбах собирается в Виндхук на своем «Форде-Т». Он везет на рынок сотню индеек, но у него найдется сзади местечко и для тебя. Ты, конечно, весь окажешься в перьях и индюшачьем дерьме, но это дешевле, чем поезд.

– Спасибо, дядя Тромп.

– В городе есть старая вдова, преданная и порядочная, а также хорошая кухарка. Она тебя примет. Я написал ей.

Он достал из кармана лист блокнота и положил его на колено Манфреда. Этот листок был сложен и запечатан каплей красного воска – провинциальный пастор, живущий на жалованье, не мог позволить себе такую роскошь, как конверты.

– Спасибо, дядя Тромп.

Манфред не находил других слов. Ему хотелось обхватить руками эту толстую медвежью шею и прижаться щекой к грубой седеющей бороде, но он сдержался.

– Могут возникнуть и другие расходы, – проворчал дядя Тромп. – И я не знаю, как ты доберешься обратно. Но в любом случае…

Он порылся в кармане, потом схватил Манфреда за руку и вложил что-то в его ладонь.

Манфред посмотрел на две блестящие монеты по полукроне каждая и медленно покачал головой:

– Дядя Тромп…

– Ничего не говори, йонг… особенно твоей тете Труди.

Дядя Тромп хотел встать, но Манфред удержал его за рукав:

– Дядя Тромп… я могу отплатить тебе – и за это, и за все остальное.

– Я знаю, что ты это сделаешь, йонг. Однажды ты отплатишь в тысячу раз больше, с гордостью и радостью.

– Нет-нет, не когда-нибудь. Я могу отплатить сейчас.

Манфред живо вскочил с кровати и подбежал к перевернутому упаковочному ящику, стоявшему на четырех кирпичах, который был его гардеробом. Он опустился на колени и просунул руку в пространство под ящиком, чтобы достать желтый табачный кисет. Быстро вернувшись к дяде Тромпу, сидевшему на железной кровати, он развязал шнурки маленького мешочка; его руки дрожали от волнения и желания доставить радость.

– Вот, дядя Тромп, протяни руку.

Снисходительно улыбаясь, дядя Тромп протянул огромную ладонь, тыльную сторону которой покрывали жесткие черные волоски, а пальцы в обхвате не уступали хорошим фермерским сосискам.

– Что там у тебя, йонг? – весело спросил он.

Но его улыбка застыла, когда Манфред высыпал ему в руку каскад сверкающих камней.

– Алмазы, дядя Тромп, – прошептал Манфред. – Их достаточно, чтобы сделать тебя богатым человеком. Достаточно, чтобы ты купил все, что тебе нужно.

– Где ты их взял, йонг? – Голос дяди Тромпа прозвучал спокойно и бесстрастно. – Как они у тебя оказались?

– Мой па… мой отец. Он засунул их в подкладку моей куртки. Он сказал, что это для меня, чтобы оплатить мое образование и воспитание, чтобы оплатить все то, что он хотел для меня сделать, но не смог.

– Вот как! – негромко произнес дядя Тромп. – Значит, все это правда, то, что пишут в газетах. Это не просто английская ложь. Твой отец – разбойник и грабитель. – Большая рука сжалась в кулак вокруг блестящего сокровища. – И ты был с ним, йонг. Ты, должно быть, находился там, когда он творил все те ужасные дела, в которых его обвиняют, за которые станут его судить. Ты был с ним, йонг? Отвечай! – Его голос набирал силу, как штормовой ветер, и теперь пастор уже ревел: – Ты тоже творил вместе с ним это великое зло, йонг?

Другая рука взлетела и вцепилась в рубашку Манфреда. Пастор подтянул лицо Манфреда к своему, до его торчащей вперед бороды оставалось всего несколько дюймов.

– Признайся мне, йонг! Расскажи мне все, все о сотворенном зле! Ты был с ним, когда твой отец напал на ту англичанку и ограбил ее?

– Нет! Нет! – Манфред отчаянно затряс головой. – Это неправда! Мой отец никогда бы так не поступил! Это были наши алмазы! Он мне все объяснил! Он вернул то, что принадлежало нам по праву!

– Ты был с ним, когда он это сделал, йонг? Скажи правду! – перебил его дядя Тромп новым рыком. – Говори, ты был с ним?

– Нет, дядя Тромп. Он ушел один. А когда вернулся, был ранен. Его рука… запястье…

– Слава Тебе, Господи! – Дядя Тромп с облегчением уставился в потолок. – Прости его, ибо он не ведал, что творил, о Боже. Его ввел в грех дурной человек.

– Мой отец не дурной! – запротестовал Манфред. – Его обманули, лишив того, что принадлежало ему, и он вернул это себе!

– Молчи, йонг. – Оом Тромп встал во весь рост, великолепный и устрашающий, как библейский пророк. – Твои слова – преступление в глазах Господа. Ты расплатишься за них здесь и сейчас.

Он потащил Манфреда через сарай и толкнул к черной железной наковальне.

– Не укради! Вот слова Господа! – Он положил на наковальню алмаз. – Эти камни – порождение страшного зла!

Он потянулся к подставке рядом с ним и взял четырехфунтовую кувалду.

– Они должны быть уничтожены.

Он сунул кувалду в руки Манфреду:

– Моли о прощении, йонг. Моли Господа о милосердии и прощении – и бей!

Манфред стоял с кувалдой в руках, прижимая ее к груди, глядя на алмаз на наковальне.

– Бей, йонг! Уничтожь эту проклятую вещь, или сам будешь навеки проклят! – ревел дядя Тромп. – Бей, во имя Господа! Избавься от вины и стыда!

Манфред медленно поднял кувалду и замер. Потом повернулся и посмотрел на свирепого мужчину.

– Бей быстрее! – продолжал реветь тот. – Ну!

Манфред размахнулся и таким же плавным, быстрым движением, каким он колол дрова, ударил кувалдой по наковальне.

Он медленно поднял кувалду. Алмаз превратился в белую пыль, мельче сахара, но все равно следы его огня и красоты сохранились в каждом из крошечных кристаллов, ловя и усиливая свет свечи; и когда дядя Тромп смахнул алмазную пыль с наковальни, она посыпалась сияющим радужным облаком на земляной пол.

Дядя Тромп положил на наковальню другой огненный камень – состояние, которое мало кто мог бы накопить и за десять лет неустанного труда, – и отступил назад.

– Бей! – выкрикнул он.

Вновь кувалда просвистела в воздухе, а наковальня зазвенела, как огромный гонг. Драгоценная пыль была сметена, ее место занял новый камень.

– Бей! – кричал Глас Божий, и Манфред работал кувалдой, хрипя и всхлипывая при каждом роковом ударе, пока наконец дядя Тромп не заявил:

– Восхвалим имя Господа! Дело сделано!

Он упал на колени, увлекая за собой Манфреда, и они бок о бок стояли на коленях перед наковальней, словно она стала алтарем, а белая алмазная пыль прилипала к их коленям, пока они молились.

– О Господь Иисус, взгляни благосклонно на этот акт покаяния! Ты, отдавший свою жизнь ради искупления наших грехов, прости Твоего молодого слугу, чье неведение и юность привели его к страшному греху!

Лишь после полуночи, когда огарок свечи замигал и утонул в собственном воске, дядя Тромп поднялся с колен и поднял Манфреда.

– Теперь ложись в постель, йонг. Мы сделали все, что смогли, чтобы спасти твою душу на данный момент.

Он смотрел, как Манфред раздевается и укладывается под серое одеяло. А потом тихо спросил:

– Если бы я запретил тебе завтра ехать в Виндхук, ты бы повиновался?

– Мой отец… – прошептал Манфред.

– Отвечай, йонг, ты бы повиновался?

– Я не знаю, дядя Тромп, но не думаю, что смог бы. Мой па…

– Ты и так уже раскаялся сегодня… Не стоило бы добавлять грех непослушания к твоему грузу. Поэтому я не стану налагать на тебя ограничений. Ты должен делать то, что диктуют тебе преданность и совесть. Но ради тебя самого и ради меня называйся в Виндхуке Бирманом, а не де ла Реем, ты слышишь?

* * *

– Приговор вынесут сегодня! Я взял за правило никогда не предсказывать исход каких-либо рассмотрений новых законов или судебных разбирательств, – заявил Эйб Абрахамс, сидя на стуле лицом к письменному столу Сантэн Кортни. – Но сегодня я нарушаю свое правило. Я предсказываю, что этого человека приговорят к повешению. Никаких сомнений.

– Как вы можете быть настолько уверены, Эйб? – тихо спросила Сантэн.

Эйб, прежде чем ответить, посмотрел на нее со скрытым восхищением. На ней было простое платье с заниженной талией, стоимость которого можно было оценить только по изысканному покрою и тонкости шелкового джерси. Платье подчеркивало маленькую грудь и по-мальчишески узкие бедра, когда Сантэн стояла перед французским окном. Яркое белое африканское солнце, светившее в окно, создавало нимб вокруг головы Сантэн, и Эйбу трудно было отвести взгляд и сосредоточиться на горящей сигаре, которой он взмахивал, подчеркивая свои слова.

– Во-первых, нет сомнений в его вине. Никто, даже защитник, не предпринял серьезных попыток предположить что-либо другое. Виновен в намерении и исполнении, виновен в преступном замысле и реализации плана, виновен во всех отягчающих обстоятельствах, включая нападение на военных и кражу лошадей, перестрелку с полицией и то, что ранил одного из них гранатой. Защитник возлагает надежды лишь на то, что сумеет достать из шляпы закона какого-то юридического кролика и произвести впечатление на судью, но такая надежда пока что не осуществилась.

Сантэн вздохнула. Она провела два дня на свидетельской трибуне. Хотя она оставалась спокойной и невозмутимой во время весьма безжалостного и агрессивного перекрестного допроса, ее измучил этот процесс. К тому же ее терзало чувство вины из-за того, что она вынудила Лотара к такому отчаянному и безрассудному преступлению, а теперь возглавила стаю, травившую его и готовую вскоре разорвать его со всей той мстительностью, какую только допускает закон.

– Во-вторых, – взмахнул сигарой Эйб, – послужной список этого человека. Во время войны он был предателем и бунтовщиком, за его голову назначили награду, он головорез с длинным списком преступлений.

– За военные преступления он помилован, – напомнила Сантэн. – Полное помилование, подписанное премьер-министром и министром юстиции.

– Все равно это идет ему в счет. – Эйб понимающе покачал головой. – Даже это помилование теперь ему во вред: он кусает милосердную руку, презирает закон. Судье это не понравится, поверьте мне.

Эйб изучил кончик сигары. Она горела ровно, сохраняя дюйм серого пепла, и он одобрительно кивнул.

– В-третьих, – продолжил он, – этот человек не выказал ни малейшего раскаяния, ни капли. Он отказался сообщить кому-либо, что сделал со своей грязной добычей.

Он умолк ненадолго, увидев огорчение Сантэн при упоминании об исчезнувших алмазах, и поспешно продолжил:

– В-четвертых, эмоциональный аспект его преступления – нападение на леди из высшего общества… – Он вдруг усмехнулся. – Беспомощная женщина, настолько неспособная защищаться, что откусила ему руку!

Сантэн нахмурилась, и Эйб вернулся к серьезному тону:

– Ваша собственная храбрость и прямота сильно работают против него, как и ваше достойное поведение на свидетельском месте. Вы видели газеты: Жанна д’Арк и Флоренс Найтингейл в одном лице, завуалированный намек на то, что его нападение на вас могло быть более подлым и ужасным, чем позволяет признать ваша скромность. Судья захочет вознаградить вас головой этого человека на блюде.

Сантэн глянула на свои наручные часы:

– Суд возобновит работу через сорок минут. Нам следует поехать на холм.

Эйб тут же встал.

– Мне нравится наблюдать за действием закона, за его достойным и размеренным шагом, за его ловушками и ритуалами, за неторопливым перемалыванием доказательств, отсеиванием зерна от плевел…

– Только не сейчас, Эйб, – перебила его Сантэн, надевая шляпку перед зеркалом над камином, прилаживая вуаль так, чтобы она закрывала один глаз, и поворачивая поля под элегантным углом; потом она взяла сумочку из крокодиловой кожи и сунула ее под мышку. – Давай оставим риторику и просто поедем и доведем все это ужасное дело до конца.

Они поехали на холм в «форде» Эйба. Репортеры ждали их перед зданием суда, совали камеры прямо в открытое окно машины, ослепляя Сантэн вспышками. Она прикрыла глаза сумочкой, но как только вышла из авто, репортеры окружили ее, как хищная стая, выкрикивая вопросы:

– Что вы почувствуете, если его повесят?

– А как насчет алмазов? Выживет ли без них ваша компания, миссис Кортни?

– Как вы думаете, они могут заключить сделку в обмен на алмазы?

– Что вы испытываете?

Вмешался Эйб, прокладывая путь сквозь толпу и таща Сантэн за руку в относительную тишину здания суда.

– Подожди меня здесь, Эйб! – приказала Сантэн и ускользнула в коридор, лавируя в толпе, ожидавшей открытия дверей главного зала заседаний суда.

Головы поворачивались ей вслед, гул комментариев преследовал ее, но Сантэн ни на что не обращала внимания и повернула за угол коридора к дамскому туалету. Кабинет, предназначенный для защитников, находился прямо напротив дамской комнаты, и Сантэн, оглядевшись вокруг и убедившись, что никто за ней не наблюдает, повернулась к этой двери, резко постучала, распахнула дверь и вошла внутрь. Она закрыла за собой дверь и, когда защитник поднял на нее глаза, сказала:

– Простите за вторжение, но я должна с вами поговорить.

Эйб все так же стоял там, где она его оставила, когда Сантэн вернулась спустя несколько минут.

– Полковник Малкомс здесь, – сообщил Эйб, и все другие заботы на мгновение вылетели у нее из головы.

– Где он? – нетерпеливо спросила Сантэн.

Она не видела Блэйна со второго дня разбирательства, когда он давал показания своим звенящим тенором, заставлявшим волоски на затылке Сантэн вставать дыбом; его показания звучали еще более весомо из-за того, что преподносились ровно, без эмоций. Защита пыталась поймать его на противоречиях при описании стрельбы по лошадям и нападения с применением гранаты, но сразу почувствовала, что полковник мало в чем даст ей поддержку, и позволила ему покинуть свидетельскую трибуну через несколько минут бесполезного перекрестного допроса. С того момента Сантэн каждый день безуспешно высматривала его.

– Где он? – повторила она.

– Он уже прошел в зал, – ответил Эйб.

Сантэн увидела, что, пока она отсутствовала, приставы открыли двустворчатую дверь главного зала суда.

– Чарли занял для нас места. Нет необходимости присоединяться к толчее.

Эйб взял ее за руку и легко провел сквозь движущуюся толпу. Приставы узнали ее и помогли расчистить проход, чтобы Сантэн добралась до мест в третьем ряду, которые держал для них помощник Эйба.

Сантэн тайком всматривалась в толпу, ища высокую фигуру Блэйна, и вздрогнула, когда люди на мгновение расступились и она увидела его по другую сторону прохода. Он тоже искал ее взглядом и увидел мгновением позже; его реакция была столь же острой, как и у Сантэн. Они смотрели друг на друга через расстояние в несколько ярдов, которое Сантэн казалось таким же бесконечным, как океан; ни один из них не улыбнулся, глядя в глаза другому. Потом снова в дело вмешалась толпа в проходе, и Сантэн потеряла полковника из вида. Она села рядом с Эйбом и какое-то время делала вид, что ищет что-то в сумочке, чтобы вернуть себе равновесие.

– Вот он! – воскликнул Эйб, и Сантэн показалось, что он имеет в виду Блэйна.

Но потом поняла, что надзиратели ведут из камеры Лотара де ла Рея.

Хотя она видела его на скамье подсудимых каждый из последних пяти дней, она все еще не привыкла к произошедшим в нем переменам. Сегодня он был в выцветшей синей рабочей рубашке и темных свободных брюках. Одежда казалась ему слишком большой, а один рукав был небрежно заколот на обрубке руки. Лотар шаркал ногами, как старик, и одному из надзирателей пришлось помочь ему подняться по ступенькам на скамью подсудимых.

Волосы Лотара теперь стали совершенно белыми, и даже его темные густые брови отсвечивали серебром. Он невероятно похудел, его кожа выглядела серой и безжизненной; под подбородком и на тощей шее она висела маленькими складками. Загар сошел, оставив лишь желтоватый оттенок.

Опустившись на скамью, Лотар поднял голову и осмотрел галерею над залом. На его лице отразилась тревога, когда он быстро изучал заполненные ряды. Потом Сантэн увидела, как в его глазах вспыхнула маленькая искра радости и сдержанная улыбка, когда он нашел то, что искал. Сантэн наблюдала эту картину каждое утро все пять дней и, повернувшись на стуле, тоже стала смотреть на галерею позади нее. Но с того места, где она сидела, ничего нельзя было увидеть. Она не поняла, кто или что привлекло внимание Лотара.

– Тишина в зале суда! – выкрикнул пристав, и вокруг послышалось шуршание и шорох ног, когда все встали и судья Хоуторн с двумя заседателями проследовали к своим местам.

Судья был маленьким седым человеком с добрым лицом и живыми блестящими глазами за пенсне. Он скорее походил на школьного учителя, чем на любителя выносить смертные приговоры, как отозвался о нем Эйб.

Ни судья, ни заседатели не носили париков или ярких мантий, как в английском суде. Римско-голландское право было намного угрюмее в своих внешних атрибутах. На судейских были простые черные мантии и круглые белые воротники, охватывавшие шею, и все трое тихо совещались, склонив друг к другу головы, пока все садились и тихо откашливались. Потом судья Хоуторн поднял голову и произнес все официальные слова о начале заседания, после чего был снова зачитан список обвинений.

Теперь зал замер в ожидании. Репортеры наклонились вперед, держа наготове блокноты; даже адвокаты в первом ряду умолкли и застыли. На лице Лотара не отражалось ничего, но он смертельно побледнел, глядя на судью.

Судья Хоуторн сосредоточился на своих заметках, повышая градус напряжения, пока оно не стало почти нестерпимым. Потом он обратил к залу ясный взгляд и без предисловий начал излагать свои выводы и суждения.

Сначала он подробно изложил каждое из обвинений, начав с наиболее серьезных: три попытки убийства, два нападения с целью причинить тяжкие телесные повреждения, одно вооруженное ограбление. Далее последовали еще двадцать шесть обвинений, и судье понадобилось почти двадцать минут, чтобы рассмотреть каждое из них.

– Обвинитель представил каждый из этих пунктов в должном порядке и весьма убедительно.

Краснолицый прокурор приосанился, услышав такой комплимент, а Сантэн вдруг ощутила необоснованное раздражение из-за его мелкого тщеславия.

– На суд произвело особое впечатление выступление главного свидетеля со стороны обвинения. Его превосходительство администратор оказал мне и юридическим советникам большую помощь. Нам весьма повезло иметь свидетеля такого масштаба, чтобы установить подробности преследования и ареста обвиняемого, из чего и возникли некоторые наиболее тяжкие обвинения в данном деле. – Судья оторвался от своих бумаг и посмотрел на Блэйна Малкомса. – Я желаю отметить более чем благоприятное впечатление, которое полковник Малкомс произвел на суд, и мы приняли его свидетельство без оговорок.

Сантэн со своего места могла видеть только затылок Блэйна. Кончики его больших ушей порозовели, когда судья посмотрел на него, и Сантэн почувствовала прилив нежности, заметив это. Его смущение выглядело милым и трогательным.

Потом судья посмотрел на нее.

– Другой свидетель обвинения тоже вел себя безукоризненно, и его свидетельства были столь же безупречны; это миссис Сантэн Кортни. Суд полностью осознает огромные трудности, с которыми столкнулась миссис Кортни, и мужество, проявленное ею не только в этом зале. И снова нам очень повезло иметь ее показания, которые помогли нам вынести вердикт.

Пока судья говорил, Лотар де ла Рей повернул голову и в упор посмотрел на Сантэн. Эти светлые обвиняющие глаза смутили ее, и она уставилась на сумочку, лежавшую у нее на коленях, чтобы избежать взгляда Лотара.

– В противоположность этому защита смогла представить лишь одного свидетеля, и это был сам обвиняемый. После тщательного рассмотрения мы пришли к выводу, что большая часть показаний этого свидетеля неприемлема. К тому же обвиняемый все это время держался враждебно и не желал сотрудничать. В особенности мы отвергаем заявление о том, что все преступления были совершены им единолично и что он не имел сообщников. Есть свидетельства полковника Малкомса, миссис Кортни и полицейских, и они недвусмысленны и едины.

Лотар де ла Рей снова медленно повернул голову в сторону судьи и уставился на него с тем же холодным и враждебным выражением лица, какое так восстанавливало против него судью Хоуторна все пять долгих дней судебного следствия, и судья спокойно ответил на его взгляд, продолжая:

– Итак, мы рассмотрели все факты и свидетельства, представленные нам, и единодушны в нашем вердикте. Мы постановили, что Лотар де ла Рей виновен по всем двадцати шести пунктам.

Лотар не вздрогнул и не моргнул, но по залу пронесся судорожный вздох, за которым тут же последовал гул комментариев. Трое репортеров вскочили и умчались из зала суда, а Эйб рядом с Сантэн самодовольно кивнул.

– Я же вам говорил, веревка, – пробормотал он. – Повесят, без сомнения.

Приставы пытались восстановить порядок. Судья пришел им на помощь.

Он резко стукнул молотком и возвысил голос.

– Я не стану колебаться и прикажу очистить зал суда, – предупредил он.

Шум тут же снова утих.

– Прежде чем вынести приговор, я выслушаю любые доводы в пользу смягчения наказания, которые защита пожелает представить суду.

Судья Хоуторн слегка наклонил голову в сторону молодого адвоката, и тот мгновенно вскочил.

Лотар де ла Рей не имел денег и не мог нанять защитника. Поэтому суд назначил ему мистера Реджинальда Осмонда. Несмотря на молодость и неопытность – это было его первое дело по обвинению, где полагается смертная казнь, – Осмонд до сих пор вел дело как нельзя лучше, учитывая безнадежные обстоятельства дела его клиента. Он вел перекрестный допрос живо и энергично, пусть и безрезультатно, и он не давал обвинению возможности хоть что-то выиграть легко.

– Если позволит его честь, мне бы хотелось вызвать свидетеля для смягчения вины.

– Позвольте, мистер Осмонд, вы ведь не намерены представлять свидетеля на этой стадии разбирательства? Вы можете назвать прецеденты? – Судья нахмурился.

– Я почтительно обращаю внимание вашей чести на дело короны против ван дер Спая в тысяча девятьсот двадцать третьем году и дело короны против Александера в тысяча девятьсот четырнадцатом.

Судья несколько мгновений советовался с заседателями, потом повернулся к адвокату с демонстративным вздохом:

– Очень хорошо, мистер Осмонд. Я намерен позволить вам вызвать вашего свидетеля.

– Благодарю, ваша честь. – Мистер Осмонд так взволновался от собственного успеха, что, слегка заикаясь, выпалил: – Я вызываю в качестве свидетеля миссис Сантэн де Тири-Кортни!

На этот раз воцарилась ошеломленная тишина. Даже судья Хоуторн откинулся на высокую резную спинку своего стула, прежде чем по залу пронесся гул изумления, восторга и предвкушения. Представители прессы вскочили, чтобы лучше увидеть Сантэн, когда она встала, а с галереи кто-то крикнул:

– Накинь петлю на шею ублюдка, милая!

Судья Хоуторн быстро взял себя в руки, и его глаза за пенсне вспыхнули, когда он оглядел галерею, пытаясь определить шутника.

– Я не потерплю дальнейших выходок! За неуважение к суду положено суровое наказание! – рявкнул он, и даже журналисты поспешили снова сесть и, сдерживая себя, уткнулись в блокноты.

Пристав подвел Сантэн к свидетельской трибуне и привел к присяге, пока все в зале, включая судейскую коллегию, наблюдали, большинство с открытым восхищением, но кое-кто, включая Блэйна и Абрахама Абрахамса, с недоумением и беспокойством.

Мистер Осмонд встал, чтобы начать допрос, и от нервного напряжения его голос зазвучал низко.

– Миссис Кортни, не будете ли вы любезны сообщить суду, как давно вы знаете обвиняемого… – Он поспешил поправить себя, потому что Лотар де ла Рей был уже не просто обвиняемым, а осужденным. – Заключенного.

– Я знакома с Лотаром де ла Реем примерно четырнадцать лет. – Сантэн через зал посмотрела на ссутулившуюся фигуру на скамье подсудимых.

– Можете ли вы описать, как сумеете, обстоятельства вашей первой встречи?

– Это произошло в девятнадцатом году. Я заблудилась в пустыне. Я очутилась на Берегу Скелетов после крушения корабля «Замок Протея». Полтора года я бродила по пустыне Калахари с маленькой группой бушменов из племени сан.

Все вокруг знали эту историю. В свое время она стала сенсацией, но теперь рассказ Сантэн, говорившей с французским акцентом, оживил ее.

Сантэн снова вызвала в воображении свои горести, страшные трудности и одиночество, которые ей пришлось вынести, и зал слушал в полном молчании. Даже судья Хоуторн склонился вперед на своем стуле, опершись подбородком на сжатые кулаки, и внимал совершенно неподвижно. Все они находились там, с Сантэн, когда она пробиралась через пески Калахари, одетая в шкуры диких зверей, держа у бедра младенца, шла по следам подкованных лошадей, которые стали для нее первым знаком присутствия цивилизованного человека за все эти отчаянные месяцы.

Они мерзли вместе с ней и разделяли ее растерянность, когда на пустыню падала африканская ночь и шансы Сантэн на помощь таяли; они подталкивали ее вперед сквозь темноту, в поисках света костра впереди, а потом застыли в ужасе, когда она описала зловещую тень, черную угрозу, внезапно возникшую перед ней, и вздрогнули, словно и сами услышали рев голодного льва рядом с собой.

Да, слушатели ахали и нервно ерзали, когда Сантэн описывала борьбу за свою жизнь и за жизнь младенца и то, как круживший рядом лев загнал ее на самые высокие ветки дерева мопани и как зверь полез за ней, словно кошка за воробьем. Сантэн описала звуки его жаркого дыхания во тьме и, наконец, смертельный ужас, когда длинные желтые когти вонзились в ее ногу и безжалостно потащили вниз.

Она умолкла, не в силах продолжать, и мистер Осмонд мягко подбодрил ее:

– Именно в это время вмешался Лотар де ла Рей?

Сантэн взяла себя в руки.

– Простите. Все так живо вспомнилось…

– Пожалуйста, миссис Кортни, не терзайте себя! – Судья Хоуторн поспешил ей на помощь. – Я объявлю перерыв в заседании суда, если вам нужно время…

– Нет-нет, ваша честь. Вы очень добры, но в этом нет необходимости. – Она расправила плечи. – Да, именно тогда появился Лотар де ла Рей. Он разбил лагерь неподалеку и его насторожил рев льва. Он застрелил зверя, когда тот уже готов был разорвать меня.

– Он спас вам жизнь, миссис Кортни.

– Он спас меня от ужасной смерти и вместе со мной спас моего ребенка.

Мистер Осмонд молча склонил голову, давая суду оценить всю драматичность момента, а потом негромко спросил:

– Что случилось после этого, мадам?

– Я потеряла сознание, упав с дерева; рана на моей ноге была очень глубокой. И я лежала без чувств много дней, не в состоянии позаботиться ни о себе, ни о сыне.

– Какова была реакция на это заключенного?

– Он заботился обо мне. Перевязывал мою рану. Делал все, что было нужно мне и моему малышу.

– Он спас вам жизнь во второй раз?

– Да. – Сантэн кивнула. – Он снова спас меня.

– Итак, миссис Кортни. Прошли годы. Вы стали богатой леди, миллионершей…

Сантэн молчала, и Осмонд продолжил:

– Однажды, три года назад, заключенный обратился к вам за финансовой помощью, желая открыть рыболовную и перерабатывающую компанию. Это так?

– Он обратился в мою «Компанию по разработкам месторождений и финансированию» за ссудой, – сказала она, и Осмонд провел ее через цепь событий до того момента, когда она закрыла заводик Лотара и отобрала его суда.

– Итак, миссис Кортни, можете ли вы сказать, что у Лотара де ла Рея имелись основания полагать, что вы обошлись с ним несправедливо, если и вовсе не намеренно уничтожили своими действиями?

Сантэн ненадолго замялась.

– Мои действия всегда основывались на разумных принципах ведения бизнеса. Однако я бы с готовностью признала, что, с точки зрения Лотара де ла Рея, все могло выглядеть так, словно я сделала это намеренно.

– В то время он обвинял вас в попытках его уничтожить?

Сантэн уставилась на свои руки и что-то прошептала.

– Простите, миссис Кортни, я должен просить вас повторить это.

Сантэн сверкнула глазами, ее голос надломился от напряжения:

– Да, черт побери! Он сказал, что я это делаю, чтобы уничтожить его.

– Мистер Осмонд! – Судья резко выпрямился с суровым видом. – Я должен настаивать, чтобы ваше обращение со свидетельницей шло в более приемлемом ключе. – Он снова откинулся на спинку стула, явно тронутый рассказом Сантэн, но потом снова повысил голос: – Я объявляю перерыв на пятнадцать минут, чтобы дать время миссис Кортни передохнуть.

Когда заседание возобновилось, Сантэн опять села на место свидетеля и молчала, пока заканчивались формальности и мистер Осмонд готовился продолжить допрос.

Блэйн Малкомс, сидя в третьем ряду, ободряюще улыбнулся Сантэн, и она знала, что, если не отведет от него взгляда, все в зале догадаются о ее чувствах. Она заставила себя отвести взгляд, посмотрев на галерею над головой полковника.

Это был рассеянный взгляд. Она забыла, как Лотар де ла Рей каждое утро осматривал галерею, но теперь она видела ее под тем же углом, что и он с места подсудимого. Внезапно ее глаза метнулись к самому дальнему углу галереи, неудержимо увлекаемые взглядом других глаз, напряженно следивших за ней… Она вздрогнула и пошатнулась на своем месте, от потрясения у нее закружилась голова, потому что она снова смотрела в глаза Лотара: в те глаза Лотара, какими они были при их первой встрече, желтые, как топаз, ясные и яркие, с изогнутыми над ними темными бровями… молодые глаза, незабываемые, незабытые… Но они принадлежали не Лотару, потому что Лотар сидел на другой стороне зала, склонивший голову, сломленный, седой. А это было молодое лицо, сильное, полное ненависти, и она узнала его, узнала безошибочным материнским инстинктом. Она никогда не видела своего младшего сына – по ее собственному настоянию его забрали у нее сразу, еще мокрого, только что вышедшего из ее утробы, в самый момент рождения, и она тогда отвернулась, чтобы не видеть извивающегося крохотного тельца. Но теперь она узнала его, и словно все ее существо, вся утроба, некогда содержавшая его, заболела от взгляда на его лицо, и ей пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы не закричать от боли.

– Миссис Кортни! Миссис Кортни! – окликнул ее судья с тревогой в голосе, и она заставила себя повернуться к нему. – Вы в порядке, миссис Кортни? Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы продолжать?

– Спасибо, ваша честь, я вполне в порядке.

Ей показалось, что ее собственный голос звучит где-то вдали, и ей понадобилась вся сила воли, чтобы снова не бросить взгляд на юношу, сидящего на галерее, – на ее сына Манфреда.

– Отлично, мистер Осмонд. Вы можете продолжать.

Сантэн понадобились огромные усилия для того, чтобы сосредоточиться на вопросах, которые задавал ей Осмонд; теперь речь пошла об обстоятельствах ограбления и борьбы в сухом речном русле.

– Итак, миссис Кортни, он и пальцем вас не тронул, пока вы не попытались схватить дробовик?

– Да, до того момента он ко мне не прикасался.

– Вы уже рассказывали нам, как держали в руках дробовик и пытались его перезарядить?

– Верно.

– Вы бы использовали оружие, если бы вам это удалось?

– Да.

– Можете ли вы сказать, миссис Кортни, произвели бы вы смертельный выстрел?

– Возражаю, ваша честь! – Прокурор гневно вскочил на ноги. – Это гипотетический вопрос.

– Миссис Кортни, вы не обязаны отвечать на этот вопрос, если не захотите, – сообщил Сантэн судья Хоуторн.

– Я отвечу, – отчетливо произнесла Сантэн. – Да, я бы его убила.

– Вы полагаете, арестованный знал об этом?

– Ваша честь, я возражаю! Свидетельница не может этого знать.

Прежде чем судья отреагировал, Сантэн так же четко сказала:

– Он знал меня, и знал хорошо. Он знал, что я убью его, если смогу.

Сдерживаемые до сих пор эмоции зала взорвались с бешеной силой, и прошло около минуты, прежде чем восстановилась тишина. В этот момент всеобщего замешательства Сантэн снова посмотрела в угол высокой галереи. Ей понадобилось все ее самообладание, чтобы не сделать этого раньше.

Место в углу опустело. Манфред ушел, и Сантэн чувствовала себя сбитой с толку его отсутствием. Осмонд уже снова задавал ей вопросы, и она рассеянно повернулась к нему:

– Простите… вы не могли бы повторить?

– Я спросил, миссис Кортни, напал ли на вас арестованный, когда вы стояли там с дробовиком в руках, намереваясь его убить…

– Ваша честь, я возражаю! Намерением свидетельницы была только защита себя и своей собственности! – взвыл прокурор.

– Вы должны переформулировать вопрос, мистер Осмонд.

– Да, ваша честь. Миссис Кортни, была ли сила, примененная против вас арестованным, не соответствующей той, что была необходима для вашего разоружения?

– Простите… – Сантэн не могла сосредоточиться. Ей хотелось снова осмотреть галерею. – Я не понимаю вопроса.

– Использовал ли арестованный больше сил, чем было необходимо, чтобы разоружить вас и помешать выстрелить?

– Нет. Он просто вырвал у меня дробовик.

– А позже, когда вы укусили его за руку? Когда вы впились зубами в его плоть, причинив рану, которая позже стала причиной ампутации его руки, он ударил вас или еще как-то причинил вам вред в отместку?

– Нет.

– Но боль наверняка была очень сильной, и все же он не применял к вам чрезмерной силы?

– Нет. Он… – Сантэн поискала нужное слово. – Он был до странности сдержан, почти благороден.

– Понимаю. А прежде чем он оставил вас, убедился ли он, что у вас достаточно воды, чтобы дождаться помощи? И дал ли он вам совет относительно вашего благополучия?

– Он проверил, хватит ли мне воды, и посоветовал оставаться рядом с разбитой машиной, пока меня не найдут.

– Что ж, миссис Кортни. – Осмонд деликатно замялся. – Пресса высказывала предположения, что арестованный мог применить некую недостойную форму нападения…

Сантэн яростно перебила его:

– Такие предположения отвратительны и абсолютно ложны!

– Спасибо, мадам. У меня еще только один вопрос. Вы хорошо знали арестованного. Вы были рядом с ним, когда он охотился, чтобы прокормить вас и вашего ребенка, после того как спас вашу жизнь. Вы видели, как он стреляет?

– Видела.

– По вашему мнению, если бы арестованный пожелал убить вас, полковника Малкомса или кого-то из полицейских, преследовавших его, мог ли он это сделать?

– Лотар де ла Рей – один из самых замечательных стрелков, каких только мне приходилось видеть. Он мог убить всех нас, без малейших сомнений.

– Больше у меня нет вопросов, ваша честь.

Судья Хоуторн подробно записывал все в блокноте, лежавшем перед ним, и наконец задумчиво постучал карандашом по столу, прежде чем посмотреть на прокурора:

– Желаете ли провести перекрестный допрос свидетельницы?

Прокурор встал, мрачно хмурясь:

– У меня нет вопросов к миссис Кортни.

Он снова сел, скрестил руки на груди и сердито уставился на вращающийся вентилятор на потолке.

– Миссис Кортни, суд благодарен вам за новые показания. Вы можете вернуться на свое место.

Сантэн так всматривалась в галерею в поисках своего сына, что споткнулась на ступенях, сходя с возвышения для свидетелей, и Блэйн и Эйб мгновенно вскочили, чтобы помочь ей. Эйб очутился рядом с ней первым, и Блэйн снова опустился на место, когда Эйб повел Сантэн в зал.

– Эйб, – настойчиво зашептала она, – там был мальчик на галерее, когда я давала показания. Светловолосый, около тринадцати лет, хотя выглядит скорее на семнадцать. Его зовут Манфред – Манфред де ла Рей. Найдите его. Я хочу с ним поговорить.

– Прямо сейчас? – изумился Эйб.

– Прямо сейчас.

– Но сейчас будут рассматривать поводы к смягчению…

– Идите! – рыкнула Сантэн. – Найдите его!

Эйб быстро встал, поклонился в сторону судьи и вышел из зала суда как раз в тот момент, когда мистер Реджинальд Осмонд снова поднялся.

Осмонд говорил страстно и искренне, полностью используя свидетельство Сантэн, точно повторяя ее слова: «Он спас меня от ужасной смерти и вместе со мной спас моего ребенка». Осмонд сделал многозначительную паузу, потом продолжил:

– Арестованный считал, что заслужил благодарность и щедрость миссис Кортни. Он отдал себя в ее власть, заняв у нее деньги, и пришел к убеждению – ошибочно, но искренне, – что его доверие к ней было предано…

Его красноречивая мольба о снисхождении продолжалась почти полчаса, но Сантэн заметила, что думает скорее о Манфреде, чем о бедственном положении его отца. Взгляд, который бросил на нее мальчик с галереи, глубоко встревожил ее. Его ненависть была ощутимой, и она оживила в Сантэн чувство вины – чувство, которое, как она полагала, было похоронено много лет назад.

«Он теперь останется один. Ему понадобится помощь, – думала она. – Я должна найти его, должна попытаться как-то загладить свою вину перед ним…»

Потом она наконец осознала, почему так упорно отвергала этого мальчика долгие годы, почему думала о нем только как о «бастарде Лотара», почему шла на все, чтобы избежать любых контактов с ним. Ее инстинкты не ошибались. Один-единственный взгляд на его лицо – и вся защита, которую она так тщательно выстраивала, рухнула, природное материнское чувство, закопанное ею глубоко-глубоко, мгновенно ожило и захватило ее.

– Найдите его для меня, Эйб, – прошептала она и только теперь заметила, что Реджинальд Осмонд закончил свою речь последней мольбой:

– Лотар де ла Рей уже чувствовал, что тяжко обманут. И в результате совершил ряд преступлений, отвратительных и не имеющих оправдания. Однако, ваша честь, многие из его действий доказывают, что он всегда был достойным и сострадательным человеком, захваченным бурей эмоций и событий, слишком сильных, чтобы он мог им сопротивляться. Да, его наказание должно быть суровым. Этого требует общество. Но я взываю к вашей чести и прошу проявить немного такого же христианского сострадания, какое проявила здесь сегодня миссис Кортни, и воздержаться от слишком сурового взгляда на этого несчастного человека, который уже потерял руку, и не применять к нему крайних мер.

Он в полной тишине сел на место; молчание в зале тянулось много долгих секунд, пока наконец судья Хоуторн не поднял головы, выйдя из задумчивости.

– Спасибо, мистер Осмонд. Суд объявляет перерыв и вернется к рассмотрению в два часа сегодняшнего дня, и к этому времени мы вынесем приговор.

Сантэн поспешила из зала суда, ища взглядом Эйба или своего сына. Эйба она нашла на парадном крыльце суда, тот увлеченно обсуждал что-то с полицейским из охраны. Но он сразу прервал разговор и быстро подошел к Сантэн.

– Вы нашли его? – беспокойно спросила она.

– Извините, Сантэн. Не удалось обнаружить никого, подходящего под ваше описание.

– Я хочу, чтобы мальчика нашли и привели ко мне, Эйб! Отправьте на поиски сколько угодно людей. Мне плевать, во сколько это обойдется. Обшарьте весь город. Сделайте все возможное, чтобы найти его. Он должен остановиться где-то здесь.

– Хорошо, Сантэн. Я займусь этим сейчас же. Вы сказали, его имя – Манфред де ла Рей, значит он в родстве с подсудимым?

– Это его сын, – ответила она.

– Понимаю… – Эйб задумчиво посмотрел на нее. – А могу я спросить, почему вы так отчаянно желаете его увидеть, Сантэн? И что вы собираетесь с ним делать, когда найдете его?

– Нет, не можете спросить. Просто найдите его.

«Почему я хочу его найти? – мысленно повторила она вопрос Эйба. – Почему он понадобился мне через столько лет? – Но ответ был прост и очевиден. – Потому что он мой сын. Но что я буду делать, если найду его? Он настроен против меня. Он ненавидит меня. Я видела это в его глазах. Он не знает, кто я на самом деле. Это я тоже увидела. Так что же я буду делать, встретившись с ним лицом к лицу?»

И она так же просто ответила себе:

«Я не знаю. Я просто не знаю».

– Максимальное наказание, предусмотренное законом за первые три преступления, в которых обвиняется подсудимый, – смерть через повешение, – заговорил судья Хоуторн. – Подсудимый был признан виновным в этих и других преступлениях. При обычном ходе судебного разбирательства суд без колебаний приговорил бы его к высшей мере. Однако необычное свидетельство необычной леди заставило нас задуматься. Показания, добровольно данные миссис Сантэн де Тири-Кортни, тем более примечательны, что она сама сильно пострадала от действий подсудимого – физически, эмоционально и материально; кроме того, следует учесть, что ее признание может быть истолковано ограниченными и подлыми людьми превратно и оскорбительно для самой миссис Кортни.

За двадцать три года службы судьей я никогда не имел чести наблюдать проявления такого благородства и великодушия в зале суда, и наша решимость по необходимости была смягчена примером миссис Кортни.

Судья Хоуторн отвесил легкий поклон в сторону Сантэн, потом снял пенсне и посмотрел на Лотара де ла Рея:

– Подсудимый, встаньте. Лотар де ла Рей, вы признаны виновным по всем обвинениям, предъявленным вам короной, и для целей приговора они будут сведены воедино. Следовательно, приговор данного суда гласит, что вы приговариваетесь к тюремному заключению и каторжным работам пожизненно.

В первый раз с начала судебного разбирательства Лотар де ла Рей проявил эмоции. Он отшатнулся, услышав слова судьи. Его лицо начало искажаться, губы задрожали, одно веко непроизвольно задергалось, и он вскинул уцелевшую руку ладонью вверх, взывая к темной фигуре на судейском месте.

– Лучше убейте меня! – вырвался из него дикий, яростный крик. – Лучше повесьте меня, только не запирайте, как животное…

Приставы поспешили к нему, схватили с обеих сторон и повели, трясущегося и отчаянно, жалобно кричащего, со скамьи подсудимых, в то время как зал погрузился в сочувственное молчание. Даже на судью это произвело впечатление, его лицо было напряженным и мрачным, когда он медленно встал и увел из зала заседателей. Сантэн осталась сидеть на месте, глядя на пустое судейское кресло, пока подавленная толпа выливалась через огромные двери, словно скорбящие после похорон.

«Лучше убейте меня!» Сантэн знала, что эта мольба будет звучать в ее ушах всю оставшуюся жизнь. Она склонила голову и закрыла глаза ладонями. Перед ее мысленным взором появился Лотар, такой, каким он был при их первой встрече, крепкий и стройный, словно красный лев Калахари, со светлыми глазами, видевшими все до горизонта, затянутого голубой дымкой, – это было творение бесконечных пространств, омытых белым солнечным светом. И она подумала о том, как он будет заперт в крохотной клетке, навсегда лишенный солнца и ветра пустыни.

«О Лотар! – воззвала она в глубине души. – Как могло то, что некогда было столь прекрасно, кончиться вот так? Мы погубили друг друга, и мы погубили дитя, которое зачали в прекрасный полдень нашей любви…»

Она снова открыла глаза. Зал суда опустел, и Сантэн даже подумала, что осталась одна, но потом ощутила чье-то присутствие и быстро оглянулась; рядом стоял Блэйн Малкомс.

– Теперь я понимаю, как это было правильно – полюбить тебя, – тихо произнес он.

Он стоял позади, склонившись над Сантэн, и она посмотрела на него снизу вверх и ощутила, как ужасное сожаление и печаль начинают отступать.

Блэйн взял ее руку, лежавшую на спинке скамьи, и сжал ее обеими ладонями.

– Я боролся с собой все эти дни после нашего расставания, пытаясь найти в себе силы больше никогда тебя не видеть. И почти преуспел. Но ты все изменила тем, что сделала сегодня. Честь, долг и все остальное больше не имеют значения для меня, когда я на тебя смотрю. Ты – часть меня. Я должен быть с тобой.

– Когда?

– Как можно скорее.

– Блэйн, я за свою недолгую жизнь причинила другим много вреда, породила так много жестокости и боли… Больше этого не будет. Я тоже не могу жить без тебя, но наша любовь не должна ничего разрушать. Я хочу тебя целиком, но приму и меньшее, чтобы защитить твою семью.

– Это будет трудно или даже невозможно, – мягко предостерег ее Блэйн. – Но я принимаю твои условия. Мы не должны причинять боль другим. Но я так сильно хочу тебя…

– Я знаю, – шепнула Сантэн и встала. – Обними меня, Блэйн, всего на мгновение…

Эйб Абрахамс уже искал Сантэн в пустых коридорах здания суда. Он подошел к двери зала заседаний и тихо приоткрыл ее.

Сантэн и Блэйн Малкомс стояли в проходе между рядами дубовых скамей. Они обнимались, не замечая ничего вокруг, и он мгновение-другое смотрел на них, ничего не понимая, но потом осторожно закрыл дверь и встал перед ней на страже, охваченный страхом и радостью за Сантэн.

– Ты заслужила любовь, – шептал он. – Слава Господу, этот мужчина может дать ее тебе.

«Наверное, именно таким был Эдем, – думала Сантэн. – А Ева должна была чувствовать то же, что и я сегодня».

Она ехала медленнее обычного. Хотя ее сердце требовало скорости, она медлила, чтобы сделать острее предвкушение.

– Я не видела его целых пять месяцев, – шептала она. – Лишние пять минут сделают все только слаще, когда я наконец снова окажусь в его объятиях.

Несмотря на заверения Блэйна и наилучшие намерения, поставленные Сантэн условия соблюдались с трудом. Да, они не были вместе с тех украденных мгновений в пустом зале суда. И почти все это время их разделяли сотни миль: Блэйн исполнял свой долг в Виндхуке, Сантэн – в Вельтевредене, день и ночь отчаянно сражаясь за выживание своей финансовой империи, пребывавшей теперь в смертельной агонии после потери груза алмазов, которые так и не были найдены даже частично. Мысленно она сравнивала это с охотничьей стрелой О’ва, маленького желтокожего бушмена: крохотный кусочек стебля тростника, хрупкий, легкий как перышко, но наконечник смазан страшным ядом, перед которым была бессильна даже самая крупная дичь африканского вельда. Яд ослаблял и медленно парализовывал зверя, и тот сначала шатался и спотыкался, а потом падал, задыхаясь, не в силах подняться, ожидая, пока все его вены и артерии пронзит холод смерти или его жизнь прервет милосердный нож охотника.

«Вот и я теперь такая, поверженная и парализованная, а охотник уже близко…»

Все эти месяцы она боролась всем сердцем и всеми силами, но теперь она устала – устала до последней клеточки тела и разума, устала до мозга костей. Она посмотрела в зеркало заднего вида над головой и едва узнала свое отражение, взглянувшее на нее провалившимися глазами, темными от усталости и отчаяния. Ее скулы, казалось, просвечивали сквозь тонкую кожу, а в уголках рта залегли морщинки изнеможения.

«Но сегодня я отброшу отчаяние. Я не стану о нем думать ни единой минуты. Вместо этого я буду думать о Блэйне и об этом волшебном зрелище, которое приготовила для меня природа».

Она выехала из Вельтевредена на рассвете и теперь находилась в ста двадцати милях к северу от Кейптауна, двигаясь по огромным безлесым равнинам Намакваленда, направляясь туда, где зеленое Бенгельское течение ласкало каменистые берега западной Африки, но она еще не видела океана.

Дожди в этом году начались поздно, замедлив весенний взрыв роста, так что лишь теперь, когда оставалось всего несколько недель до Рождества, вельд засиял царственным каскадом красок. Большую часть года эти равнины оставались тусклыми, продуваемыми ветрами, малонаселенными и неприветливыми. Но сейчас холмистые просторы покрыла мантия таких ярких и живых цветов, что они смущали и обманывали глаз. Дикие цветы пятидесяти разных видов и стольких же оттенков заливали землю, то прижимаясь к ней, то приподнимаясь выше, собираясь в группы одного вида, так что все это напоминало некое божественное лоскутное одеяло, такое яркое, что оно словно пылало обжигающим светом, отраженным от самих небес, и глаза болели от такой пестроты.

Вблизи только грунтовая дорога, неровная, извилистая, нарушала этот великолепный хаос, но и ее отчасти захватили цветы. Двойная колея разделялась густой порослью диких цветов, заполнивших пространство между следами колес, и они задевали днище старого «форда», мягко шелестя, как вода горного источника, когда Сантэн медленно одолела очередной мягкий подъем и резко остановилась на вершине. Она выключила мотор.

Перед ней раскинулся океан; его зеленое пространство усыпали сверкающие белые пятна пены, волны набегали на другой океан – океан огненного цветения. Сквозь открытое окно машины ветер с океана растрепал волосы Сантэн и заставил цветы кивать и качаться в унисон, в том же ритме, что волны вдали.

Сантэн почувствовала, как тревоги и страшное напряжение последних месяцев отступают при виде столь живой красоты; она невольно засмеялась от радости, прикрывая глаза ладонью, чтобы защититься от сияния оранжевых, красных и зеленовато-синих цветочных пятен, и жадным взглядом обшарила берег.

«Это просто хижина, – предупредил ее Блэйн в своем последнем письме. – Две комнаты, нет водопровода, уборная на улице и открытый очаг. Но я с детства проводил там каникулы, и мне это местечко очень дорого. Я ни с кем его не делил после смерти отца. Я приезжаю туда один, когда есть возможность. Ты будешь там первой».

Он нарисовал для нее дорожную карту.

Сантэн тут же заметила хижину, стоявшую на берегу океана, на скальном выступе у изгиба мелководного залива. Тростниковая крыша почернела от времени, но толстые глинобитные стены были побелены и выглядели такими же яркими, как пена на зеленых океанских волнах, а из трубы поднимался дымок.

За домиком Сантэн заметила движение и рассмотрела маленькую человеческую фигурку на камнях у кромки воды, и внезапно ее охватило отчаянное желание поспешить.

Мотор не желал заводиться, хотя Сантэн снова и снова заводила стартер, пока не забарахлил аккумулятор.

– Merde! Более того – double merd!

Машина была старой, ее безжалостно гонял один из ее помощников в поместье, пока Сантэн не забрала ее, чтобы заменить разбитый «даймлер», и теперь поломка автомобиля стала весьма неприятным напоминанием о ее финансовых трудностях. Все это так не походило на ее новенькие желтые «даймлеры», которые она меняла каждый год!

Сантэн отпустила ручной тормоз и позволила «форду» катиться вниз по склону, набирая скорость, пока мотор наконец не завелся с дрожью и ревом, испустив клуб голубого дыма, и Сантэн съехала с холма и остановилась рядом с побеленной хижиной.

Она взбежала на черные камни над водой, в которой покачивались комья черных водорослей, и замахала руками, закричала. Ее голос заглушали ветер и рокот океана, но Блэйн поднял голову, увидел ее и бросился бегом, перескакивая с одного влажного камня на другой.

На нем были только шорты цвета хаки, а в одной руке он держал несколько живых лангустов. Волосы у него отросли с тех пор, как Сантэн видела его в последний раз. Они были влажными и вьющимися от морской соли; Блэйн смеялся, открыв рот, и его крупные зубы сверкали белизной. А еще он отрастил усы. Сантэн не была уверена, что они нравятся ей, но эта мысль потерялась в вихре эмоций, когда она помчалась навстречу ему и прижалась к его обнаженной груди.

– О Блэйн! – всхлипнула она. – О боже, как я по тебе скучала!

И тут же подняла голову, подставляя ему губы. Лицо Блэйна тоже было влажным от морских брызг, а губы – солеными. Его усы кололись. Сантэн была права в первый момент, когда их увидела, они и правда ей не понравились, но потом Блэйн подхватил ее и бегом понес к хижине, и она крепко обхватила его обеими руками за шею, подпрыгивая в его объятиях при каждом шаге, и смеялась, задыхаясь от собственной яростной потребности в нем.

Блэйн сел на трехногий табурет перед открытым очагом, в котором горели поленья млечного дерева, наполняя воздух ароматом. Сантэн стояла перед ним, взбивая пену в китайской чашке для бритья кисточкой из барсучьего меха, а Блэйн жаловался:

– Мне понадобилось пять месяцев, чтобы их отрастить, и я так гордился ими! – Он в последний раз подкрутил концы своих усов. – Они же такие удалые, тебе не кажется?

– Нет, – твердо ответила Сантэн. – Не кажется. Я бы предпочла целоваться с дикобразом.

Она наклонилась и покрыла его верхнюю губу густой пеной, а потом отступила назад, критическим взглядом окидывая результат.

Сидевший на табурете Блэйн был все еще обнажен после их воссоединения, и Сантэн вдруг хитро усмехнулась. Прежде чем Блэйн успел угадать ее намерение или сделать хоть какое-то движение, чтобы защититься, она снова сделала шаг вперед и намазала пеной его интимную часть.

Он в ужасе посмотрел вниз.

– Что, и его тоже? – спросил он.

– Это все равно что отрезать мой нос, чтобы он не портил вид на лице, – хихикнула Сантэн. – Или что-то в этом роде. – Потом она склонила голову набок и высказала свое взвешенное мнение: – Этот маленький дьявол выглядит с усами куда лучше, чем ты.

– Поосторожнее с прилагательным «маленький», – предостерег ее Блэйн и потянулся за полотенцем. – Ладно, старина, не обращай внимания на такую неуважительность.

Он обернул полотенце вокруг талии, и Сантэн кивнула:

– Так-то лучше. Теперь я могу сосредоточиться на деле, не отвлекаясь.

Она взяла острую бритву, лежавшую наготове на столе, и стала править ее на кожаном ремне быстрыми ловкими движениями.

– Где ты этому научилась? Я уже начинаю чувствовать ревность.

– Мой папа, – пояснила Сантэн. – Я всегда подправляла его усы. А теперь замри!

Она зажала кончик носа Блэйна между большим и указательным пальцем и приподняла его.

– И чего мы этим достигнем…

Голос Блэйна прозвучал приглушенно из-за зажатого носа. Он закрыл глаза и поморщился, когда сталь зашуршала по его верхней губе, а несколько мгновений спустя Сантэн отступила назад, стерла пену и волоски с лезвия бритвы, отложила ее в сторону и снова вернулась к Блэйну, чтобы вытереть его верхнюю губу; потом она провела по гладкой коже кончиками пальцев.

– Выглядит лучше, и на ощупь тоже лучше, – сообщила она. – Но нужно еще раз проверить.

И она поцеловала его.

– Хм… – одобрительно промычала она и, не прерывая поцелуя, извернулась и села к нему на колени.

Прошло довольно много времени, прежде чем Сантэн оторвалась от Блэйна и посмотрела вниз. Полотенце соскользнуло.

– Надо же, снова появился этот маленький усатый дьявол, и он явно напрашивается на неприятности.

Протянув руку, она осторожно смахнула остатки пены с конца пениса Блэйна.

– Вот видишь! Даже он намного лучше выглядит побритым.

Блэйн встал, подхватив ее на руки.

– Думаю, женщина, ты поняла, что не зря проделала тяжкий путь, и ты добилась своего, но тебе не выйти сухой из воды, теперь мы должны выяснить, кто тут главный.

И он понес ее к койке, стоявшей у стены.

Много позже они сидели рядом на койке, скрестив ноги, накрыв плечи одним на двоих ярким одеялом племени басуто; прислонившись друг к другу, они наблюдали за тенями от огня на грубо оштукатуренных стенах, прислушивались к ветру с океана, шелестевшему в свесах тростниковой крыши в темноте снаружи, и сжимали в ладонях кружки с рыбным супом.

– Это одно из моих фирменных блюд, – похвастался Блэйн.

Суп был густым от кусочков рыбы-корацина и лобстеров, пойманных им в этот день.

– Он прекрасно восстанавливает силы у тех, кто страдает от переутомления.

Блэйн дважды наполнял кружки, поскольку они оба сильно проголодались, а потом Сантэн подошла к очагу, сияя обнаженной кожей в красноватом свете огня, и принесла Блэйну горящую лучинку, чтобы раскурить сигару. Когда та как следует разгорелась, Сантэн снова забралась под одеяло и прижалась к Блэйну.

– Ты нашла того мальчика, которого искала? – неторопливо поинтересовался Блэйн. – Знаешь, Эйб Абрахамс обращался ко мне за помощью.

Он и не догадывался, как может повлиять на Сантэн этот вопрос, но она справилась с рефлекторным напряжением своего тела и просто качнула головой:

– Нет. Он исчез.

– Это был сын Лотара де ла Рея. Я догадался.

– Да, – согласилась Сантэн. – Я беспокоилась за него. Он должен чувствовать себя брошенным и одиноким после ареста отца.

– Я продолжу искать его, – пообещал Блэйн. – И сообщу тебе, если что-нибудь выяснится. – Он погладил ее по волосам. – Ты добрая душа, – негромко произнес он. – Тебе ведь совершенно незачем тревожиться из-за этого мальчика.

Они снова замолчали, но упоминание о внешнем мире разрушило чары и вызвало поток мыслей, не слишком приятных, но которые следовало довести до конца.

– Как дела у Изабеллы? – спросила Сантэн и почувствовала, как напряглись мышцы на его груди под ее щекой; он выпустил клуб сигарного дыма, прежде чем ответить.

– Ее состояние ухудшается. В нижней части тела отмирают нервы. Появились язвы. Она с понедельника лежит в больнице Грут-Шуур в Кейптауне. Язвы в нижней части спины неизлечимы.

– Мне жаль, Блэйн.

– Я только поэтому и смог уехать на несколько дней. Девочки сейчас с бабушкой.

– Это заставляет меня чувствовать себя ужасно.

– Я бы чувствовал себя куда хуже, если бы не увидел тебя, – ответил Блэйн.

– Блэйн, мы должны придерживаться нашего решения. Мы не должны причинять боль ей или девочкам.

Блэйн снова умолк, затем резко швырнул окурок сигары через всю комнату в очаг.

– Похоже на то, что ей придется поехать в Англию. Там в больнице Гая есть хирург, который творит чудеса.

– Когда?

Сердце Сантэн стало вдруг тяжелым, как пушечное ядро, душившее ее своим весом.

– Перед Рождеством. Все зависит от исследований, которые проводят сейчас.

– Ты, конечно, поедешь с ней.

– Это значило бы отставку с поста администратора и подрывало бы мои шансы на…

Блэйн умолк; он никогда не обсуждал с Сантэн свои амбиции.

– Твои шансы занять место в будущем кабинете министров и, возможно, однажды – кресло премьер-министра, – закончила за него Сантэн.

Блэйн нервно пошевелился, обхватил лицо Сантэн ладонями и медленно повернул к себе, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Ты знала? – спросил он.

Сантэн кивнула.

– Думаешь, с моей стороны это жестоко? – спросил он. – Что я могу отправить Изабеллу туда одну из-за собственных эгоистических интересов?

– Нет, – серьезно ответила она. – Я понимаю, что такое амбиции.

– Я предлагал ей… – продолжил Блэйн, и беспокойная тень пробежала в его зеленых глазах. – Изабелла не согласилась. Она настаивает, что я должен остаться здесь. – Он снова прижал голову Сантэн к своей груди и убрал волосы с ее виска. – Она необычайный человек… такая храбрость… Ее уже почти не отпускает боль. Она не может спать без лауданума, и с каждым днем боль все сильнее, а лауданума требуется больше.

– Я чувствую себя из-за этого такой виноватой, Блэйн… и все равно я рада возможности побыть с тобой. Я ничего у нее не отнимаю.

Но это было неправдой, и Сантэн знала это. И долго лежала, бодрствуя, когда Блэйн уже заснул. Она прижалась ухом к его груди и слушала биение его сердца и медленные вдохи и выдохи его легких.

Когда она проснулась, Блэйн уже надел старые шорты цвета хаки и собирал бамбуковые удочки и катушку с леской из Скарборо, лежавшую на полке над очагом.

– Завтрак через двадцать минут, – пообещал он, оставляя Сантэн уютно свернувшейся на койке.

Вернулся он очень быстро, неся блестящую, как серебро, рыбину длиной почти с его руку. Он положил ее на решетку над углями, а потом подошел к Сантэн и сдернул с нее одеяло.

– Поплаваем! – Он садистски ухмыльнулся, а Сантэн взвизгнула:

– Ты с ума сошел! Там же холодно! Я умру от пневмонии!

Она продолжала отчаянно протестовать всю дорогу до глубокого бассейна между камнями, в который Блэйн окунул ее.

Вода была прозрачной, как воздух, и такой холодной, что, когда они выбрались из нее, их тела буквально светились ярко-розовым, а соски на груди Сантэн напряглись и затвердели, потемнев, как зрелые оливки. Но зато ледяная вода обострила их аппетит, и они, сбрызнув лимонным соком сочное белое мясо корацина, съели рыбу целиком с ломтями темного хлеба и соленым деревенским маслом.

Наконец, насытившись, они откинулись на спинки стульев, и Блэйн посмотрел на Сантэн. Она надела лишь его темно-синий рыбацкий свитер с высоким просторным воротом, но подол почти достигал ее коленей. Влажные растрепанные волосы Сантэн собрала на макушке, связав желтой лентой.

– Мы могли бы пойти прогуляться, – предложил Блэйн. – Или…

Сантэн несколько секунд обдумывала это, потом решила:

– Пожалуй, я бы предпочла «или».

– Ваше желание – закон для меня, мадам, – любезно ответил Блэйн и встал, чтобы снять с нее через голову плотный свитер.

В середине утра он лежал на койке на спине, а Сантэн, приподнявшись на локте, щекотала его губы и закрытые веки перышком, которое выдернула из шва одной из подушек.

– Блэйн, – негромко сказала она, – я продаю Вельтевреден.

Блэйн открыл глаза, схватил ее за запястье и быстро сел.

– Продаешь? – резко спросил он. – Почему?

– Приходится, – просто ответила она. – И землю, и дом, и все, что в нем.

– Но зачем, милая? Я же знаю, как много он для тебя значит. Зачем его продавать?

– Да, Вельтевреден много для меня значит, – согласилась Сантэн. – Но рудник Ха’ани значит больше. Если я продам поместье, появится шанс, очень небольшой шанс, что я сумею сохранить рудник.

– Я не знал, – мягко произнес Блэйн. – Я понятия не имел, что дела так плохи.

– Да откуда тебе знать, любимый? – Она погладила Блэйна по щеке. – Никто этого не знает.

– Но я не понимаю… Рудник Ха’ани – наверняка же он приносит достаточно прибыли…

– Нет, Блэйн. Нынче никто не покупает алмазы. Никто больше ничего не покупает. О, эта депрессия, эта ужасная депрессия! Нашу квоту урезали. То, что нам платят за наши камни, составляет меньше половины того, что мы получали пять лет назад. Рудник Ха’ани не дает достаточно… Он каждый месяц теряет понемногу. Но если я продержусь до тех пор, пока мировая экономика не изменится… – Она не договорила. – Для меня сейчас единственный шанс – продать Вельтевреден. Больше мне продавать нечего. Так я сумею продержаться до середины следующего года, и наверняка эта жуткая депрессия к тому времени закончится!

– Да, конечно! – с готовностью согласился Блэйн, а потом после паузы добавил: – У меня есть кое-какие деньги, Сантэн…

Она прижала пальцы к его губам, грустно улыбнулась и покачала головой.

Он отвел ее руку и настойчиво продолжил:

– Если ты любишь меня, то должна позволить мне помочь тебе.

– Наша сделка, Блэйн! – напомнила Сантэн. – Никто больше не должен пострадать. Эти деньги принадлежат Изабелле и девочкам.

– Они принадлежат мне, – возразил Блэйн. – И если я решу…

– Блэйн, Блэйн! – остановила его Сантэн. – Меня сейчас может спасти миллион фунтов. Миллион фунтов! У тебя есть такие деньги? Любая другая сумма будет потрачена впустую, она просто исчезнет без следа в бездонной яме моих долгов!

Блэйн медленно покачал головой.

– Так много? – Потом с сожалением признал: – Нет, у меня и третьей части этой суммы нет.

– Тогда больше не будем говорить об этом, – твердо заявила Сантэн. – А теперь покажи мне, как поймать рыбу на ужин. Я больше не хочу говорить ни о чем неприятном до конца нашего отдыха. У меня будет масса времени для всех этих гадостей, когда вернусь домой.

В последний день они поднялись на склон за хижиной, бродили рука об руку по яркому ковру диких цветов. Пыльца окрашивала их ноги шафраном, пчелы шумно поднимались в воздух, когда их тревожили, но успокаивались, когда люди уходили.

– Посмотри, Блэйн, видишь, как каждый цветок поворачивает головку вслед за солнцем, когда оно движется по небу? Я вроде них, а ты – мое солнце, моя любовь.

Они шли дальше по склону, и Блэйн собирал самые яркие цветы, сплетая их в венок. Венок он надел на голову Сантэн.

– Я короную тебя, даруя титул королевы моего сердца, – нараспев произнес он, и, хотя он улыбался, взгляд его был серьезен.

Они занялись любовью на постели из диких цветов, давя стебли и листья под собой, окутанные травянистым ароматом их сока и цветков. Потом Сантэн, лежа в его объятиях, спросила:

– Знаешь, что я собираюсь сделать?

– Расскажи, – предложил он слегка сонным после их любовного соединения голосом.

– Я намерена устроить такое, о чем долго будут говорить, – сообщила она. – Даже через год они скажут: «Сантэн Кортни разорилась», но им придется добавить: «Но она сделала это шикарно».

– Что ты задумала?

– Вместо обычного рождественского веселья я устрою всем гулянкам гулянку! Открою Вельтевреден на неделю с шампанским и танцами каждый вечер!

– Это заодно на какое-то время собьет кредиторов со следа, – усмехнулся Блэйн. – Вряд ли ты об этом не подумала, а? Ты же хитрая лисичка!

– Это не единственная причина. Это даст нам возможность побыть вместе на публике. Ты ведь приедешь, да?

– Это в зависимости от обстоятельств…

Блэйн снова стал серьезным. Они оба понимали, что все зависит от Изабеллы, хотя Блэйн этого и не сказал.

– Я постараюсь найти хороший повод.

– Я дам его тебе! – взволнованно воскликнула Сантэн. – Я устрою неделю поло – турнир на двенадцать гандикапов! Я приглашу команды со всей страны, всех лучших игроков. Ты же капитан национальной сборной! Ты не можешь отказаться, так?

– Да, не представляю, как бы я отказался, – признал Блэйн. И восхищенно покачал головой. – Действительно, хитро придумано.

– И у тебя будет возможность познакомиться с Шасой. Я ведь говорила тебе, что он пристает ко мне с тех пор, как услышал, что я тебя знаю.

– Это с удовольствием.

– Тебе придется смириться с тем, что ты предстанешь перед ним неким объектом поклонения.

– Ты могла бы пригласить какие-то молодежные команды, – предложил Блэйн. – Устрой для них собственное соревнование. Мне бы хотелось увидеть, как сидит на лошади твой сын.

– О, Блэйн! Прекрасная идея! – Сантэн захлопала в ладоши. – Но бедный мой сынок… Возможно, у него будет последняя возможность выступать на собственном пони. Конечно, мне ведь придется продать всех коней вместе с Вельтевреденом. – На мгновение глаза Сантэн затуманились, но она встряхнулась и снова ее взгляд засверкал. – Я же сказала, мы уйдем с шумом!

Команда Шасы, состоявшая из игроков младше шестнадцати лет, уже дошла до финала в юношеской лиге, в основном благодаря скидке по гандикапам. Шаса лидировал, у него был один гандикап. Из трех других членов команды двое имели нулевой гандикап, а у третьего был минус один.

Они уже выступали против юношеской команды провинции Наталь, а она состояла из игроков двух и трех гандикапов, кроме их капитана, который достигал критического возраста через несколько месяцев. Макс Теннисен имел пять гандикапов – лучший в Африке результат для его возраста, обладал хорошим весом и ростом, прекрасно держался в седле и мог похвастать острым глазом и мощным запястьем. И все эти преимущества он использовал вовсю, играя в жестком стиле.

Шаса был следующим из лучших игроков в стране, имел четыре гандикапа, но ему не хватало веса и силы более взрослого юноши. Макса поддерживали сильные товарищи по команде, и всего мастерства и решимости Шасы было недостаточно для того, чтобы спасти свою команду от сильного нападения, ему в своих попытках не приходилось ожидать помощи.

В пяти раундах – чаккерах – Макс забил девять мячей, несмотря на все усилия Шасы, уничтожив первые преимущества Вельтевредена, так что в итоге счет сравнялся, когда команды меняли пони перед последним раундом.

Шаса спрыгнул из седла, его лицо пылало от возбуждения, разочарования и гнева, и закричал на своего старшего конюха:

– Абель, ты не затянул как следует подпругу!

Цветной конюх нервно дернул головой:

– Вы же проверяли, мастер Шаса.

– Не возражай!

Но при этом Шаса не смотрел на Абеля. Он смотрел через поле, туда, где стояли пони Наталя и Макса Теннисена окружала толпа поклонников.

– Я сяду на Тигровую Акулу в этом раунде! – через плечо крикнул Абелю Шаса.

– Вы же говорили – Сливовый Пудинг, – возразил Абель.

– А теперь говорю – Тигровая Акула. Поменяй седло и проверь повязки на его передних ногах.

Сливовый Пудинг был маленьким полноватым пони, не слишком молодым, но он обладал сверхъестественным инстинктом, определяя линию полета мяча, и помогал Шасе нанести удар. Вместе они составляли образец взаимопонимания. Однако в соответствии с возрастом Сливовый Пудинг становился осторожен. Он уже не наслаждался бешеной скачкой и уклонялся от того, чтобы на полном галопе столкнуться пухлым плечом с другим пони. Шаса это сообразил, когда на противоположной стороне поля Макс Теннисен потребовал своего черного жеребца Немезиса. На этом пони он последние четыре дня терроризировал всю юношескую лигу, так хитро действуя на грани нарушения правил, что судьям было трудно призвать его к ответу. И Теннисен преуспел в том, что пугал большинство молодых и более легких игроков, устраняя их с линии удара, даже когда они имели право на защиту, и несся на тех, у кого хватало храбрости противостоять ему, с такой садистской силой, что два или три раза едва не происходили несчастья. Был даже один несчастный случай, когда маленький Табби Вермулен из Трансвааля вылетел из седла, сломал запястье и вывихнул плечо.

– Скорее, Абель, не стой просто так! Надевай седло на Тигровую Акулу!

Тигровая Акула, молодой гнедой жеребец, которого тренировали всего год, была уродливым животным с угловатой головой и невероятно мощными плечами, из-за чего конь казался горбатым. И характером он обладал таким же непривлекательным. Конь лягался и кусался без повода и предупреждения, иной раз становился неуправляемым, и у него случались вспышки агрессии, когда он словно с радостью откликался на приказ скакать рядом с соперником, мешая ему; и он никогда не уходил от прямых столкновений. При других обстоятельствах Шаса предпочел бы Сливовый Пудинг, но Макс седлал Немезиса, и Шаса без труда догадывался, к чему это приведет.

Рукоятка его клюшки сломалась на последних секундах последнего чаккера, и он отстегнул ремешок от запястья и бросил его на землю, крикнув своему второму номеру, когда тот направился к фургону для замены клюшки:

– Банти, ты должен действовать быстрее и перейти к моей линии! Не отступай, приятель!

Шаса умолк, вдруг осознав, что его тон звучит почти оскорбительно, и заметив, что полковник Блэйн Малкомс, капитан национальной сборной и настоящий полубог для Шасы, наблюдает за ним. Малкомс появился незаметно и теперь стоял, прислонившись к заднему колесу фургона, заложив ногу за ногу и скрестив руки на груди. Широкополая панама была сдвинута на один глаз, на губах блуждала загадочная полуулыбка. Шаса не сомневался, что она выражает неодобрение, и постарался изменить хмурое выражение своего лица.

– Здравствуйте, сэр. Боюсь, нас немножко потрепали.

Шаса неубедительно попытался изобразить печальную улыбку. Чему бы ни учили его в Бишоп-колледже, он не любил проигрывать, очень не любил.

Но Блэйн не склонен был осуждать Шасу за дурное настроение, его восхищало то, что он увидел в парнишке. Желание победить являлось наиболее важным свойством характера, и не только на поле для конного поло. Прежде Малкомс не был уверен, что Шаса Кортни обладает этим качеством; для человека его возраста юноша весьма ловко это скрывал. Взрослым он демонстрировал прекрасное вежливое лицо, внимательно отвечал с теми старомодными манерами, которые вбили в него мать и школа, и его всегда было трудно понять.

Однако Блэйн в последние четыре дня пристально наблюдал за юношей. Он уже видел, что Шаса прекрасно и естественно держится в седле, что у него отличный глаз и плавный удар подвижного запястья. Шаса обладал бесстрашием, решительностью и энергичностью, что нередко приводило к тому, что его наказывали за пересечение линии полета мяча и за другие проявления опасной игры. Но Блэйн знал, что с опытом юноша научится маскировать жесткий стиль ведения игры и сделает его не таким очевидным для судей.

Другим необходимым требованием для игрока международного класса была большая выносливость, что тоже приходит с возрастом, со старанием и опытом. Этот последний пункт представлял собой нечто настолько жизненно важное, что игрок достигал высшего пика своей карьеры годам к сорока, а то и позже. Сам Блэйн только-только достиг этого уровня и мог рассчитывать еще на десять лет пребывания на вершине спортивной карьеры.

Шаса Кортни подавал надежды, и теперь Блэйн видел в нем и волю к победе, и горький гнев при мысли о поражении. Он улыбнулся, вспомнив собственный ответ, когда в таком же возрасте отец сказал ему: «Блэйн, ты должен научиться проигрывать». И он заявил с высокомерной мудростью шестнадцати лет: «Да, сэр, но я не намерен как следует тренироваться, чтобы стать отличным неудачником».

Блэйн погасил улыбку и негромко произнес:

– Шаса, можем мы перемолвиться словечком?

– Конечно, сэр.

Шаса поспешил на его призыв, уважительно сняв шлем.

– Ты позволяешь Максу сбивать тебя с толку, – тихо заговорил Блэйн. – До сих пор ты пользовался головой. В первых четырех чаккерах ты помешал ему четыре раза, но в последнем раунде он тебя обошел.

– Да, сэр. – Шаса невольно нахмурился.

– Думай, парень. Что изменилось?

Шаса встряхнул головой и моргнул, начиная понимать.

– Он напирает на меня, чтобы я оказался справа от него.

– Верно, – кивнул Блэйн. – Он действует своей сильной стороной. И никто не обошел его с другой стороны, ни разу за эти дни. Поменяйся местами с Банти и обойди Макса слева; действуй быстро и столкнись с ним – всего разок. Что-то мне подсказывает, что юному Максу не понравится его собственное лекарство. Думаю, что потребуется всего одна доза. Никто еще не видел его настоящего нутра. Предполагаю, что там кроется трусоватость!

– Вы хотите сказать… поступить не по правилам, сэр?

Шаса изумленно уставился на Блэйна. Всю жизнь его учили быть джентльменом в игре. И он впервые услышал подобный совет.

– Боже упаси! – Блэйн подмигнул. – Давай просто научимся хорошо проигрывать, да?

С того самого момента, как Сантэн их познакомила, между ними установилась странная взаимосвязь. Конечно, при репутации Блэйна это было не так уж трудно; Шаса испытывал к нему уважение и восхищение еще до того, как с ним встретился; а Блэйн, при его опыте офицера и политика в искусстве подчинения других своей воле, легко использовал свои преимущества для того, чтобы завоевать неопытного и доверчивого юношу.

Кроме того, Блэйну искренне хотелось установления хороших отношений между ними. Не только потому, что Шаса был сыном женщины, которую он любил, но и потому, что мальчик был хорош собой и обаятелен, он обладал быстрым умом и уже доказал свое бесстрашие и преданность… а еще потому, что у Блэйна не было и уже не могло быть собственных сыновей.

– Действуй так же, как он, играй по его собственным правилам, – завершил Блэйн свои наставления.

Шаса улыбнулся, его лицо вспыхнуло удовольствием и решимостью.

– Спасибо, сэр.

Он натянул на голову шлем и зашагал прочь, вскинув на плечо клюшку; его белые бриджи сзади потемнели от седла, между плечами на яркой желтой майке виднелись высыхающие пятна пота.

– Банти, меняемся сторонами! – крикнул он, и, когда Абель подвел к нему Тигровую Акулу, Шаса легонько ткнул конюха кулаком в плечо. – Ты прав, старый ворчун, я действительно сам проверял подпругу.

И он демонстративно занялся проверкой снова, а Абель благодушно усмехнулся, когда Шаса поднял голову от пряжки и сказал:

– Теперь тебе не удастся меня обвинить.

Не касаясь стремени, Шаса взлетел на спину Тигровой Акулы.

Блэйн оттолкнулся от колеса фургона и не спеша направился к центральным местам для зрителей, его взгляд неосознанно искал в толпе ярко-желтую шляпку Сантэн.

Ее окружали мужчины. Блэйн узнал среди них сэра Гарри Кортни и генерала Смэтса, а также троих влиятельных персон – банкира, члена кабинета министров из правительства Джеймса Барри Герцога и отца Макса Теннисена.

– Довольно заурядный букет для мадам Кортни… – Блэйн поморщился от укола ревности, к которому оказался не готов.

Сантэн разослала приглашения не только лучшим игрокам страны, но и всем особо влиятельным и важным людям из самых разных сфер: политикам, академикам, крупным землевладельцам и владельцам рудников, предпринимателям и издателям, даже нескольким художникам и писателям.

Шато Вельтевреден не смогло вместить их всех, поэтому Сантэн, чтобы расселить гостей, сняла все до единого номера в ближайшем отеле «Альпен», некогда тоже бывшего частью семейных владений Клоте. Наряду с ее местными гостями прибыло и более двухсот человек из города. Сантэн наняла специальный поезд, чтобы привезти гостей и их пони, и уже пять дней подряд развлечения продолжались непрерывно.

Молодежные команды поло соревновались утром, в обед – банкет на свежем воздухе, взрослые команды поло – во второй половине дня, за ними – изысканный ужин а-ля фуршет, и далее – танцы всю ночь.

Полдюжины оркестров играли по очереди, так что музыка не умолкала день и ночь. Еще шли эстрадные выступления и показы мод, благотворительные продажи произведений искусства и редких вин, чистокровных лошадей-однолеток, парады винтажных и классических машин, а дамы демонстрировали искусство вождения. Гости играли в охоту за сокровищами, наряжались по вечерам, развлекались игрой в теннис, крокет и бридж, спортивными соревнованиями, мотоциклисты гоняли по «стене смерти», для детей показывали спектакли с Панчем и Джуди, и целая команда профессиональных нянь хлопотала вокруг малышей.

«И я один знаю, что все это означает. – Блэйн посмотрел на Сантэн. – Это безумно и в своем роде аморально. Ей больше не придется вот так тратить деньги. Но я люблю ее за храбрость посреди такого невезения».

Сантэн почувствовала его взгляд и быстро оглянулась на него. Мгновение-другое они смотрели друг на друга, и расстояние между ними ничуть не ослабило силу взгляда, а потом она снова повернулась к генералу Смэтсу и весело засмеялась его словам.

Блэйну отчаянно хотелось подойти к ней, просто очутиться рядом, ощутить аромат ее духов и услышать хрипловатый голос с легким французским акцентом, но вместо этого он решительно направился туда, где в своей инвалидной коляске сидела Изабелла. Она в первый раз почувствовала себя достаточно сильной, чтобы присутствовать на соревновании, и Сантэн приказала соорудить для нее специальный пандус, чтобы коляску закатили в первый зрительский ряд, откуда хорошо просматривалось все поле.

Седовласая мать Изабеллы сидела рядом с ней, а вокруг – четыре ее подруги со своими мужьями; но дочери мгновенно соскочили со своих мест, завидев Блэйна, и припустили к нему, одной рукой подхватив юбки до лодыжек, а другой придерживая на головах широкополые соломенные шляпки, украшенные множеством лент. Обе пронзительно закричали, требуя внимания отца, а потом запрыгали по сторонам от него и, схватив за руки, потащили к его месту рядом с Изабеллой.

Блэйн почтительно поцеловал бледную шелковистую щеку, подставленную Изабеллой. Ее кожа была прохладной, и Блэйн уловил слабый запах лауданума в ее дыхании. Зрачки больших глаз Изабеллы расширились от наркотика, придавая им трогательно ранимый вид.

– Я скучала по тебе, милый, – прошептала Изабелла, и это было правдой.

С того момента, как Блэйн оставил ее, она в отчаянии оглядывала все вокруг в поисках Сантэн Кортни, и ее муки лишь слегка ослабели, когда она увидела Сантэн в окружении поклонников выше на трибуне.

– Мне нужно было переговорить с мальчиком, – объяснил Блэйн, извиняясь. – Тебе лучше?

– Да, спасибо. Лауданум уже действует.

Она улыбнулась Блэйну так трагично и храбро, что он снова наклонился и поцеловал ее в лоб. Потом выпрямился и бросил виноватый взгляд в сторону Сантэн, надеясь, что она не заметила этого импульсивного жеста нежности; но она наблюдала за ним и быстро отвела взгляд.

– Папа, команды выходят! – Тара потянула его за рукав, вынуждая сесть. – Вперед, Вельтевреден! – пронзительно закричала она, и Блэйн наконец смог сосредоточиться на игре вместо собственной дилеммы.

Сменив сторону, Шаса легким галопом вел свою команду мимо трибуны вдоль боковой линии поля, стоя на стременах, поправляя ремешок шлема и всматриваясь в трибуну в поисках Блэйна. Они обменялись взглядом, и Шаса усмехнулся, когда Блэйн на мгновение поднял большой палец. Потом он снова опустился в седло и развернул Тигровую Акулу навстречу команде Наталя, которая тоже выехала на поле в своих белых бриджах и шлемах, черных сапогах и черных рубашках с короткими рукавами; натальцы выглядели сильными и опытными.

Макс Теннисен нахмурился, поняв, что Шаса будет теперь по другую сторону от него; повернувшись, он рукой подал сигнал своему второму номеру на другой стороне поля, но тут же снова вернулся на место, потому что судья уже выехал в центр и бросил белый мяч, сплетенный из корней бамбука.

Последний чаккер начался с путаницы, промахов клюшками по мячу, крутившемуся под копытами пони. Потом мяч отлетел в сторону, Банти наклонился в седле и нанес свой первый хороший удар за всю игру, высокий прямой, и мяч взлетел высоко, а пони инстинктивно помчался за ним, вынося Банти на линию удара по воротам, хотел того игрок или нет.

Это был удар Банти, так что он имел право на свободную линию, и его пони безупречно двигался по ней, но Макс Теннисен развернул Немезиса, и черный жеребец в два шага перешел на полный галоп. Отец Макса не зря выложил за скакуна тысячу фунтов, и крупная сильная лошадь понеслась на Банти как лавина.

Банти оглянулся через плечо, и Шаса увидел, как он побледнел.

– Твоя линия, Банти! – закричал он, ободряя товарища. – Не отступай!

В тот же момент он увидел, как Макс нажал пальцем на блестящее плечо жеребца, и Немезис изменил угол движения. Это была опасная и зловещая атака, и, если бы Банти устоял перед ней, ее откровенная подлость стала бы очевидной. Но тактика устрашения снова сработала: Банти отчаянно дернул поводья своего пони и отступил, открыв линию. Макс победоносно занял ее и наклонился в седле, высоко подняв клюшку в махе вперед и сосредоточив все внимание на белом мяче, подпрыгивавшем на траве прямо перед ним, намереваясь нанести обратный удар.

Он не заметил очутившегося поблизости Шасу и оказался не готов к стремительной скорости, которую развил Тигровая Акула в ответ на удар пяток своего юного наездника, когда тот под вполне законным углом очутился рядом с Максом.

Ни один из них еще не ударил по мячу; следовательно, по правилам оба имели на него право. Но когда они сблизились на лошадях, мчавшихся полным галопом, причем Тигровая Акула всего на голову отставал от большого черного жеребца, Шаса подал своему пони сигнал, нажав пальцем на заднюю часть плеча, и Тигровая Акула радостно отреагировал. Он резко изменил угол и ударил со всей силой своего уродливого плеча. Столкновение оказалось неожиданно жестким, и Шаса чуть не вылетел из седла, его бросило на шею Тигровой Акулы.

Однако Блэйн оказался прав: это действительно было слабой стороной Макса Теннисена, той самой, которую он всегда так усердно защищал, и Тигровая Акула блестяще использовал эту слабость. Немезис шарахнулся в сторону и споткнулся, его голова наклонилась между передними ногами, и Макс Теннисен взлетел в воздух через голову своего пони, перевернулся в полете, все еще держа в руках поводья, и на какой-то жуткий момент Шасе показалось, что он убил соперника.

Но потом с ловкостью, рожденной страхом и отличной физической формой, Макс изогнулся в воздухе, как кошка, и приземлился на траву тяжело, неловко, но все же на ноги. В первые мгновения он был слишком испуган и потрясен, чтобы говорить, и Шаса выпрямился в седле и остановил Тигровую Акулу, когда раздались пронзительные свистки судей с двух сторон поля. Макс Теннисен истерически закричал:

– Он против правил на меня напал, намеренно против правил! Он пересек мою линию! Я мог разбиться!

Макс побледнел и дрожал, с его трясущихся губ летели капли слюны, он подпрыгивал на месте, как капризный ребенок, переполненный разочарованием и страхом.

Судьи совещались в середине поля, и Шасе захотелось попытаться повлиять на них собственным заявлением о невиновности, но здравый смысл возобладал, и он развернул Тигровую Акулу в другую сторону со всем достоинством, какое только сумел найти в себе, глядя прямо вперед, не обращая внимания на шум на трибуне, но чувствуя, что в этом шуме звучит скорее одобрение того, что хулиган попался в собственную ловушку, чем осуждение за неспортивный дух.

Судьи никак не могли прийти к единому мнению. Они повернулись и поскакали через поле, чтобы переговорить с арбитром, который уже спускался с трибуны им навстречу.

– Хороший бросок, Шаса! – крикнул подъехавший Банти. – Ребятам будет о чем написать домой!

– Они могут удалить меня с поля, Банти! – откликнулся Шаса.

– Но ты не пересекал линию удара! – горячо заявил Банти. – Я же видел!

Однако жар в крови Шасы уже остывал, он вдруг подумал о том, что́ мог бы сказать его дедушка, и еще кое о чем более неприятном: как может отреагировать его мать, если его удалят с поля перед всеми ее гостями, что обесчестит их дом.

Он нервно посмотрел на трибуну, но слишком большое расстояние не позволяло рассмотреть выражение лица Блэйна Малкомса. Наверху на трибуне Шаса увидел желтое пятнышко шляпки матери, и его возбужденным глазам показалось, что эта шляпка сидит под неодобрительным углом… но тут вернулись судьи, один из них направился прямиком к Шасе и с суровым видом придержал лошадь перед юношей.

– Мистер Кортни!

– Сэр.

Шаса выпрямился в седле, готовый к худшему.

– Вы получаете официальное предупреждение, сэр. Предупреждение об опасной игре.

– Я принимаю его, сэр.

Шаса попытался изобразить на лице нечто соответствующее грозному выражению судьи, но его сердце пело. Он вывернулся из трудного положения.

– Продолжайте игру, мистер Кортни, – сказал судья.

Перед тем как судья отвернулся, Шаса увидел, как тот едва заметно подмигнул.

Оставалось три минуты последнего чаккера, когда Макс отправил мяч на территорию противника штрафным ударом; но там его перехватил номер третий команды Шасы и отбил крутящийся от сильного удара мяч на левую сторону поля.

– Отлично, Стаффс! – в восторге крикнул Шаса.

До этого момента Стаффс Гудман не сделал ничего, чтобы как-то отличиться. Упорные атаки команды Наталя угнетали его, и он не раз уже становился жертвой жесткой игры Макса Теннисена. Это был первый раз, когда он сумел сделать точную передачу, и Шаса ее принял. Но Банти снова промедлил, а без поддержки атака Шасы была остановлена группой всадников Наталя, и игра снова превратилась в мешанину, а секунды уходили. Судья засвистел, останавливая всех, и сделал замечание команде Наталя.

– Надо пошевеливаться, если мы хотим удержаться на ничьей. – Банти глянул на свои наручные часы, когда они отступали, чтобы отбить новую атаку Наталя.

– Ничья нам ни к чему, – яростно отозвался Шаса. – Мы победим!

Конечно, это была бравада. Они за пять чаккеров так и не атаковали всерьез ворота Наталя. Но недостаток амбиций у Банти разозлил Шаса, к тому же Макс Теннисен определенно поблек после падения, в нем уже не ощущалось прежней наглости и огня, он дважды отступал, избегая столкновения, когда Шаса вел мяч по полю, и уже не бросал вызов.

– Всего полминуты осталось!

Несмотря на хвастовство Шасы, Банти, похоже, радовался скорому окончанию их страданий, но в этот момент мяч полетел в его сторону, резко и прямо. Банти пропустил его, и, прежде чем он успел развернуться, атакующие команды Наталя промчались мимо него, и между ними и воротами остался один Стаффс Гудман. Шаса бросился назад в попытке поддержать его, и его сердце упало. Все было кончено. Не приходилось надеяться, что Стаффс сумеет сделать два точных удара подряд… однако, вопреки дурным предчувствиям Шасы, Стаффс врезался прямо в центр атакующих противников, бледный и испуганный, но решительный, и замахнулся клюшкой, когда мяч был в двух футах от него. Но его пони, старый опытный хитрец, явно раздраженный манерой игры своего всадника, почти наступил на мяч и с силой пнул его прямо на линию Банти. Банти нанес еще один удивительный удар, помчался вслед за мячом по полю, но защитник команды Наталя уже был там. В итоге оба всадника закружились друг возле друга в беспорядочном вальсе, раскачиваясь и размахивая клюшками, в характерной для юношеской игры манере: ни один из них не имел ни достаточной силы, ни хорошего опыта, чтобы обойти противника. Эта неразбериха дала командам время реорганизоваться, и капитаны уже кричали, подбодряя каждый своего игрока.

– Отдай его мне, Банти!

Шаса на левой стороне поля встал на стременах, а Тигровая Акула пританцовывал под ним в нервном предвкушении, наблюдая за мячом такими вытаращенными глазами, что показались белки.

– Сюда, Диггер, сюда! – орал Макс, оставаясь вдали, но готовый ринуться вперед, как только мяч станет доступен.

И тут Банти нанес свой третий и последний отличный удар в этот день, самым центром крепкой деревянной клюшки, но мяч пролетел всего несколько футов, прежде чем наткнуться на переднее копыто пони защитника команды Наталя, и отскочил под стремя Банти, а потом отлетел на дальнюю позицию Вельтевредена, на открытое место.

Шаса почти мгновенно оценил это и бросил вперед Тигровую Акулу. Он легко ударил по мячу, чтобы изменить направление его полета, а потом так резко развернул своего пони, что тот присел на задние ноги.

– Ха!

Шаса ударил его пятками, и пони полным галопом рванулся к мячу, катившему прямо перед ним.

Шаса наклонился вбок, сосредоточив все свое внимание на маленьком белом мяче, который беспорядочно подпрыгивал на ходу. Шаса снова ударил по мячу, добавляя ему скорости, так что тот полностью очутился в его власти и невысоко взлетел над травой, стремясь к воротам команды Наталя в двух сотнях ярдов впереди.

Тигровая Акула безупречно следовал за мячом, с легкостью соблюдая нужную дистанцию, чтобы Шаса мог нанести удар. Сливовый Пудинг не сумел бы сделать это лучше; Шаса снова ударил по мячу с аккуратным щелчком дерева по дереву, и мяч послушно подпрыгнул и полетел вперед. Шаса посмотрел на ворота команды Наталя – до них оставалось всего сто пятьдесят ярдов, и на него напало нечто вроде дикарской радости, когда он понял: вместо того чтобы удержаться на ничьей, они получили реальный шанс на победу.

– Ха! – крикнул он Тигровой Акуле. – Ха!

Большое животное под ним рванулось вперед. В то же самое мгновение Макс Теннисен на Немезисе выскочил на линию перед Шасой и поскакал прямо на него.

Такой крайне рискованный угол приближения описывали термином «прямо в подшеек». Всадники на двух быстрых животных стремительно сближались; шум на трибунах затих, сменившись ужасающей тишиной, и зрители разом поднялись на ноги.

Шаса лишь однажды был свидетелем подобного столкновения больших лошадей на полном галопе, лоб в лоб. Это произошло на предварительных отборочных соревнованиях в Аргентине в прошлом году. Он тогда сидел в верхнем ряду трибуны и даже оттуда отчетливо услышал треск ломавшихся костей. У одного из всадников лопнула селезенка, и он позже скончался в больнице; второй сломал обе ноги. Пришлось пристрелить обоих пони, прямо посреди поля.

– Моя линия! – пронзительно закричал он Максу Теннисену, когда они неслись навстречу друг другу.

– Черта с два, Кортни! – с вызовом выкрикнул в ответ Макс.

Он уже снова набрался храбрости и бешено смотрел на Шасу через голову своего пони; Шаса видел по его глазам, что Макс намерен вынудить его уйти от столкновения, и слегка передвинулся в седле. Тигровая Акула почувствовал это и слегка вздрогнул. Да, они намеревались избежать столкновения… но тут Шасу внезапно захлестнуло бешенство берсеркера.

Блэйн Малкомс почувствовал это даже с трибуны. Он понял, что овладевшее Шасой чувство – не просто храбрость, а скорее нечто вроде безумия, того самого безумия, которое некогда завело самого Блэйна на нейтральную полосу, одного, с гранатой в руке, прямо под красные мигающие глаза немецких пулеметов.

Он видел, как Шаса оценил линию движения Тигровой Акулы и, вместо того чтобы повернуть пони в сторону, направил его прямиком на черного жеребца, с вызовом двигаясь по линии движения мяча.

Время для Шасы словно замедлилось и растянулось. Его взгляд приобрел невероятную остроту; он видел розовые раздутые ноздри большого жеребца перед собой, мог рассмотреть каждую капельку пены, что летела из углов его рта вокруг железной уздечки, каждый вздыбившийся черный волосок на угольной морде, каждый сосуд в налитых кровью глазах животного и каждую ресницу вокруг них.

Шаса взглянул поверх головы жеребца на Макса. Лицо того исказилось от ярости. Шаса увидел капельки пота на подбородке Макса и щель между крупными передними зубами, когда глава натальской команды оскалился в решительной гримасе. Шаса твердо посмотрел в карие глаза Макса, выдерживая встречный злобный взгляд.

Слишком поздно, оценил Шаса: они уже не могли избежать столкновения. И, едва подумав об этом, он увидел, как злость на лице Макса внезапно сменилась потрясением, увидел, как губы его противника сморщились и щеки побелели от ужаса. Макс резко откинулся назад в седле и дернул голову Немезиса вбок, отводя его с линии, чтобы стремительно уйти вправо, и едва успевая это сделать.

Шаса пронесся мимо него, почти презрительно отпихнув его, с неостывшим жаром привстал на стременах и ударил по мячу – уверенно и точно, послав его в центр ворот противника.

Блэйн все еще стоял на трибуне, когда выехали команды, и Шаса, пылая гордостью, посмотрел на Блэйна, ожидая похвалы; и хотя Блэйн лишь слегка взмахнул рукой и дружески улыбнулся юноше, он сам был почти так же взволнован, как Шаса.

«Боже мой, этот парнишка имеет задатки, – сказал он себе. – Он действительно может…» И он снова сел рядом с Изабеллой. Она видела выражение его лица; она хорошо его знала. И знала, как отчаянно Блэйн хотел иметь сына, и причину его интереса к мальчику. Это вызвало в ней чувства неполноценности, бесполезности и гнева.

– Этот мальчик безрассуден и безответственен. – Она не смогла удержаться, хотя и понимала, что ее осуждение вызовет у Блэйна противоположную реакцию. – Ему плевать на всех, но ведь Кортни всегда были такими.

– Некоторые люди называют это мужеством, – пробормотал Блэйн.

– Глупое слово для глупой черты характера. – Изабелла знала, что ведет себя вздорно; она знала, что и у выдержки Блэйна есть пределы, но не смогла совладать с этим саморазрушительным порывом причинить ему боль. – Он такой же, как его мать…

Изабелла увидела вспышку гнева в глазах Блэйна, когда тот встал, перебивая ее:

– Пойду узнаю, что можно раздобыть тебе на обед, дорогая.

Он быстро ушел, а Изабелле хотелось крикнуть ему вслед: «Прости… это лишь потому, что я так сильно люблю тебя!»

Изабелла не ела красного мяса, потому что оно, казалось, ухудшало ее состояние, поэтому Блэйн в буфете внимательно изучил креветок и речных раков, моллюсков, мидий и рыбу, составлявших центр выставленных блюд; пирамида разнообразных яств высилась над его головой, представляя собой настоящее произведение искусства, так что казалось святотатством посягать на них. И он оказался в этом не одинок: гастрономическую выставку окружали восторженные гости, выражавшие восхищение, так что Блэйн даже не заметил, как подошла Сантэн, пока она не заговорила прямо за его плечом:

– Что вы такого сказали моему сыну, полковник, что превратили его в какого-то дикаря?

Он быстро обернулся, стараясь скрыть виноватый восторг, охвативший его при ее появлении.

– Да, я видела, как вы с ним разговаривали перед последним чаккером, – продолжила она.

– Боюсь, мужские разговоры не для нежных ушей.

Сантэн мягко рассмеялась:

– Как бы то ни было, это сработало. Спасибо, Блэйн.

– Не за что благодарить, мальчик сам это сделал. Последний гол был забит с таким решительным усилием, какого я давно уже не видел. Он будет хорош… даже очень хорош.

– А вы знаете, что я думала, когда за этим наблюдала? – негромко произнесла Сантэн.

Блэйн покачал головой, чуть ближе наклоняясь к ней.

– Я думала о Берлине, – совсем тихо пояснила она, и Блэйн мгновение-другое недоумевал. А потом понял.

Берлин, 1936 год, Олимпийские игры.

Он засмеялся. Должно быть, она шутит. От юношеской лиги до высшей расстояние как до луны или до звезд. Но потом он увидел выражение глаз Сантэн, и смех затих.

– Да вы это всерьез! – Он уставился на нее.

– Конечно, я не смогу позволить себе содержать его пони. Но его дедушке понравилось смотреть, как он играет. Сэр Гарри поможет, и если у Шасы будут советы и поддержка по-настоящему высококлассного игрока…

Она слегка пожала плечами, и Блэйну понадобилось долгое мгновение, прежде чем он настолько оправился от изумления, чтобы ответить.

– Вы никогда не перестаете изумлять меня. Есть ли что-то такое, чего вы не можете получить? – Тут он увидел вспыхнувший в ее глазах хитрый и слегка распутный огонек и поспешил продолжить: – Отвожу вопрос, мадам.

Они взглянули друг другу в глаза, не скрываясь, и их любовь мог увидеть кто угодно. Потом Сантэн слегка опустила голову.

– Генерал Смэтс спрашивал о вас. – Она снова сменила тему в своей обычной стремительной манере. – Мы устроились под дубами за трибуной. Почему бы вам и вашей супруге не присоединиться к нам?

Она отвернулась и направилась прочь от Блэйна, и толпа гостей расступилась перед ней.

Блэйн медленно повез Изабеллу по гладкому ковру газона из травы кикуйю к компании под дубами. Погода благоволила празднику, устроенному Сантэн; небо было голубым, как яйцо цапли, с серебристым облачком, неподвижно повисшим над вершиной горы Мёйзенберг, а над Столовой горой лежал плотный облачный покров – эти облака называли «скатерть».

Конечно, дул ветер. Он всегда дул в декабре, но Вельтевреден прятался в защищенном углу долины Констанции. Пролетая высоко, этот юго-восточный ветер шелестел листьями дубов, почти не задевая дамские юбки, но облегчая жару, которая в иных условиях могла бы стать невыносимой; к тому же он насыщал воздух ароматом. Поэтому ветер называли «доктор мыса Доброй Надежды».

Увидев подходившего Блэйна, Сантэн взмахом руки отогнала официанта в белой куртке и собственноручно налила в бокал шампанского, чтобы подать его Изабелле.

– Спасибо, но нет, – мягко отказалась Изабелла, и на мгновение Сантэн растерялась, стоя перед коляской с пренебрежительно отвергнутым бокалом в руке.

Ее спас Блэйн.

– Если это не выглядит как попрошайничество, миссис Кортни…

Он забрал у нее бокал, и она одарила его быстрой благодарной улыбкой, а гости освободили место для коляски, и президент банка «Стандарт», сидя рядом с Сантэн, продолжил прерванный монолог:

– Этот парень, Гувер, и его проклятая политика вмешательства в дела суверенных государств… он не только разрушил экономику Соединенных Штатов, но заодно погубил и всех нас. Если бы он оставил все как есть, мы бы уже вышли из депрессии, но что мы имеем вместо этого? Больше пяти тысяч американских банков лопнули в этом году, безработных почти двадцать восемь миллионов, торговля с Европой затихла, деньги во всем мире обесцениваются. Он вынуждает одну страну за другой отказываться от золотого стандарта, даже Британия сдалась. Мы – одна из немногих стран, которые еще в состоянии поддерживать у себя золотой стандарт, но, поверьте мне, это уже начинает вредить. Это делает дорогим южноафриканский фунт, как и наш экспорт, и наше золото тоже делает слишком дорогим, чтобы удержать нас на поверхности, и только Богу известно, как долго мы еще протянем. – Он посмотрел на генерала Смэтса. – А вы как думаете, Оу Баас, как долго мы сможем еще делать ставку на золото?

Оу Баас засмеялся, и его бородка-эспаньолка закачалась, а голубые глаза сверкнули.

– Дорогой мой Альфред, вам не следует спрашивать меня! Я ботаник, а не экономист!

Его смех оказался заразительным, потому что все знали, что он – один из наиболее блестящих умов в любой области, какие только существовали в суматошном двадцатом веке; что именно он убеждал Джеймса Барри Герцога последовать примеру Британии, когда та отказалась от золотого стандарта; что он во время своего последнего визита в Оксфорд ужинал с Джоном Мейнардом Кейнсом, великим экономистом, и что они регулярно переписываются.

– Тогда вы должны взглянуть на мои розы, Оу Баас, а не заниматься вопросом золота, – распорядилась Сантэн.

Она верно оценила настроение своих гостей, почувствовав, что эта серьезная дискуссия вызывает у них неловкость. Им и так изо дня в день приходилось жить в неприятной реальности мира, балансирующего на грани финансовой катастрофы, а теперь они с облегчением вырвались из нее.

Беседа стала легкой и банальной, она походила на искрящиеся пузырьки шампанского, всплывавшие в бокалах-тюльпанах на высоких ножках. Сантэн шутила и смеялась, но подо всем этим скрывалось пустое чувство надвигающейся катастрофы, неослабное болезненное знание, что все кончается, что все нереально, как сон, что это лишь последнее эхо прошлого, что она движется вперед, в будущее, полное угроз и неуверенности, в будущее, над которым у нее уже не было власти.

Блэйн посмотрел через ее плечо и легонько зааплодировал, и другие гости присоединились к нему снисходительными аплодисментами взрослых.

– Приветствуем героя-победителя! – засмеялся кто-то, и Сантэн обернулась.

За ее спиной стоял Шаса, одетый во фланелевые брюки и блейзер; его волосы, еще влажные после души, сохраняли следы расчески. Он улыбался с должной скромностью.

– О chéri! Я так горжусь тобой!

Сантэн вскочила и импульсивно поцеловала его, и теперь он порозовел от настоящего смущения.

– Пожалуй, мама, не стоит сейчас вести себя по-французски, – запротестовал он.

Ее сын был в этот момент так прекрасен, что Сантэн захотелось обнять его. Но она сдержалась и подала знак официанту, чтобы тот принес Шасе бокал шампанского. Шаса посмотрел на нее с легким недоумением; до сих пор ему позволялось лишь светлое пиво, и то не больше пинты.

– Особый случай! – Сантэн сжала его руку, а Блэйн поднял свой бокал.

– Джентльмены, предлагаю выпить за выдающуюся победу молодежной команды Вельтевредена!

– О, ну что вы! – возразил Шаса. – Мы могли бы добиться и лучшего результата.

Но все выпили, а сэр Гарри показал Шасе на место рядом с собой.

– Иди сюда и сядь, мой мальчик, и расскажи нам, каково это – чувствовать себя победителем.

– Пожалуйста, извини меня, дедушка, но я должен быть со своими парнями. Мы там готовим небольшой сюрприз.

– Сюрприз? – Сантэн выпрямилась.

Она уже имела дело с некоторыми сюрпризами Шасы. Любительский фейерверк, во время которого старый амбар превратился в самое потрясающее, хотя и незапланированное огненное зрелище, вместе с пятью акрами плантации за ним… и это было лишь одно из ярких воспоминаний.

– Какой сюрприз, chéri?

– Если я тебе расскажу, это уже не будет сюрпризом, мама. Но мы собираемся расчистить поле перед вручением призов… я подумал, что тебе нужно об этом знать. – Он допил шампанское. – Мне надо бежать, мам. Позже увидимся.

Сантэн вскинула руку, пытаясь его удержать, но Шаса уже мчался обратно к трибуне, где другие члены победоносной команды Вельтевредена уже нетерпеливо ждали его. Они втиснулись в старый «форд» Шасы и с ревом уехали по длинной подъездной дороге в сторону шато.

Сантэн с беспокойством провожала их взглядом, пока они не исчезли из вида, а когда снова повернулась к гостям, то увидела, что Блэйн и генерал Смэтс тоже покинули общий круг и бродят между дубами, склонив друг к другу головы и о чем-то оживленно беседуя. Она исподтишка наблюдала за ними. Мужчины представляли собой любопытную и не подходящую друг к другу пару: подвижный маленький седобородый политик и высокий, красивый воин и юрист. Их разговор явно поглощал обоих, они ничего не замечали вокруг себя, медленно вышагивая взад-вперед на таком расстоянии от Сантэн, что она ничего не могла услышать.

– Когда вы вернетесь в Виндхук, Блэйн?

– Моя жена через две недели отправляется в Саутгемптон. Я поеду, как только отойдет корабль.

– Можете ли вы задержаться? – спросил генерал Смэтс. – Скажем, до Нового года? Я ожидаю кое-каких событий.

– Можете намекнуть, каких именно?

– Я хочу, чтобы вы вернулись в парламент. – Смэтс не сразу ответил на прямой вопрос. – Знаю, это потребует самопожертвования, Блэйн. Вы прекрасно работаете в Виндхуке, зарабатываете авторитет, умеете вести переговоры. Но я прошу вас пожертвовать этим, подав в отставку с поста администратора, и принять участие в дополнительных выборах по округу Гарденс от Южно-Африканской партии.

Блэйн молчал. Жертва, о которой просил Оу Баас, была нешуточной. Гарденс представлял собой ненадежный избирательный округ. Существовал риск его потери в пользу партии Герцога, и даже в случае победы Блэйн получил бы лишь место на скамьях оппозиции – большая цена за потерю должности администратора.

– Мы ведь в оппозиции, Оу Баас, – просто сказал он.

Генерал Смэтс постучал тростью по траве кикуйю, обдумывая свой ответ.

– Блэйн… Это только для вас. Я должен взять с вас слово, что это останется между нами.

– Разумеется.

– Если вы доверитесь мне сейчас, через полгода получите кресло министра.

Блэйн недоверчиво посмотрел на него, и Смэтс остановился перед ним.

– Вижу, я должен сказать вам больше. – Он глубоко вдохнул. – Коалиция, Блэйн. Мы с Герцогом работаем над созданием коалиционного кабинета. Выглядит надежно, и мы объявим об этом в марте следующего года, через три месяца. Я приму должность министра юстиции, и похоже на то, что смогу сам назначить четырех министров. Вы в моем списке.

– Понимаю…

Блэйн постарался осознать это. Новость была чрезвычайно важной. Смэтс предлагал ему то, чего Блэйн всегда желал, – место в кабинете министров.

– Я не понимаю, Оу Баас. С чего бы Герцогу соглашаться сейчас на переговоры с нами?

– Он знает, что утратил доверие народа, что его партия становится неуправляемой. Его кабинет стал слишком самонадеянным, если не прямо попирающим законы. Ему нравится действовать по собственному усмотрению.

– Да-да, Оу Баас. Но это ведь наша возможность. Посмотреть только на последний месяц, на предстоящие выборы в Гермистоне и результат выборов в Трансваале. Мы и тут, и там выигрываем. Если мы можем теперь добиться всеобщих выборов, мы победим. Нам не нужно создавать коалицию с националистами. Мы можем победить как Южно-Африканская партия сама по себе.

Старый генерал какое-то время молчал, его седая бородка опустилась на грудь, а лицо стало мрачным.

– Возможно, вы и правы, Блэйн. Мы можем победить сейчас, но не сами по себе. Это будет голосование против Герцога, а не за нас. И партийная победа окажется пустой. Мы не должны форсировать всеобщие выборы – просто ради благополучия нации. Это было бы партийной политической спекуляцией, и я не хочу в этом участвовать.

Блэйн молчал. Он внезапно почувствовал себя слишком мелким перед уверенностью этого человека. Человека настолько хорошего и по-настоящему великого, что он без колебаний отворачивался от возможности извлечь выгоду из агонии своей страны.

– Настали отчаянные времена, Блэйн, – негромко заговорил Смэтс. – Вокруг нас собираются грозовые тучи. Нам нужен сильный коалиционный кабинет, а не парламент, расколотый партийными разногласиями. Наша экономика стоит над пропастью, золотодобыча под угрозой. При нынешних ценах многие из старых рудников уже закрылись. Другим до этого недалеко, а когда и они остановятся, это будет означать конец Южной Африки, той, которую мы знаем и любим. И в дополнение к этому цены на шерсть и алмазы, главные статьи нашего экспорта, резко упали.

Блэйн серьезно кивнул. Все эти факторы как раз и составляли причину общенациональных опасений.

– Мне незачем подчеркивать еще и результаты работы комиссии по заработной плате, – продолжил Смэтс. – Одна пятая часть нашего белого населения доведена засухой и примитивными способами земледелия до крайней нищеты, двадцать процентов наших плодородных земель погублены эрозией и неправильным использованием, возможно, навсегда.

– Обнищавшие белые, – пробормотал Блэйн. – Огромная масса бродячих попрошаек и голодающих, безработных и не имеющих специальности, не имеющих надежды.

– И еще у нас есть наши чернокожие, разделенные на двадцать разных племен. Они приходят из отдаленных сельскохозяйственных районов в поисках хорошей жизни, die lekkerlewe[13], и пополняют ряды безработных, но вместо хорошей жизни совершают преступления, гонят самогон и занимаются проституцией, усиливая всеобщее недовольство, презирают наши законы и впервые начинают осознавать сладкую привлекательность политической власти.

– Да, это проблема, которую мы даже не начали осознавать, – согласился Блэйн. – Остается молиться, чтобы наши дети и внуки не прокляли нас за такую небрежность.

– Да, будем молиться, – эхом откликнулся Смэтс. – А пока мы этим занимаемся, давайте на мгновение посмотрим за наши границы, на тот хаос, который охватил весь мир. – Он стукал тростью по земле, чтобы подчеркивать каждый пункт. – В Америке рухнула система кредитования и торговли с Европой, а все остальные страны в застое. Армии нищих и обездоленных бесцельно бродят по континенту. – Он еще раз воткнул трость в траву. – В Германии Веймарская республика развалилась после гибели экономики. Сто пятьдесят миллиардов веймарских марок превратились в одну старую золотую марку, уничтожив все национальные запасы. И теперь из пепла поднимается новая диктатура, основанная на крови и насилии, и от нее воняет бесконечным злом. – Он снова гневно ткнул тростью в землю. – В России чудовищный монстр убивает миллионы собственных соотечественников. Япония страдает в анархии. Военные поднимают бунты, сметая законно избранных правителей, захватывают Маньчжурию, режут несчастных жителей сотнями тысяч, грозят отказаться от участия в Лиге Наций, поскольку остальной мир протестует. – И снова трость просвистела в воздухе, когда генерал хлестнул по сочной траве кикуйю. – На банк Англии напирают, Британия была вынуждена отказаться от золотого стандарта, и еще из подвалов истории снова вырвалось древнее проклятие антисемитизма и расползается по всему цивилизованному миру. – Смэтс ненадолго умолк и в упор посмотрел на Блэйна. – Везде, куда бы мы ни повернулись, царят бедствия и смертельная опасность. Я не стану пытаться получить из этого выгоду и тем самым расколоть эту страдающую страну. Нет, Блэйн, коалиция и сотрудничество, а не конфликт.

– Но почему все так быстро пошло настолько скверно, Оу Баас? – негромко спросил Блэйн. – Кажется, лишь вчера мы процветали и были счастливы.

– В Южной Африке человек может быть полон надежд на рассвете и абсолютно несчастен к полудню. – Смэтс немного помолчал, потом собрался с силами. – Вы нужны мне, Блэйн. Вам нужно время, чтобы подумать?

Блэйн покачал головой:

– Не нужно. Можете рассчитывать на меня, Оу Баас.

– Я знал, что смогу.

Блэйн посмотрел мимо него туда, где под дубами сидела Сантэн, и попытался скрыть ликование и подавить стыд, что таился под ним, – стыд за то, что он сам, в отличие от маленького святого человека, стоявшего перед ним, получал выгоду от агонии своей страны и всего цивилизованного мира, стыд за то, что только теперь, из-за несчастий и трудностей, он может достичь желаемого и попасть в кабинет министров. К тому же он вернется из пустынных краев в это зеленое прекрасное место, туда, где была Сантэн.

Потом его взгляд скользнул к худой бледной женщине в инвалидной коляске, чья красота увядала под напором боли и наркотиков, и его стыд и чувство вины почти сравнялись с ликованием.

Но Смэтс снова заговорил:

– Я еще на несколько дней останусь в качестве гостя в Вельтевредене, Блэйн. Сэр Гарри убедил меня согласиться на то, чтобы я позволил ему написать мою биографию, и я буду работать с ним над первыми набросками. В то же время я втайне несколько раз встречусь с Барри Герцогом, чтобы обсудить окончательные детали коалиции. Это идеальное место для переговоров, и я был бы весьма вам обязан, если бы вы в это время оставались в пределах досягаемости. Я почти уверен, что вы нам понадобитесь.

– Разумеется. – Блэйн с немалым усилием подавил собственные эмоции. – Я пробуду здесь столько, сколько вам нужно. Хотите, чтобы я написал прошение об отставке с поста администратора?

– Подготовьте его, – согласился Смэтс. – Я обсужу ваши причины с Герцогом, и вы сможете передать прошение ему лично.

Блэйн посмотрел на свои часы, и старый генерал поспешил сказать:

– Да, вы должны подготовиться к матчу. Такое легкомыслие посреди столь ужасающих событий похоже на веселье в момент пожара Рима, но необходимо поддерживать видимость. Я даже согласился вручать призы. Сантэн Кортни умеет убеждать. Но я надеюсь, что мы встретимся позже – на церемонии награждения, когда я вручу вам кубок.

Разница в счете была небольшой, но команда класса А из Кейптауна, возглавляемая Блэйном Малкомсом, предприняла все возможные усилия в игре против команды класса А из Трансвааля и в последней схватке соревнования выиграла три очка. Сразу после этого все команды собрались у трибуны, где на призовом столе красовались серебряные кубки, но тут случилась неловкая пауза. Одной команды недоставало – победителей молодежного турнира.

– Где Шаса? – негромко, но резко спросила Сантэн у Сирила Слайна, организатора соревнований.

Тот с беспомощным видом развел руками:

– Он обещал мне, что будет здесь.

– Если это и есть его сюрприз…

С немалым усилием Сантэн скрыла гнев за любезной улыбкой, просто ради своих гостей.

– Ладно, пусть так. Начнем без них.

Она заняла свое место в первом ряду трибуны, рядом с генералом, и вскинула обе руки, призывая к вниманию.

– Генерал Смэтс, леди и джентльмены, уважаемые гости и дорогие друзья!

Она запнулась и с легкой растерянностью огляделась по сторонам; ее голос потерялся в каком-то гуле, переходившем в рев. Лица всех собравшихся обратились к небу, всматриваясь; кто-то недоумевал, кто-то улыбался, кто-то встревожился… Потом вдруг за дубами в дальнем конце поля для поло замелькали крылья низко летящего аэроплана. Сантэн узнала «тигровый мотылек» – маленький одномоторный самолет. Он резко накренился в воздухе и помчался прямо к трибуне, почти над самой землей. Когда уже казалось, что он врежется прямо в заполненную людьми трибуну, его нос резко приподнялся, и он с ревом пронесся над головами, половина зрителей невольно пригнулись, а одна женщина закричала.

В тот момент, когда самолет промелькнул над ней, Сантэн увидела в боковом окне кабины смеющееся лицо Шасы, и он даже махнул рукой… а Сантэн мгновенно вернулась в прошлое, перенесясь сквозь пространство и время.

Но теперь лицо в самолете принадлежало уже не Шасе, а Майклу Кортни, его отцу. В ее представлении машина больше не была голубой и обтекаемой, а приобрела старомодные формы, двойные крылья и проволочные крепления, а кабина была открытой и раскрашенной в желтое, как все военные самолеты-разведчики.

Самолет описал широкий круг, снова появившись над вершинами дубов, а Сантэн стояла, похолодев от потрясения, ее душа разрывалась от молчаливого крика боли, когда она снова мысленно видела, как изрешеченный выстрелами самолет пытается перелететь через огромные березы в долине под шато Морт-Ом, а его мотор запинается и глохнет.

– Майкл!

Она мысленно выкрикнула это имя, и ее опять ослепила болезненная вспышка, как тогда, когда она наблюдала за смертельно раненной машиной, задевшей вершину березы и перевернувшейся через крыло, резко снизившейся и ударившейся о землю, чтобы превратиться в груду сломанных креплений и разорванного холста. Она снова видела вспыхнувшее пламя, подобное прекрасным ядовитым цветам, – оно взлетело над разбитым самолетом, и темный дым потянулся через лужайки прямо к ней, а тело человека в открытой кабине дергалось, извивалось и чернело, когда оранжевые языки огня пожирали нос машины и жар плясал в прозрачном мираже, а жирный черный дым и барабанный грохот наполнили ее уши…

– Майкл!

Челюсти Сантэн были так крепко стиснуты, что от давления болели зубы, а губы заледенели от ужаса настолько, что имя не могло с них сорваться.

Потом чудесным образом эта картина погасла, и вместо этого Сантэн увидела маленькую голубую машину, спокойно опустившуюся на зеленую траву поля для поло, ее хвост опустился в скольжении, гром мотора перешел в мягкое урчание, когда самолет развернулся в дальнем конце поля, а потом покатился назад, к трибуне, слегка покачивая крыльями. Он остановился перед зрителями, и мотор окончательно умолк, выпустив из выхлопной трубы последний клочок голубого дыма.

Дверцы с обеих сторон распахнулись, и из машины вывалились Шаса Кортни и трое его ухмыляющихся товарищей по команде. Сантэн изумило то, что они сумели втиснуться в крошечную кабину.

– Сюрприз для всех! – кричали они. – Сюрприз! Сюрприз!

С трибуны их встретили хохотом и аплодисментами, свистом и выкриками. Такие самолеты представляли собой потрясающую новинку, способную привлечь внимание даже такого искушенного собрания, как это. Скорее всего, не более чем один из пяти зрителей вообще летал на чем-то подобном, а уж такое неожиданное и шумное прибытие команды привело всех в веселое волнение. Аплодисменты и комментарии звучали громко и бурно, когда Шаса вел свою команду к призовому столу, чтобы получить из рук генерала Смэтса серебряный кубок.

Пилот голубого самолета выбрался наружу через левую дверцу; это был коренастый лысый мужчина, и Сантэн злобно уставилась на него. Она не знала, что Джок Мёрфи имеет среди прочих своих талантов еще и умение управлять самолетом, но твердо решила, что он пожалеет об этой своей выходке. Она всегда делала все, что могла, чтобы охладить интерес Шасы к аэропланам и полетам, но это было трудно. Шаса держал на столике у кровати фотографию своего отца в летном снаряжении, а на потолке его комнаты висела маленькая модель боевого самолета SE5A; в последние годы вопросы Шасы о полетах и военных подвигах отца стали намного более настойчивыми и целеустремленными. Конечно, Сантэн следовало предостеречь его на этот счет, но ее так поглотили дела, что ей и в голову не приходило, что он может предпринять такой полет, не посоветовавшись с ней. Оглядываясь назад, Сантэн поняла, что на самом деле намеренно игнорировала такую возможность, намеренно избегала думать об этом, и теперь потрясение стало еще более неприятным.

Шаса, держа в руках серебряный кубок, закончил короткую благодарственную речь своеобразным сообщением:

– И наконец, леди и джентльмены, вы могли подумать, что это Джок Мёрфи вел «тигровый мотылек». Но нет! Он и не прикоснулся к панели управления, ведь так, Джок? – Он оглянулся на лысого инструктора, и тот согласно кивнул. – Вот так! – просиял Шаса. – Видите ли, я решил, что стану летчиком, как мой отец!

Сантэн не присоединилась к общим аплодисментам и смеху.

С такой же стремительностью, как они приехали, перевернув жизнь Вельтевредена, сотни гостей исчезли, оставив лишь истоптанную траву на поле для поло, мусор и горы пустых бутылок из-под шампанского, да еще кучи грязного постельного белья в прачечной. И еще у Сантэн осталось ощущение, что силы покинули ее. Закончился ее последний взлет, последний залп ее арсенала, и в субботу почтовый корабль, вставший у причала в Столовой бухте, доставил приглашенного, но нежеланного гостя.

– Этот тип напоминает мне гробовщика, выступающего в роли налогового инспектора, – проворчал сэр Гарри.

Он увел генерала Смэтса в оружейную комнату, которую всегда использовал как кабинет во время визитов в Вельтевреден. Они погрузились в первые обсуждения биографии и уже не появлялись до ланча.

Визитер явился к завтраку, как раз тогда, когда Сантэн и Шаса вернулись с утренней верховой прогулки, порозовевшие и умирающие от голода. Он рассматривал клейма на серебряной посуде, когда мать и сын рука об руку вошли в столовую через большую двустворчатую дверь, смеясь над какой-то остротой Шасы. Но настроение мгновенно изменилось, Сантэн прикусила губу и помрачнела, увидев гостя.

– Позвольте представить вам моего сына, Майкла Шасу Кортни. Шаса, это мистер Давенпорт из Лондона.

– Здравствуйте, сэр. Добро пожаловать в Вельтевреден.

Давенпорт посмотрел на Шасу таким же оценивающим взглядом, каким только что изучал серебро.

– Это означает «вполне довольные», – пояснил Шаса. – На датском, знаете ли, так звучит: Вельтевреден.

– Мистер Давенпорт представляет аукцион «Сотби», Шаса, – заполнила неловкую паузу Сантэн. – Он приехал, чтобы дать мне совет относительно некоторых наших картин и мебели.

– Ой, здорово! – загорелся Шаса. – Вы видели вот это, сэр? – Он показал на пейзаж маслом, висевший над буфетом. – Это мамина любимая картина. Написана в том имении, где она родилась. Морт-Ом, рядом с Аррасом.

Давенпорт поправил очки в металлической оправе и наклонился над буфетом, чтобы лучше рассмотреть пейзаж, и его объемистый живот опустился в блюдо с яичницей, а на жилете осталось жирное пятно.

– Подписано тысяча восемьсот семьдесят пятым годом, – унылым тоном произнес он. – Его лучший период.

– Этого парня звали Сислей, – с готовностью подсказал Шаса. – Альфред Сислей. Он был довольно известным художником, правда, мама?

– Chéri, я думаю, мистер Давенпорт знает, кто таков Альфред Сислей.

Но Давенпорт их не слушал.

– Мы можем получить пятьсот фунтов, – пробормотал он и достал из кармана блокнот, чтобы сделать запись.

При этом движении с его прямых волос посыпалась тончайшая пыль перхоти и осела на плечи темного костюма.

– Пятьсот? – растерянно переспросила Сантэн. – Я заплатила за нее гораздо больше.

Она налила себе кофе и ушла с ним в начало стола; Сантэн никогда не признавала обильных английских завтраков.

– Вполне может быть, миссис Кортни. Но только в прошлом месяце у нас выставлялась одна из его лучших работ, L’Ecluse de Marly, и цена не достигла даже того скромного минимума, который мы назначили. Боюсь, покупатели есть покупатели.

– О, не беспокойтесь, сэр. – Шаса положил себе на тарелку яичницу и водрузил сверху горку хрустящего бекона. – Это же не продается. Мама никогда бы ее не продала, так ведь, мама?

Давенпорт не обратил на него внимания и, тоже взяв тарелку, сел на свободное место рядом с Сантэн.

– А вот Ван Гог в передней гостиной – это другое дело, – заговорил он и принялся за копченую рыбу, впервые с момента приезда проявив настоящий энтузиазм.

Набив рот, он начал читать записи в своем блокноте:

– Зеленое и фиолетовое пшеничное поле; борозды увлекают взгляд к золотому ореолу вокруг огромного шара восходящего солнца. – Он закрыл блокнот. – В Америке большая мода на Ван Гога, даже при таком падении рынка. Конечно, нельзя сказать, как долго она продержится, сам я его терпеть не могу, но я сфотографирую картину и отправлю снимки дюжине наших наиболее важных клиентов в Соединенных Штатах. Думаю, можно будет выручить пять тысяч фунтов.

Шаса отложил нож и вилку и с недоумением и тревогой стал переводить взгляд с Давенпорта на мать и обратно.

– Полагаю, нам следует обсудить это позже, мистер Давенпорт, – поспешила перебить аукциониста Сантэн. – Я освобожу для вас весь день. А пока давайте лучше насладимся завтраком.

Остаток трапезы прошел в молчании; но когда Шаса отодвинул тарелку, не доев, Сантэн поднялась вместе с ним.

– Куда ты собираешься, chéri?

– В конюшню. Пришел кузнец, чтобы поменять подковы у двух моих пони.

– Я прогуляюсь с тобой.

Они направились по тропинке вдоль задней стены виноградника, где зрели лучшие винные сорта, затем обогнули старые жилища рабов. Оба молчали; Шаса ждал, когда мать заговорит, а Сантэн пыталась найти слова, чтобы все ему объяснить. Конечно, мягкого способа сообщить об этом просто не существовало, она и так откладывала слишком долго. И теперь ее промедление только усложнило ей задачу.

У ворот конюшенного двора она взяла сына за руку и повернула его в другую сторону.

– Этот человек… – начала она, но тут же сбилась и заговорила снова: – «Сотби» – наилучший аукцион во всем мире. Они специализируются на предметах искусства.

– Я знаю, – снисходительно улыбнулся Шаса. – Я не такой уж невежда, мама.

Она увлекла его к скамье под дубом, возвышавшимся у источника. Сладкая чистая вода журчала, выбиваясь из крошечного каменного грота, и разливалась среди папоротников и поросших мхом камней, попадая в выложенный кирпичом бассейн у их ног. К ним тут же подплыла форель длиной в руку Шасы и закружила в надежде на угощение.

– Шаса, chéri… Он приехал, чтобы продать для нас Вельтевреден.

Сантэн произнесла это четко и громко, и тут же чудовищность событий обрушилась на нее с жестокой силой рухнувшего дуба, и она застыла, онемевшая и сломленная, чувствуя себя сжавшейся и дрожащей, поддаваясь наконец отчаянию.

– Ты имеешь в виду картины? – осторожно спросил Шаса.

– Не только картины… мебель, ковры, серебро… – Ей пришлось помедлить, чтобы глубоко вздохнуть и справиться с трясущимися губами. – И шато, и поместье, и твоих пони… всё.

Шаса смотрел на нее во все глаза, не в силах осмыслить услышанное. Он жил в Вельтевредене с тех пор, как ему исполнилось четыре года, с того времени, как себя помнил.

– Шаса, мы потеряли все. Я после того ограбления изо всех сил старалась удержаться. Но не смогла. Все кончено, Шаса. Мы продаем Вельтевреден, чтобы рассчитаться с долгами. После этого ничего не останется. – У нее снова надломился голос, и она облизнула губы, прежде чем продолжить. – Мы больше не богаты, Шаса. Все ушло. Мы разорены, полностью разорены.

Она смотрела на сына, ожидая, что он станет ругать ее, что ощутит себя сломленным, как она сама, но вместо этого он потянулся к ней, и через мгновение напряжение покинуло ее плечи, она прислонилась к Шасе и обняла его, ища утешения.

– Мы бедны, Шаса…

Она ощутила, как Шаса пытается осознать все это, ищет слова, чтобы выразить спутанные чувства.

– Знаешь, мама, – заговорил он наконец, – я знаком с некоторыми бедными людьми. Есть такие мальчики в школе… их родителям приходится трудно, но, похоже, это их не слишком волнует. Большинство из них отличные ребята. Может, это окажется и не так уж плохо, когда мы привыкнем к бедности.

– Я никогда к ней не привыкну, – страстно прошептала Сантэн. – Я буду ненавидеть ее каждое мгновение.

– Я тоже, – с такой же силой отозвался Шаса. – Если бы только я был уже достаточно взрослым… если бы только я мог тебе помочь…

Сантэн оставила Шасу у кузницы и медленно вернулась в дом, то и дело останавливаясь, чтобы поговорить с цветными работниками. Женщины, держа на руках младенцев, выходили к дверям своих домиков, чтобы приветствовать ее; мужчины выпрямлялись над работой, радостно улыбаясь. Все они стали ее семьей, и расставание с ними должно было стать еще более болезненным, чем отказ от старательно собираемых сокровищ.

На углу виноградника она перелезла через стену и побрела между рядами любовно подрезанных лоз, на которых уже висели тяжелые гроздья нового урожая, пока еще зеленые и твердые, как мушкетные пули. Сантэн протянула руки и взяла их в сложенные чашечкой ладони, словно в жесте прощания… и вдруг заметила, что плачет. Она могла сдерживать слезы рядом с Шасой, но теперь она была одна, горе и опустошенность нахлынули на нее, и она, рыдая, остановилась между лозами винограда.

Отчаяние измучило ее, подточило ее решительность. Она так тяжело трудилась, так долго была одинока, и вот теперь, в момент окончательного падения, она устала, так устала, что у нее болели кости, и она знала, что у нее уже нет сил, чтобы начать все сначала. Она понимала, что разбита, что отныне ее жизнь станет печальной и жалкой, превратится в изнурительную ежедневную борьбу за то, чтобы сохранить гордость, очутившись в положении нищенки. Ведь как бы она ни любила Гарри Кортни, отныне и навсегда ей придется полагаться на его милосердие, и все ее существо содрогнулось от такой перспективы. Впервые за всю ее жизнь Сантэн не находила ни воли, ни храбрости для того, чтобы продолжать.

Как было бы хорошо просто лечь и закрыть глаза… Сантэн охватило сильное желание покоя и тишины.

«Скорее бы все кончилось. Чтобы не было ничего – ни борьбы, ни тревог, ни надежд…»

Тоска по покою стала нестерпимой, наполнила всю ее душу, овладела ею так, что Сантэн, выйдя из виноградника на аллею, ускорила шаг.

«Это будет похоже на сон… сон без сновидений».

Она увидела себя лежащей на атласной подушке с закрытыми глазами, безмятежной и спокойной.

Сантэн все еще была в бриджах и сапогах для верховой езды, так что могла прибавить шагу. Через лужайку она уже бежала, а очутившись у своего кабинета, резко распахнула французскую дверь, отчаянно задыхаясь, и, подбежав к письменному столу, рывком выдвинула ящик.

Эти пистолеты подарил ей сэр Гарри. Они лежали в футляре из темно-синей кожи, а на бронзовой пластинке, прикрепленной к крышке, было выгравировано ее имя. Пистолеты были парными, «беретта» итальянской ручной работы, специально для дам; их украшала золотая инкрустация, перламутровые приклады были усыпаны маленькими бриллиантами с рудника Ха’ани.

Сантэн взяла один пистолет. Он был заряжен, и она сняла его с предохранителя. Рука Сантэн была твердой, дыхание выровнялось. Она чувствовала себя очень спокойной и отстраненной, когда подняла оружие, прижала дуло к виску и положила указательный палец на спусковой крючок.

Она словно смотрела на себя со стороны, смотрела почти без эмоций, ощущая разве что слабое сожаление о напрасно потраченном времени и легкую жалость к себе.

«Бедная Сантэн, – думала она. – Каким ужасным образом все это закончилось…»

Она посмотрела через комнату на зеркало в позолоченной раме. По обе его стороны стояли высокие вазы, полные свежих желтых роз на длинных стеблях из ее сада, так что цветы обрамляли ее отражение, как будто она лежала в гробу, и ее лицо выглядело бледным как смерть.

– Я похожа на труп.

Сантэн произнесла это вслух, и при этих словах ее жажда забытья мгновенно превратилась в тошнотворное отвращение к самой себе. Она опустила пистолет и всмотрелась в себя в зеркале, и увидела, как на ее щеках начинает разгораться жар гнева.

– Нет, merde! – Она уже почти кричала на себя. – Ты не сдашься так легко!

Она достала обойму, высыпала патроны на ковер, швырнула пистолет на стол и быстро вышла из кабинета.

Цветные горничные услышали, как каблуки ее верховых сапог простучали по мраморным ступеням лестницы, и выстроились перед дверями ее комнат, радостно улыбаясь и приседая в реверансе.

– Лили, ленивая девчонка, ты разве еще не приготовила мне ванну? – резко спросила Сантэн, и обе горничные вытаращили глаза и переглянулись.

Затем Лили умчалась в ванную комнату, убедительно изображая послушание и трудолюбие, а вторая, хорошенькая маленькая девушка, поспешила за Сантэн в ее гардеробную, подбирая одежду, которую Сантэн на ходу бросала на пол.

– Глэдис, иди проверь, достаточно ли набрано воды и горяча ли она, – приказала Сантэн.

Горничные в ожидании стояли рядом с огромной мраморной ванной, когда Сантэн вошла в желтом шелковом халате и одним пальцем попробовала температуру воды.

– Лили, ты что, хочешь сварить из меня суп? – грозно произнесла она, и Лили весело усмехнулась.

Вода имела абсолютно правильную температуру, и вопрос Сантэн означал, что она с этим согласна, – это была их обычная шутка. Лили уже приготовила пену для ванны и осторожно вылила отмеренную дозу в исходящую паром воду.

– А ну-ка дай ее мне, – велела Сантэн и залила в ванну половину банки. – Хватит полумер!

Она с извращенным удовлетворением наблюдала, как пена поднимается над краем ванны и падает на мраморный пол, а обе горничные раскатились смехом при виде такого безумия и выскользнули из комнаты, когда Сантэн сбросила халат и, задыхаясь от наслаждения жаром, опустилась до подбородка в воду, над которой поднимался пар. Пока она лежала там, в ее сознании снова возник образ пистолета с перламутровой рукоятью, но она решительно отогнала эту картину.

«Кем ты никогда не была, Сантэн Кортни, так это трусихой», – сказала она себе.

Потом, вернувшись в гардеробную, она выбрала платье радостных летних тонов и, спускаясь по лестнице, улыбалась.

Давенпорт и Сирил Слайн ждали ее.

– Нам понадобится много времени, джентльмены. Давайте начнем.

Все до единого предметы в огромном особняке требовалось пронумеровать, описать и оценить, а самые важные вещи сфотографировать и все тщательно занести в проект каталога. Нужно было закончить работу до того, как Давенпорт через десять дней отправится обратно в Англию на почтовом корабле. Затем он должен был вернуться через три месяца, чтобы провести распродажу.

Когда пришло время отъезда Давенпорта, Сантэн удивила всех, заявив, что проводит его через горы к пристани, – обычно такая обязанность возлагалась на Сирила.

Отплытие парохода было одним из самых волнующих событий в общественном календаре Кейптауна, и его палубы уже заполнили пассажиры и десятки гостей, пришедших пожелать им счастливого пути.

У входа на палубу первого класса Сантэн заглянула в список пассажиров и нашла под буквой М:

Малкомс, миссис И., каюта А16.

Малкомс, мисс Т., каюта А17.

Малкомс, мисс М., каюта А17.

Семья Блэйна отплывала, как и планировалось. По обоюдному соглашению Сантэн не видела его с последнего дня соревнований поло, а теперь тайком искала его взглядом в курительных салонах и гостиных первого класса.

Она не смогла найти его и поняла, что он, вероятно, находится в каюте Изабеллы. Мысль об их интимном уединении вызвала у Сантэн раздражение, и ей отчаянно захотелось войти в каюту А16 под предлогом прощания с Изабеллой, но на самом деле просто чтобы помешать Блэйну оставаться с женой хотя бы минуту. Но вместо этого она уселась в главной гостиной и наблюдала, как мистер Давенпорт уничтожает розовый джин, а сама при этом улыбалась и кивала знакомым, обмениваясь банальностями с теми, которые прогуливались по гостиным первого класса, желая увидеть и быть увиденными.

Сантэн с мрачным удовлетворением отметила, как на нее изливаются теплые и уважительные приветствия и иные знаки внимания. Ясно было, что безумная экстравагантность турнира поло достигла своих целей и утихомирила подозрения насчет ее финансовых затруднений. Пока что не возникало новых слухов, которые могли бы подорвать ее положение в обществе и репутацию.

Сантэн понимала, что вскоре это изменится, и такая мысль заранее приводила ее в гнев. Она намеренно пренебрежительно обошлась с одной из наиболее влиятельных особ, публично отвергнув ее подобострастное приглашение, и язвительно отметила, как эта небольшая жестокость увеличила уважение к ней этой женщины. Но при этом, ведя хитрую общественную игру, Сантэн смотрела поверх голов, ища Блэйна.

Сирена лайнера подала последний сигнал, и офицеры парохода в ослепительной белой тропической форме прошли по палубам, вежливо сообщая:

– Лайнер отходит через пятнадцать минут. Всех провожающих просим немедленно сойти на берег.

Сантэн пожала руку мистеру Давенпорту и присоединилась к процессии, спускавшейся по крутому трапу на причал. Там она еще задержалась в веселой толпе провожающих, глядя на высокий борт парохода и пытаясь найти среди пассажиров, выстроившихся вдоль поручней, Изабеллу и ее дочерей.

Яркие разноцветные полоски серпантина, которые бросали с высоких палуб, устремились на юго-восток – их старались поймать стоявшие на причале, соединяя судно с землей бесчисленным множеством хрупких пуповин, – и тут Сантэн заметила старшую дочь Блэйна. С такого расстояния Тара в темном платье и с модно уложенными волосами выглядела очень взрослой и хорошенькой. Рядом с ней сестра просунула голову под поручни и отчаянно махала кому-то на причале розовым носовым платком.

Сантэн прикрыла глаза от солнца и рассмотрела позади девочек фигуру в инвалидной коляске. Лицо Изабеллы скрывалось в тени, и оно внезапно показалось Сантэн последним предвестником трагедии, некой враждебной силой, посланной для того, чтобы наказать ее и лишить счастья.

– О боже, как бы мне хотелось, чтобы ее было легко ненавидеть, – прошептала Сантэн.

Ее взгляд устремился туда, куда смотрели девочки, и она начала пробираться сквозь толпу.

Наконец она увидела его. Блэйн забрался в корзину одного из огромных погрузочных кранов. На нем был тропический костюм кремового цвета с сине-зеленым военным галстуком и широкополая белая панама – он сорвал ее с головы и махал дочерям, стоявшим высоко над ним. Юго-восточный ветер растрепал его темные волосы, зубы казались очень крупными и белыми на фоне сильно загоревшего лица.

Сантэн спряталась в толпе, чтобы тайком наблюдать за ним.

«Только его одного я и не потеряю…»

Эта мысль принесла ей утешение.

«Он всегда будет со мной, даже после того, как я лишусь Вельтевредена и рудника Ха’ани».

И тут вдруг ее охватило страшное сомнение.

«А так ли это?»

Она попыталась запретить себе думать так, но сомнение обходило запрет.

«Любит ли он меня или любит то, чем я выгляжу? Станет ли он любить меня, когда я превращусь в обычную женщину, без богатства, без положения в обществе, не имея ничего, кроме сына?»

Сомнение заполнило ее разум тьмой, и она ощутила буквально физическую боль. А когда Блэйн прижал к губам пальцы и послал воздушный поцелуй в сторону худой, бледной, закутанной в одеяло фигуры в инвалидной коляске, ревность снова ударила Сантэн с силой шторма, и она уставилась на лицо Блэйна, терзая себя его выражением нежности и заботы о жене, чувствуя себя совершенно ненужной и отвергнутой.

Постепенно между лайнером и причалом появилась брешь. Корабельный оркестр на прогулочной палубе заиграл военно-морской гимн «Да пребудет с тобой Бог до нашей новой встречи»; ленты серпантина рвались одна за другой и падали, извиваясь в воздухе, словно злополучные мечты и надежды Сантэн, чтобы намокнуть и раствориться в мутной воде залива. Сирены лайнера прощально загудели, дымящие буксиры засуетились, выводя лайнер сквозь узкий проход волнореза. Заработали паровые котлы, огромное белое судно набирало скорость; его нос взбивал волну перед собой, оно величественно развернулось на северо-запад, чтобы обойти остров Роббен.

Толпа вокруг Сантэн уже рассеивалась, и через несколько минут она осталась на пристани одна. Блэйн все еще стоял над ней в корзине крана, прикрывая глаза от солнца своей панамой, глядя через Столовый залив вслед высокому лайнеру. Он уже не смеялся, на его губах не играла улыбка, которую так любила Сантэн. На его плечах лежал такой груз печали, что Сантэн невольно разделила его с ним, и эта печаль смешалась с ее собственными сомнениями. Пока эта тяжесть не стала невыносимой, Сантэн захотелось повернуться и убежать. Но тут он вдруг опустил шляпу и посмотрел вниз, на нее.

Сантэн стало стыдно из-за того, что она подсматривала за ним в такой личный, беззащитный момент, а его лицо изменилось и, казалось, посуровело, и Сантэн не могла этого понять. Значило ли его выражение негодование или что-то намного хуже? Она не замечала, как текут мгновения. Блэйн спрыгнул на землю, приземлившись очень легко и грациозно для такого крупного человека, и медленно пошел к Сантэн, надевая шляпу и скрывая глаза за полями, так что она не могла видеть их; и она боялась, как никогда в жизни, пока Блэйн не остановился перед ней.

– Когда мы сможем остаться наедине? – тихо спросил он. – Я просто не могу больше ждать ни минуты.

Все ее страхи, все сомнения исчезли, и она снова почувствовала себя живой и веселой, как юная девушка, у нее почти закружилась голова от счастья.

«Он все еще любит меня, – пело ее сердце. – Он всегда будет меня любить».

Генерал Джеймс Барри Мюнник Герцог приехал в Вельтевреден в закрытом автомобиле без каких-либо знаков или эмблем его высокого положения. Он был старым товарищем по оружию генерала Яна Кристиана Смэтса. Оба они храбро сражались против Британии во время Южно-Африканской войны, и оба участвовали в мирных переговорах в Веренигинге по окончании конфликта. А после этого вместе принимали участие в съезде Южно-Африканского Союза и вошли в первый кабинет министров Луиса Боты.

Потом их пути разошлись, Герцог придерживался узкой доктрины «прежде всего Южная Африка», в то время как Ян Смэтс был государственным деятелем международных взглядов, он добился содружества с Британией и принимал участие в зарождении Лиги Наций.

Герцог был воинствующим африканером и стоял за то, чтобы африканеры имели равные права с англичанами и свой официальный язык. Его политика «двух потоков» противостояла ассимиляции его собственного народа в остальную Южную Африку, и в 1931 году он вынудил Британию по Вестминстерскому статусу признать независимое правовое положение доминионов империи, включая право на выход из содружества.

Высокий и суровый на вид, Герцог представлял собой внушительную фигуру, когда быстрым шагом вошел в библиотеку Вельтевредена, которую Сантэн полностью предоставила в их распоряжение, и Ян Смэтс встал ему навстречу из-за длинного стола, обитого зеленым сукном.

– Итак! – бросил Герцог, пожимая ему руку. – У нас не так много времени на обсуждение и маневры, как мы надеялись.

Генерал Смэтс посмотрел через стол на Блэйна Малкомса и Денейса Рейца, своих доверенных лиц и кандидатов на членство в новый кабинет, но никто не заговорил, пока Герцог и Николас Хавенга, министр финансов от националистов, не уселись напротив них. В возрасте семнадцати лет Хавенга сражался против англичан в отряде ополчения буров вместе с Герцогом, являясь его помощником, и с тех пор они были неразлучны. Хавенга занимал свой нынешний пост с того времени, когда в 1924 году Национальная партия Герцога пришла к власти.

– Мы здесь в безопасности? – спросил он теперь, с подозрением посмотрев на двустворчатую дверь красного дерева в дальнем конце библиотеки, а потом окинув взглядом стеллажи, что поднимались до потолка, украшенного затейливой лепкой; на стеллажах Сантэн хранила свое собрание книг, сплошь переплетенных в марокканскую кожу и украшенных тисненым золотым листом.

– В полной безопасности, – заверил его Смэтс. – Мы можем говорить открыто, без малейшего страха быть подслушанными. Это я вам обещаю.

Хавенга посмотрел на своего начальника, ожидая подтверждения, и, когда премьер-министр кивнул, начал с явной неохотой:

– Тильман Роос вышел из состава Апелляционного суда, – сообщил он и откинулся на спинку стула.

Разъяснять что-либо не было необходимости. Тильман Роос был одной из самых известных и самых ярких личностей в стране. Северный Лев – так его прозвали, был и прежде самым преданным сторонником Герцога. Когда националисты получили власть, он стал министром юстиции и заместителем премьер-министра. Казалось, он просто создан для того, чтобы стать преемником Герцога, но затем вмешались слабеющее здоровье и несогласие по вопросу золотого стандарта в Южной Африке. Роос отошел от политики и принял назначение в Апелляционную палату Верховного суда.

– Здоровье? – спросил Ян Смэтс.

– Нет, золотой стандарт, – мрачно ответил Хавенга. – Он намерен снова выступить против нашей приверженности золотому стандарту.

– Но у него огромное влияние! – воскликнул Блэйн.

– Мы не можем позволить ему бросать сомнения на нашу политику, – согласился Герцог. – Подобное заявление от Рооса сейчас может иметь катастрофические последствия. И нашей первой задачей должна стать выработка общей позиции по золоту. Мы должны или противостоять, или использовать его заявления. Жизненно важно, чтобы мы выступали единым фронтом.

Он в упор посмотрел на Смэтса.

– Согласен, – ответил Смэтс. – Мы не должны допустить, чтобы наша новая коалиция была дискредитирована еще до того, как вообще возникла.

– Это кризис, – вмешался Хавенга. – Нам следует с ним справиться. Можем ли мы узнать ваше мнение, Оу Баас?

– Вы его знаете, – сказал Смэтс. – Вы можете припомнить, что я убеждал вас последовать примеру Великобритании, когда она отказалась от золотого стандарта. Мне не хочется теперь снова бросать это вам в лицо, но я с тех пор не изменил своих взглядов.

– Пожалуйста, Оу Баас, еще раз приведите свои доводы.

– В то время я предсказывал, что начнется вытеснение золотого фунта Южной Африки фунтом стерлингов. Плохие деньги всегда уступают хорошим, и я был прав. Так и произошло. – Смэтс говорил просто, и мужчины напротив него выглядели слегка смущенными. – Итоговая потеря нашего капитала нанесла ущерб нашей индустрии и отправила десятки тысяч наших рабочих пополнять ряды безработных.

– В самой Британии тоже миллионы безработных, – раздраженно бросил Хавенга.

– Наше нежелание отказаться от золотого стандарта усугубило положение наших безработных. Оно стало угрожать золотодобывающей промышленности. Оно обрушило цены на наши алмазы и шерсть. И это углубило депрессию до того трагического уровня, какой мы видим сейчас.

– Если мы откажемся от золотого стандарта на такой поздней стадии, получит ли наша страна выгоду?

– Первое и самое важное – это оживит золотодобычу. Если южноафриканский фунт сравняется со стерлингом, а это должно произойти немедленно, то это будет означать, что рудники начнут получать семь фунтов за унцию золота вместо нынешних четырех. Почти вдвое больше. Закрытые рудники откроются снова. Другие расширятся. Откроются новые, обеспечивая работой десятки тысяч людей, белых и черных, и капитал снова потечет в нашу страну. Это станет поворотным пунктом. Мы вернемся на путь процветания.

Снова и снова звучали аргументы «за» и «против», Блэйн и Рейц поддерживали старого генерала. Наконец двое их противников начали уступать перед логикой, пока вскоре после полудня Барри Герцог не сказал внезапно:

– Расчет времени. На бирже начнется настоящее безумие. А до Рождества осталось всего три торговых дня. Мы должны пока отложить это заявление, сделать его тогда, когда биржа закроется.

Атмосфера в библиотеке накалилась. После слов Герцога Блэйн осознал, что Смэтс наконец победил в споре. Южная Африка откажется от золотого стандарта до того, как биржи откроются в новом году. Его охватило волшебное чувство ликования, достижения. Их новая коалиция первым делом положит конец затянувшейся экономической агонии, что обещало наконец возврат к процветанию и надежде.

– Я все еще имею достаточно влияния на Тильмана, чтобы убедить его отложить свое заявление до закрытия финансовых рынков…

Герцог продолжал говорить, но оставались только детали, которые следовало обсудить. Этим вечером, когда Блэйн обменялся рукопожатием с остальными перед белым фасадом Вельтевредена и направился туда, где под дубами стоял его «форд», его переполняло чувство сбывшейся судьбы.

Именно это привлекало его на политическую арену – понимание, что он может помочь изменить мир. Блэйн видел в этом подлинную пользу власти – применять эту силу как сверкающий меч против демонов, осаждавших его народ и его страну.

«Я становлюсь частью истории», – подумал он, и приподнятое настроение не оставляло его, когда он выехал за величественные ворота Вельтевредена последним в небольшой веренице автомобилей.

Он намеренно пропустил вперед машину премьер-министра, следуя за «плимутом» Денейса Рейца, но не спешил, и вскоре они исчезли впереди за поворотом дороги, что изгибалась вокруг горы Уинберг. И только тогда он свернул на обочину и несколько минут сидел, оставив мотор работать на холостом ходу, глядя в зеркало заднего вида, чтобы убедиться: никто за ним не наблюдает.

Наконец он снова тронул «форд» с места и развернулся на дороге в обратную сторону. Доехав до ворот работы Антона Анрейта, свернул на боковую дорогу, что огибала Вельтевреден, и через несколько минут снова оказался на земле Сантэн, въехав на нее через одну из дорожек, скрытых от шато и коттеджа высокими соснами.

Он оставил «форд» под деревьями и зашагал по тропинке, а потом пустился бегом, увидев впереди белые стены коттеджа, поблескивающие в золотых лучах заходящего солнца. Все было точно так, как описывала Сантэн.

Он помедлил в дверях. Сантэн не слышала, как он пришел. Она стояла на коленях перед открытым очагом, раздувая дымное пламя, поднимавшееся над грудой сосновых дров, под которые она положила для растопки сосновые шишки. Какое-то время Блэйн наблюдал за ней, восхищаясь тем, что он может на нее смотреть, пока она еще не замечает его. Сантэн сняла туфли, и подошвы ее босых ног были розовыми и гладкими, лодыжки стройными, икры крепкими от верховой езды и пеших прогулок, а за коленями виднелись ямочки. Блэйн до сих пор их не замечал, и эти ямочки тронули его. Его охватила глубокая нежность, какую до сих пор он испытывал только к дочерям, и от этого из его горла вырвался тихий звук.

Сантэн обернулась и вскочила на ноги, едва увидев его.

– Я думала, ты не придешь.

Она бросилась к нему, глядя снизу вверх, ее глаза сияли, а потом, весьма не скоро, она прервала поцелуй и, оставаясь в его объятиях, всмотрелась в его лицо.

– Ты устал, – сказала она.

– День был долгим.

– Идем.

Держа Блэйна за руку, она подвела его к креслу у очага. Прежде чем он сел, она сняла с него пиджак и привстала на цыпочки, чтобы ослабить галстук.

– Мне всегда хотелось это сделать, – пробормотала она и повесила пиджак в небольшой шкаф желтого дерева, после этого вернулась к столу в центре комнаты и налила виски в бокал без ножки, добавила содовой из сифона и принесла Блэйну.

– Так хорошо? – беспокойно спросила она.

Он сделал глоток и кивнул:

– Идеально.

Он окинул взглядом коттедж, отмечая букеты свежих цветов в вазах, блеск недавно натертого воском пола и простую крепкую мебель.

– Весьма неплохо, – одобрил он.

– Я весь день здесь трудилась, чтобы подготовить все для тебя. – Сантэн подняла взгляд от сигары, которую обрезала. – Здесь прежде жила Анна, пока не вышла за сэра Гарри. С тех пор коттеджем никто не пользовался. И никто сюда не ходит. Теперь это наше место, Блэйн.

Она подала ему сигару, зажгла от огня в очаге конусообразную свечку и держала ее перед Блэйном, пока сигара не разгорелась. Потом положила у его ног одну из кожаных подушек и уселась на нее, положив ему на колени сложенные руки и глядя на его лицо в свете пламени.

– Ты надолго можешь остаться?

– Ну… – Блэйн изобразил задумчивый вид. – А как долго я тебе нужен? Час? Два? Дольше?

Сантэн заерзала от радости и крепко обхватила его колени.

– На всю ночь! – торжествующе воскликнула она. – На целую потрясающую ночь!

Она принесла из Вельтевредена целую корзину всякой всячины. Они поужинали холодной говядиной и индейкой, выпили вина из собственных виноградников Сантэн. Потом она стала срывать с большой грозди виноградины и класть по одной ему в рот, а между ними легонько целовала его.

– Виноград сладок, – улыбнулся Блэйн. – Но я предпочитаю поцелуи.

– К счастью, сэр, и того и другого у меня в достатке.

Сантэн заварила кофе на открытом огне, и они пили его, растянувшись на ковре перед очагом, наблюдая за пламенем; оба молчали, но Блэйн кончиками пальцев поглаживал волосы на висках Сантэн и на ее затылке, пока наконец их обоих не охватило безмятежное настроение, затем он провел пальцами по ее спине, и Сантэн вздрогнула и встала.

– Куда ты идешь? – спросил Блэйн.

– Докуривай свою сигару! – велела она. – А потом увидишь.

Когда Блэйн вошел за ней в маленькую спальню, Сантэн уже сидела в середине низкой кровати.

Он никогда прежде не видел ее в ночной сорочке. Она была из светло-желтого атласа, а кружева у шеи и на рукавах были цвета старой слоновой кости, и все это мягко светилось при свечах.

– Ты прекрасна, – сказал он.

– Ты заставляешь меня чувствовать себя прекрасной, – серьезно откликнулась она и протянула к нему руки.

В эту ночь, в отличие от полных безумной жажды прежних ночей, их любовь была размеренной и неторопливой, почти величественной. Сантэн и не догадывалась, что Блэйн узнал так много о ее теле и его особенных нуждах. Спокойно и искусно он удовлетворял их, и она полностью ему доверилась; он мягко смел ее последние сомнения и перенес ее далеко за пределы самоощущения, его тело глубоко погружалось в ее тело, а она охватывала его и сливалась с ним так, что казалось, даже их кровь смешивалась, а его пульс бился в такт с ее сердцем. Это его дыхание наполняло ее легкие, его мысли мелькали и сияли в ее мозгу, и она слышала отзвук собственных слов у него в ушах:

– Я люблю тебя, милый мой, о боже, как я тебя люблю…

И его голос отвечал, прорываясь из глубины ее собственного горла, его голос срывался с ее губ:

– Я люблю тебя. Я люблю тебя…

И они были одним целым.

* * *

Блэйн проснулся раньше Сантэн, и нектарницы щебетали в ярких оранжевых цветках кустов текомы за окном коттеджа. Луч солнечного света нашел щель между занавесками и прорвался сквозь нее, прямо над головой Блэйна, как лезвие золотой рапиры.

Медленно, очень медленно, чтобы не потревожить Сантэн, он повернул голову и всмотрелся в ее лицо. Она отбросила в сторону подушку, и ее щека прижималась к матрасу, губы почти касались плеча Блэйна, а одна рука лежала на его груди.

Ее глаза были закрыты, и через мягкую полупрозрачную кожу век просвечивал тончайший рисунок голубых сосудов. Дыхание Сантэн было таким тихим, что Блэйн на мгновение встревожился, но потом она слегка нахмурилась во сне, и его тревога уступила место беспокойству, когда он заметил тонкие линии напряжения и тревоги, что легли в уголках ее глаз и губ за последние месяцы.

– Бедняжка моя…

Эти слова беззвучно слетели с его губ, и постепенно великолепное настроение прошедшей ночи улетучилось, как смывает песок наступающая волна суровой реальности.

– Моя храбрая бедняжка… – Он не испытывал такого горя с тех пор, как стоял на краю открытой могилы своего отца. – Если бы я только мог чем-нибудь помочь тебе сейчас, в это трудное для тебя время…

Но стоило ему прошептать это, как ему в голову пришла некая мысль, и Блэйн вздрогнул так сильно, что Сантэн это почувствовала и, не просыпаясь, отодвинулась от него, снова хмурясь, и уголок ее века дернулся, и она пробормотала что-то непонятное, а потом снова затихла.

Блэйн неподвижно лежал рядом с ней, все его мышцы напряглись, кулаки сжались, он стиснул зубы, потрясенный, разгневанный и испуганный тем, как вообще мог подумать такое. Теперь его глаза были широко открыты. Он смотрел на золотую монетку солнечного света на стене напротив, но не видел ее, потому что он в этот миг находился на пыточной дыбе – дыбе чудовищного искушения.

«Честь… – вспыхивали в его уме слова, – честь и долг…»

Он беззвучно застонал, когда другую часть его мозга так же яростно обожгло слово «любовь».

Женщина, лежавшая рядом с ним, не требовала ничего за свою любовь. Она не ставила условий, не предлагала сделок, она просто отдавалась, не желая ничего взамен. Вместо того чтобы требовать, она вознаграждала его; это она настаивала на том, чтобы никто другой не пострадал от их счастья. Она добровольно отдала ему всю сладость своей любви, не прося даже крохи для себя, ни золотого кольца, ни брачных клятв, ни даже обещаний или заверений, а он ничего не предлагал. До этого момента ему просто нечего было предложить ей в ответ.

С другой стороны, его избрал великий и добрый человек, безоговорочно доверившийся ему. Честь и долг – с одной стороны, любовь – с другой. На этот раз от бича совести невозможно было увернуться. Кого бы он предпочел предать – мужчину, которого почитал, или женщину, которую любил? Блэйн уже не мог лежать неподвижно и с осторожностью приподнял простыню. Веки Сантэн затрепетали; она что-то тихонько пробормотала, но потом заснула еще крепче.

Накануне вечером она положила на умывальник в ванной новенькую бритву и зубную щетку, и это небольшое проявление заботы усилило его душевные мучения. Агония нерешительности сжигала Блэйна, пока он брился и одевался.

Он на цыпочках вернулся в спальню и остановился возле кровати.

«Я мог бы уйти, – подумал он. – И тогда она никогда не узнает о моем предательстве».

Потом он удивился своему выбору слова. Было ли это предательством – сохранить честь, исполнить долг? Он отогнал эту мысль и наконец принял решение.

Потянувшись к Сантэн, он коснулся ее век. Они тут же затрепетали и открылись. Сантэн посмотрела на него невидящим взглядом, ее зрачки были очень черными, и расширенными. Потом они сузились, и Сантэн улыбнулась довольной сонной улыбкой.

– Милый, – пробормотала она, – который час?

– Сантэн, ты проснулась?

Она быстро села и беспокойно воскликнула:

– О, Блэйн… ты уже одет? Так быстро?

– Выслушай меня, Сантэн. Это очень важно. Ты слушаешь?

Она кивнула, моргая, чтобы прогнать остатки сна, и серьезно посмотрела на него.

– Сантэн, мы отказываемся от золотого стандарта, – сказал он, и его голос прозвучал хрипло и резко от презрения к себе и чувства вины. – Они вчера это решили, Оу Баас и Барри Герцог. Мы откажемся от него к тому моменту, когда биржи откроются в новом году.

Сантэн добрых пять секунд смотрела на него пустыми глазами, а потом внезапно все поняла, и ее взгляд вспыхнул, и почти сразу огонь в нем медленно погас.

– О боже, милый, чего же тебе это стоило – взять и рассказать мне? – тихо произнесла она, и ее голос дрожал от сострадания, потому что она прекрасно понимала его чувство чести и знала, как глубоко он осознавал свой долг. – Ты действительно меня любишь, Блэйн. Ты меня по-настоящему любишь. Теперь я этому верю.

А он продолжал почти свирепо смотреть на нее. Сантэн никогда прежде не видела на его лице такого выражения. Он словно почти ненавидел ее за то, что сделал. Она не могла вынести этого взгляда, поднялась на колени посреди смятой постели и умоляюще протянула к нему руки:

– Блэйн, я не воспользуюсь этим. Я не воспользуюсь тем, что ты мне сказал.

Он огрызнулся, виновато и гневно скривившись:

– Тогда получается, что ты позволишь мне принести эту жертву напрасно.

– Не надо меня ненавидеть за это, Блэйн! – умоляюще воскликнула она, и гнев исчез с его лица.

– Ненавидеть тебя? – печально откликнулся он. – Нет, Сантэн, этого я никогда бы не смог.

Он развернулся и вышел из спальни.

Сантэн хотелось побежать за ним, постараться его утешить, но она понимала, что это не под силу даже ее огромной любви. Она чувствовала, что Блэйну, как раненому льву, необходимо остаться одному, и она просто прислушивалась к его тяжелым шагам, постепенно затихавшим на тропинке через посадки за окном.

Сантэн сидела за своим письменным столом в Вельтевредене. Она была одна, а в центре стола перед ней стоял бронзовый телефон, отделанный слоновой костью.

Сантэн ощущала страх. То, что она собиралась сделать, поставило бы ее далеко за пределы законов общества и юрисдикции. Она намеревалась начать путешествие по неведомой территории, одинокое опасное путешествие, которое могло привести ее к бесчестью и тюрьме.

Телефон зазвонил, она вздрогнула и испуганно уставилась на него. Он зазвонил снова, и тогда Сантэн глубоко вздохнула и подняла трубку.

– Вы хотели поговорить с Рабкином и Суэйлсом, миссис Кортни, – сообщил ее секретарь. – Мистер Суэйлс на линии.

– Спасибо, Найджел.

Сантэн услышала, как глухо звучит ее голос, и откашлялась.

– Миссис Кортни?

Она узнала голос Суэйлса. Он был старшим партнером в фирме биржевых маклеров, и Сантэн уже имела с ним дело.

– Позвольте мне поздравить вас с наступающими праздниками.

– Спасибо, мистер Суэйлс. – Голос Сантэн стал четким и деловым. – У меня для вас распоряжение о покупке, мистер Суэйлс. Мне бы хотелось, чтобы дело было завершено до того, как сегодня закроются рынки.

– Разумеется, – заверил ее Суэйлс. – Мы проведем сделку немедленно.

– Пожалуйста, приобретите для меня на пятьсот тысяч акции рудников Ист-Рэйнд Пропритери, – сказала она.

В трубке повисло оглушительное молчание.

– Пятьсот тысяч, миссис Кортни, – повторил наконец Суэйлс. – Эти акции торгуются по двадцать два и шесть. Это почти шестьсот тысяч фунтов.

– Именно так, – согласилась Сантэн.

– Миссис Кортни… – Суэйлс умолк.

– Какие-то проблемы, мистер Суэйлс?

– Нет, конечно же нет. Никаких. Просто вы застали меня врасплох, вот и все. Размер поручения… Я сейчас же этим займусь.

– Я вышлю вам чек на полную сумму, как только получу от вас контракт на приобретение. – Она сделала паузу, а затем продолжила ледяным тоном: – Если, конечно, вы не потребуете, чтобы я немедленно перевела вам задаток.

Сантэн затаила дыхание. Сейчас она не смогла бы собрать даже такой задаток, который Суэйлс имел право запросить.

– Господи, миссис Кортни! Надеюсь, вы не подумали… Я должен искренне извиниться за то, что навел вас на мысль, будто я могу усомниться в вашей платежеспособности. Спешить абсолютно некуда. Ваш кредит в нашей компании всегда в порядке. Надеюсь подтвердить покупку для вас самое позднее к завтрашнему утру. Как вы, без сомнения, знаете, завтра последний торговый день перед рождественскими каникулами.

Руки Сантэн дрожали так сильно, что она с трудом сумела положить телефонную трубку на место.

– Что я наделала? – прошептала она.

Но она знала ответ. Она совершила преступление, мошенничество, за которое полагалось десять лет тюрьмы. Она только что заключила договор в долг, не имея никаких к тому разумных оснований. Она была банкротом и знала, что она банкрот, и тем не менее только что взяла на себя обязательства еще на полмиллиона фунтов. Сантэн на мгновение охватило раскаяние, и она потянулась к телефону, чтобы отменить сделку, но телефон зазвонил прежде, чем она успела к нему прикоснуться.

– Миссис Кортни, на линии мистер Андерсон из компании «Хоукс и Джайлс».

– Соедините, пожалуйста, Найджел, – приказала Сантэн, изумившись тому, что в ее голосе не было дрожи, когда она заговорила небрежным тоном: – Мистер Андерсон, у меня поручение о покупке.

К полудню она обзвонила семь различных брокерских фирм в Йоханнесбурге и отдала распоряжения о покупке акций золотых рудников в общей сложности на пять с половиной миллионов фунтов. И тут наконец у нее сдали нервы.

– Найджел, отмените два последних звонка, пожалуйста, – спокойно сказала она секретарю и убежала в свою личную туалетную комнату в конце коридора, прижимая ко рту ладони.

Она едва успела упасть на колени перед белым фарфоровым унитазом, как ее вырвало сильной струей, и она изливала ужас, стыд и чувство вины, снова и снова наклоняясь над унитазом, пока ее желудок не опустел окончательно; мышцы ее груди болели, а горло горело, словно обожженное кислотой.

* * *

День Рождества всегда был для них особенным днем с детских лет Шасы, но этим утром Сантэн проснулась в мрачном настроении.

Все еще в ночных сорочках и халатах, они с Шасой обменялись подарками в комнатах Сантэн. Специально для нее он нарисовал открытку и украсил ее засушенными дикими цветами. И подарил новый роман Франсуа Мориака «Клубок змей», написав на титульном листе: «Что бы ни случилось, мы есть друг у друга. Шаса». А Сантэн подарила сыну кожаный летный шлем и авиационные очки, и Шаса изумленно посмотрел на нее. Она ведь прежде четко выражала нежелание того, чтобы он летал.

– Да, chéri, если ты хочешь научиться летать, я не стану тебе мешать.

– А мы сможем это себе позволить, мама? Я хочу сказать, ты ведь знаешь…

– Позволь мне самой побеспокоиться об этом.

– Нет, мама. – Шаса решительно покачал головой. – Я уже не ребенок. С этих пор я намерен помогать тебе. Я не хочу ничего такого, что создаст новые трудности для тебя… для нас.

Сантэн подбежала к сыну и быстро обняла, прижавшись щекой к его щеке, чтобы он не смог заметить блеск слез в ее глазах.

– Мы – существа пустыни. Мы выживем, дорогой.

Но ее настроение резко менялось в течение этого дня. Сантэн изображала гранд-даму, хозяйку поместья Вельтевреден, приветствуя многочисленных гостей, подавая им шерри и бисквиты, обмениваясь с ними подарками, смеясь и очаровывая, а затем под предлогом присмотра за слугами убегала в свой кабинет с задернутыми занавесками и пыталась справиться с сомнениями и ужасными дурными предчувствиями. Шаса как будто понимал ее и тут же занимал ее место; внезапно повзрослев и став ответственным, он всячески помогал ей и поддерживал ее, чего прежде никогда не случалось.

Незадолго до полудня один из гостей принес новость, которая по-настоящему помогла Сантэн на короткое время забыть о собственных переживаниях. Достопочтенный каноник Бирт был директором Бишоп-колледжа, и он на несколько минут отвел Сантэн и Шасу в сторону.

– Миссис Кортни, вы знаете, какую репутацию заработал молодой Шаса в нашем колледже. К сожалению, следующий год будет для него последним у нас. Нам будет его не хватать. Однако я уверен, вас не удивит то, что я выбрал именно его старшим по школе на новый семестр или что совет колледжа согласился с моим выбором.

– Только не перед директором, мама! – прошептал Шаса в отчаянном смущении, когда Сантэн радостно обняла его, но она намеренно расцеловала его в обе щеки на французский манер, как называл это Шаса, делавший вид, что презирает подобные нежности.

– Это еще не все, миссис Кортни. – Каноник Бирт просиял, видя такое выражение материнской гордости. – Совет школы просил меня пригласить вас войти в его состав. Вы станете первой женщиной… ах, первой леди, когда-либо входившей в совет.

Сантэн чуть было не приняла предложение моментально, но потом предчувствие финансовой катастрофы затмило ее зрение, как тень топора палача, и она заколебалась.

– Я понимаю, вы очень заняты… – Бирт явно готов был подбодрить ее.

– Для меня это большая честь, директор, – сказала Сантэн. – Но тут есть некоторые личные соображения. Могу я дать вам ответ в новом году?

– Если это не недвусмысленный отказ…

– Нет, уверяю вас. Если я смогу, я приму предложение.

Когда они выпроводили последнего гостя, Сантэн смогла наконец увести всю семью, включая сэра Гарри и Анну, а также самых близких друзей на поле для поло ради последнего акта их традиционного рождественского праздника.

Там уже собрался весь цветной штат поместья с детьми, престарелыми родителями и пенсионерами, слишком старыми для работы, и все прочие, кого поддерживала Сантэн. Все до единого нарядились в лучшие воскресные платья, и это был изумительный набор стилей, фасонов и красок; маленькие девочки украсили волосы лентами, маленькие мальчики ради такого случая надели ботинки.

Оркестр поместья, состоявший из скрипок, гармошек и банджо, приветствовал Сантэн, а песни, отражавшие голос самой Африки, звучали мелодично и прекрасно. Сантэн припасла подарок для каждого из них, и она вручала его людям вместе с конвертом, в котором лежала рождественская премия. Некоторые из старших женщин, осмелевших после долгого служения и чувствуя особенный момент, обнимали ее, а настроение Сантэн оставалось настолько шатким, что эти спонтанные жесты нежности снова вызвали у нее слезы, и другие женщины тоже расплакались.

Все быстро превратилось в настоящую бурю чувств, и Шаса поспешно дал оркестру сигнал играть что-нибудь более оживленное. Музыканты выбрали «Алабаму», старую песню малайцев Кейптауна, напоминавшую о рейсе в воды мыса Доброй Надежды рейдеров Конфедерации, которые захватили 5 августа 1863 года в Столовой бухте «Морскую невесту».

Они идут к Алабаме —

Daar kom die Alabama…

Потом Шаса проследил за тем, как извлекли пробку из первого бочонка сладкого вина из винограда поместья, и почти сразу все оживились, а настроение стало радостным, праздничным.

Когда первая овечья туша уже шипела на вертеле, роняя на угли капли жира, открыли второй бочонок вина, а танцоры начали терять сдержанность, и молодые парочки по одной удирали в виноградник, Сантэн собрала компанию из большого дома и предоставила служащим веселиться по-своему.

Когда они проходили мимо виноградника, Сантэн и ее близкие услышали хихиканье и шорох среди лоз за стеной. Сэр Гарри благодушно заметил:

– Не думаю, что Вельтевреден в обозримом будущем испытает нехватку рабочих рук. Похоже, готовится хороший урожай.

– Ты такой же бесстыдник, как и они! – фыркнула Анна, а потом и сама захихикала так же, как девушки в винограднике, когда он обнял ее полную талию и что-то зашептал на ухо.

Эта небольшая интимная сценка вызвала у Сантэн укол одиночества, она подумала о Блэйне, и ей снова захотелось плакать. Шаса словно почувствовал ее боль, взял за руку и рассмешил одной из своих глупых шуток.

Семейный ужин тоже составлял часть традиции. Перед едой Шаса громко прочитал отрывок из Нового Завета, как делал это в каждое Рождество, с тех пор как ему исполнилось шесть лет. Потом они с Сантэн раздали подарки, кучей лежавшие под елкой, и гостиная наполнилась шорохом бумаги и восторженными восклицаниями.

На ужин подали жареную индейку и толстый филей, за которыми последовал жирный черный рождественский пудинг. Шаса нашел в своей порции счастливый золотой соверен, как и каждый год, не подозревая, что Сантэн осторожно засовывала его туда в то время, когда клала пудинг на тарелки. Когда в конце концов они неверной походкой разошлись по своим спальням, сытые, с отяжелевшими глазами, Сантэн ускользнула через французское окно своего кабинета и побежала через посадки к коттеджу.

Блэйн ждал ее, и она бросилась к нему.

– Нам следует быть вместе и в Рождество, и в любой другой день.

Он остановил ее поцелуем, и она обругала себя за глупость. Чуть отодвинувшись от него, она весело улыбнулась:

– Я не смогла завернуть твой рождественский подарок. Слишком неправильная форма, и ленты не держатся. Придется тебе принять его как есть.

– Где же он?

– Следуйте за мной, сэр, и вы получите его.

– Надо сказать, – немного позже произнес Блэйн, – это наилучший подарок из всех, что я когда-либо получал, и заодно очень полезный!

В первый день нового года газеты не выходили, но Сантэн каждый час слушала новости по радио. Пока что не было никаких упоминаний о золотом стандарте или каких-то других политических событиях. Блэйн уехал, весь день занимаясь встречами и обсуждениями своей кандидатуры на предстоящих дополнительных выборах в парламент в Гарденсе. Шаса отправился в гости в одно из соседних поместий. И Сантэн осталась одна со своими страхами и сомнениями.

Она читала до полуночи и позже, потом лежала в темноте, то засыпая, то просыпаясь, и ее мучили кошмары; она резко открывала глаза, а потом снова погружалась в дремоту.

Задолго до рассвета она оставила попытки найти успокоение и, надев брюки для верховой езды, сапоги и куртку из овечьей кожи, оседлала любимого жеребца и проскакала в темноте пять миль до железнодорожной станции в Клермонте, чтобы встретить ранний поезд из Кейптауна.

Она ждала на бетонной платформе, когда из товарного вагона выбросили пачки газет, и маленькие цветные мальчишки-газетчики налетели на них, болтая и смеясь, и быстро поделили между собой огромные связки. Сантэн бросила одному из них серебряный шиллинг, и мальчишка восторженно взвыл, когда она отмахнулась от сдачи и жадно развернула газету.

Заголовки занимали целую половину первой страницы, и они заставили Сантэн пошатнуться.

ЮЖНАЯ АФРИКА ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ЗОЛОТОГО СТАНДАРТА!

ОГРОМНАЯ ПОДДЕРЖКА ЗОЛОТЫМ РУДНИКАМ!

Сантэн быстро просмотрела колонки под заголовками, почти не понимая написанного, а потом, все еще как в тумане, поскакала обратно к Вельтевредену. И только когда она добралась до ворот Анрейта, все наконец полностью дошло до нее. Вельтевреден по-прежнему принадлежал ей, и он всегда будет ей принадлежать. Сантэн приподнялась на стременах и закричала от радости, а потом пустила коня полным галопом, перемахнула через каменную стену и помчалась дальше, между рядами винограда.

Она оставила жеребца в его стойле и обратный путь до шато проделала бегом. Ей необходимо было с кем-нибудь поговорить… если бы только это мог оказаться Блэйн! Но в гостиной сидел сэр Гарри; он всегда первым спускался к завтраку.

– Вы слыхали новости, моя дорогая? – взволнованно воскликнул он, как только Сантэн вошла в комнату. – Я услышал это по радио в шесть часов! Мы отказались от золотого стандарта! Герцог этого добился! Боже мой, сегодня на бирже сделают несколько новых состояний, а кто-то потеряет все! Любой, кто владеет золотыми акциями, удвоит и утроит свои деньги! О, дорогая, что-то не так?

Сантэн упала на стул во главе обеденного стола.

– Нет-нет! – Она энергично замотала головой. – Ничего дурного, больше ничего! Все в порядке… все прекрасно, удивительно, потрясающе хорошо!

Днем Блэйн позвонил ей в Вельтевреден. Прежде он никогда этого не делал. Его голос звучал глухо и странно из-за плохой связи. Он даже не назвал себя, а просто сказал:

– В пять часов в коттедже.

– Да, я приду!

Ей хотелось сказать больше, но линия уже затихла.

Сантэн пришла в коттедж на час раньше со свежими цветами, чистым и отутюженным постельным бельем и бутылкой шампанского «Боланже» и ждала, когда наконец Блэйн появился в дверях.

– У меня нет слов, чтобы выразить мою благодарность! – воскликнула она.

– Именно этого я и хочу, Сантэн, – серьезно заговорил Блэйн. – Никаких слов! Мы никогда больше не будем говорить об этом. Я постараюсь убедить себя в том, что ничего подобного не было. Прошу, пообещай мне никогда об этом не упоминать, никогда, пока мы живы и любим друг друга.

– Клянусь тебе в этом! – ответила она, а затем все ее облегчение и радость вырвались наружу, и она со смехом поцеловала Блэйна. – Не открыть ли нам шампанское?

Она подняла полный до краев бокал, когда Блэйн подал его ей, и повторила его собственные слова в качестве тоста:

– Пока мы живы и любим друг друга, дорогой!

Фондовая биржа в Йоханнесбурге открылась 2 января, и в первый час не удалось совершить много сделок, потому что зал превратился в настоящее поле битвы: брокеры буквально кидались друг на друга, криком требуя внимания. Но к закрытию рынок оказался буквально взорван и установился на новом уровне.

Суэйлс из конторы «Рабкин и Суэйлс» первым из брокеров Сантэн позвонил ей. Его тон был таким же оживленным и возбужденным, как и рынок:

– Моя дорогая миссис Кортни!

Учитывая обстоятельства, Сантэн пропустила фамильярность мимо ушей.

– Моя дорогая, самая дорогая миссис Кортни, ваш расчет времени оказался почти волшебным! Как вы уже знаете, мы, к несчастью, не смогли полностью выполнить ваше распоряжение. Купили только четыреста сорок тысяч акций Ист-Рэйнд Пропритери по средней цене двадцать пять шиллингов. Просто объем вашего поручения немного поднял цену. Однако…

Сантэн почти слышала, как брокер надувает грудь, прежде чем сообщить:

– Однако я счастлив сообщить вам, что этим утром их акции торговались по пятьдесят пять шиллингов и продолжают расти. Я ожидаю к концу недели шестьдесят шиллингов…

– Продайте их, – тихо произнесла Сантэн и услышала, как брокер поперхнулся на другом конце линии.

– Если мне будет позволено дать совет…

– Продайте их, – повторила Сантэн. – Все до единой.

Она повесила трубку, глядя в окно и пытаясь подсчитать прибыль, но телефон снова зазвонил, прежде чем она успела это сделать, и один за другим ее брокеры с триумфом докладывали о победах. Потом раздался звонок из Виндхука.

– Доктор Твентимен-Джонс, рада слышать ваш голос. – Сантэн сразу его узнала.

– Что ж, миссис Кортни, все это довольно непросто, – унылым тоном произнес Твентимен-Джонс. – Рудник Ха’ани теперь снова начнет приносить прибыль, даже при скаредной квоте «Де Бирс».

– Мы повернули за угол, – с энтузиазмом воскликнула Сантэн. – Мы вышли из леса!

– Чашку надо еще донести до губ. – Твентимен-Джонс сыпал штампами. – Лучше пока не считать наших цыплят, миссис Кортни.

– Доктор Твентимен-Джонс, я вас обожаю! – Сантэн радостно рассмеялась, а на другом конце линии, за много миль от нее, воцарилось потрясенное молчание. – Я приеду туда, как только смогу вырваться. У нас теперь много работы.

Она повесила трубку и отправилась на поиски Шасы. Он обнаружился в конюшне – юноша болтал с цветными конюхами, усевшись вместе с ними на солнышке и готовя упряжь для поло и седло.

– Chéri, я еду в Кейптаун. Поедешь со мной?

– Зачем тебе это, мама?

– Это сюрприз.

Это был единственный верный способ полностью захватить внимание Шасы; он оставил Абелю упряжь, над которой трудился, и вскочил.

Ее жизнерадостное настроение оказалось заразительным, и они оба смеялись, входя в салон продаж компании «Портер мотор». Менеджер поспешно вышел из своего стеклянного кабинета.

– Миссис Кортни, мы давненько вас не видели! Позвольте мне пожелать вам счастливого и успешного нового года.

– И то и другое совсем неплохо, – улыбнулась Сантэн. – Кстати, о счастье, мистер Тимс, как скоро вы можете доставить для меня новый «даймлер»?

– Он, конечно, должен быть желтым?

– И с черными обводами, само собой.

– И обычными деталями – туалетный набор, бар?

– Все сразу, мистер Тимс.

– Я сейчас же дам телеграмму в лондонский офис. Скажем, четыре месяца, миссис Кортни?

– Давайте лучше скажем – три месяца, мистер Тимс.

Шаса с трудом сдерживался до тех пор, пока они с Сантэн не вышли на тротуар перед салоном.

– Мама, ты с ума сошла? Мы же нищие!

– Что ж, chéri, давай будем нищими с размахом.

– Куда мы теперь направляемся?

– На почту.

У окошка телеграфиста Сантэн написала телеграмму на Бонд-стрит, в офис «Сотби»:

Продажа более не рассматривается. Пожалуйста, отмените все приготовления.

После этого они пошли обедать в отель «Маунт-Нельсон».

Блэйн пообещал повидаться с ней, как только сумеет уклониться от встреч по поводу нового коалиционного кабинета. Он сдержал слово и ждал ее в сосновом лесу; и когда Сантэн увидела его лицо, ее счастье померкло.

– Что случилось, Блэйн?

– Давай прогуляемся, Сантэн. Я весь день провел в помещении.

Они поднялись по склону небольшой горы Карбонкельберг за поместьем. На вершине они сели на ствол упавшего дерева, чтобы полюбоваться на величественный закат.

– «Это прекраснейший из мысов, какие только мы открыли во время кругосветного плавания», – весьма приблизительно процитировала Сантэн запись из судового журнала Васко да Гамы.

Но Блэйн не стал ее поправлять, вопреки ее надежде.

– Скажи наконец, Блэйн.

Она взяла его за руку и настойчиво повторила просьбу, и он повернулся к ней лицом.

– Изабелла, – мрачно произнес он.

– Ты получил вести от нее?

Настроение Сантэн при звуке этого имени упало еще больше.

– Врачи ничего не могут для нее сделать. Она возвращается из Саутгемптона следующим почтовым пароходом.

В полной тишине солнце опустилось в серебристое море, лишив мир света, и в душе Сантэн воцарилась такая же тьма.

– Какая ирония судьбы, – прошептала она. – Благодаря тебе я могу иметь все на свете, кроме того, чего желаю больше всего, – тебя, любовь моя.

Женщины раздробили в деревянных ступах свежие просяные зерна, превратив их в грубую белую муку, и наполнили один из кожаных мешков.

Неся мешок, Темный Хендрик, за которым шел его брат Мозес, покинул крааль после восхода новой луны и осторожно направился вверх по склону. Пока Хендрик стоял на страже, Мозес взобрался к старому гнезду филина на свинцовом дереве и спустил оттуда пакеты из плотной бумаги.

Они пошли вдоль хребта и наконец оказались вне поля зрения возможных наблюдателей из деревни, но даже тогда они очень старательно прикрыли маленький костер, разведенный ими среди камней из бурого железняка. Хендрик открыл пакеты и высыпал в маленькую тыквенную бутыль-калебас сверкающие камни, а Мозес тем временем смешивал в другом тыквенном сосуде муку с водой, пока она не превратилась в мягкую кашу.

Хендрик педантично сжег пакеты в костре и палкой развеял пепел по воздуху. Когда все было закончено, он кивнул младшему брату, и Мозес вылил тесто на угли. Едва оно начало пузыриться, Хендрик опустил в него алмазы.

Мозес что-то уныло бормотал, пока тесто затвердевало. Это походило на чары.

– Это камни смерти. Они не принесут нам радости. Белые люди слишком сильно их любят: это камни смерти и безумия…

Хендрик не обращал на него внимания, вылепливая круглые хлебцы, щурясь от дыма и тайком улыбаясь себе под нос. Когда каждый круглый батон становился коричневым снизу, Хендрик переворачивал его и позволял ему печься дальше, пока тот не становился твердым, как кирпич: тогда он доставал хлебец из огня и откладывал в сторону, чтобы тот остыл. Наконец он уложил жесткие твердые хлебцы в кожаный мешок, и братья тихо вернулись в спящую деревню.

Утром они ушли рано, и женщины следовали за ними первую милю, горестно завывая и распевая песню прощания. Когда женщины отстали, ни один из мужчин не оглянулся. Они просто шли и шли к низкому коричневому горизонту, неся на головах узлы с поклажей. Они об этом не думали, но такая же маленькая сцена разыгрывалась в каждой из тысяч деревень на всем южном субконтиненте.

Несколько дней спустя двое мужчин добрались до пункта вербовки. Это было однокомнатное помещение универсального магазина, стоящего в одиночестве на далеком перекрестке на краю пустыни. Белый торговец расширил свой сомнительный бизнес, скупая шкуры крупного скота у окрестных кочевых племен и набирая людей для «Венелы» – Ассоциации коренных жителей Витватерсранда, привлекавшей рабочих-мигрантов, вездесущей организации, раскинувшей свои щупальца по самым дальним уголкам Африки. От вершин Драконовых гор в Басутоленде до болот Замбезии и Чобе, от песков Калахари до тропических лесов на высоком плато Ньясаленда она собирала тонкие струйки чернокожих людей и направляла их сначала в поток, а затем превращала в могучую реку, что непрерывно текла к прославленным золотым полям хребта Белых Вод – Витватерсранда в Трансваале.

Торговец окинул небрежным взглядом двух новых рекрутов, скромно стоявших перед ним. Лица у них ничего не выражали, глаза казались пустыми – таковой являлась обычная защита черных африканцев в присутствии белого человека.

– Имя? – резко спросил торговец.

– Генри Табака.

Хендрик выбрал новое имя, чтобы скрыть свое родство с Мозесом и отвести любые подозрения в связи с Лотаром де ла Реем и ограблением.

– Имя? – торговец посмотрел на Мозеса.

– Мозес Гама. – Он произнес это с гортанным «г».

– Вы раньше работали на рудниках? Говорите на английском?

– Да, баас.

Оба держались подобострастно, и торговец усмехнулся.

– Хорошо! Очень хорошо! Будете богатыми, когда вернетесь домой с Голди. Много жен. Много веселья, а? – Он похотливо ухмыльнулся и вручил каждому по зеленой карте «Венелы» и по билету на дизельный автобус. – Автобус скоро подойдет. Подождите снаружи, – приказал он и тут же утратил к ним интерес.

Он заработал по гинее за голову каждого рекрута, хорошие деньги, доставшиеся легко, и его обязательства перед рекрутами закончились.

Братья ждали под старым терновым деревом сбоку от магазина сорок восемь часов, прежде чем из унылой пустыни, грохоча и испуская синий дым, появился дизельный автобус.

Автобус ненадолго остановился, и братья закинули свои скромные узлы в багажник на крыше, уже набитый тыквенными бутылями, коробками и узлами, а также связанными козами и клетками из плетеной коры, полными всякой пернатой живности. Потом они забрались в переполненный салон и сели на одну из жестких деревянных скамей. Автобус загудел и понесся через равнины, и ряды черных пассажиров, сидевших плотно, плечо к плечу, раскачивались и подпрыгивали, когда он то проваливался в рытвины на разбитой дороге, то подскакивал на кочках.

Два дня спустя автобус остановился перед опутанными колючей проволокой воротами перевалочного пункта «Венелы» на окраине Виндхука. Большинство пассажиров, молодые мужчины, вышли и бесцельно таращились по сторонам, пока наконец не появился огромный черный надсмотрщик с латунным значком на рукаве – символом его власти – и тяжелым хлыстом в руке; он выстроил прибывших в шеренгу и повел их через ворота.

Белый управляющий пунктом сидел на плетеном стуле возле служебного строения, положив ноги на невысокую ограду террасы; рядом с ним на столике стояла бутылка черного немецкого пива, и он обмахивался шляпой. Черный начальник стал выталкивать новичков по одному, чтобы управляющий их оценил. Тот отверг лишь одного, тощего коротышку, у которого вряд ли хватило бы сил даже на то, чтобы подняться на террасу.

– Этот паршивец точно болен туберкулезом. – Управляющий отпил пива из стакана. – Гони его. Отправь обратно туда, откуда он явился.

Когда вперед вышел Хендрик, управляющий выпрямился на стуле и отставил стакан с пивом в сторону.

– Как тебя зовут, парень?

– Табака.

– Ха, ты говоришь по-английски!

Управляющий прищурился. Он умел замечать тех, от кого следует ждать неприятностей; это было его работой. Он мог судить об этом по их глазам, по блеску ума и агрессии в них. Он распознавал это и по тому, как они ходили и держали плечи. Этот большой и мрачный чернокожий грозил большими неприятностями.

– У тебя проблемы с полицией, парень? – задал он новый вопрос. – Украл чей-то скот? Может, убил своего брата… или трахнул его жену, а?

Хендрик уставился на него без какого-либо выражения.

– Отвечай, парень.

– Нет.

– Ты должен называть меня «баас», когда говоришь со мной, понятно?

– Да, баас, – послушно повторил Хендрик.

Управляющий открыл полицейский список, лежавший на столе рядом с ним, и медленно повел по нему пальцем, то и дело внезапно поглядывая на Хендрика, чтобы уловить признаки вины или опасения, если те появятся на черном лице. Но Хендрик изображал «африканскую маску» – он выглядел туповатым, покорным и непроницаемым.

– Боже, как они воняют… – Управляющий отодвинул от себя список. – Уведи их! – приказал он черному надсмотрщику и, прихватив с собой бутылку и стакан, ушел внутрь дома.

– Тебе следует быть поосторожнее, братец, – прошептал Хендрику Мозес, когда они уходили к ряду крытых тростником хижин. – Когда встречаешься с голодной белой гиеной, не стоит совать руку ей в пасть.

Хендрик ничего не ответил.

Им повезло; перевалочный пункт уже почти заполнился, в нем собрались три сотни черных мужчин, которые ждали в хижинах, окруженных изгородью из колючей проволоки. Некоторые провели здесь уже десять дней, и настало время продолжать путешествие, так что Хендрику и Мозесу не пришлось выдержать еще один период долгого ожидания. В ту ночь на боковую ветку железной дороги, что проходила за лагерем, подогнали три вагона, и черные надсмотрщики разбудили всех еще до рассвета.

– Собирайте вещички! Пробил час! Вас ждет паровоз, чтобы отвезти на Голди, поближе к золоту!

Всех снова выстроили и проверили по списку. А потом они направились к ожидавшим их вагонам.

Здесь командовал другой белый. Он был высоким и загорелым, с высоко закатанными рукавами рубашки цвета хаки на крепких руках, пряди светлых волос свисали из-под бесформенной черной шляпы, которую он низко надвинул на лоб. Лицо у него было плоским, славянского типа, кривые зубы потемнели от табака, а светло-голубые глаза словно затягивал туман; он постоянно улыбался тупой идиотской улыбкой и посасывал дупло в одном из задних зубов. На его запястье висел на шнурке хлыст из кожи гиппопотама, и время от времени он без видимой причины ударял им по босым ногам какого-нибудь из проходивших перед ним мужчин; это был скорее жест презрения и скуки, чем рассчитанная жестокость, и хотя удары были легкими, они обжигали, как шершень, и жертва ахала и, подпрыгивая, стремительно бросалась вверх по лесенке в вагон.

Хендрик поравнялся с надзирателем, и тот наконец оставил в покое больной зуб и улыбнулся еще шире. Управляющий пунктом уже показал ему этого большого овамбо.

– Дурной тип, – предостерег он. – Присматривай за ним. Не давай ему отбиться от рук.

И теперь надзиратель воспользовался хлыстом, чтобы ловко ударить Хендрика по нежной коже на задней стороне колена.

– Топ-топ! – прикрикнул он. – Поторопись!

Хлыст щелкнул, оборачиваясь вокруг ноги Хендрика. Он не повредил кожу, надзиратель был опытен, но на темной бархатной коже остался багровый припухший след.

Хендрик застыл на месте, другая его нога уже приподнялась над первой ступенькой лесенки, он одной рукой взялся за поручень, а свободной придерживал узел на плече; он медленно повернул голову и уставился в бледные голубые глаза надзирателя.

– Да! – негромко поощрил его надзиратель, и в первый раз в его взгляде вспыхнула искра интереса.

Он слегка изменил позу, упершись в землю пятками.

– Да! – повторил он.

Ему хотелось сломать этого большого черного ублюдка прямо здесь, на глазах у всех остальных. Им предстояло провести пять дней в этих вагонах, пять жарких дней, когда их нервы натянутся до предела. Надзирателю всегда нравилось это делать в начале пути. Нужен был всего один, но это избавило бы от многих неприятностей позже, если они увидят пример уже здесь, на этой боковой ветке. В таком случае они будут знать, что их ждет, если они устроят заварушку, и опыт говорил ему, что никакого бунта не случится, если в этот момент наглядно дать им понять, что их ожидает в случае малейшего непослушания.

– Ну, давай, черномазый!

Он произнес это еще тише, тем самым сделав оскорбление более личным и значительным. Надзиратель наслаждался этой частью своей работы и исполнял ее с блеском. Этот наглый черный просто не сможет поехать дальше, когда надзиратель отделает его. От него не будет пользы кому бы то ни было с четырьмя или пятью сломанными ребрами и, возможно, со сломанной челюстью.

Но Хендрик оказался слишком быстр для него. Он одним прыжком одолел лесенку, ведущую в вагон, оставив надзирателя на платформе бокового пути, готового к нападению, уже замахнувшегося хлыстом, чтобы ударить черного концом рукояти в горло, когда тот бросится в атаку…

Прыжок Хендрика застал его врасплох; когда надсмотрщик нанес удар, предполагая попасть по ногам Хендрика, он опоздал на добрую половину секунды, и хлыст впустую просвистел в воздухе.

Мозес, шедший следом за братом, увидел убийственное выражение на лице белого.

– Это еще не конец, – предостерег он Хендрика, когда они разместили свои узлы в сетке над головами и сели на деревянную скамью, тянувшуюся по всей длине вагона. – Он от тебя не отстанет.

В середине утра три вагона вывели с бокового пути и присоединили к длинному составу товарных вагонов; после еще нескольких часов маневров они наконец медленно покатили вверх по склону, а потом повернули на юг.

Позже в тот день поезд остановился на полчаса на запасном пути, и в первый вагон загрузили тележку с едой. Под бледным взглядом белого надзирателя двое черных старшин покатили тележку по переполненным вагонам, выдавая каждому рекруту маленькую миску с маисовой кашей, на которую клали ложку тушеных бобов.

Когда они добрались до Темного Хендрика, белый плечом оттолкнул раздатчика и забрал миску из его рук, чтобы лично подать Хендрику его порцию.

– Мы должны заботиться об этом черномазом, – громко сказал он. – Мы хотим, чтобы он был сильным для работы на Голди.

И он положил в миску с кашей дополнительную ложку тушеных бобов и протянул ее Хендрику:

– Вот, черномазый!

Но когда Хендрик потянулся к миске, он намеренно уронил ее на пол. Горячие бобы выплеснулись на ноги Хендрика, а надзиратель наступил на кашу и растер ее подошвой. Потом он отступил назад, держа руку на дубинке, висевшей на его поясе, и ухмыльнулся:

– Эй, какой же ты неуклюжий, черный придурок, ты же больше ничего не получишь! Если хочешь есть с пола, дело твое.

Он с надеждой ожидал реакции Хендрика, а потом скривился от разочарования, потому что Хендрик опустил глаза, наклонился вперед и начал пальцами собирать с пола кашу обратно в миску, после чего невозмутимо скатал кашу в шарик и сунул в рот.

Окна в вагоне были зарешечены, двери в обоих концах заперты на ключи и на засовы. Надзиратель носил на поясе связку ключей и тщательно запирал за собой двери, когда проходил через них. Он по опыту знал, что многие из рекрутов уже в начале путешествия могут испытывать опасения и, тоскуя по дому и все сильнее боясь неведомого, тревожась из-за того, что их окружало все незнакомое, попытаются сбежать, а некоторые даже готовы были выпрыгнуть из вагона на ходу. И он совершал обход каждые несколько часов, старательно пересчитывая головы, даже посреди ночи, и при каждом обходе останавливался перед Хендриком, нагло светя фонарем ему в лицо, будя его.

Этот белый был неутомим в своих усилиях спровоцировать Хендрика. Это стало чем-то вроде противоборства между ними. Надзиратель понимал, что́ скрыто в Хендрике, видел в его глазах вспышки жестокости, угрозы и силы и был полон решимости вытащить это наружу, чтобы раздавить черного и уничтожить его.

– Терпение, брат, – шептал Хендрику Мозес. – Обуздай свой гнев. Бережно копи его. Пусть он вырастет до предела, и тогда ты сможешь заставить его работать на себя.

Хендрик с каждым днем все сильнее полагался на советы брата. Мозес был умен и умел убеждать, он быстро находил нужные слова, и нечто особенное, скрытое в нем, заставляло людей прислушиваться к нему.

Хендрик видел, как этот особый дар проявлялся в последующие дни. Сначала Мозес разговаривал только с теми людьми, кто сидел рядом с ним в набитом вагоне. Он рассказывал им, что их ждет там, куда они едут, как будут обращаться с ними белые люди, чего от них будут ожидать и каковы будут последствия, если они разочаруют своих новых нанимателей.

Черные лица вокруг него становились внимательными, когда он говорил, и вскоре сидевшие подальше начали вытягивать шеи, чтобы уловить его слова, и просили:

– Говори погромче, Гама. Говори так, чтобы мы все могли тебя слышать.

Мозес Гама повышал голос, чистый убедительный баритон, и они уважительно прислушивались.

– Там, на Голди, вы увидите много черных людей. Больше, чем можете представить. Зулусы и коса, н’дебелесы и свази, ньяса и еще пятьдесят разных племен; они говорят на множестве языков, которых вы никогда не слышали. Эти племена так же отличаются от вас, как вы отличаетесь от белого человека. Некоторые станут кровными врагами нашего племени, станут ждать и высматривать, как гиены, ища шанса свирепо напасть на вас. Временами вы будете глубоко под землей, там, где всегда ночь, и вы можете оказаться в зависимости от таких людей. Чтобы защититься, вы должны окружить себя людьми, которым доверяете, вы должны отдать себя под защиту сильного вождя; а в ответ на такую защиту вы должны проявить послушание и преданность ему.

Очень скоро они сообразили, что Мозес Гама и есть сильный вождь. Через несколько дней он стал безусловным вожаком в третьем вагоне. Он говорил с людьми и отвечал на их вопросы, успокаивая их страхи и дурные предчувствия, а сам в то же время наблюдал и взвешивал каждого, оценивал и отвергал. Он начал перемещать их в вагоне, приказывая тем, кого он выбрал, пересесть ближе к его месту в центре, набирая основу собственных рекрутов. И сразу же те, кого он выделил, начинали пользоваться авторитетом; они образовали элитную преторианскую стражу вокруг своего нового императора.

Хендрик наблюдал, как действовал его брат, как он манипулировал людьми, подчиняя их силе своей воли и личности, и его наполняли восхищение и гордость за младшего брата. Отбросив остатки сомнений, Хендрик добровольно присоединился к нему со всей своей верой, любовью и послушанием.

Благодаря связи с Мозесом и сам Хендрик пользовался уважением и почитанием в их вагоне. Он был капитаном Мозеса и его оруженосцем, на него так и смотрели, и довольно медленно до Хендрика дошло, что за несколько коротких дней Мозес Гама выковал для себя нечто вроде импи, отряда воинов, на которых он мог безоговорочно положиться, и сделал это почти без видимых усилий.

Сидя в переполненном вагоне, в котором уже витали тяжелые запахи, как в звериной клетке, от прогорклого пота сотен разгоряченных тел и зловония уголка уборной, Хендрик, зачарованный мессианскими глазами и словами собственного брата, вспоминал других великих черных вождей, которые возникали из тумана африканской истории, чтобы возглавить сначала небольшой отряд, потом племя и, наконец, огромные орды воинов по всему континенту, и опустошали все, грабили и оставляли за собой пустыню.

Он думал о Мантатизи и Чаке, Мзиликази, Шангаане и Ангони и внезапно с поразительной ясностью увидел, с чего они начинали, сидя вот так же где-то в глуши у маленького костра, в окружении немногих людей, и как будущие вожди зачаровывали их, захватывали их воображение и дух шелковыми петлями слов, воспламеняя их мечтами.

«Я стою у начала чего-то такого, чего еще не понимаю, – думал он. – Все, что я до сих пор сделал, было лишь моим посвящением; все прежние сражения, убийства и стремления были всего лишь тренировкой. А теперь я готов к новому, чем бы оно ни оказалось, и Мозес Гама поведет меня к нему. Мне незачем знать, что это такое. Достаточно и того, что я пойду туда, куда и он».

Он жадно слушал, когда Мозес называл незнакомые ему имена и излагал идеи, совершенно для него новые и странно волнующие.

– Ленин, – сказал Мозес, – это не человек, это бог, сошедший на землю.

И все они с дрожью волнения слушали историю о земле на далеком севере, где все племена объединились вокруг этого богочеловека Ленина, свергли короля и таким образом сами стали божественными.

Их зачаровывал и возбуждал его рассказ о такой войне, какой прежде никто не видывал, и атавистическая жажда битвы обжигала их вены и билась в сердцах, твердая и жаркая, как лезвие боевого топора, когда он становится красным на наковальне кузнеца. Мозес называл эту войну революцией, и, когда он объяснил им все, они увидели, что тоже могут участвовать в этой славной битве, они тоже могут зарезать королей и стать божественными.

Дверь в начале вагона заскрипела, откатываясь в сторону. Белый надзиратель вошел внутрь и остановился, упирая руки в бедра и мрачно усмехаясь, и люди сразу опустили головы и уставились в пол, скрывая взгляды. Но те, кто сидел рядом с Мозесом, избранные, элита, начали понимать, где может вспыхнуть битва и кто те короли, которых следует зарезать.

Белый ощутил напряженную атмосферу вагона. Она была плотной, как вонь, исходящая от немытых черных тел и от уборной в углу вагона; воздух словно напитался электричеством, как полдень убийственного ноябрьского дня перед тем, как начинаются большие дожди; надзиратель быстро нашел взглядом Хендрика, сидевшего в центре вагона.

«Одна гнилая картофелина, – с горечью подумал он, – и весь мешок пропал».

Он прикоснулся к висевшей на поясе дубинке. Он давно понял, что трудно орудовать хлыстом в тесном вагоне: хлыст слишком длинный, чтобы эффективно справляться с ним. А вот дубинка была отличным орудием – четырнадцать дюймов крепкого дерева, к тому же ее конец был просверлен и наполнен дробью. Он легко мог сломать ею кость, разбить череп и мгновенно убить человека, если понадобится, или же ударить достаточно осторожно, чтобы просто оглушить черного. Надзиратель был настоящим артистом в этом деле, как и в действиях хлыстом, но всему свое место и время. Сейчас был момент дубинки, и он медленно пошел по вагону, делая вид, что не обращает внимания на Хендрика, всматриваясь в лица людей, мимо которых проходил, видя в их угрюмости новое бунтарское настроение и все более злясь на человека, затруднившего его работу.

«Надо было заняться им с самого начала, – с сожалением сказал он себе. – Я ведь почти чувствовал, что медлить нельзя. И это я, который любит тихую жизнь и легкий путь. Ну, мы сейчас все исправим».

Он небрежно взглянул на Хендрика, когда очутился рядом с ним, а потом краем глаза увидел, что большой овамбо слегка расслабился, потому что белый направился дальше по проходу между скамьями.

«Ты этого ждешь, приятель. Ты знаешь, что это должно произойти, и я не собираюсь тебя разочаровывать».

В дальнем конце вагона он помедлил, а потом, словно вспомнив что-то, медленно пошел обратно, усмехаясь себе под нос. Теперь он остановился прямо перед Хендриком и шумно пососал больной зуб.

– Посмотри на меня, черномазый, – вежливо предложил он, и Хендрик поднял голову и уставился на него.

– Где тут твои вещи? – спросил надзиратель. – Который багаж твой?

Хендрик оказался застигнутым врасплох. Он сразу подумал об алмазах в сетке над его головой и невольно посмотрел на свой кожаный мешок.

– Хорошо.

Белый вынул мешок из сетки и бросил на пол перед Хендриком.

– Открой! – приказал он, все так же усмехаясь и держа руку у бедра, на дубинке.

– Ну! – Усмешка превратилась в холодный волчий оскал, когда Хендрик продолжил сидеть неподвижно. – Открой это, черномазый! Давай посмотрим, что ты прячешь.

Пока что этот прием его не подводил. Даже самые покорные невольно реагировали, пытаясь защитить свое имущество, пусть даже оно ничего ценного собой не представляло.

Хендрик медленно наклонился вперед и развязал тесемку на мешке. А потом снова выпрямился и безразлично замер.

Белый наклонился, схватил мешок за нижние углы и опять выпрямился, не сводя глаз с лица Хендрика. Он энергично встряхнул мешок, высыпая на пол его содержимое.

Первым упало одеяло, и надзиратель развернул его, ткнув носком ботинка. В одеяло были завернуты жилет из овечьей шкуры и другая одежда, а еще девятидюймовый нож в кожаных ножнах.

– Опасное оружие! – заявил надзиратель. – Ты ведь знаешь, что никакое опасное оружие нельзя проносить в вагон.

Он поднял нож, сунул его лезвие в щель у окна вагона и сломал нож пополам; потом выбросил обе части наружу сквозь решетку окна за головой Хендрика.

Хендрик не шелохнулся, хотя надзиратель выжидал почти минуту, вызывающе глядя на него. Единственными звуками в это время были клацанье колес по стыкам рельсов и далекое гудение локомотива в начале поезда. Никто из черных пассажиров не наблюдал за развитием этой драмы; все смотрели прямо перед собой невидящими глазами, их лица ничего не выражали.

– А это что за мусор? – спросил надзиратель, поддавая ногой одну из плоских твердых лепешек.

Хотя ни один мускул Хендрика не дрогнул, белый заметил первую искру в черных затуманенных глазах.

«Да, – с ликованием подумал надзиратель, – вот оно! Теперь он отреагирует».

Он поднял лепешку и задумчиво обнюхал ее.

– Хлеб черномазых, – пробормотал он. – Не разрешается. Правила компании – никакой еды в поезде.

Он повернул лепешку так, чтобы она прошла между прутьями решетки, и выбросил ее в открытое окно. Лепешка ударилась о насыпь под грохочущими стальными колесами и разлетелась на куски; а надзиратель хмыкнул и наклонился за следующей.

Что-то щелкнуло в голове Хендрика. Он слишком долго сдерживался, и потеря алмазов привела его в бешенство. Он бросился на белого человека, вскочив со скамьи, но белый надзиратель был к этому готов. Он выбросил вперед правую руку и ткнул концом дубинки в горло Хендрика. А когда Хендрик, задыхаясь и хватаясь за горло, упал на место, надзиратель ударил его по лбу, точно рассчитав силу, чтобы не убить чернокожего; и рука Хендрика упала, и он повалился вперед. Однако надзиратель не дал ему упасть, левой рукой толкнул его обратно на скамью и придерживал, действуя дубинкой.

Она звенела, как топор, бьющий по дереву, отскакивая от черепа Хендрика, разрывая кожу, и кровь вырывалась маленькими фонтанами, яркими, как рубины. Надзиратель ударил его три раза, с точным расчетом, а потом сунул конец дубинки в раскрытый рот Хендрика, выбивая ему передние зубы.

«Всегда помечай их, – таково было одно из его правил. – Помечай так, чтобы они запомнили».

Только после этого он отпустил потерявшего сознание мужчину и позволил ему упасть головой вперед в центр прохода.

В то же мгновение он развернулся на пальцах ног и изогнулся, как африканская гадюка перед смертельным ударом. Держа наготове дубинку, он уставился в потрясенные глаза черных людей вокруг него. А они тут же опустили взгляды и замерли; их тела лишь качались в такт раскачиванию вагона.

Кровь Хендрика растекалась лужей из-под его головы и ползла маленькими темно-красными змейками по полу прохода. Надзиратель снова улыбнулся, посмотрев вниз, на лежащую фигуру, с почти отеческим выражением. Это было прекрасное представление, быстрое и завершенное, точно такое, как он задумал, и белый наслаждался им. Мужчина у его ног был его собственным творением, и надзиратель этим гордился.

Он подобрал остальные лепешки из лужи крови и по одной протиснул их сквозь прутья решетки. Наконец он присел на корточки рядом с лежащим на полу чернокожим и тыльной стороной его рубашки тщательно вытер кровь с дубинки. Потом встал, засунул дубинку за пояс и медленно пошел по проходу.

Теперь все было в порядке. Настроение изменилось, атмосфера разрядилась. Никаких неприятностей больше быть не должно. Он сделал свою работу, и сделал ее хорошо.

Он вышел на наружную площадку вагона и, тонко улыбаясь, запер за собой скользящую дверь.

В тот самый момент, когда она закрылась, вагон ожил. Мозес коротко отдавал приказы, и двое подняли Хендрика на скамью; другие поспешили к баку с водой, что стоял около уборной, а Мозес открыл свой мешок и достал сосуд из оленьего рога.

Другие поддерживали безжизненную голову Хендрика, когда Мозес посыпал раны на его голове коричневым порошком из рога. Это была смесь пепла и сухих трав, растертых в пудру, и он пальцем втирал ее в изорванную плоть. Кровотечение остановилось, и Мозес мокрым лоскутом отер кровь с разбитого рта брата. Потом он положил голову Хендрика себе на колени и стал ждать.

Мозес наблюдал за конфликтом своего брата и белого человека с почти клиническим интересом, намеренно сдерживая и направляя реакцию Хендрика, пока события не дошли до точки взрыва. Он не обладал большой привязанностью к брату. Их отец был человеком процветающим и похотливым, и он регулярно заставлял рожать свои пятнадцать жен. У Мозеса было больше тридцати братьев и сестер. Лишь к очень немногим из них он испытывал чувства более нежные, чем обычный племенной и семейный долг. Хендрик был намного старше Мозеса, и он покинул их крааль, когда Мозес еще не вступил в пору юности. С тех пор до Мозеса лишь доходили слухи о его подвигах, и репутация Хендрика постепенно росла благодаря его отчаянным поступкам. Но рассказы – всего лишь рассказы, пока они не доказаны, а репутацию можно построить и на словах вместо дел.

Наступало время проверки. Мозес мог рассмотреть ее результаты и в зависимости от них определить его с братом будущие взаимоотношения. Ему нужен был жесткий человек на роль его лейтенанта, обладавший стальным характером. Ленин выбрал Иосифа Сталина. Мозес тоже должен был выбрать могучую личность, человека, подобного топору, и с таким оружием он уже мог бы наносить удары и в будущем вырубать собственные планы из твердого дерева. Если бы Хендрик не прошел проверку, Мозес легко отшвырнул бы его в сторону, без сожалений, как отбросил бы топор, чье лезвие раскололось при первом ударе о ствол дерева.

Хендрик открыл глаза и посмотрел на брата расширенными зрачками; он тихо застонал и потрогал раны на голове. И тут же поморщился, зрачки снова сузились, сфокусировались, и в них вспыхнула ярость, когда он попытался сесть.

– Алмазы?

Его голос был низким и свистящим, как шипение одной из смертельно ядовитых рогатых гадюк пустыни.

– Пропали, – тихо сказал Мозес.

– Мы должны вернуться… найти их.

Но Мозес покачал головой:

– Они рассыпались, как семена травы; невозможно найти место, где они упали. Нет, брат, мы пленники в этом вагоне. Мы не можем вернуться. Алмазы потеряны навсегда.

Хендрик наконец медленно сел, ощупывая языком искалеченный рот, проводя им по острым обломках передних зубов, обдумывая холодную логику брата. Мозес спокойно ждал. На этот раз он не станет отдавать приказы, указывать направление, пусть даже намеком. Хендрик должен сам все решить.

– Ты прав, брат мой. – Хендрик наконец выпрямился. – Алмазы пропали. Но я убью этого человека за то, что он с нами сделал.

Мозес не выразил никаких эмоций. Не ободрил брата. Он просто ждал.

– Я сделаю это хитро. Я найду способ убить его, и никто ничего не узнает, кроме него и нас.

Мозес все так же выжидал. Пока что Хендрик шел по той дороге, которую проложил для него Мозес. Однако оставалось еще кое-что, что он должен был сделать. Мозес ждал именно этого, и все произошло именно так, как он надеялся.

– Ты согласен, что я должен убить этого белого пса, брат?

Он спрашивал разрешения у Мозеса Гамы. Он признавал его власть, отдавал себя в руки брата, и Мозес улыбнулся и коснулся руки Хендрика, словно ставя на него печать одобрения.

– Сделай это, брат, – приказал он.

Если Хендрику это не удастся, белые люди повесят его; если он преуспеет, он докажет, что он – топор, стальной человек.

Хендрик мрачно размышлял, сидя на своем месте и храня молчание, еще целый час. Время от времени он потирал виски, когда пульсирующая боль грозила взорвать его череп. Потом он встал и медленно двинулся по проходу, изучая каждое из зарешеченных окон, покачивая головой и постанывая от боли. Вернувшись на свое место, он какое-то время посидел там, а затем снова встал и потащился к отгороженному уголку уборной.

Он заперся там. В полу находилось сквозное отверстие, сквозь которое Хендрик видел мелькание насыпи под вагоном. Многие из мужчин, пользовавшихся уборной, не попадали в дыру, и пол вокруг нее был покрыт темной желтой мочой и фекалиями.

Хендрик перенес внимание на маленькое незастекленное окно. Оно было закрыто стальной сеткой в проволочном каркасе, привинченном к деревянной раме по углам и по центру каждой из сторон.

Хендрик вернулся на свое место и шепнул Мозесу:

– Этот белый бабуин забрал мой нож. Мне нужен другой.

Мозес не стал задавать вопросов. Это было частью проверки. Хендрик должен сделать все сам и, если потерпит неудачу, полностью принять на себя ответственность, не ожидая, что Мозес ее разделит или попытается помочь ему. Он тихо переговорил с сидевшими рядом людьми, и через несколько минут вдоль скамьи передали складной нож и сунули его в руку Хендрика.

Он вернулся в уборную и начал откручивать винты, державшие проволочную сетку, стараясь не оставить царапин на краске деревянной рамы или еще какой-то след. Он открутил все восемь винтов, вынул сетку и отставил в сторону.

Он подождал, пока рельсы не повернули направо, судя по центробежной силе, воздействующей на его тело, а потом выглянул в открытое окно. Поезд уходил из его поля зрения, первые вагоны с людьми и товарные уже скрылись за поворотом, и он высунулся из окна и посмотрел вверх.

Вдоль края крыши тянулся карниз. Хендрик высунул руку наружу и, проведя пальцами по гребню приподнятой ограды, нашел опору. Он подтянулся, повиснув на руках, так что теперь лишь его ноги оставались внутри уборной, а тело находилось снаружи. Глаза Хендрика оказались на уровне крыши, и он запомнил ее наклон и размеры, а потом снова опустился и нырнул в уборную. Сетку он повесил на окно, но винты закрутил лишь слегка, после чего вернулся на скамью.

В начале вечера белый надзиратель и двое его помощников пошли по проходу с тележкой, раздавая еду. Подойдя к Хендрику, белый улыбнулся ему без малейшей злобы:

– Вот теперь ты прекрасен, черномазый. Черным служанкам понравится целовать такой рот. – Он повернулся и обратился к молчаливым рядам чернокожих: – Если кто-то из вас тоже хочет стать таким же красавцем, просто дайте мне знать. Я сделаю это бесплатно.

Перед наступлением темноты помощники вернулись, чтобы собрать пустые миски.

– Завтра вечером вы все уже будете в Голди, – сказал один из них Хендрику. – Там есть белый доктор, он вылечит твои раны. – По его невыразительному черному лицу скользнула тень сочувствия. – С твоей стороны не слишком умно было злить надзирателя, бунтовщик. Ты получил серьезный урок, приятель. Запомни его как следует, и вы все запомните.

Выйдя из вагона, он запер дверь.

Хендрик смотрел в окно, на закат. За четыре дня путешествия пейзаж полностью изменился, когда они поднялись на высокий вельд. Трава здесь была светло-коричневой, ее иссушила бесснежная суровая зима, и красная земля, изрытая эрозией, была поделена колючей проволокой на квадраты. Уединенные фермы казались брошенными в открытом вельде, над ними высились стальные ветряки, похожие на костлявых стражей, а внутри топтались тощие длиннорогие коровы – рыжие, черные и белые.

Хендрик, всю жизнь проживший в дикой глуши, счел изгороди лишающими свободы. В таких местах вам ни за что не удалось бы оказаться вне поля зрения других людей, а деревни, мимо которых они теперь проезжали, были обширными и густонаселенными, как Виндхук, самый большой из городов, какие только мог представить себе Хендрик.

– Подожди, пока не увидишь Голди, – сказал ему Мозес, когда снаружи воцарилась тьма и люди вокруг стали устраиваться на ночь, закутываясь с головой в одеяла от холода, что проникал в открытые окна с горного вельда.

Хендрик дождался, когда белый надзиратель совершит первый обход вагонов, и, когда тот направил луч фонаря ему в лицо, даже не стал притворяться, что спит, а рассеянно заморгал на него. Надзиратель ушел, заперев дверь вагона.

Хендрик тихо встал. Мозес рядом с ним легонько пошевелился в темноте, но не заговорил, и Хендрик, миновав проход, заперся в уборной. Он быстро вынул винты и снял решетку. Поставив ее у переборки, высунулся из окна. Холодный ночной ветер ударил ему в голову, одновременно он прищурился от горячего дыма, что летел от паровоза; полный копоти дым обжег его щеки и лоб, когда Хендрик нащупал опору под карнизом крыши.

Он плавно подтянулся, потом, отталкиваясь ногами, забросил верхнюю часть тела через край крыши и протянул вперед одну руку. Он сумел ухватиться за вентиляционный люк в середине крыши и выполз из окна.

Некоторое время он лежал, переводя дыхание, с плотно закрытыми глазами, пока наконец не справился с пульсирующей болью в голове. Потом поднялся на колени и пополз к передней части крыши.

Наверху простиралось ясное небо; земля серебрилась в звездном свете и была синей от теней, над головой Хендрика завывал ветер. Он встал на ноги, балансируя при движении вагона. Широко расставив ноги и согнув колени, он двинулся вперед. Внезапное предчувствие опасности заставило его поднять глаза, и Хендрик увидел темную тень, надвигавшуюся на него, и он распластался на крыше как раз вовремя, чтобы стальная конструкция одной из железнодорожных водонапорных башен пронеслась над ним. Еще секунда – и он остался бы без головы; Хендрик содрогнулся от холода и потрясения. Через минуту он уже взял себя в руки и снова пополз вперед, теперь уже не поднимая головы выше чем на несколько дюймов, пока не добрался до края крыши.

Он лежал на животе и осторожно заглядывал вниз. Под ним находились наружные площадки соединенных вагонов, расстояние между крышами не превышало длину его руки. Прямо под ним площадки ударялись друг о друга, когда поезд следовал изгибам пути. Любой, кто направился бы из одного вагона в другой, должен был пройти прямо под Хендриком, и он, удовлетворенно хмыкнув, оглянулся назад.

Одна из вентиляционных труб находилась как раз на уровне его вытянутых ног. Хендрик отполз назад, вытягивая из своих штанов крепкий кожаный ремень, и застегнул его на пряжку вокруг трубы, создав петлю, в которую сунул одну ногу до лодыжки.

Он снова распластался на крыше, надежно закрепившись ногой в петле, и потянулся вниз, в пространство между вагонами. Хендрик свободно мог коснуться ограждающей решетки площадки. Над площадками висела электрическая лампочка в проволочной сетке, так что пространство внизу было хорошо освещено.

Хендрик отодвинулся назад и распластался на крыше так, что снизу можно было увидеть лишь макушку и глаза. Но он знал, что свет ослепит любого, кто посмотрит наверх, в пространство между крышами, и стал спокойно ждать, как ждет леопард на дереве над водопоем.

Прошел час, потом другой, но Хендрик оценивал течение времени только по медленному вращению звезд в ночном небе. Он сильно замерз, потому что ветер хлестал по его незащищенному телу, но Хендрик стоически выносил холод, не позволяя себе задремать или утратить сосредоточение. Ожидание всегда являлось главной частью охоты на смертельно опасную добычу, и Хендрик уже сотни раз играл в эту игру.

Внезапно даже сквозь стук колес он услышал новый звук – звяканье стали о сталь, бренчание связки ключей, скрип замка внизу – и подготовился.

Человек должен был пересечь площадки как можно скорее, не желая задерживаться в таком уязвимом и открытом положении ни на мгновение дольше необходимого, и Хендрику следовало действовать еще быстрее.

Он услышал, как скользящая дверь ударилась о косяк и ключ снова повернулся в замке, и через долю секунды тулья шляпы белого надзирателя возникла прямо под ним.

Хендрик мгновенно метнулся вперед всем телом, до талии очутившись в пространстве между вагонами. Его удерживал только кожаный ремень на лодыжке. Лотар научил его двойному захвату, и Хендрик одной рукой обхватил шею белого мужчины, а другой – его локоть, зажав голову надзирателя в тисках своих рук, после чего дернул его вверх.

Белый человек издал придушенный каркающий звук, капли слюны сорвались с его губ, забрызгав лампочку, когда Хендрик тащил его вверх, как висельника.

Шляпа слетела с головы белого и унеслась в ночь, как черная летучая мышь, а сам он брыкался и извивался всем телом, цепляясь за мощные мускулистые руки, сжимавшие его шею; его длинные светлые волосы метались на ночном ветру. Хендрик поднял его так, чтобы их глаза оказались в нескольких дюймах друг от друга, и улыбнулся в лицо надзирателю, продемонстрировав искалеченную черную яму своего рта, разбитые передние зубы, все еще испачканные свернувшейся кровью, и в свете лампочки белый человек узнал его. Хендрик понял это по выражению, вспыхнувшему в светлых расширенных глазах.

– Да, приятель, – прошептал он. – Это я, черномазый.

Он приподнял белого еще на дюйм и прижал его шею ниже затылка к краю крыши. А потом очень рассчитанно стал усиливать давление. Белый мужчина корчился и бился, как рыба на острие гарпуна, но Хендрик без труда удерживал его, глядя прямо в глаза, и отклонял его шею назад, нажимая снизу на подбородок предплечьем.

Хендрик чувствовал, как позвоночник белого напрягается и сдавливается. Еще секунда – и он сломается. И тогда Хендрик резко толкнул подбородок белого еще на дюйм вверх – и услышал щелчок, словно переломилась сухая ветка. Белый приплясывал в воздухе, содрогаясь, а Хендрик наблюдал, как светлые голубые глаза гаснут, становясь мутными и безжизненными, и сквозь гудение ветра услышал мягкое хлюпанье, когда расслабились мышцы сфинктера надзирателя и его кишечник непроизвольно опорожнился.

Хендрик раскачал безвольное тело, как маятник, и, когда оно очутилось над щелью между вагонами, отпустил – прямо под стремительно катящиеся колеса. Его растерзало крутящейся сталью, как кусок мяса в мясорубке.

Мгновение-другое Хендрик лежал, выравнивая дыхание. Он знал, что искалеченный труп надзирателя будет размазан по железнодорожным путям на добрую милю.

Отвязав свой пояс от вентилятора, Хендрик снова застегнул его на талии, а затем пополз по крыше вагона к окну уборной. Он перекинул ноги через подоконник, извернулся и спрыгнул в уборную. Поставив на место сетку окна, тщательно закрутил винты. Он вернулся в вагон, на свое место, и Мозес Гама наблюдал за ним, когда он закутывался в одеяло. Хендрик кивнул брату и закрылся одеялом с головой. Через минуту он уже спал.

Разбудили его крики черных помощников и тряска – вагон отводили с главного пути. На белой доске над платформой Хендрик увидел название маленькой деревни, у которой они остановились, – «Фрейбург», – но для него это ничего не означало.

Вскоре платформу и вагоны наводнили синие мундиры железнодорожной полиции, и всем завербованным было приказано выйти наружу. Их выстроили, дрожащих и сонных, и провели перекличку. Все оказались на месте.

Хендрик слегка подтолкнул брата и подбородком указал на переднюю часть их вагона. Колеса и валы были забрызганы кровью и мелкими клочками красной плоти с обрывками одежды.

Весь этот день вагоны стояли на боковой ветке, а полицейские по очереди грубо допрашивали завербованных в кабинете начальника станции. К середине дня стало очевидно, что они намерены признать гибель надзирателя несчастным случаем и уже теряют интерес к расспросам. То, что вагонная дверь была заперта, а окна забраны решетками, убедило полицию, тем более что показания помощников и всех рабочих были единодушными и ни в чем не разнились.

Во второй половине дня их снова посадили в вагоны, и они поехали дальше, к знаменитому хребту Белых Вод.

* * *

На этот раз Хендрик проснулся от взволнованных голосов вокруг; и когда он протиснулся к окну вагона, первым, что он увидел, оказалась высокая гора, такая огромная, что она закрывала небо на севере. Эта странная и прекрасная гора сияла жемчужно-желтым светом в лучах раннего солнца, гора с идеально плоской вершиной и симметричными склонами.

– Что это за гора такая? – изумился Хендрик.

– Эта гора вынута из брюха земли, – пояснил Мозес. – Это отвалы горных работ, брат. Гора, созданная человеком из камней, которые он вытащил из глубины.

Куда бы Хендрик ни посмотрел, везде по холмистой равнине были разбросаны такие же холмы с плоскими вершинами, они вырисовывались до самого горизонта, и рядом с каждой из них торчали высокие стальные жирафы с длинными шеями и огромными колесами вместо голов; они непрерывно вращались на фоне бледного неба горного вельда.

– Надшахтные копры, – пояснил Мозес. – Под каждым – дыра, доходящая до самых кишок мира, до каменных пластов, в которых кроется желтое золото, ради которого белые люди потеют, лгут, предают, а частенько и убивают.

Поезд шел дальше, и рабочие, глядевшие из вагонных окон, видели все новые чудеса: высокие здания, в существование которых они прежде ни за что бы не поверили; дороги, что бежали как стальные реки; рычащие экипажи; высокие трубы, наполнявшие небо черными грозовыми облаками, и великое множество человеческих существ. Людей здесь оказалось больше, чем газелей во время их миграции через Калахари. Отряды чернокожих в серебристых шлемах и резиновых сапогах до колен маршировали к копрам или, когда заканчивалась смена, устало шагали назад из шахт, с головы до ног покрытые желтой грязью. На улицах и платформах встречалось немало белых мужчин; попадались и женщины в ярких платьях с высокомерным выражением лица. Люди виднелись и в окнах домов красного кирпича, что теснились стена к стене до самых железнодорожных путей.

Все, что наблюдали рекруты, было слишком разнообразным и многочисленным, чтобы воспринять это разом, и они только раскрывали рты, бессвязно восклицая, и прижимались к окнам вагонов.

– А где женщины? – внезапно спросил Хендрик, и Мозес улыбнулся:

– Какие женщины, брат?

– Черные женщины, женщины нашего рода.

– Здесь таких женщин нет, таких, каких ты знаешь. Здесь есть только исифеби, и они этим занимаются за золото. Здесь всё только ради золота.

Их поезд снова ушел с главной линии на запасной путь, в некое огороженное пространство, где бесконечными рядами стояли длинные белые бараки, а вывеска над воротами гласила:

ТРУДОВАЯ АССОЦИАЦИЯ ВИТВАТЕРСРАНДА

ГЛАВНЫЙ ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР РАНДА

Прямо из вагонов двое усмехающихся помощников повели всех к длинному сараю и велели раздеться догола.

Цепочки обнаженных черных мужчин медленно двигались вперед под отеческими взглядами помощников, которые обращались с ними весело и по-дружески.

– Кое-кто из вас привез с собой разную живность, – шутили они. – Козочек на головах, рогатую скотинку в волосках на лобке.

Окуная малярные кисти в ведра с синеватой густой жидкостью, помощники смазывали рекрутам голову и пах.

– Втирайте! – приказывали они. – Нам тут не нужны ваши вошки и разные мурашки.

Рекруты проникались духом ситуации и покатывались от смеха, намазывая друг друга липкой смесью.

В сарае каждому из них вручили маленький кусок карболового мыла в синюю крапинку.

– Может, вашим матушкам и кажется, что вы пахнете как цветущая мимоза, но даже козы содрогнутся, если вы подойдете с наветренной стороны!

Помощники смеялась, заталкивая людей под горячий душ.

Когда рекруты выходили, отмытые и все еще нагие, их ждали врачи, и на этот раз все подверглись серьезному медицинскому обследованию. Врачи выслушивали их дыхание, изучали все отверстия в теле.

– Что случилось с твоим ртом и головой? – спросил один из врачей у Хендрика. – Нет, не говори. Не хочу знать. – Он уже видел подобные повреждения. – Это те чертовы звери, что следят за поездами. Хорошо, мы тебя направим к дантисту, чтобы удалил эти обломки… голову зашивать слишком поздно, у тебя останется пара замечательных шрамов! А в остальном ты красавчик. – Он похлопал Хендрика по твердым блестящим черным мышцам. – Мы отправим тебя на подземную работу, будешь получать специальное вознаграждение.

Всем выдали серую рабочую одежду и подбитые гвоздями ботинки, а затем накормили до отвала.

– Вообще-то, я не такого ожидал. – Хендрик отправил в рот ложку рагу. – Хорошая еда, белые люди улыбаются, никаких побоев… не то что в поезде.

– Брат, только дурак морит голодом и бьет свою рабочую скотину… а эти белые совсем не дураки.

Один из овамбо отнес пустую тарелку Мозеса в кухню и вернулся с полной. Мозесу уже не требовалось отдавать приказы, чтобы ему служили. Окружающие удовлетворяли его желания так, словно он обладал этим правом от рождения. К тому же смерть белого надзирателя уже успели приукрасить, и она превратилась в легенду благодаря многочисленным повторениям, что еще более усилило и укрепило авторитет Мозеса Гамы и его лейтенанта; люди вокруг них разговаривали негромко и уважительно склоняли головы, когда Мозес или Хендрик обращались к ним.

На рассвете следующего утра их подняли с коек в комнатах барака и после обильного завтрака из маисовых лепешек и мааса, густого кислого молока, повели в длинную классную комнату под железной крышей.

– Сюда, в Голди, приезжают люди из разных племен со всех сторон, и говорят они на сорока разных языках, от зулу до тсванга, от гереро до басуто. И только один из тысячи понимает хоть слово по-английски или на африкаансе, – тихо объяснил брату Мозес, а остальные почтительно освободили для братьев места на одной из скамеек в классе. – Теперь они будут учить нас специальному языку Голди, языку, на котором здесь говорят между собой белые и черные из всех племен.

Достопочтенный старый зулус, чью голову покрывала шапка сияющей серебристой шерсти, стал их инструктором по изучению лингва франка, или фанакало, – языка золотых приисков. Слово «фанакало» происходило из его родного языка и означало «вот так, вот эдак», и рекрутам в ближайшие недели часто предстояло слышать: «Делай примерно так, работай вот так! Себенза фанакало!»

Инструктор-зулус стоял на возвышении, а вокруг него располагалось все снаряжение шахтерского ремесла, выставленное на всеобщее обозрение так, чтобы инструктор мог коснуться каждого предмета указкой, а новички хором повторяли его название. Шлемы и фонари, молотки и кирки, ручные буры и скреперы, охранные рельсы и оснастка – новичкам следовало познакомиться со всем этим досконально, прежде чем они заступят на свою первую смену.

Но пока что старый зулу коснулся собственной груди и сказал:

– Майна!

Потом показал на класс и произнес:

– Вьена!

И Мозес возглавил хор:

– Я! Ты!

– Голова! – продолжил инструктор. – Рука! Нога!

Он показывал все на своем теле, ученики с энтузиазмом повторяли за ним.

Все это утро они трудились над изучением языка, а после обеда их разделили на группы по двадцать человек, и ту группу, в которую вошли Мозес и Хендрик, отвели в другое крытое железом строение, похожее на класс изучения языка. Отличалось оно только обстановкой. Длинные столы на козлах тянулись здесь от стены до стены, и человек, встретивший их, был белым, с необычно яркими волосами имбирного цвета, усами и зелеными глазами. Одет он был в длинный белый халат, как врачи, и так же, как они, улыбался и держался дружелюбно, ожидая, пока все рассядутся за столами. Он говорил на английском, который понимали только Мозес и Хендрик, хотя оба старались не показать своего знания и всячески изображали недоумение и невежество.

– Отлично, ребята. Меня зовут доктор Маркус Арчер, я психолог. И сейчас мы займемся тем, что предложим вам пройти тест и определим, для какой именно работы вы больше всего подходите.

Белый снова улыбнулся, потом кивнул помощнику, стоявшему рядом с ним, и тот перевел:

– Делайте то, что скажет вам Бомву, вот этот рыжий. Так мы сможем узнать, насколько вы глупы.

Первым тестом стало упражнение по сбору головоломки, которое Маркус Арчер разработал сам, чтобы определить подвижность рук и чувство формы. Цветные деревянные кусочки разных очертаний нужно было вставить в рамку, что лежала на столе перед каждым учеником, на манер элементарной мозаичной головоломки, а на завершение работы отводилось шесть минут. Помощник объяснил, что именно нужно делать, и показал на практике, и ученики снова сели за столы, а Маркус Арчер скомандовал:

– Начинай!

И включил секундомер.

Мозес собрал свою головоломку за одну минуту шесть секунд. В соответствии с подробными записями доктора Арчера, за весь предыдущий период данный тест прошли сто шестнадцать тысяч восемьсот шестнадцать человек, и до нынешнего дня наилучшим результатом были две с половинной минуты. Он спустился с возвышения и подошел к столу Мозеса, чтобы проверить, как тот собрал кусочки. Все оказалось правильно, доктор кивнул и задумчиво всмотрелся в ничего не выражавшее лицо Мозеса.

Конечно, он заметил Мозеса в тот самый момент, когда тот вошел в комнату. Доктор ни разу в жизни не видел настолько красивого человека, хоть белого, хоть черного, хотя доктор Арчер, вообще-то, предпочитал черную кожу. Это и было главной причиной, по которой он пять лет назад приехал в Африку, потому что доктор Арчер был гомосексуалистом.

Он учился уже на третьем курсе колледжа Магдалины, когда признался самому себе в таком факте, а человек, в то же время познакомивший его с этими горьковато-сладкими удовольствиями, заодно возбудил его интеллект изумительными новыми доктринами Карла Маркса и последующим усовершенствованием этого учения неким Владимиром Ильичом Лениным. Любовник Арчера тайно привел его в Британскую коммунистическую партию, а позже, когда он окончил Кембридж, познакомил его с товарищами из группы «Блумсбери». Однако молодой Маркус никогда не чувствовал себя по-настоящему дома в интеллектуальном Лондоне. Ему не хватало острого живого языка, остроумия и кошачьей жестокости, и после коротких и в высшей степени неудовлетворительных взаимоотношений с Литтоном Стрейчи он был изгнан из его группы.

Он сам избрал для себя далекий университет Манчестера, чтобы заняться новой наукой – индустриальной психологией. В Манчестере у него начался долгий, нежный и счастливый роман с тромбонистом из Ямайки, и он совсем утратил связи с партией. Однако ему предстояло узнать, что сама партия никогда не забывает своих избранных; и когда Арчеру исполнился тридцать один год, когда он уже заработал некоторую репутацию в своей профессии, а его отношения с ямайским любовником жестоко оборвались, в связи с чем он находился почти на грани самоубийства, партия протянула к нему одно из своих щупалец и снова мягко привлекла его в свои объятия.

Ему сообщили, что для него открывается поле деятельности в Горной палате Южной Африки, он может работать с африканскими шахтерами. Его склонность к черной коже к настоящему времени превратилась в зависимость. Молодая Южно-Африканская коммунистическая партия нуждалась в поддержке, и работа достанется ему, если он захочет. Подразумевалось, что он свободен в своем выборе, но в решении никто не сомневался, и уже через месяц Арчер отплыл в Кейптаун.

Следующие пять лет он занимался важной новаторской работой вместе с Горной палатой и получил признание, а также глубокое удовлетворение от своего труда. Его связи с партией тщательно скрывались, но тайная работа, которую он проводил в этом регионе, была чрезвычайно важна. Его преданность идеалам марксизма становилась сильнее по мере того, как он становился старше и воочию наблюдал всю бесчеловечность классовой и расовой дискриминации, гигантскую бездну, отделявшую бедный и обездоленный черный пролетариат от огромного богатства и привилегий белой буржуазии. Он понял, что на этой богатой и прекрасной земле вся масса человеческих пороков процветает, как в оранжерее, увеличиваясь чрезмерно, пока они не становятся почти карикатурой зла.

Теперь Маркус Арчер смотрел на этого гордого молодого человека с лицом египетского бога и кожей цвета жженого меда, и его внезапно охватило сильнейшее желание.

– Ты ведь говоришь по-английски, верно? – спросил он, и Мозес кивнул.

– Да, говорю, – тихо ответил он.

Маркусу Арчеру пришлось отвернуться и уйти на свое возвышение. Его страсть невозможно было скрыть, у него дрожали пальцы, когда он взял палочку мела и принялся писать на доске, давая себе передышку, чтобы совладать со своими эмоциями.

Тесты продолжались весь день, новичков постепенно сортировали и распределяли в разные группы по уровням в зависимости от результатов. К концу в главном классе остался только один ученик. Мозес Гама прошел самые сложные тесты с той же уверенностью, с какой справился с первым, и доктор Арчер понял, что открыл чудесное дарование.

В пять часов общие занятия закончились, и ученики покинули классы; на последний час оставались лишь самые сообразительные. Одного Мозеса ничто не пугало, и доктор Арчер обратился к нему.

– Гама! – Имя он нашел в журнале. – Есть еще одно задание, которое мне хотелось бы тебе дать.

Он увел Мозеса по веранде к своему кабинету в конце здания.

– Ты умеешь читать и писать, Гама?

– Да, доктор.

– У меня есть теория, что следует изучить почерк человека, чтобы найти ключ к его личности, – пояснил Арчер. – И мне хотелось бы, чтобы ты кое-что написал для меня.

Они сели рядом за стол, и доктор Арчер положил перед Мозесом принадлежности для письма, непринужденно говоря:

– Это стандартный тест, но я его использую.

На карточке, которую он дал Мозесу, был напечатан детский стишок «Кот и скрипка».

Мозес обмакнул перо в чернильницу, и Арчер наклонился ближе, наблюдая. Почерк у Мозеса был крупным и плавным, буквы выглядели заостренными, они наклонялись вперед и были четкими. В них присутствовали все признаки умственной решительности и беспощадной энергии.

Продолжая всматриваться в буквы, Арчер как бы случайно положил руку на бедро Мозеса, остро ощутив плотность мышц под бархатистой кожей, и с кончика пера слетела капля чернил, когда Мозес вздрогнул. Но тут же его рука вновь обрела твердость, и он продолжил писать. Закончив, он аккуратно отложил перо и впервые посмотрел прямо в зеленые глаза Маркуса Арчера.

– Гама… – Голос Арчера дрогнул, и пальцы крепче прижались к бедру Гамы. – Ты слишком умен, чтобы тратить время на перелопачивание руды.

Он сделал паузу и медленно провел ладонью по ноге Мозеса.

Мозес продолжал пристально смотреть ему в глаза. Выражение его лица не изменилось, но он позволил своим ногам слегка раздвинуться, и сердце Маркуса Арчера бешено застучало о его ребра.

– Я хочу, чтобы ты стал моим личным помощником, Гама, – прошептал он, и Мозес оценил всю важность этого предложения.

Он мог бы получить доступ к личным делам всех рабочих золотых рудников; он приобрел бы защиту и привилегии, мог бы свободно ходить туда, куда закрыта дорога черным. Выгоды были столь многочисленными, что Мозес понимал: ему не охватить их все за такое короткое мгновение. К человеку, сделавшему это предложение, он почти ничего не испытывал, ни отвращения, ни желания, но он не стал бы мучиться угрызениями совести, платя требуемую цену. Если белый человек хочет, чтобы с ним обращались как с женщиной, Мозес с готовностью окажет ему эту услугу.

– Да, доктор, мне бы хотелось работать на вас, – ответил он.

В последнюю ночь в бараке подготовительного центра Мозес призвал своих избранных лейтенантов. Они собрались вокруг его койки.

– Скоро вы все отправитесь отсюда на Голди. Не все из вас окажутся вместе, потому что вдоль Ранда много шахт. Кому-то придется работать под землей, кому-то – на поверхности, на дробилках и где-то еще. Мы окажемся разделены на некоторое время, но вы не забудете, что мы братья. И я, ваш старший брат, вас не забуду. У меня есть для вас важное дело. Я буду вас искать, где бы вы ни находились, а вы должны быть готовы, когда я вас призову.

– Э-хе! – согласно и послушно бормотали они. – Мы твои младшие братья. Мы будем прислушиваться к твоему голосу.

– Вы должны всегда знать, что вы находитесь под моей защитой, что все посягательства на вас будут отомщены. Вы видели, что происходит с теми, кто покушается на наше братство.

– Мы видели, – негромко говорили они. – Мы уже это видели… и это смерть.

– Это смерть, – подтвердил Мозес. – Смерть настигнет и любого из братства, кто предаст нас. Смерть всем предателям.

– Смерть всем предателям, – поклялись они хором, снова подпадая под гипнотизирующие чары, которые сплел вокруг них Мозес.

– Я выбрал тотем для нашего братства, – продолжил Мозес. – Я выбрал буйвола, потому что он черный и могучий и все люди его боятся. Мы «буйволы».

– Мы «буйволы»!

Теперь они гордились своим отличием.

– Мы «черные буйволы», и все люди научатся бояться нас!

– И у нас будут свои знаки, тайные знаки, по которым мы будем узнавать своих.

Он показал им знак, а потом каждому по очереди пожал руку, как это делали белые люди, но сжимал ее по-другому, дважды, подворачивая указательный палец.

– Так вы узнаете ваших братьев, когда они придут к вам.

Они приветствовали друг друга в темном бараке, и каждый пожимал руку всем остальным на новый лад, и это было своего рода посвящением в братство.

– Вы скоро услышите мой клич. Пока я не позову, вы должны делать то, чего требуют от вас белые люди. Вы должны усердно работать и учиться. Вы должны будете откликнуться на зов, когда он прозвучит.

Мозес отпустил всех по койкам, и они с Хендриком сидели теперь одни, склонив головы друг к другу и разговаривая шепотом.

– Ты потерял те маленькие белые камни, – сказал Мозес. – К этому времени птицы и мелкие звери расклевали лепешки и сожрали их. Камни рассыпались и пропали; их покроет пыль, над ними вырастет трава. Они потеряны, брат.

– Да. Они потеряны, – сокрушенно подтвердил Хендрик. – И это после такого множества крови и страданий, после всех трудностей, что мы вынесли, они просто рассыпались, как семена на ветру!

– Они были прокляты, – успокоил его Мозес. – С того момента, как я их увидел, я знал, что они принесут только несчастья и смерть. Это игрушки белых людей. Что бы ты мог сделать с богатством белого человека? Если бы ты попытался их продать, если бы ты попробовал купить на них вещи белого человека, тебя бы сразу заметила белая полиция. Они сразу пришли бы за тобой, и тебе грозила бы веревка или тюрьма.

Хендрик молчал, обдумывая слова брата. Что он смог бы получить за камни? Черные люди не могут владеть землей. Окажись у него больше ста голов скота – и местный вождь тут же начал бы ему завидовать. У Хендрика уже было столько жен, сколько он мог пожелать, и даже больше, и черным нельзя водить машину. Черные в любом случае стараются не привлекать к себе внимания, если они достаточно умны.

– Да, брат, – мягко сказал Мозес. – Они были не для тебя. Благодари духов предков, что они вырвали камни из твоих рук и вернули земле, которой они принадлежат.

Хендрик тихо проворчал:

– И все равно было бы неплохо иметь такое богатство, держать его в руках, пусть даже тайком.

– Есть другие сокровища, куда более важные, чем алмазы или золото белых людей, брат мой.

– Какие сокровища? – спросил Хендрик.

– Следуй за мной, и я приведу тебя к ним.

– Но скажи мне, что это такое, – настаивал Хендрик.

– Ты обнаружишь их в должное время, – улыбнулся Мозес. – Но пока, брат, мы должны поговорить о насущном; сокровища отложим на потом. Слушай меня. Бомву, рыжеволосый маленький доктор, которому нравится быть женщиной, назначил тебя на Голди, который называется Центральной ассоциацией Ранда. Это один из богатейших Голди, там много глубоких шахт. Ты станешь работать под землей, и будет отлично, если ты завоюешь там авторитет. Я уговорил Бомву послать с тобой десять наших лучших «буйволов». Они станут твоими импи, избранными воинами. Ты должен начать с них, но ты соберешь вокруг и других, быстрых, сильных и бесстрашных.

– Что я должен делать с этими людьми?

– Пусть они остаются наготове. Ты скоро получишь от меня весточку. Очень скоро.

– А что насчет остальных «буйволов»?

– По моему предложению Бомву отправил их группами по десять человек на каждый из других Голди вдоль Ранда. Теперь маленькие группы наших людей будут везде. Они начнут расти, и вскоре мы станем огромным черным стадом буйволов, которому не посмеет бросить вызов даже самый свирепый лев.

Первый спуск Темного Хендрика под землю стал первым случаем в его жизни, когда он превратился в перепуганного труса, неспособного говорить или думать, настолько устрашенного, что он не мог даже кричать или сопротивляться.

Ужас начался, когда Хендрик еще шел в длинной цепочке черных шахтеров, каждый из которых был одет в черные резиновые сапоги и серый рабочий комбинезон; на их гладких серебристых шлемах были прикреплены фонари. Хендрик тащился вперед, подчиняясь давлению тел, спускаясь по пандусу между столбами ограды, как скотина, которую гонят на бойню; люди то останавливались, то снова шли вперед. Внезапно Хендрик обнаружил, что стоит во главе цепочки перед стальными сетчатыми воротами, что закрывали вход в шахту.

За сеткой он рассмотрел стальные кабели, спускавшиеся в шахту, как питоны с блестящими чешуйками, а над ним громоздился стальной скелет вышки. Посмотрев вверх, Хендрик увидел огромные колеса, что вырисовывались силуэтами на фоне неба в сотне футов над его головой; они вращались, останавливались и крутились в обратную сторону.

Сетчатые ворота вдруг распахнулись, и поток черных тел вынес Хендрика в клетку за ними. Семьдесят человек набились в нее, стоя плечом к плечу. Дверь закрылась, пол провалился под ногами и тут же снова замер. Хендрик услышал топот ног над собой, взглянул вверх и понял, что эта вагонетка имеет два отделения и в верхнее из них набиваются еще семьдесят человек.

Снова брякнули, закрываясь, сетчатые ворота, и Хендрик вздрогнул, когда прозвучали четыре пронзительные гудка, сигнал к спуску, и вагонетка полетела вниз, но на этот раз ее скорость росла так стремительно, что Хендрику чудилось, будто его ноги почти не касаются стальных пластин пола. Желудок ударился о ребра, и Хендрик уже не справлялся с охватившим его ужасом.

Вагонетка, покачиваясь, неслась в темноте вниз, грохоча и звеня, как скорый поезд в туннеле, и страх все нарастал и нарастал минута за минутой, вечность за вечностью. Хендрик чувствовал, что задыхается, что его буквально давит мысль о гигантском весе скалы над ним, в ушах у него гудело и звенело от давления – он погружался на милю, потом еще на милю прямо в землю…

Вагонетка остановилась так внезапно, что у Хендрика подогнулись колени, и он ощутил, как плоть его лица отрывается от костей черепа, растягиваясь, словно резина. Ворота со стуком открылись, и Хендрика вынесло на главную откаточную площадку – пещеру, каменные стены которой блестели от влаги; ее наполняли люди, сотни людей: словно крысы в сточной трубе, они растекались по бесконечным туннелям, пронизавшим внутренность мира.

Повсюду была вода, она блестела и светилась в тусклом свете электрических ламп, стекала в канавы по обе стороны пещеры, хлюпала под ногами и, невидимая, гудела и плескалась в темноте или капала с неровного потолка пещеры. Сам воздух был напитан водой, душный и горячий, и вызывал клаустрофобию; почти густой, как желатин, он словно заполнил уши Хендрика, оглушив его, и медленно вливался в его легкие, как патока; страх Хендрика не утихал все то долгое время, пока они добирались до места очистной выработки. Здесь люди разделились на группы и исчезли в тенях.

Очистная выработка представляла собой большие открытые пещеры, в которых золотоносная руда уже была выбрана, нависшие над ней стены поддерживались плотно установленными деревянными столбами креплений, а подошва выработки под ними под углом уходила вверх, следуя рудной жиле.

Люди из группы Хендрика направились вперед, ведя его к назначенному для него блоку. Здесь под голой электрической лампочкой ждал белый начальник смены, крепкий африканер, с двумя своими помощниками.

Блок представлял собой пещеру в стене, его номер был написан над входом. Внутри, у задней стены, стояла длинная скамья, а рядом – ведра вместо уборной, отгороженные занавеской из мешковины.

Сменные работники сидели на скамье, когда помощник проверял всех по списку, а потом белый начальник их смены спросил на фанакало:

– А который тут новый молотобоец?

Хендрик встал. Кронье, белый босс, подошел к нему. Их глаза оказались на одном уровне – оба были крупными мужчинами. Начальник, чей кривой нос явно пострадал давным-давно в какой-то забытой драке, внимательно присмотрелся к Хендрику. Он сразу увидел дыру на месте выбитых зубов и шрамы на голове, и в нем зародилось осторожное неохотное уважение. Оба распознали силу и крепость характера друг друга. Там, наверху, на солнечном свете и прохладном свежем воздухе, они были черным человеком и белым человеком. А здесь, глубоко под землей, они были просто людьми.

– Знаешь, как работать отбойником? – Кронье задал вопрос на фанакало.

– Знаю, – ответил Хендрик на африкаансе.

Он две недели учился орудовать отбойным молотком наверху, во время тренировок.

Кронье моргнул, потом усмехнулся, допуская использование своего языка.

– У меня лучшая бригада проходчиков во всем Ранде, – сказал он, все так же усмехаясь. – Ты научишься ломать скалу, друг мой, или я сломаю тебе башку и задницу. Понимаешь?

– Понимаю.

Хендрик тоже усмехнулся, а Кронье повысил голос:

– Проходчики, ко мне!

Они поднялись со скамьи – пятеро, все крупные мужчины вроде Хендрика. Для работы отбойным молотком требовалась огромная физическая сила. Эти рабочие были элитой, они получали почти двойное жалованье и доплату за пройденные метры, а заодно пользовались огромным уважением.

Кронье записал их имена на черной доске под электрической лампочкой; Генри Табака оказался в конце списка, а первым был Зама, огромный зулус. Когда Зама снял куртку и бросил ее своему помощнику, его здоровенные черные мускулы вздулись и заблестели в резком электрическом свете.

– Ха! – Он посмотрел на Хендрика. – Значит, к нам сюда прибежал из пустыни маленький тявкающий шакал-овамбо!

Мужчины рядом с ним подобострастно засмеялись. Зама был здесь лучшим молотобойцем; все смеялись, когда он шутил.

– Я-то думал, что бабуины-зулусы вычесывают своих блох только на вершинах Драконовых гор, чтобы их голоса были слышны далеко, – тихо произнес Хендрик, и на мгновение воцарилось ошеломленное молчание, а за ним последовал взрыв грубого недоверчивого хохота.

– Ладно, вы, два больших болтуна, – вмешался Кронье, – разбейте-ка немножко камней.

Он повел их вверх по выработке, к поверхности скалы, где в неровном камне виднелась узкая серая горизонтальная полоса золотоносного кварца, тусклая и непривлекательная, без малейших признаков блеска драгоценных искр. Но в ней крылось золото.

Потолок здесь был низким; человеку приходилось сгибаться вдвое, чтобы добраться до стены, где следовало подготовить отверстия для взрывов. Но при этом забой был широким, он уходил в темноту по обе стороны на сотни метров, и вдоль жилы слышались голоса других рабочих, которые звучали раскатисто, отдаваясь эхом, а фонари на касках бросали зловещие тени.

– Табака! – крикнул Кронье, что означало: «Сюда!»

Он пометил места, куда нужно было врезаться, пятнами белой краски, указывая при этом наклон и глубину каждой дыры.

Каждый взрыв производился при точном расчете заряда гелигнита. В наружные отверстия закладывали «шейперы», чтобы создать нависающую и нижнюю скалу, их взрывали первыми, а затем, через секунду, следовали внутренние взрывы. Это были «каттеры», они отбрасывали руду от основной массы породы.

– Шайя! – крикнул Кронье Хендрику на фанакало. – Давай!

И помедлил немного, наблюдая, как Хендрик согнулся над отбойником.

Отбойник стоял на каменном полу перед стеной – неуклюжий инструмент, по форме похожий на тяжелый пулемет, с длинным пневматическим шлангом, прикрепленным к нему одним концом и уходившим другим вниз по склону к компрессору на главной площадке.

Хендрик быстро вставил стальной буровой наконечник длиной в двадцать футов в зажим отбойника, а потом они с помощником подтащили инструмент ближе к скале. Понадобилась вся сила Хендрика и помощника, чтобы поднять инструмент и направить конец сверла на белую метку первого пробоя. Хендрик устроился за отбойником, перенеся его вес на правое плечо. Помощник отступил назад, и Хендрик открыл клапан.

Грохот стоял оглушительный – взрывной спотыкающийся звук, врывавшийся в барабанные перепонки, когда сжатый воздух с силой давления в пятьсот фунтов на квадратный дюйм рванулся в перфоратор и вонзил стальное сверло в скалу.

Все тело Хендрика тряслось в такт содроганиям инструмента, прижатого к его плечу, но он продолжал напирать на него всем своим весом. Голова подпрыгивала на толстой мускулистой шее так быстро, что у Хендрика все расплывалось перед глазами, но он прищурился и направил конец сверла на скалу точно под тем углом, который обозначил начальник смены. Струя воды стекала по пустотелой стали сверла, вливаясь в дыру желтым туманом и забрызгивая лицо Хендрика.

Его черная кожа покрылась потом, который лился по лицу, словно Хендрик очутился под ливнем: пот смешивался с вязкой грязью на его обнаженной спине, растекаясь, как дождь, а напряженные мускулы Хендрика вибрировали вместе с дробящей скалу сталью отбойника у его плеча.

Через несколько минут вся поверхность его тела начала чесаться и гореть. Это было общим бедствием всех молотобойцев; кожу царапало разлетающейся пылью тысячу раз в минуту из-за яростного движения отбойника, и с каждой минутой боль становилась сильнее. Хендрик старался не думать об этом, но все равно чувствовал себя так, словно по его телу гуляет паяльная лампа.

Длинное стальное сверло медленно погружалось в скалу, пока не достигло наконец глубины, отмеченной на нем, и Хендрик закрыл клапан. Но тишина не настала, потому что, хотя Хендрик был оглушен, а его уши словно набиты ватой, он все равно слышал отзвуки грохота отбойника в черепе.

Подбежавший помощник схватил отбойник и помог Хендрику переместиться от первой дыры и направить сверло на вторую метку. И снова Хендрик открыл клапан, и агония повторилась. Однако постепенно острое жжение на коже перешло в онемение, и Хендрик стал чувствовать себя словно отделенным от собственного тела, словно ему под кожу вкололи кокаин.

Он сражался со скалой всю смену, шесть часов без передышки и отдыха. Когда смена закончилась и рабочих увели от скалы, их с головы до ног покрывала желтая грязь, и они устали так, что не чувствовали боли. Даже Зама, огромный черный зулус, покачивался на ногах, а его глаза потускнели.

На главной выработке Кронье записал на черной доске результаты их работы. Зама просверлил шестнадцать отверстий, Хендрик – двенадцать, а третье место занял тот, кто просверлил десять.

– Ха! – пробормотал Зама, когда они ехали наверх в набитой людьми вагонетке. – Прямо в первую смену этот шакал стал номером вторым!

У Хендрика хватило сил только на то, чтобы ответить:

– А во вторую смену этот шакал станет лучшим.

Но этого не случилось. Ни разу ему не удалось пробить отверстий больше, чем зулус. Однако в конце первого месяца работы, когда Хендрик сидел в пивной в окружении других овамбо из сообщества «буйволов», зулус подошел к их столу с двумя галлонами светлого шипучего просяного пива, которое продавала им золотодобывающая компания. Оно было густым, как каша, и таким же питательным, хотя алкоголь в нем почти отсутствовал.

Зама поставил одну банку объемом в галлон перед Хендриком и сказал:

– Мы весь этот месяц вместе дробили скалу, а, шакал?

– И мы раздробим еще больше в следующем, да, бабуин?

Они раскатились хохотом, одновременно подняли банки и выпили их до дна.

Зама стал первым зулусом, вошедшим в братство «буйволов», и это было не так просто, как кажется, потому что племенные барьеры, как и горные хребты, нелегко пересечь.

Прошло три месяца, прежде чем Хендрик снова увидел брата. К этому времени Хендрик успел распространить свое влияние на всю массу чернокожих рабочих на шахтах Центральной ассоциации Ранда. Зама стал его лейтенантом, и «буйволы» теперь объединяли людей из множества разных племен: зулусов, шангаанов, матабеле. Единственным основанием для приема была надежность человека, и желательно, чтобы он уже имел влияние в группе из восьми тысяч черных шахтеров, при этом был бы назначен администрацией шахты на какую-то значимую должность: клерка, помощника или полицейского компании.

Некоторые из тех, к кому пытались найти подход, отказывались вступать в братство. Один из них, старший помощник-зулус, прослуживший в компании тридцать лет и питавший чрезмерную преданность своему собственному племени и компании, упал в один из транспортировочных шахтных спусков шестидесятого уровня на следующий день после отказа. Его тело превратилось в грязную кашу под тоннами дробленых камней, обрушившихся на него. И похоже, при этом никто ничего не заметил.

Один из полицейских компании, тоже не поддавшийся на уговоры братства, был найден заколотым прямо в сторожевой будке у ворот территории компании, а еще один насмерть обжегся в кухне. Трое «буйволов» показали, что этот последний несчастный случай произошел лишь по собственной неуклюжести и невнимательности жертвы, и после этого отказов не случалось.

Наконец прибыл посланник от Мозеса, давший о себе знать особым рукопожатием; он позвал Хендрика на встречу, и тот сумел покинуть территорию рудников незамеченным.

По постановлению правительства чернокожим рабочим каждой из шахт было строго приказано всегда оставаться внутри ограды из колючей проволоки. И Горная палата, и правительство Йоханнесбурга считали, что, если позволить десяткам тысяч одиноких чернокожих мужчин бродить где попало, это может привести к катастрофе. Власти уже получили полезный урок, связанный с китайцами. В 1904 году почти пятьдесят тысяч китайских кули, чернорабочих, были привезены в Южную Африку, чтобы восполнить огромную нехватку неквалифицированной рабочей силы на золотых рудниках. Однако китайцы оказались слишком умны и беспокойны, чтобы сидеть взаперти и ограничиваться примитивным трудом, и они были организованы в тайные сообщества – тонги. Результатом стала волна беззакония и террора, пронесшаяся по золотым рудникам, – воровство и грабежи, азартные игры и наркотики, – так что в 1908 году, хотя это и обошлось чрезвычайно дорого, всех китайцев собрали и вернули домой. Правительство было преисполнено решимости избежать повторения подобного кошмара, так что систему замкнутых лагерей серьезно усилили.

Тем не менее Хендрик прошел через ворота лагеря Центральной ассоциации Ранда – ЦАР – так, словно был невидимкой. Он пересек открытый вельд при свете звезд, пока не обнаружил старую заросшую дорогу к давно заброшенной шахте. Там за пустым ржавым железным сараем стоял черный «форд»-седан; когда Хендрик осторожно приблизился к автомобилю, загорелись фары, направленные на него, и он замер.

Потом фары погасли, и из темноты прозвучал голос Мозеса:

– Вижу тебя, брат мой.

Они импульсивно обнялись, и Хендрик рассмеялся:

– Ха! Значит, ты теперь водишь машину, как белый!

– Эта машина принадлежит Бомву.

Мозес подвел Хендрика к автомобилю.

Хендрик откинулся на спинку кожаного сиденья и удовлетворенно вздохнул.

– Да, это лучше, чем ходить пешком.

– А теперь скажи мне, Хендрик, мой брат. Что происходит в ЦАР?

Мозес слушал без комментариев, пока Хендрик не закончил свой доклад. Потом он кивнул:

– Ты понял мои желания. Это именно то, чего я хотел. Братство должно принимать людей из всех племен, не только овамбо. Мы должны дотянуться до каждого племени, до каждого рудника, до каждого уголка золотых выработок.

– Это ты уже говорил, – проворчал Хендрик. – Но ты никогда не говорил мне, зачем это нужно, брат. Я тебе верю, но люди, которых я собрал, импи, которых ты велел мне собрать… они смотрят на меня и задают один и тот же вопрос. Они спрашивают: зачем? Какова польза во всем этом? Что толку для нас в этом братстве?

– И что ты им отвечаешь, брат мой?

– Я им говорю, что они должны проявлять терпение. – Хендрик нахмурился. – Я не знаю ответа, но делаю мудрый вид, как будто знаю. А если они начинают капризничать, как дети… ну, я их наказываю, как детей.

Мозес с удовольствием засмеялся, но Хендрик покачал головой:

– Не смейся, брат, я уже не могу удерживать их силой.

Мозес хлопнул его по плечу:

– Тебе и не придется делать это долго. А теперь скажи мне, Хендрик, чего тебе не хватало больше всего в те месяцы, что ты работал на ЦАР?

Хендрик ответил сразу:

– Ощущения женщины подо мной.

– Это ты получишь еще до конца этой ночи. А еще что, брат мой?

– Хорошей огненной выпивки в животе, а не этой слабой жижи в пивных компании.

– Брат мой, – серьезно заговорил Мозес, – вот ты и ответил на свой вопрос. Это те вещи, которые твои люди получат благодаря братству. Это те объедки, которые мы бросим нашим охотничьим псам: женщины, выпивка и, конечно же, деньги, но тем, кто стоит во главе «буйволов», достанется больше, намного больше.

Он завел мотор «форда».

Рудные жилы Витватерсранда тянулись дугой на сотни километров. Самые старые разработки, вроде Ист-Даггафонтейна, находились в восточной части этой дуги, где впервые была обнаружена жила; более новые шахты находились на западе, где жила уходила на большую глубину; эти глубокие разработки, такие как Блэйвурутич, были невероятно богатыми. Все рудники располагались вдоль этого прославленного полумесяца, и благодаря золоту их окружали растущие города.

Мозес вел черный «форд» на юг, прочь от рудников и улиц и домов белых людей, и дорога, по которой они ехали, быстро стала узкой, изрытой ямами, а недавняя гроза оставила на ней множество глубоких луж. Дорога уже не шла прямо, а начала вилять, превращаясь в путаницу проселков и троп.

Городские огни давно остались позади, но появился другой свет: огни сотен костров, чье оранжевое мерцание приглушалось их собственным дымом. Эти костры горели перед каждой из хибарок, сооруженных из упаковочного картона и листов старого ржавого железа; они стояли так близко друг к другу, что между ними оставались лишь узкие проходы, и здесь ощущалось невидимое присутствие множества людей, как будто в открытом вельде встала лагерем некая армия.

– Где это мы? – спросил Хендрик.

– Мы в городе, не известном никому, в городе несуществующих людей.

Хендрик заметил темные тени, когда «форд» прыгал по рытвинам дороги между хибарками и хижинами, и свет автомобильных фар бесцельно метался по сторонам, выхватывая маленькие сценки: несколько чернокожих ребят бросают камни в бродячую собаку; неподвижное тело у дороги – пьяный или мертвый; женщина, присевшая, чтобы помочиться возле одной из ржавых железных стенок; двое мужчин, схватившихся в молчаливой драке; семья, сидящая перед одним из костров и уплетающая что-то из консервных банок, их глаза расширяются и испуганно блестят, когда на них падает свет фар; другие темные фигуры, спешащие укрыться в тени… Сотни живых теней, и ощущаются еще тысячи…

– Это Дрейкс-фарм, – пояснил Мозес. – Одно из поселений скваттеров, что окружают Голди белого человека.

В этом бесформенно расползшемся скопище людей пахло древесным дымом и нечистотами, старым потом разгоряченных тел и подгоревшей на открытом огне едой. Это был запах мусора, который гнил в лужах, оставшихся после дождя, и тошнотворная вонь кровососущих паразитов в нестираных постелях.

– Сколько людей здесь живет?

– Пять тысяч, десять тысяч. Никто не знает, никому нет дела.

Мозес остановил «форд», выключил фары и мотор.

Наступившая тишина на самом деле не являлась таковой; это был гул множества голосов, подобный гулу далекого моря, писк младенцев, лай дворняжек, звуки женского пения, мужских ругательств и разговоров, стоны совокупляющихся пар, где-то люди умирали, где-то испражнялись, где-то храпели, играли во что-то или пьянствовали…

Мозес вышел из машины и властно крикнул что-то в темноту, и тут же между хибарами возникло с полдюжины темных фигур. Это дети, сообразил Хендрик, хотя их возраст и пол трудно было определить.

– Охраняйте мой автомобиль, – приказал Мозес и бросил им мелкую монету, что мелькнула в отсвете костра; один из детей поймал ее на лету.

– Э-хе, отец! – пропищали дети.

Мозес повел брата между хижинами, и через сотню ярдов женские голоса стали громче – это была тоскливая волнующая мелодия, и стало слышно гудение множества других голосов, а в воздухе разнесся кислый запах дешевого спиртного и мяса, что жарилось на открытом огне.

Братья добрались до длинного низкого сооружения. Это строение явно собрали из разнообразных выброшенных материалов: стены были кривыми, очертания крыши неровными. Мозес постучал в дверь, и ему в лицо посветили фонарем, прежде чем она распахнулась.

– Итак, брат мой. – Мозес взял Хендрика за руку и потянул внутрь. – Это твое первое питейное заведение. Здесь ты получишь то, что я тебе обещал: женщин и выпивку, сколько захочешь.

Сарай был битком набит людьми; дальняя стена терялась за туманом голубого табачного дыма, а людям приходилось кричать, чтобы их услышали; черные лица блестели от пота и возбуждения. Эти мужчины были шахтерами, они пили, пели, смеялись и лапали женщин. Некоторые так напились, что рухнули на земляной пол и лежали в лужах собственной рвоты. Женщины здесь принадлежали ко всем племенам, они раскрасили лица, как это делали белые женщины, и надели легкие аляповатые платья, они пели и танцевали, качая бедрами, выбирали мужчин с деньгами и тащили их за дверь в задней части сарая.

Мозесу не пришлось проталкиваться через эту массу тел. Толпа почти чудесным образом расступилась перед ним, а многие женщины почтительно с ним здоровались. Хендрик шел следом за братом, и его охватило восхищение при виде того, что Мозес сумел добиться такого признания за три коротких месяца, прошедших с тех пор, как они приехали в Ранд.

У двери в дальнем углу сарая стоял охранник, уродливый, покрытый шрамами головорез, но он тоже узнал Мозеса и хлопнул в ладоши, приветствуя, после чего отодвинул матерчатую занавеску и позволил братьям войти в заднюю комнату.

В этой комнате не было такой толчеи, здесь стояли столы и скамьи для посетителей. А девушки сияли юностью, яркими глазами и свежей кожей. Огромная черная женщина сидела в углу за отдельным столом. У нее было безмятежное круглое лицо чистокровной зулуски, но его контуры почти расплылись от жира. Темная янтарная кожа плотно обтягивала ее достоинства; живот несколькими волнами свисал на колени, жир выступал черными складками из-под мышек и образовывал браслеты на запястьях. На столе перед женщиной стояли аккуратные столбики монет, серебряных и медных, и пачки разноцветных банкнот, и девушки то и дело приносили ей еще, добавляя к уже набранному.

Когда женщина увидела Мозеса, ее безупречные белые зубы сверкнули, как драгоценный фарфор; она с трудом поднялась на ноги. Ее бедра были такими слоновьими, что ей приходилось при передвижении широко расставлять ноги, но она подошла к Мозесу и приветствовала его так, словно он был вождем племени: коснувшись своего лба, женщина уважительно хлопнула в ладоши.

– Это мама Нгинга, – сообщил Мозес Хендрику. – Она самая большая хозяйка питейного заведения в Дрейкс-фарм. Скоро она останется здесь единственной.

Только теперь Хендрик понял, что знает большинство мужчин, сидевших за столами. Это были «буйволы», что приехали на поезде «Венелы» и принесли клятву верности, и они приветствовали его с неподдельным восторгом и представили тем среди них, кого он не знал.

– Это Генри Табака. Он настоящая легенда. Человек, зарезавший белого надзирателя!

Хендрик замечал, как в глазах новых «буйволов» мгновенно вспыхивало уважение. Это были люди с других рудников вдоль дуги, их призвали первые «буйволы», и Хендрик видел, что в целом выбор оказался неплох.

– Мой брат три месяца не имел женщины и не пробовал хорошего спиртного, – сказал им Мозес, садясь во главе центрального стола. – Мама Нгинга, нам не нужен твой скокиаан. Она сама гонит спиртное, – громко пояснил он Хендрику, – и добавляет в него карбид, метилированный спирт, дохлых змей и скинутых младенцев, чтобы придать пикантность и вкус.

Мама Нгингма закатилась визгливым смехом:

– Да мой скокиаан славится от Фордсбурга до Бапсфонтейна! Даже некоторые белые – мабуни – приходят за ним.

– Для них это сойдет, – согласился Мозес. – Но для моего брата это недостаточно хорошо.

Мама Нгинга послала к ним девушку с бутылкой бренди, и Мозес обхватил девицу за талию и придержал. Он распахнул на ней европейскую блузку, выпустив наружу большие круглые груди, и они засияли в свете ламп, как влажный уголь.

– Вот с этого мы и начнем, мои «буйволы»: девушка и бутылочка! – сказал Мозес. – На Голди пятьдесят тысяч одиноких мужчин, которые находятся вдали от своих жен и изголодались по нежной юной плоти. Пятьдесят тысяч мужчин, измученных жаждой после работы под землей, но белые люди запрещают им утолить свою жажду! – Он потряс бутылку с золотистой жидкостью. – Пятьдесят тысяч мужчин без женщин на Голди, и у всех есть в кармане денежки. «Буйволы» дадут им то, чего они хотят.

Он толкнул девушку на колени Хендрику, и она обвилась вокруг него с профессионально изображаемой страстью и прижала блестящие черные груди к его лицу.

* * *

Когда над расползшимся трущобным городком заиграл рассвет, Мозес и Хендрик пробрались по вонючим извилистым улочкам назад, туда, где они оставили «форд». Дети до сих пор сторожили его, как шакалы вокруг добычи льва. Братья всю ночь провели в задней комнате питейного заведения мамы Нгинги, и то, что задумывалось, наконец было сделано. Каждый из их лейтенантов получил под свою ответственность определенное место и взял на себя некоторые обязанности.

– Но предстоит еще много работы, брат мой, – говорил Мозес Хендрику, заводя «форд». – Мы должны найти спиртное и женщин. Мы должны доставить маленькие питейные заведения и проституток в наш крааль, и есть лишь один способ сделать это.

– Я знаю, как это нужно делать, – кивнул Хендрик. – И у нас есть для этого импи.

– И есть индуна, генерал, чтобы командовать импи. – Мозес многозначительно посмотрел на Хендрика. – Пришло время тебе покинуть ЦАР, брат мой. Теперь понадобятся все твое время и все твои силы. Ты больше не станешь тратить их под землей, ломая камни за жалкие гроши белых людей. Теперь ты будешь разбивать головы ради власти и огромного состояния. – Он сдержанно улыбнулся. – Тебе никогда больше не придется сожалеть о своих маленьких белых камнях. Я дам тебе больше, намного больше.

Маркус Арчер организовал расторжение контракта Хендрика с ЦАР и выдачу ему дорожных документов на один из тех специальных поездов, которые увозили шахтеров, отработавших свой срок, в резервации и в далекие деревни. Но Хендрик так и не сел в поезд. Вместо этого он исчез из списков белых людей и растворился в тенях незаконного полумира.

Мама Нгинга предоставила в его распоряжение одну из хижин позади ее питейного заведения, и одна из ее девушек всегда была под рукой, чтобы прибираться, стирать его белье, готовить ему еду и согревать постель.

Прошло шесть дней после приезда Хендрика в Дрейкс-фарм, и импи «буйволов» начали свою кампанию. Цели были обсуждены и подробно объяснены Хендриком, все прозвучало просто и ясно. Они должны были сделать Дрейкс-фарм своей цитаделью.

В первую ночь двенадцать питейных заведений, выступивших против объединения, были сожжены дотла. Их владельцы сгорели вместе со своей собственностью, как и те посетители, что оказались слишком пьяны, чтобы выползти из пылающих хибар. Дрейкс-фарм находилось слишком далеко от того сектора, который обслуживали пожарные машины белых людей, так что никто даже не попытался бороться с огнем. Скорее наоборот, обитатели поселения собрались, чтобы полюбоваться на спектакль, словно на цирковое представление, устроенное специально для их развлечения. Дети танцевали и визжали в свете пожара, и все веселились, когда бутыли со спиртным взрывались, как фейерверки.

Почти все девушки успели выскочить наружу. Те, которые в этот момент работали, бросились бежать прямо голыми, прихватив с собой свою скудную одежду, а потом отчаянно рыдали из-за потери всего своего имущества и накоплений. Однако нашлись добрые, заботливые мужчины, которые утешили их и отвели к маме Нгинге.

В течение сорока восьми часов питейные заведения уже восстали из пепла, и девушки вновь принялись за работу. Их положение даже улучшилось: их теперь хорошо кормили и одевали, и у каждой появился свой «буйвол» для защиты от клиентов – он не позволял обманывать девушку или обращаться с ней грубо. Конечно, если сами девушки пытались увильнуть от работы или кого-то надуть, их хорошенько колотили; но они другого и не ждали, это заставляло их чувствовать принадлежность к тотему, покровители заменили им отцов и братьев, которых они оставили в резервации.

Хендрик позволил им оставлять себе фиксированную долю заработанных денег и добился того, что его люди признали за девушками такое право.

– Щедрость порождает преданность, а решительность – любящее сердце, – объяснил он своим «буйволам» и распространил свою политику «счастливого дома» на всех в Дрейкс-фарм.

Чернокожих шахтеров, приходивших в поселение, так же старательно защищали, как и его девушек. Очень скоро грабители, карманники и прочие мошенники и разбойники исчезли. Качество напитков улучшилось. С этого времени все производилось под личным контролем мамы Нгинги.

Ее самогон был сильным, как слон, и кусал, как бешеная гиена, но он больше не делал людей слепыми и не разрушал их мозги, а поскольку производился он в огромных количествах, то цена стала вполне разумной. Мужчина мог напиться до бесчувствия за два шиллинга или заполучить хорошую чистую девушку за те же деньги.

Люди Хендрика встречали каждый автобус и поезд, приходившие из разных концов страны и привозившие юных чернокожих девушек, которые сбежали из своих деревень и из своего племени, чтобы добраться до сияния Голди. Симпатичных сразу вели в Дрейкс-фарм. Когда этого источника стало недостаточно, Хендрик отправил своих людей в далекие районы и деревни, чтобы сладкими словами и обещаниями красивых вещей заманивать девушек.

Городские власти Йоханнесбурга и полиция были прекрасно осведомлены о непризнанном полумире, что разрастался к югу от приисков, но боялись трогать его, потому что тогда пришлось бы куда-то девать тысячи бродяг и беглецов, поэтому просто закрывали на все это глаза, успокаивая свою гражданскую совесть случайными рейдами, арестами и массовыми наложениями штрафов. Однако, поскольку убийства, грабежи и прочие серьезные преступления чудесным образом исчезли в Дрейкс-фарм, этот район стал сравнительно спокойным и упорядоченным, так что снисходительность и терпимость властей приобрели более прагматичную основу. Полицейские облавы прекратились, процветание незаконного поселения росло, как и его репутация места безопасного и веселого, и слухи о нем расползались среди десятков тысяч чернокожих шахтеров вдоль Ранда. Получая разрешение покинуть свой поселок, они готовы были проехать и тридцать, и сорок миль, минуя другие центры развлечений, лишь бы добраться до нужного места.

Однако все же оставались еще сотни тысяч тех, кто никак не мог добраться до Дрейкс-фарм, и Мозес Гама обратил на них свое внимание.

– Если они не могут прийти к нам, мы должны прийти к ним.

Он объяснил Хендрику, что необходимо сделать, и именно Хендрик договорился о приобретении нескольких старых фургонов для доставки грузов и нанял цветных механиков для их ремонта и поддержания в рабочем состоянии.

Каждый вечер колонну таких машин нагружали спиртным и девушками, и они выезжали из Дрейкс-фарм и отправлялись вдоль рудников, чтобы остановиться в каком-нибудь уединенном местечке поближе к территории рудника, под прикрытием деревьев, в долинке между горами отвалов руды или у заброшенной шахты. Охранники у ворот шахтерского поселка были сплошь «буйволами», и они следили за тем, чтобы у обитателей имелась возможность уходить и приходить, и теперь каждый член тотема буйвола мог получать долю удачи своего клана.

– Ну что, брат мой, ты все еще жалеешь о своих маленьких белых камнях? – спросил Мозес после двух их первых лет операции «Дрейкс-фарм».

– Все так, как ты и обещал, – усмехнулся Хендрик. – У нас теперь есть все, чего может пожелать мужчина.

– Ты слишком легко удовлетворяешься, – поддразнил его Мозес.

– А что, есть что-то большее? – с любопытством спросил Хендрик.

– Мы еще только начали, – ответил Мозес.

– Что же дальше, брат?

– Ты когда-нибудь слышал о профсоюзах? – спросил Мозес. – Знаешь, что это такое?

Хендрик нахмурился, не слишком понимая, к чему клонит брат.

– Я знаю, что у белых людей на рудниках есть профсоюзы и на железной дороге тоже. Я слышал, как об этом говорили, но я очень мало о них знаю. Это дела белых людей, и таких, как мы, это не касается.

– Ошибаешься, брат, – тихо возразил Мозес. – Нас очень даже касается Африканский союз шахтеров. Именно поэтому мы с тобой и приехали на Голди.

– Я думал, мы приехали ради денег.

– Пятьдесят тысяч членов союза, и каждый платит взнос по шиллингу в неделю, – разве это не деньги? – спросил Мозес и улыбнулся, видя, как брат мысленно делает подсчеты.

Алчность исказила улыбку Хендрика, и дыра на месте выбитых зубов стала похожа на черную угольную яму.

– И правда, хорошие деньги!

Мозес многому научился во время его безуспешной попытки создать профсоюз рабочих на руднике Ха’ани. Черные шахтеры были простыми душами, они ни в малейшей мере не разбирались в политике и не интересовались ею; их разделяла преданность собственным племенам; они не смотрели на себя как на часть единого народа.

– Главное препятствие на нашем пути – стремление к племенному обособлению, – объяснил Хендрику Мозес. – Если бы мы стали одним народом, мы уподобились бы черному океану, бесконечному в своей силе.

– Но мы не один народ, – напомнил ему Хендрик. – Так же как и белые – не один народ. Зулусы отличаются от овамбо, как шотландцы от русских казаков или как африканеры от англичан.

– Ха! – Мозес улыбнулся. – Я вижу, ты прочитал книги, которые я тебе дал. Когда мы впервые приехали на Голди, ты и слышать не слышал о русских казаках…

– Да, ты научил меня многому о людях и о мире, в котором они живут, – согласился Хендрик. – А теперь научи, как заставить зулуса назвать овамбо своим братом. Расскажи, как мы можем забрать власть, которую так крепко держат в своих руках белые люди.

– Это возможно. Русские были такими же разными, как и мы, чернокожие жители Африки. Они азиаты и европейцы, татары и славяне, но под руководством великого вождя они стали едины и свергли тиранию даже более могучую, чем та, от которой страдаем мы. Черным людям нужен вождь, который знает, что для них хорошо, и подтолкнет их к этому, пусть даже десять тысяч или миллион погибнут, чтобы достигнуть цели.

– Вождь вроде тебя, брат? – спросил Хендрик, и Мозес улыбнулся своей отстраненной загадочной улыбкой.

– Сначала – союз шахтеров, – сказал он. – Мы будем идти шаг за шагом, как дитя, которое учится ходить. Людей нужно заставить делать то, что пойдет им на пользу в будущем, пусть даже поначалу это покажется болезненным.

– Я не уверен…

Хендрик покачал большой бритой головой, на которой гордо выделялись ребристые шрамы, как грани отполированного черного оникса.

– Но чего мы добиваемся, брат? Богатства или власти?

– Нам с тобой повезло, – сказал Мозес. – Ты хочешь богатства, а я хочу власти. На пути, который я избрал, каждый из нас получит желаемое.

Даже при беспощадности «буйволов» на каждом из рудников процесс объединения шел медленно и неудовлетворительно. По необходимости это дело в основном следовало осуществлять тайно, потому что правительственный закон о промышленном примирении строго ограничивал трудовые объединения чернокожих и в особенности запрещал коллективные соглашения с черными рабочими. К тому же и сами рабочие противостояли идее профсоюза, с подозрением и враждебностью относились к руководителям новых «профсоюзных цехов» – они же все «буйволы», и все они назначены, а не избраны. К тому же рядовые рабочие не желали отдавать с трудом заработанные деньги на то, чего они не понимали и чему не доверяли.

Однако с помощью советов доктора Маркуса Арчера и силы «буйволов» Хендрика дело понемногу двигалось вперед, и объединение рабочих на каждом из многочисленных рудников завершилось. Нежелание шахтеров делиться своими серебряными шиллингами было подавлено. Конечно, случалось разное, и кое-кто умер, но в конце концов в Союзе африканских шахтеров насчитывалось больше двадцати тысяч платящих взносы членов.

Горная палата, защищавшая интересы шахт, оказалась перед свершившимся фактом. Сначала ее члены встревожились; их естественным порывом было желание немедленно уничтожить эту раковую опухоль. Однако члены палаты в первую очередь и превыше всего были людьми деловыми, их заботило то, как извлечь на поверхность желтый металл с наименьшими трудностями и как регулярно выплачивать дивиденды акционерам. Они понимали, какой хаос может возникнуть, какой вред их интересам может нанести борьба, поэтому пошли на первые осторожные неформальные переговоры с несуществующим профсоюзом и оказались весьма довольны тем, что самозваный генеральный секретарь является человеком интеллигентным и разумным.

В его речи не слышалось и следа большевистской диалектики, радикализма и воинственности, он готов был договариваться и проявлял уважение.

– С таким человеком мы можем работать, – говорили они друг другу. – Он, похоже, имеет влияние. Нам нужен представитель в рабочей среде, и он кажется вполне подходящим. Мы могли получить и что-то намного хуже. А с этим парнем мы управимся.

Действительно, их первые встречи имели отличный результат, члены палаты сумели разрешить несколько мелких неприятных проблем к удовлетворению профсоюза и прибыли владельцев рудников.

После этого неформальный и непризнанный союз получил молчаливое признание Горной палаты; и когда снова возникала какая-то проблема, палата посылала за Мозесом Гамой – и все быстро улаживалось. Каждый раз при этом положение Мозеса укреплялось. И конечно, никогда не звучало и намека на забастовку или какую-то воинственность со стороны профсоюза.

– Вы понимаете, братья мои? – объяснял Мозес на первом собрании своего центрального комитета Союза африканских шахтеров, что состоялось в питейном заведении мамы Нгинги. – Если бы они обрушились на нас всей своей силой, пока мы еще слабы, они бы уничтожили нас навсегда. Этот человек, Смэтс, истинный дьявол, и он настоящий наконечник правительственного копья. Он без колебаний отправил военных с пулеметами, когда белый профсоюз устроил забастовку в двадцать втором году. А что стало бы с черными бастующими, братья мои? Он бы залил землю нашей кровью. Нет, мы должны усыпить их бдительность. Терпение – великая сила нашего народа. За нами сотня лет, а белые люди живут только одним днем. Со временем черные муравьи вельда строят горы и пожирают тушу слона. Время – наше оружие, и время – враг белого человека. Терпение, братья, и однажды белый человек увидит, что мы не скотина, которую можно запрячь в его фургон. Он скорее обнаружит, что мы черногривые львы, свирепые пожиратели белой плоти!

– Как быстро пролетело время после того, как мы ехали на поезде из пустыни к этим плоским блестящим горам Голди!

Хендрик смотрел на шахтные отвалы, возвышающиеся на фоне неба, а Мозес вел старый «форд» по почти пустой дороге воскресным утром. Он вел машину спокойно, не слишком медленно и не слишком быстро, строго соблюдая правила дорожного движения, заранее останавливаясь при смене огней светофора, этого чуда технологического века, которое за последние месяцы установили на главных улицах. Мозес всегда ездил только так.

– Никогда не привлекай к себе внимания без необходимости, брат мой, – советовал он Хендрику. – Никогда не давай белым полицейским повода остановить тебя. Он уже ненавидит тебя за то, что ты водишь машину, которую он не может себе позволить. Никогда не отдавай себя в его власть.

Дорога обогнула лужайки Загородного клуба Йоханнесбурга, зеленый оазис посреди коричневого вельда, политый и ухоженный, подстриженный так, что он превратился в бархатный ковер, на котором белые игроки в гольф сражались пара против пары, и за ними следовали босоногие кедди. Дальше, в глубине, виднелись белые стены здания клуба, и Мозес сбавил ход машины и повернул в конце клубной территории, где дорога пересекала узкий пересохший ручей Санд-Спруйт, а табличка гласила: «Ферма Ривония».

Теперь они ехали по дороге без покрытия, и пыль, поднятая колесами «форда», повисала за ними во все еще спокойном воздухе горного вельда, а потом медленно оседала, чтобы присыпать жесткую, высушенную морозами траву вдоль театрально ярких красных обочин.

Эта дорога шла между небольшими земельными участками по пять или десять акров, и собственность доктора Арчера находилась в самом конце дороги. Он не делал попыток как-то обрабатывать землю, не держал кур, лошадей и не заводил овощных грядок, как это делали другие мелкие землевладельцы. Единственное строение на его участке было простым, непритязательным, с истрепанной тростниковой крышей и широкой верандой, окружавшей его со всех четырех сторон. От дороги дом отгораживали неряшливые посадки голубого австралийского эвкалипта.

Под эвкалиптами уже стояли четыре автомобиля, и Мозес повернул «форд» с дороги и заглушил мотор.

– Да, брат мой. Годы прошли быстро, – согласился он. – Они всегда так текут, если люди стремятся к огромной цели, а мир вокруг меняется. Грядут великие события. Прошло девятнадцать лет с момента революции в России и изгнания Троцкого. Гитлер захватил Западную Германию, в Европе поговаривают о войне – войне, которая навсегда уничтожит проклятие капитализма и из которой родится победоносная революция.

Хендрик засмеялся, и черный провал его рта превратил смех в жуткую гримасу.

– Все это нас не касается.

– Ты снова ошибаешься, брат мой. Это нас касается больше, чем что-либо другое.

– Я этого не понимаю.

– Тогда я помогу тебе. – Мозес коснулся его руки. – Идем, брат. Я веду тебя на следующую ступень твоего понимания мира.

Он открыл дверцу «форда», Хендрик тоже вышел со своей стороны и последовал за Мозесом к старому дому.

– Будет мудро с твоей стороны, брат, если ты будешь держать открытыми глаза и уши, а рот закрытым, – сказал Мозес, когда они подошли к ступеням передней веранды. – Ты так многому научишься.

Когда они поднялись на веранду, им навстречу поспешно вышел Маркус Арчер, и его лицо просияло, когда он увидел Мозеса; он быстро шагнул к нему и нежно обнял, а потом, все еще держа руку на талии Мозеса, повернулся к Хендрику:

– Ты, должно быть, Хенни. Мы часто о тебе говорили.

– Мы уже встречались прежде, доктор Арчер, в подготовительном центре.

– Это было очень давно. – Доктор Арчер пожал руку Хендрику. – И ты должен звать меня Маркусом. Ты член нашей семьи.

Он посмотрел на Мозеса с откровенным обожанием и восхищением. Он напомнил Хендрику молодую жену, взволнованную и впечатленную мужской силой ее нового супруга.

Хендрик знал, что Мозес жил здесь, на этой ферме, вместе с Маркусом, но не испытывал отвращения к их связи. Он понимал, насколько жизненно важными являлись советы и помощь Маркуса Арчера для их успехов на протяжении последних лет, и вполне одобрял цену, которую платил за них Мозес. Хендрик и сам использовал мужчин подобным образом, только не в любовных отношениях, а в качестве пытки пленного врага. На его взгляд, один мужчина не мог причинить другому большего унижения, но Хендрик знал, что на месте своего брата и сам без колебаний использовал бы этого странного маленького рыжеволосого белого мужчину так, как тому хотелось.

– Мозес такой противный, не привез тебя раньше! – Маркус игриво хлопнул Мозеса по руке. – Здесь столько интересных и важных людей, с которыми тебе следовало бы встретиться давным-давно! Идем, позволь познакомить тебя с ними.

Он взял Хендрика за руку и повел в кухню.

Это была традиционная фермерская кухня с каменным полом, черной дровяной плитой в дальнем конце и связками лука, копчеными окороками и колбасами, что висели на крюках, вбитых в потолочные балки.

За длинным столом из желтого дерева сидели одиннадцать мужчин. Пятеро из них были белыми, но остальные – черными, а их возраст варьировался от юного до старого. Маркус медленно повел Хендрика вдоль обеих сторон стола, знакомя с каждым по очереди, начиная с человека, сидевшего во главе собрания.

– Это преподобный Джон Дьюб, но ты скорее слышал о нем как о Мафукузеле.

Хендрика охватило непривычное для него благоговение.

– Приветствую, отец! – с бесконечным уважением склонил он голову перед красивым старым зулусом.

Хендрик знал, что Дьюб – политический лидер народа зулусов, а также редактор и основатель газеты Ilanga Lase Natal – «Солнце Наталя», но, что куда более важно, он еще и президент Африканского национального конгресса, единственной политической организации, которая пыталась говорить от имени всех чернокожих юга Африканского континента.

– Я знаю о вас, – тихо произнес Дьюб. – Вы проделали ценную работу с новым профсоюзом. Мы рады вам, сынок.

После Джона Дьюба остальные люди в комнате не слишком заинтересовали Хендрика, хотя был среди них один молодой чернокожий, едва ли старше двадцати лет, который тем не менее произвел на Хендрика впечатление: он держался с особым достоинством и от него исходило ощущение силы.

– Это наш молодой юрист…

– Пока еще нет! Пока нет! – запротестовал молодой человек.

– Наш будущий юрист, – поправился Арчер. – Это Нельсон Мандела, сын вождя Генри Манделы из Транскея.

Когда они пожимали друг другу руки на манер белых людей, что до сих пор вызвало у Хендрика неловкость, он заглянул в глаза студента-юриста и подумал: «Это молодой лев».

Белые люди за столом не произвели на Хендрика особого впечатления. Там были адвокаты, журналист и человек, писавший книги и сочинявший стихи, о котором Хендрик никогда не слышал, но остальные уважительно прислушивались к его мнению.

Единственное, что Хендрик счел замечательным во всех этих белых мужчинах, – это вежливость, с которой они обращались к нему. В обществе, где белый человек редко замечает существование черного, разве что отдает ему приказы, обычно резким тоном, было необычным столкнуться с таким вниманием. Они без малейшего смущения пожимали руку Хендрика, что уже само по себе было странным, и освободили для него место за столом, налили ему вина из той же бутылки, что и себе, передавали то же самое блюдо, из которого наполняли свои тарелки. А когда они заговаривали с ним, то говорили как с равным и называли его товарищем и братом.

Оказалось, что Маркус Арчер выступал здесь в роли шеф-повара, он хлопотал у дровяной плиты и ставил на стол блюда, настолько измельченные и перемешанные, украшенные и плавающие в соусе, что Хендрик вообще не понимал, рыба это или птица, а может, какая-то четвероногая тварь, но другие испускали восторженные восклицания и ели с удовольствием.

Мозес посоветовал Хендрику наполнять рот едой, а не словами и говорить только тогда, когда к нему обратятся напрямую, да и то как можно короче, но другие посматривали на Хендрика с благоговением, потому что он выделялся среди них: его голова была огромной и тяжелой, как пушечное ядро, шрамы блестели на бритом черепе, а взгляд у него был задумчивым и грозным.

Разговор за столом не слишком заинтересовал Хендрика, но он сделал вид, что внимательно слушает, когда остальные начали возбужденно обсуждать ситуацию в Испании. Народному фронту, коалиции троцкистов, социалистов, левого крыла республиканцев и коммунистов, угрожал военный переворот под руководством генерала Франциско Франко, и компания за обеденным столом Маркуса Арчера кипела, возмущаясь подобным вероломством. Казалось вероятным, что это ввергнет испанский народ в гражданскую войну, но все они знали, что только в горниле войны может быть выкована настоящая решительность.

Двое белых за столом, поэт и журналист, заявили о своем намерении уехать в Испанию как можно скорее, чтобы присоединиться к борьбе, а остальные белые даже не пытались скрыть завистливое восхищение.

– Везучие вы черти! Я бы тоже туда рванул, но партия требует, чтобы я оставался здесь.

В течение этого длинного воскресного дня часто звучали упоминания о «партии», и постепенно вся компания сосредоточила внимание на Хендрике, как будто это было оговорено заранее. Хендрик лишь порадовался тому, что Мозес заставил его прочитать некоторые главы «Капитала» и кое-какие из работ Ленина, в особенности «Что делать?» и «Двоевластие». Да, Хендрик счел их чрезвычайно трудными и мало что в них понял. Однако Мозес разъяснил ему их содержание и познакомил с главными мыслями Маркса и Ленина.

Теперь они обращались непосредственно к Хендрику, и он сообразил, что его подвергают некой проверке. Он посмотрел на Мозеса, и, хотя выражение лица его брата не изменилось, Хендрик почувствовал, что тот подталкивает его к какому-то определенному действию. Пытался ли он предупредить, чтобы Хендрик продолжал помалкивать? Хендрик не был уверен, но в этот момент Маркус Арчер четко произнес:

– Конечно, создания профсоюза среди черных шахтеров уже само по себе достаточно, чтобы обеспечить со временем победу революции…

Но он сказал это с вопросительной интонацией и при этом лукаво смотрел на Хендрика, а Хендрик не знал, откуда к нему пришло вдохновение.

– Не согласен, – прорычал он, и все сразу выжидающе умолкли. – История борьбы свидетельствует о том, что без посторонней помощи рабочие могут дойти лишь до мысли о профсоюзном движении, чтобы объединить усилия в борьбе с нанимателями и капиталистическим правительством. Но необходимы профессиональные революционеры, преданные своим идеалам и связанные военной дисциплиной, чтобы довести эту борьбу до победного завершения.

Это была почти дословная цитата из работы Ленина «Что делать?», и говорил Хендрик на английском. Даже Мозес, похоже, изумился этому, а остальные обменялись радостными улыбками, когда Хендрик окинул их сердитым взглядом и снова погрузился во впечатляющее монументальное молчание.

Этого оказалось достаточно. Больше ему незачем было говорить. К ночи, когда все уже вышли в темноту, прощаясь и благодаря друг друга, забрались в свои машины и, хлопнув дверцами и заведя рычащие моторы, уехали по пыльной дороге, Мозес получил то, чего и добивался, приведя своего брата на ферму Ривония.

Хендрик стал членом и Южно-африканской коммунистической партии, и Африканского национального конгресса.

Маркус Арчер приготовил для Хендрика гостевую спальню. Хендрик лежал на узкой выдвижной кровати, прислушиваясь к возне Мозеса и Маркуса в хозяйской спальне через коридор, и вдруг его охватило убеждение, что сегодня было посеяно семя всей его судьбы: что все его будущее, а также время и способ его собственной смерти были определены за последние несколько часов. И когда он заснул, его унесла в темноту волна ликования и страха.

Мозес разбудил его еще до рассвета, и Маркус вышел с ними к «форду». Вельд побелел от мороза; иней хрустел под их ногами и на ветровом стекле машины.

Маркус обменялся с Хендриком рукопожатием.

– Вперед, товарищ! – сказал он. – Будущее принадлежит нам.

Он стоял в холодной тьме, глядя им вслед.

Мозес не поехал сразу в город. Вместо этого он остановил машину около одного из высоких горных отвалов, и они с Хендриком взобрались по сыпучему склону на высоту почти пятьсот футов и добрались до плоской вершины как раз тогда, когда восходящее солнце появилось над горизонтом и превратило зимний вельд в бледное золото.

– Теперь ты понимаешь? – спросил Мозес, когда они стояли плечом к плечу на краю крутого склона, и тут Хендрика внезапно, как самим восходом солнца, осветило понимание гигантского замысла брата.

– Ты хочешь не части этого, – негромко откликнулся он. – Даже не большей части. – Он широко раскинул руки, словно охватывая все под ними, от горизонта до горизонта. – Ты хочешь все. Всю эту землю и все, что на ней.

Его голос был полон благоговения перед бесконечностью картины.

Мозес улыбнулся. Наконец-то его брат действительно понял.

Они спустились с отвала и молча вернулись туда, где стоял «форд». В молчании поехали к Дрейкс-фарм, потому что не было слов, чтобы описать произошедшее, как нет слов и для того, чтобы в точности описать рождение или смерть. Только когда они уже выехали за городскую черту и вынужденно остановились на одном из переездов, где обслуживающая рудники железная дорога пересекала шоссе, обычный земной мир вторгся в их мысли.

Оборванный чернокожий беспризорник, дрожащий в утреннем морозе горного вельда, подбежал к боковому окну «форда» и сквозь стекло помахал Мозесу сложенной газетой. Мозес опустил стекло, бросил мальчишке медную монету и положил газету на сиденье между собой и Хендриком.

Хендрик с любопытством нахмурился и развернул свежий лист, держа его так, чтобы они оба могли видеть первую полосу. Заголовок был огромным:

ЮЖНОАФРИКАНСКАЯ КОМАНДА ВЫБРАНА НА БЕРЛИНСКИЕ ОЛИМПИЙСКИЕ ИГРЫ.

НАЦИЯ ЖЕЛАЕТ ИМ УДАЧИ!

– А я знаю этого белого парня! – воскликнул Хендрик, беззубо усмехаясь, когда узнал человека на одной из фотографий, сопровождавших текст.

– И я тоже, – кивнул Мозес.

Но они смотрели на разные молодые белые лица в длинном ряду снимков.

* * *

Конечно, Манфред знал, что дядя Тромп засиживается допоздна. Если мочевой пузырь будил Манфреда в предрассветные часы и он, спотыкаясь, тащился из инструментального сарая по тропинке к уборной у живой изгороди, он сонно смотрел в сторону дома и видел свет лампы, горевшей в окне кабинета дяди Тромпа.

Как-то раз, более бодрый, чем обычно, Манфред сошел с тропинки и пробрался между кочанами на капустной грядке тети Труди, чтобы заглянуть в окно. Дядя Тромп сидел за письменным столом, похожий на встрепанного медведя; его борода торчала в разные стороны из-за того, что он постоянно дергал и расчесывал ее толстыми пальцами; очки в проволочной оправе криво сидели на его похожем на клюв носу, и он что-то сердито бормотал, водя пером по листам бумаги, разбросанным по столу, как обломки после урагана. Манфред предположил, что дядя Тромп трудится над очередной проповедью, но юноше не пришло в голову, что это немного странно – трудиться над этим ночь за ночью почти два года.

Потом однажды утром на пыльную дорожку, ведущую к их дому, свернул на своем велосипеде цветной почтальон. Он привез огромный пакет в коричневой бумаге, испещренный штампами, наклейками и красными восковыми печатями. Тетя Труди положила загадочную посылку на маленький столик в прихожей, и все дети нашли предлог, чтобы пробраться туда, и благоговейно таращились на пакет, пока наконец в пять часов не приехал дядя Тромп, и девочки во главе с Сарой с визгом выскочили ему навстречу до того, как он успел спешиться.

– Там для тебя посылка, папа!

Все собрались за его спиной, пока дядя Тромп не спеша рассматривал пакет и вслух читал надписи. Потом он достал из кармана жилета перочинный нож с перламутровой рукояткой, демонстративно проверил остроту его лезвия большим пальцем и, разрезав бечевки на пакете, осторожно развернул коричневую упаковочную бумагу.

– Книги! – вздохнула Сара, и девочки, откровенно разочарованные, ушли.

Остался только Манфред.

В посылке оказались шесть экземпляров одной и той же книги, шесть совершенно одинаковых томов в красном твердом переплете, с названием, оттиснутым фольгой из фальшивого золота, еще свежим и сияющим. Что-то в поведении и напряженном выражении лица дяди Тромпа, когда он наблюдал за Манфредом, ожидая его реакции, насторожило юношу и заставило предположить необычное значение этой стопки книг.

Манфред прочитал название на верхнем экземпляре и счел его длинным и неуклюжим: «Африканер: его место в истории и в Африке».

Книга была написана на африкаансе, новорожденном языке, все еще боровшемся за признание. Манфред счел это необычным – все важные научные труды, даже написанные африканерами, были на голландском. Он уже собирался что-то сказать по этому поводу, но тут его взгляд остановился на имени автора – и Манфред вытаращил глаза и задохнулся.

– Дядя Тромп!

Пожилой мужчина усмехнулся со скромной радостью.

– Это ты ее написал! – Лицо Манфреда вспыхнуло гордостью. – Ты написал эту книгу!

– Ja, йонг… даже старого пса можно научить новым фокусам!

Дядя Тромп сгреб всю стопку и быстро направился в кабинет. Положив книги в центр письменного стола, он удивленно оглянулся, заметив, что Манфред последовал за ним.

– Извини, дядя Тромп.

Манфред сообразил, что переступил дозволенную границу. В этой комнате он был всего один раз, и то по особому приглашению.

– Я не попросил разрешения… Можно мне войти, пожалуйста, оом?

– Похоже, что ты уже вошел. – Дядя Тромп попытался изобразить суровость. – Но раз так, можешь остаться.

Манфред робко приблизился к столу, держа руки за спиной. В этом доме он научился крайнему уважению к печатному слову. Ему внушили, что книги – самое драгоценное из всех человеческих сокровищ, вместилище Божьего дара.

– Можно мне потрогать одну? – спросил Манфред.

Когда дядя Тромп кивнул, Манфред осторожно протянул руку и провел указательным пальцем по имени автора: «Преподобный Тромп Бирман».

Потом он взял верхний экземпляр, ожидая, что старик вот-вот гневно рявкнет на него. Но этого не случилось, и Манфред открыл книгу и уставился на маленькие темные буквы на дешевой, грубой желтой бумаге.

– Можно мне прочитать ее, дядя Тромп, пожалуйста?

Манфред заметил, что говорит умоляющим тоном, снова ожидая отказа. Но на лице дяди Тромпа отразилось легкое смущение.

– Ты хочешь ее прочесть? – Он удивленно моргнул, потом хмыкнул. – Ну, полагаю, я как раз для этого ее и написал – чтобы люди прочитали.

Он вдруг ухмыльнулся, как озорной мальчишка, и выхватил книгу из рук Манфреда. Сев за стол, он водрузил на нос очки, обмакнул перо в чернила и, открыв книгу, что-то написал на титульном листе, перечитал написанное, а потом поставил затейливую подпись и вручил книгу Манфреду.

Манфреду де ла Рею, молодому африканеру, который поможет нашему народу навсегда найти свое надежное место в истории и в Африке.

Твой любящий дядя Тромп Бирман

Прижимая книгу к груди, Манфред попятился к двери, словно боясь, что сокровище снова у него отнимут.

– Это моя… это действительно мне? – прошептал он.

Когда дядя Тромп кивнул: «Да, йонг, это тебе», юноша повернулся и вылетел из кабинета, в спешке забыв поблагодарить дядю.

Манфред прочитал книгу за три ночи, засиживаясь над ней за полночь, накинув на плечи одеяло и щурясь в мигающем свете свечи. Книга состояла из пятисот страниц убористого шрифта, изобиловала цитатами из Священного Писания, но была написана простым и понятным языком, не перегруженным прилагательными или пространными описаниями. Эта книга обращалась прямиком к сердцу Манфреда. Дочитав, он бурлил гордостью за храбрость, силу духа и благочестие своего народа и кипел гневом из-за того, как жестоко враги преследовали африканеров и лишали их всех прав.

Манфред сидел, положив на колени закрытую книгу и глядя на шевелящиеся тени, и вспоминал во всех подробностях блуждания и страдания своей молодой нации. Юноша разделял агонию сражений на баррикадах, когда черные языческие орды в боевых уборах из перьев рушились на африканеров и серебристая сталь ассегаев гремела о щиты из сыромятной кожи, как гул штормового моря; вместе с первопроходцами совершал чудесное путешествие по травянистому океану континента в прекрасные дикие места, ничем не испорченные, не заселенные, чтобы сделать их своими; испытывал горькие муки, когда эти земли снова оказались вырваны у них воинственными легионами надменных иностранцев и грубый произвол, политический и экономический, обрушился на них на их собственной земле – земле, которую завоевали их отцы и на которой они родились.

Как будто гнев юноши долетел до него и позвал, дядя Тромп прошагал по тропинке, хрустя гравием, и заглянул в сарай. Он помедлил в дверях, привыкая к тусклому свету, а потом подошел к Манфреду, съежившемуся на койке. Матрас осел и скрипнул, когда дядя Тромп опустил на него свое грузное тело.

Они добрых пять минут сидели молча, прежде чем дядя Тромп спросил:

– Значит, ты уже прочел до конца?

Манфред встряхнулся, возвращаясь к настоящему.

– Думаю, это самая важная из всех книг, что когда-то были написаны, – прошептал он. – Такая же важная, как Библия.

– Это богохульство, йонг! – Дядя Тромп попытался изобразить суровость, но удовольствие смягчило линию его губ, и Манфред не стал извиняться.

Вместо того юноша пылко продолжил:

– Я впервые понял, кто я такой… и зачем я здесь.

– Тогда мои усилия не пропали даром, – пробормотал дядя Тромп.

Они снова помолчали, наконец старый мужчина вздохнул.

– Работа над книгой – одинокое занятие, – задумчиво произнес он. – Ты словно рыдаешь от всего сердца в ночи, но в темноте никого нет, никто не слышит твоего крика, никто не откликнется.

– Я услышал тебя, дядя Тромп.

– Ja, йонг, ты услышал… но только ты.

Однако дядя Тромп ошибался. В темноте были и другие слушатели.

Приезд в деревню чужака являлся большим событием; приезд сразу троих чужаков не имел никаких аналогов, такого отродясь не случалось, и это вызвало целый шквал сплетен и домыслов, и все население горело лихорадкой любопытства.

Незнакомцы явились с юга на еженедельном почтовом поезде. Неразговорчивые, с каменными лицами, одетые в строгие темные костюмы, они с дорожными сумками в руках прошли от железной дороги к крошечному пансиону под железной крышей, которым управляла вдова Форстер. Их никто не видел вплоть до воскресного утра, когда они вышли из пансиона и зашагали плечом к плечу по неровному тротуару, мрачные и праведные, в белых воротничках и черных костюмах дьяконов голландской реформатской церкви; под правой рукой они несли черные молитвенники в кожаных переплетах, словно сабли, готовые выхватить их и обрушиться на Сатану и все его деяния.

Они промаршировали по проходу церкви и заняли первую скамью у кафедры, словно имели на это право, и семьи, которые много поколений сидели там, не стали возражать, а просто тихо нашли себе другие места в задних рядах нефа.

Слух о присутствии чужаков – их уже окрестили «тремя мудрецами» – достиг самых отдаленных окрестностей, и даже те, кто годами не посещал церковь, теперь набились в нее, привлеченные любопытством; люди заполнили все скамьи и даже стояли вдоль стен. Народу собралось даже больше, чем в последний День Динсгаана, День завета с Господом в благодарность за победу над ордами зулусов и один из самых священных праздников в календаре реформатской церкви.

Пели воодушевленно. Манфред стоял рядом с Сарой и был так тронут кристальной чистотой ее нежного контральто, что даже решился подчеркнуть его своим неумелым, но звенящим тенором. Даже под глубоким традиционным чепцом фуртреккеров Сара выглядела как ангел, золотоволосая и милая, ее лицо сияло религиозным экстазом. На четырнадцатом году жизни ее женственность только начинала расцветать, и у Манфреда перехватило дыхание, когда он посмотрел на нее поверх сборника гимнов, в который они заглядывали вместе, а она взглянула на него и доверчиво, с обожанием улыбнулась в ответ.

Гимн закончился, и прихожане уселись, шаркая ногами и сдержанно покашливая, после чего выжидающе умолкли. Проповеди дяди Тромпа славились по всей Юго-Западной Африке, это было наилучшее представление в их краях после нового дома движущихся картин в Виндхуке, куда лишь очень немногие пока что решались войти. В этот день дядя Тромп и вовсе чувствовал себя в ударе – его подстрекали к тому три мрачных загадочных джентльмена в первом ряду, которые даже не потрудились нанести обычный визит вежливости к пастору после своего приезда. Он опустил здоровенные шишковатые кулаки на поручни кафедры и налег на них, как профессиональный боксер перед началом боя. Затем посмотрел вниз, на свою паству, с возмущенным презрением, и все съежились перед ним в робком восторге, зная в точности, чему предшествует такое выражение его лица.

– Грешники!

Дядя Тромп взревел так, что его голос отдался от бревен перекрытия, а трое незнакомцев в темных костюмах подпрыгнули на местах, словно над ними пронеслось пушечное ядро.

– Дом Божий наполнен нераскаявшимися грешниками!

Дядю Тромпа понесло; он обрушивал на паству ужасные обвинения, потрясал их особенным тоном, который Манфред про себя называл «тот еще голос», а потом успокаивал мягкими высокопарными пассажами и обещаниями спасения, после чего снова сыпал картинами горящей серы и вечных мук, летящими в паству, как огненные копья. Наконец некоторые из женщин начали уже откровенно плакать, и хор время от времени восклицал: «Аминь! Слава Господу! Алилуйя!» – а в конце все, дрожа, опустились на колени, когда пастор начал молитву за их души.

Потом они покинули церковь с чувством некоего нервного облегчения, говорливые и радостные, словно только что пережили некий смертельно опасный природный катаклизм вроде землетрясения или шторма. Трое незнакомцев вышли последними, и у двери, где их ждал дядя Тромп, пожали ему руку, и каждый из них по очереди что-то сказал ему тихо и значительно.

Дядя Тромп серьезно выслушал их, затем ненадолго отвернулся к тете Труди, чтобы о чем-то с ней посоветоваться, прежде чем снова обратился к незнакомцам:

– Я счел бы за честь, если бы вы пришли в мой дом и сели за мой стол.

Все четверо величавой процессией направились к пасторскому дому, а тетя Труди и дети следовали за ними на почтительном расстоянии. На ходу тетя Труди раздавала девочкам краткие инструкции; и как только все оказались вне поля зрения паствы, девочки умчались, чтобы раздвинуть занавески в столовой, которая использовалась только в особых случаях, и принести приборы из кухни на тяжелый обеденный стол, унаследованный тетей Труди от ее матери.

Не прерывая ученой дискуссии, трое чужаков воздали должное кулинарным достижениям тети Труди, а дети в конце стола ели в почтительном молчании, не сводя с гостей широко открытых глаза. После обеда мужчины выпили кофе и выкурили трубки на передней веранде, и их голоса усыпляюще гудели в полуденной жаре. Затем пришло время следующего богослужения.

Для второй проповеди дядя Тромп выбрал фразу: «Господь проложил для вас прямой путь в пустыне». Он произносил проповедь со всем своим ораторским искусством и мощью, но на этот раз включил в свою речь цитаты из собственной книги, уверяя паству, что Господь сделал их особым избранным народом и приберег для них место. Им оставалось только потребовать обратно то место на этой земле, которое являлось их наследием. Не раз и не два Манфред видел, как трое мрачных чужаков на передней скамье многозначительно переглядывались, слушая дядю Тромпа.

Чужаки уехали утром в понедельник на почтовом поезде, шедшем к югу. Многие дни и недели, последовавшие за их визитом, паству одолевало смутное предчувствие. Дядя Тромп, нарушая собственные обычаи, каждое утро стоял у ворот в ожидании почтальона. Он быстро просматривал конверты и пакеты, и с каждым днем его разочарование становилось все более заметным.

Миновали три недели, прежде чем он сдался и перестал встречать почтальона. И вот в один прекрасный день, когда он находился в инструментальном сарае, вбивая в Манфреда прием Фицсиммонса и обуздывая дикую левую руку Манфреда, наконец пришло письмо.

Оно лежало на столике в прихожей, когда дядя Тромп вошел в дом, чтобы умыться перед ужином, и Манфред, вошедший вместе с ним, увидел, как дядя побледнел, заметив на конверте печать председателя церковного суда. Тромп схватил конверт и поспешно скрылся в кабинете, захлопнув дверь перед носом Манфреда. В замке с громким щелчком повернулся ключ.

Тете Труди пришлось ждать с ужином почти двадцать минут, пока наконец дядя Тромп не вышел, и его молитва перед едой, полная хвалы и благодарности, была в два раза длиннее обычного. Сара закатывала глаза и комично щурилась через стол на Манфреда, а он предостерегал ее, быстро хмурясь. Наконец дядя Тромп проревел: «Аминь». Но он все еще не брался за суповую ложку, а лучезарно улыбнулся тете Труди через весь стол.

– Моя дорогая жена, – сказал он. – Ты была терпелива и не жаловалась все эти годы.

Тетя Труди ярко порозовела.

– Только не перед детьми, минхеер, – прошептала она, но улыбка дяди Тромпа стала лишь еще шире.

– Они посылают меня в Стелленбос, – сообщил он жене, и все замерли.

Семья недоверчиво уставилась на дядю Тромпа. Все прекрасно поняли смысл его слов.

– Стелленбос, – повторил дядя Тромп, старательно выговаривая это слово, катая его на языке, осторожно полоща в горле, словно это была первая проба редкого благородного вина.

Стелленбос являлся главным городом небольшого округа в тридцати милях от Кейптауна. Там стояли дома в голландском стиле, с тростниковыми крышами, побеленные, сияющие, как свежий снег. А широкие улицы были обсажены чудесными дубами, которые губернатор ван Стел приказал посадить бюргерам еще в семнадцатом веке. Вокруг города тянулись виноградники великих шато, похожие на лоскутные одеяла, а за ними поднимались в небо темные гряды гор.

Небольшой город, милый и живописный, также являлся истинным оплотом мира африканеров, хранимым в университете, чьи факультеты прятались среди зеленых дубов и под защитой баррикад горных хребтов. Университет представлял собой интеллектуальный центр африканеров. Здесь был выкован и до сих пор совершенствовался их язык. Здесь их теологи размышляли и вели дебаты. Тромп Бирман и сам учился в тени сонных дубов Стелленбоса. Именно там прошли обучение все великие люди: Луис Бота, Герцог, Ян Кристиан Смэтс. Правительство Южно-Африканского Союза возглавляли только выпускники Стелленбоса. И в кабинете министров мало кто не учился там. Это был Оксфорд и Кембридж Южной Африки, и там давали приход Тромпу Бирману. Это была невообразимая честь, и теперь перед ним открывались все двери. Он окажется в самом центре, обретет власть и перспективы еще большей власти; он может стать частью движущей силы, новатором. Теперь стало возможно все: участие в совете синода, даже церковного суда; ничто теперь не казалось недостижимым. Все стало близким.

– Это все твоя книга, – выдохнула наконец тетя Труди. – Вот не думала… я никогда не понимала…

– Да, это все моя книга, – усмехнулся дядя Тромп. – И тридцать лет тяжелого труда. У нас будет большой особняк на Эйкбум-страат и тысяча в год. У каждого из детей будет своя комната и место в университете, оплаченное церковью. Я буду проповедовать самым влиятельным людям в тех краях и нашим лучшим молодым умам. Я войду в совет университета. А ты, моя дорогая жена, будешь принимать за своим столом профессоров и министров; их жены станут твоими подругами… – Он с виноватым видом умолк. – А теперь мы все будем молиться. Мы станем просить Господа о смирении, мы будем просить Его избавить нас от смертных грехов гордыни и алчности. На колени! – проревел он. – Все на колени!

Суп успел давно уже остыть, когда Тромп позволил всем подняться.

Они уехали два месяца спустя, после того как дядя Тромп передал свои обязанности молодому пастору, только что окончившему теологический факультет университета, куда теперь увозил семью пожилой священник.

Казалось, что все мужчины, женщины и дети за сотни миль вокруг приехали на станцию, чтобы проводить их. Манфред до этого момента и не догадывался, какой любовью и уважением пользовался здесь дядя Тромп. Мужчины надели воскресные костюмы, каждый из них хотел пожать руку пастору, неловко выражая благодарность и желая успеха. Некоторые женщины плакали, и все принесли подарки: корзинки джема и консервов, молочные пироги и печенье, вяленое мясо антилопы куду – достаточно еды, чтобы можно было прокормить целую армию по дороге на юг.

Четыре дня спустя семья пастора пересела на другой поезд на центральном вокзале Кейптауна. У них едва хватило времени, чтобы добраться до Аддерли-стрит и полюбоваться легендарным плоскогорным массивом Столовой горы, высившейся над городом, а затем они помчались обратно и сели в вагон для намного более короткой поездки по равнинам мыса и через раскинувшиеся на них виноградники, в сторону гор.

Дьяконы церкви и половина прихожан стояли на платформе в Стелленбосе, встречая их, и семья Бирман очень быстро обнаружила, что течение всей их жизни теперь резко изменилось.

Почти с первого дня Манфред полностью погрузился в подготовку к вступительным экзаменам в университет. Он занимался с раннего утра до позднего вечера ежедневно в течение двух месяцев, а потом целую тяжелую неделю сдавал экзамены и еще более тяжелую неделю ждал результатов. Он прошел первым по немецкому языку, третьим по математике и восьмым по всему остальному – привычка к учебе, приобретенная им за годы жизни в доме Бирманов, теперь принесла свои плоды, и он был принят на юридический факультет, семестр начинался в конце января.

Тетя Труди отчаянно противилась тому, чтобы Манфред покинул их особняк и перебрался в одно из университетских мужских общежитий. Как она подчеркивала, у него и так теперь имелась отличная собственная комната; девочки будут по нему скучать, и это приведет к беспорядку – тут она подразумевала особые страдания некоторых, – и даже при нынешнем роскошном жалованье дяди Тромпа плата за общежитие станет нагрузкой на семейный бюджет.

Дядю Тромпа вызвали к университетскому секретарю и заключили с ним некое финансовое соглашение, которое в семье никогда не обсуждалось, но он твердо встал на сторону Манфреда: «Жить в доме, полном женщин? Да это сведет парня с ума! Он должен отправиться туда, где сможет общаться с другими молодыми людьми и полностью участвовать в жизни университета».

В итоге 25 января Манфред перебрался во внушительное жилище для студентов-мужчин, здание в голландском стиле, носившее название Рюст-эн-Вреде. Это означало «покой и умиротворение», и уже в первые несколько минут после прибытия Манфред осознал, насколько иронично выглядело такое название, потому что его немедленно подвергли варварскому ритуалу посвящения новичков.

Его тут же лишили собственного имени и взамен наградили кличкой Поуп, как и еще девятнадцать новичков. Это приблизительно переводилось как «пукалка». Манфреду было запрещено использовать местоимения «я» или «мне», он должен был говорить только «этот пукалка» и просить разрешения на любое действие не только у старших студентов, но и у неодушевленных предметов, с которыми он сталкивался в общежитии. Таким образом, он был вынужден постоянно бормотать всякие глупости: «Достопочтенная дверь, этот пукалка желает пройти» или «Достопочтенный унитаз, этот пукалка желает на вас сесть».

Внутри общежития ему и его товарищам-новичкам не разрешалось нормально передвигаться, они должны были постоянно ходить задом наперед, даже вниз по лестницам. Они оказались отрезанными от друзей и родных, в особенности строго им запрещалось разговаривать с противоположным полом; если их ловили даже на том, что они смотрят на хорошенькую девушку, им на шею вешали предупредительную табличку, которую нельзя было снимать даже в ванной: «ОСТОРОЖНО! СЕКСУАЛЬНЫЙ МАНЬЯК НА СВОБОДЕ!»

Их комнаты ежечасно подвергались набегам старшекурсников, с шести вечера до шести утра. Все их постельное белье сваливали в кучу на полу и обливали водой, книги и прочие вещи сбрасывали с полок, выворачивали ящики и кидали все на мокрые одеяла. Старшие исполняли это дело по очереди, пока дрожащие новички не устраивались спать на голых плитках коридора за дверями собственных спален, оставляя внутри мокрый хаос. А потом старший студент, высокомерный почитаемый четверокурсник по имени Рольф Стандер, возглавлял официальный комитет проверки комнат.

– Вы все – самое отвратительное сборище пукалок, какие только позорили этот университет! – заявлял он новичкам в конце проверки. – У вас есть один час, чтобы привести комнаты в безупречное состояние и полный порядок, после чего вы отправитесь маршировать в качестве наказания за ваше свинство.

Была уже полночь, когда Рольф Стандер наконец объявил, что удовлетворен состоянием спален, и новички приготовились маршировать.

Но не просто маршировать. Их заставили раздеться до трусов, надеть на головы наволочки, построили вереницей, намотав веревку им на шеи, а руки связав за спиной, и в таком виде погнали по улицам спящего города к горам. Дорога на избранном маршруте была неровной и каменистой, а когда кто-то из них падал, то сбивал с ног и тех, кто шел впереди и позади него. В четыре утра их привели обратно в город на кровоточащих ногах, с ободранными грубой конопляной веревкой шеями, и тут оказалось, что их спальни вновь подверглись налету, а следующая инспекция Рольфа Стандера состоится в пять часов. Первая лекция в университете начиналась в семь. На завтрак времени не оставалось.

Все это происходило под предлогом невинных шуток; руководство университета закрывало глаза на ритуалы на том основании, что мужчины должны быть мужчинами и что посвящение было «традицией университета», прививающей новичкам дух сообщества.

Однако в такой обстановке снисходительности хулиганы и садисты, какие находятся в любом сообществе, получали полную свободу. Случилось и несколько безжалостных избиений, а одного из новичков изваляли в смоле и перьях. Манфред слышал разговоры об этом наказании, но даже представить не мог ту жуткую боль, которую испытала кожа и череп жертвы, измазанные горячей смолой. Юноша попал в госпиталь и уже не вернулся в университет, но дело полностью замяли.

Другие новички бросили учебу в эти первые недели, потому что самозваные стражи университетских традиций не допускали хрупкого физического или умственного состояния в своих рядах. Одна из их жертв, астматик, был обвинен в неподчинении старшим и приговорен к формальному утоплению.

Этот приговор был исполнен в ванной комнате общежития. Четверо дюжих старшекурсников связали жертву и сунули юношу головой в унитаз. При этом присутствовали двое студентов-медиков пятого курса, которые следили за пульсом и сердцебиением во время наказания, но они не учли его астму, и все едва не закончилось реальной смертью. Только отчаянные усилия начинающих врачей и внутривенные инъекции сердечных стимуляторов снова запустили сердце молодого человека; уже на следующий день он уехал из университета и, как и многие другие, больше не вернулся.

Манфред, несмотря на свой рост, физическое состояние и красивую внешность, что естественным образом привлекало к нему внимание, сумел обуздывать гнев и держать язык за зубами. Он стоически выносил даже самые наглые провокации, пока на второй неделе мучений не увидел объявление на доске общей комнаты: «Все пукалки явятся в спортивный зал университета в четыре часа в субботу, чтобы пройти отбор в команду боксеров. Подпись: Рольф Стандер, капитан боксеров».

В университете каждое из общежитий специализировалось на определенном виде спорта: одни играли в регби, другие занимались легкой атлетикой; спортом общежития Рюст-эн-Вреде был бокс. Это, а также тот факт, что здесь когда-то начинал карьеру дядя Тромп, стало причиной, по которой Манфред выбрал именно это общежитие.

Интерес к испытанию новичков оказался за пределами всего того, что ожидал Манфред. Собралось не меньше трех сотен зрителей, и все места вокруг ринга оказались заняты к тому моменту, когда Манфред и его сотоварищи-пукалки пришли в зал. Построенные одним из старших в ряд, они проследовали в раздевалку, и им было дано пять минут, чтобы переодеться в теннисные туфли, боксерские трусы и жилеты, а потом они снова выстроились вдоль шкафчиков по росту.

Рольф Стандер прошелся вдоль шеренги, поглядывая в список, который держал в руке, и делая отметки. Очевидно было, что он наблюдал за всеми в течение предшествовавших недель и оценивал их возможности. Манфред, самый высокий и крепкий среди новичков, стоял в конце ряда, и Рольф Стандер остановился перед ним.

– Никто не испускает газы так громко и с такой вонью, как вот этот! – провозгласил он, потом на мгновение умолк, осматривая Манфреда. – Сколько ты весишь, пукалка?

– Этот пукалка полутяжелого веса, сэр.

Рольф слегка прищурился. Он уже отметил Манфреда как перспективного, и теперь профессиональный термин его воодушевил.

– Ты раньше боксировал, пукалка? – требовательно спросил он и тут же скривился при ответе, который его разочаровал.

– Этот пукалка никогда не участвовал в бою, но имеет кое-какую практику.

– А, ну ладно! Я в тяжелом весе. Но поскольку больше нет никого, кто мог бы составить тебе пару, я проведу с тобой несколько раундов, если ты обещаешь мягко со мной обращаться, пукалка.

Рольф Стандер был капитаном университетской команды, чемпионом провинции среди боксеров-любителей и одним из кандидатов в южноафриканскую сборную, которая должна была поехать на Олимпийские игры в Берлин в 1936 году. Его шутка заставила старших студентов и всех остальных подобострастно засмеяться. Даже сам Рольф не сумел скрыть усмешку, произнеся абсурдную просьбу.

– Ладно, мы начнем с веса мухи, – закончил Рольф и повел всех в спортивный зал.

Первокурсники сидели на длинной скамье в глубине зала, не имея хорошего обзора за головами более привилегированных зрителей, когда Рольф и его помощники надевали перчатки на первых испытуемых и вели их по проходу на ринг.

Пока все это продолжалось, Манфред заметил, что в первом ряду кто-то встал и пытается поймать его взгляд. Он оглянулся на старшекурсников, которые присматривали за новичками, но они сосредоточились на ринге, так что он смог прямо посмотреть на человека в толпе.

Он и забыл, как хороша собой Сара, и не догадывался, как она расцвела за те недели, что он ее не видел. Глаза Сары сверкали, щеки горели от волнения, и она помахала ему кружевным платком и одними губами произнесла его имя.

Манфред сохранил непроницаемое лицо, но тайком подмигнул ей, а она в ответ обеими руками послала ему воздушный поцелуй, после чего села на свое место рядом с гороподобной тушей дяди Тромпа.

«Они оба пришли!»

Это невероятно взбодрило Манфреда; до этого момента он и не осознавал, какими одинокими были прошедшие недели.

Началась первая схватка: двое бойцов наилегчайшего веса кружили по рингу, осыпая друг друга градом ударов, но один явно превосходил другого, и вскоре на ринг пролилась кровь. Рольф Стандер остановил бой на втором раунде и похлопал проигравшего по спине:

– Неплохо! Проиграть не стыдно.

Последовали другие схватки, полные энергичных действий, бойцы явно старались изо всех сил, но, не считая одного в среднем весе, все новички явно не обладали никакими умениями. Наконец на скамье остался один Манфред.

– Отлично, пукалка! – Старший зашнуровал на его руках перчатки и сказал: – Посмотрим, на что ты способен.

Манфред сбросил с плеч полотенце и встал как раз в тот момент, когда Рольф Стандер вернулся на ринг из раздевалки. Теперь он надел яркие темно-бордовые жилет и спортивные трусы с золотыми лампасами, это были цвета университетской команды; на ногах Рольфа красовались дорогие спортивные туфли из тонкой кожи со шнуровкой выше лодыжек. Он поднял руки в перчатках, заставляя умолкнуть свист и приветственные крики.

– Леди и джентльмены! Мы не нашли пары для нашего последнего испытуемого, нет никого из новичков в том же весе. Поэтому, если вы будете так добры, что поддержите меня, я намерен сам провести его через испытание.

Снова разразился шум, но теперь уже слышалось: «Ты с ним полегче, Рольф!» и «Только не убей бедолагу!»

Рольф помахал рукой, обещая милосердие, в особенности сосредоточившись на тех скамьях, где сидели девушки-студентки из женских общежитий, и там приглушенно запищали и захихикали, закачались головки с тщательно уложенными прическами, потому что Рольф был шести футов роста, с крепким подбородком, белыми зубами и сверкающими темными глазами. Он обладал густыми волнистыми волосами, блестевшими от бриллиантина, пышными бакенбардами и лихими, как у кавалериста, усами.

Поравнявшись с первым рядом скамей, Манфред не удержался и покосился туда, где сидели Сара и дядя Тромп. Сара подпрыгивала на месте, прижимая кулачки к щекам, порозовевшим от волнения.

– Сделай его, Мани! – закричала она. – Vat hom!

Дядя Тромп кивнул Манфреду.

– Быстрый, как мамба, йонг! Храбрый, как медоед! – проворчал он так, что только Манфред мог его услышать.

Манфред вскинул голову, и в его походке, когда он нырял под канаты ринга, появилась новая легкость.

Один из старшекурсников взял на себя роль рефери.

– В этом углу – капитан университетской команды и чемпион среди любителей мыса Доброй Надежды в весе сто восемьдесят фунтов – Рольф Стандер! А в этом углу – новичок в весе сто семьдесят три фунта… – Учитывая присутствие нежного пола, он не стал произносить слово «пукалка». – Манфред де ла Рей!

Судья-хронометрист ударил в гонг, и Рольф выскочил из своего угла, легко пританцовывая, пригибаясь и раскачиваясь, тонко улыбаясь поверх красных кожаных перчаток, когда бойцы начали кружить по рингу. Они не спешили сблизиться на расстояние удара, они то сходились, то отступали, и улыбка сошла с губ Рольфа, его рот вытянулся в жесткую прямую линию. Его легкая манера куда-то испарилась; такого он не ожидал.

Он не находил слабого места в защите парня, противостоявшего ему; стриженая золотистая голова первокурсника была наклонена к мускулистым плечам, и он двигался с легкостью облака.

«Да он опытный боец! – разозлился Рольф. – Он врал… он знает, что делает!»

Он еще раз попытался захватить центр ринга, но опять вынужден был отступить, когда противник угрожающе надвинулся на его левую сторону.

Ни один из них до сих пор не нанес удара, и шум среди зрителей затих. Все ощутили, что наблюдают за чем-то совершенно необычным; люди видели, как изменилась манера движения Рольфа, как он преисполнился смертельного намерения; и те, кто хорошо его знал, понимали, что значат небольшие морщинки тревоги и смятения, что возникли в уголках его рта и глаз.

Рольф резко выбросил вперед левую руку, проверяя противника, но тот даже не соизволил пригнуться и небрежно отбил его удар перчаткой, и у Рольфа закололо кожу от потрясения, когда он ощутил силу этого мимолетного контакта. Тогда он заглянул прямо в глаза Манфреду. Это был один из его трюков – установка превосходства через зрительный контакт.

Глаза противника были странного светлого цвета, вроде топаза или желтого сапфира, и Рольфу вспомнились глаза леопарда, что охотился на телят, которого его отец поймал в стальной капкан в холмах над фермерской усадьбой. Это были те же самые глаза, и теперь они изменились, они горели холодным золотым огнем, неумолимым и нечеловеческим.

Нет, не страх сжал грудь Рольфа Стандера, скорее предчувствие огромной опасности. На ринге перед ним находился дикий зверь. Ральф видел голод в его глазах, огромную жажду убийства, и он инстинктивно ударил.

Он воспользовался сильной левой рукой, что есть мочи выстрелив ею в эти безжалостные желтые глаза. Но удар ушел в воздух, и Рольф отчаянно попытался восстановить позицию, однако его левый локоть был приподнят, бок открыт, наверное, сотую долю секунды… и тут у него внутри что-то взорвалось. Он не видел перчатку; он не понял, что это удар, потому что никогда прежде с ним такого не случалось. Как будто что-то прорвалось сквозь его ребра, раздирая внутренности, давя легкие, с шипением вышибая дыхание из его горла, когда он отлетел назад.

Канаты подхватили Рольфа под поясницу и под лопатки и снова бросили вперед, как камень из рогатки. Время словно сочилось тонкой струйкой; его зрение обострилось, увеличивая все, как будто его кровь наполнилась наркотиком, и на этот раз он увидел перчатку; на долю мгновения ему почудилось, что в ней кроются не плоть и кости, а чугун, и все его тело съежилось от страха. Он не мог уклониться, и на этот раз удар оказался еще сильнее – неимоверно сильным, за пределами любого воображения. Рольф ощутил, как внутри у него что-то лопнуло, а ноги тают, как горячий воск.

Ему хотелось закричать от боли, но даже в таком состоянии он проглотил крик. Ему хотелось уйти с ринга, выскочить за канаты прежде, чем снова явится этот кулак, но веревки удерживали его, а тело, казалось, раскололось, как хрусталь, когда рука в перчатке в очередной раз обрушилась на него и канаты бросили его вперед.

Рольф уронил руки, прикрывавшие лицо, и теперь увидел, как к нему снова летит перчатка. Она словно раздувалась у него перед глазами, как воздушный шар, мешавший видеть, но удара он не ощутил.

Рольф сам налетел на кулак всем своим весом, и его голова резко откинулась назад на напряженной шее, но тут же упала вперед, и Рольф рухнул на ринг лицом вниз, как убитый, и остался лежать без признаков движения.

Все произошло за считаные секунды, и зрители сидели в потрясенном молчании, а Манфред все еще продолжал раскачиваться и пританцовывать над лежащей у его ног фигурой. Его лицо превратилось в маску дикой ярости, и в глазах горел странный желтый свет, не совсем человеческий, и жажда убийства еще не остыла в нем.

Потом в толпе закричала какая-то женщина, и тут же зрители зашумели. Мужчины в передних рядах вскочили, отшвыривая стулья: все гудело от замешательства, изумления и ликования, многие бросились вперед, пролезли под канаты и окружили Манфреда, кто-то хлопал его по спине, а другие опустились на колени рядом с фигурой в бордовой с золотом спортивной одежде, все еще неподвижно лежавшей на ринге. Подсказывая друг другу, что делать, они осторожно подняли Рольфа; один из мужчин безуспешно пытался остановить кровь. Все они выглядели совершенно ошеломленными.

Женщины побледнели от потрясения, некоторые продолжали вскрикивать в очаровательном ужасе, их глаза сияли, и в этом блеске замечалось даже сексуальное возбуждение; они вытягивали шеи, чтобы увидеть, как Рольфа Стандера поднимают над канатами и несут по проходу, безвольно висящего на чужих руках, как труп, его голова болталась, а кровь продолжала течь из обвисших губ по щеке в блестящие волосы. А потом женщины поворачивались, чтобы взглянуть на Манфреда, которого группа старшеклассников быстро уводила в раздевалку. Женские лица выражали страх и даже ужас, но кое у кого глаза горели физическим желанием, а одна даже потянулась вперед, чтобы коснуться плеча Манфреда, когда он проходил мимо.

Дядя Тромп схватил Сару за руку, чтобы успокоить, потому что она прыгала и визжала, как какой-нибудь дервиш, и увел из спортивного зала на улицу, на солнечный свет. Но она все еще ничего не соображала от волнения.

– Он был замечательным… Такой быстрый, такой красивый! О, дядя Тромп, я никогда в жизни не видела ничего похожего! Разве он не прекрасен?

Дядя Тромп что-то несвязно ворчал, но никак не комментировал случившееся, слушая ее болтовню всю обратную дорогу до особняка. Только когда они поднялись по ступеням крыльца на переднюю веранду, он остановился и оглянулся, словно с глубоким сожалением оставлял то ли некое место, то ли некоего человека.

– Его жизнь изменилась, и наша изменится вместе с ней, – негромко и серьезно произнес он. – И я молю милостивого Господа, чтобы никто из нас никогда не пожалел о том, что произошло с нами сегодня, потому что именно я стал этому причиной.

Ритуал посвящения продолжался еще три дня, и Манфреду по-прежнему не разрешалось общаться ни с кем, кроме товарищей-новичков. Однако для них он стал богоподобной фигурой, воплощением надежды на спасение, и они трогательно теснились вокруг него на последних стадиях унижений и лишений, чтобы набраться от него силы и решительности.

Последняя ночь была наихудшей. Их, с завязанными глазами, заставили неподвижно сидеть на узком брусе, а на головы надели оцинкованные ведра, по которым старшекурсники внезапно колотили дубинками; казалось, это тянулось без конца. Потом, уже на рассвете, с новичков наконец сняли ведра и повязки, и к ним обратился Рольф Стандер.

– Мужчины! – начал он, и они изумленно моргнули при таком обращении, потому что все еще находились в ступоре от недостатка сна и наполовину оглохли от ударов по ведрам. – Мужчины! – повторил Стандер. – Мы гордимся вами – вы лучшая чертова группа новичков, какие попадали в этот дом с тех пор, как я сам был новичком. Вы выдержали все, что мы обрушивали на вас, и ни разу не пискнули и не испортили воздух. Добро пожаловать в Рюст-эн-Вреде, теперь это ваш дом, а мы – ваши братья!

После этого старшекурсники окружили их, смеясь, хлопая по спинам и обнимая.

– Вперед, ребята! Идемте в паб! Мы ставим пиво! – проревел Рольф Стандер, и сотня сильных юношей, взявшись за руки и распевая песню, отправилась в отель «Дросди», где принялась колотить в запертую дверь, пока наконец владелец паба, нарушив разрешенные лицензией часы, не открыл ее перед ними.

Манфред, у которого от бессонницы и от пинты светлого пива кружилась голова, глуповато ухмылялся и тайком опирался на барную стойку, чтобы удержаться на ногах. Внезапно он ощутил, как что-то изменилось, и быстро обернулся.

Толпа вокруг него расступилась, оставив проход, по которому к нему шел Рольф Стандер, мрачный и грозный на вид. Сердце Манфреда забилось быстрее, когда он сообразил, что это их первая встреча после боя, случившегося три дня назад, и едва ли стоит ожидать чего-то приятного. Он поставил на стойку пустую пивную кружку, встряхнул головой, чтобы прийти в себя, и повернулся лицом к Рольфу. Они обожгли друг друга взглядом.

Рольф остановился прямо перед ним, а остальные, новички и старшие, придвинулись ближе, явно не собираясь пропустить ни единого слова. Неопределенность длилась несколько долгих секунд, все боялись даже вздохнуть.

– Я хочу сделать с тобой две вещи, – прорычал Рольф Стандер. И тут же, как только Манфред напрягся, обаятельно улыбнулся и протянул юноше правую руку. – Первое – я хочу пожать тебе руку, и второе – хочу угостить тебя пивом. Черт побери, Мани, у тебя удар, какого я никогда не видывал!

Все разразились хохотом, и день растаял в пивных парах и изъявлении симпатий.

На том бы всему и кончиться, потому что, хотя официально посвящение закончилось и Манфред был принят в братство Рюст-эн-Вреде, все равно между почтенным четверокурсником, капитаном команды боксеров, и новичком оставалась социальная дистанция. Однако на следующий день вечером, за час до ужина, в дверь Мани постучали, и в комнату неторопливо вошел Рольф, облаченный в академическую мантию с капюшоном. Он сел в единственное кресло, закинул скрещенные ноги на письменный стол Манфреда и принялся болтать о боксе, изучении законов и географическом положении Юго-Западной Африки. Лишь когда прозвучал гонг, он встал.

– Я утром разбужу тебя в пять, для прогулки. У нас через две недели состоится важный бой с икейсами, – сообщил он, а потом усмехнулся, видя выражение лица Манфреда. – Ну да, Мани, ты теперь в нашей команде.

После этого Рольф заглядывал к нему каждый вечер перед ужином, частенько с бутылкой темного пива, спрятанной в кармане мантии, и они пили из стаканчиков для чистки зубов, и каждый раз их дружба становилась все более свободной и крепкой.

Это не ускользнуло от внимания других обитателей общежития, и старших, и новичков, и положение Манфреда еще более укрепилось. Через две недели состоялась встреча с командой икейсов, соревнование по весовым категориям, и Манфред впервые надел форму цветов университета. Икейсами называли студентов университета Кейптауна, где обучение шло на английском; они традиционно соперничали со Стелленбосом, где учились на африкаансе, а студентов прозвали мэйтисами. Их соперничество было весьма острым, и болельщики икейсов, одетые в цвета своего университета, не поленились приехать за тридцать миль в автобусах, полные пива и энтузиазма, и заполнили половину спортивного зала, распевая университетские песни и стараясь перекричать мэйтисов на другой половине зала.

Противником Манфреда был Лаури Кинг, опытный боец в полутяжелом весе, с хорошо поставленным ударом и бетонной челюстью, который победил в сорока любительских боях. При этом почти никто не слышал о Манфреде де ла Рее, а те немногие, которые сочли его единственную победу чистой удачей, не воспринимали его всерьез.

Однако сам Лаури Кинг слышал эту историю и отнесся к Манфреду более чем внимательно. Он почти весь первый раунд не подпускал его к себе, пока наконец толпа болельщиков не начала криками выражать нетерпение. Кинг теперь изучил Манфреда и решил, что, хотя тот хорошо двигается, он не так опасен, как его предупреждали, и что его можно достать ударом левой в голову. Он решил проверить эту теорию. Последним, что он помнил, была пара свирепых желтых глаз, пылавших, как солнце Калахари в полдень, а потом грубый холст ринга, ободравший кожу с его щеки, когда он рухнул вперед головой. Он вообще не заметил удара. И хотя гонг прозвучал до того, как закончился счет, Лаури Кинг не вышел на второй раунд; его голова все еще болталась, как у пьяницы. Секундантам пришлось поддерживать его, когда он возвращался в раздевалку.

Дядя Тромп, сидевший в первом ряду, взревел, как раненый буйвол, а Сара рядом с ним охрипла от визга, а слезы радости и волнения висели на ее ресницах и светились на щеках.

На следующее утро спортивный корреспондент газеты африканеров Die Burger («Горожанин») окрестил Манфреда Львом Калахари и упомянул, что он не только единственный племянник генерала Якоба Эркюля де ла Рея, героя африканеров, но и состоит в родстве с преподобным Тромпом Бирманом, чемпионом, писателем и новым пастором Стелленбоса.

Рольф Стандер и вся команда боксеров ждали, когда Манфред выйдет после лекции по социологии, и сразу окружили его.

– Ты что-то скрывал от нас, Мани! – набросился на него Рольф. – Ты ни разу не упомянул, что твой дядя – тот самый Тромп Бирман! Боже праведный, да он же пять лет был национальным чемпионом! Он же нокаутировал и Слейтера, и Черного Джепту!

– Разве я не говорил? – Манфред задумчиво нахмурился. – Должно быть, просто забыл.

– Мани, ты должен нас познакомить с ним! – умоляюще произнес заместитель капитана. – Мы все этого хотим, пожалуйста, приятель, пожалуйста!

– Как ты думаешь, он согласится тренировать нашу команду, Мани? Может быть, ты попросишь его? Черт, да если нашим тренером будет Тромп Бирман… – Рольф погрузился в благоговейное молчание.

– Я вам вот что скажу, – предложил Манфред. – Если вы всей командой придете в церковь в воскресенье утром, уверен, моя тетя Труди пригласит всех на воскресный обед. И уверяю вас, джентльмены, пока вы не попробуете печенье тети Труди, вы не узнаете, что такое рай.

И вот, тщательно умытые и выбритые, намазанные бриллиантином, упакованные в лучшие воскресные костюмы, боксеры университетской команды заняли целую скамью в церкви, и их исполнение гимнов сотрясало бревна перекрытия.

Тетя Труди восприняла это событие как вызов ее кулинарному искусству, и они с девочками потратили всю неделю на приготовление обеда. Гости, все крепкие молодые люди в расцвете сил, уже много недель существовали на университетском рационе и теперь с жадным недоверием взирали на предложенный им банкет, героически стараясь делить внимание между дядей Тромпом, который, сидя во главе стола, с энтузиазмом припоминал свои наиболее впечатляющие бои, хихикающими и краснеющими девочками, которые подавали на стол, и огромными горами жареного мяса, джемов и пудингов.

В конце обеда Рольф Стандер, раздувшийся, как питон, проглотивший газель, встал, чтобы произнести благодарственную речь от имени всей команды, но на середине она превратилась в страстную мольбу к дяде Тромпу стать их почетным тренером.

Дядя Тромп отмахнулся от просьбы с веселым смехом, словно счел подобное просто немыслимым, но вся команда включая Манфреда присоединилась к капитану, и дядя Тромп высказал целый ряд возражений, каждое из которых было неубедительнее предыдущего, и все они были громогласно отвергнуты командой, – в конце концов дядя Тромп сдался с тяжелым вздохом покорности и терпения. А потом, выслушивая их жаркие благодарности и терпя искренние рукопожатия, он просиял от нескрываемого удовольствия.

– Скажу вам, ребята, вы сами не знаете, во что ввязываетесь. Есть множество выражений, которых я вообще не понимаю. «Я устал» или «с меня довольно» – вот лишь некоторые из них.

После вечерней службы в церкви, когда Манфред и Рольф под темными шелестящими дубами возвращались в Рюст-эн-Вреде, Рольф был необычайно молчалив. Он заговорил, лишь когда они оказались у главных ворот.

– Скажи, Мани, твоя кузина… сколько ей лет? – задумчиво спросил он.

– Которой? – без интереса спросил Манфред. – Полненькая – Гертруда, а прыщавая – Рената…

– Нет-нет, Мани, не будь ты сволочью! – оборвал его Рольф. – Та, хорошенькая, с голубыми глазами, с шелковыми золотыми волосами. Я намерен на ней жениться.

Манфред застыл на месте, потом резко повернулся лицом к Рольфу, нагнул голову и оскалился.

– Никогда больше так не говори! – У него сорвался голос, он схватил Рольфа за грудки. – Не смей никогда произносить такие непристойности! Предупреждаю: еще раз так заговоришь о Саре – и я тебя убью!

Лицо Манфреда было всего в нескольких дюймах от лица Рольфа. В его глазах снова горели тот жуткий желтый свет и убийственная ярость.

– Эй, Мани! – хрипло прошептал Рольф. – Да что с тобой? Я же не сказал ничего плохого! Ты с ума сошел? Я бы никогда не обидел Сару!

Желтый свет медленно погас, и Манфред отпустил Рольфа. И встряхнул головой, словно проясняя мысли, а потом снова заговорил, но уже с некоторым смущением:

– Она еще ребенок. Тебе не следует так говорить, приятель. Она просто маленькая девочка.

– Ребенок? – Рольф неуверенно хмыкнул и поправил пиджак. – Ты что, слепой, Мани? Она не ребенок. Она самая милая…

Но Манфред гневно отпрянул от него и быстро прошел в ворота общежития.

– Вот оно что, приятель, – пробормотал себе под нос Рольф. – Вот оно как!

Он вздохнул и сунул руки в карманы. А потом вспомнил, как во время обеда Сара смотрела на Манфреда, как она, наклоняясь, чтобы забрать его пустую тарелку, украдкой с обожанием легонько касалась его шеи. Рольф снова вздохнул, внезапно охваченный глубокой меланхолией.

«Вокруг тысячи хорошеньких девушек, – сказал он себе в попытке избавиться от дурного настроения. – И все они вздыхают по Рольфу Стандеру…»

Пожав плечами и криво усмехнувшись, он последовал за Манфредом в общежитие.

Манфред выиграл нокаутом двенадцать следующих боев подряд, причем все длились не больше трех раундов. Уже все спортивные комментаторы называли его Львом Калахари, описывая его победы.

– Отлично, йонг, побеждай, пока можешь, – увещевал его дядя Тромп, – но только помни, что ты не всегда будешь молодым и в перспективе не мускулы и не кулаки удерживают мужчину наверху. Все дело в уме, йонг, никогда этого не забывай!

Поэтому Манфред с таким же энтузиазмом набросился на академические занятия, как и на тренировки.

Немецкий уже стал для него почти таким же естественным, как африкаанс, и юноша изъяснялся на нем намного лучше, чем на английском; по-английски он говорил неохотно и с сильным акцентом. Он находил удовлетворительными по логике римско-голландское право и философию, читал Институции Юстиниана, кодекс римского права, как обычную литературу. В то же время его зачаровывали политика и социология. Они с Рольфом постоянно спорили и обсуждали их, заодно укрепляя свою дружбу.

Успехи в боксе сделали Манфреда настоящей звездой кампусов Стелленбоса. Даже некоторые профессора благодаря этому относились к нему с особой благосклонностью и снисходительностью, зато другие поначалу намеренно обращались с ним как с тупицей, пока он не доказывал обратного.

– Возможно, наш прославленный боец окажет нам любезность и проявит свой высокий интеллект, пролив некоторый свет на концепцию национал-большевизма?

Этот вопрос задал профессор социологии и политики, высокий аскетичный интеллектуал с пронзительными глазами мистика. Хотя он родился в Голландии, родители привезли его в Африку еще в детстве, и доктор Хендрик Френч Фервурд теперь был одним из выдающихся умов среди африканеров и лидером выражения устремлений своего народа. Он читал лекции первокурсникам всего в одном семестре, припасая свои основные усилия для своего факультета. Теперь он высокомерно улыбался, когда Манфред медленно встал и собрался с мыслями.

Доктор Фервурд выждал несколько секунд и уже собрался махнуть рукой, предлагая студенту сесть, поскольку тот явно умом не блистал, но тут Манфред начал отвечать, тщательно, с грамматической безупречностью формулируя фразы и со своим недавно приобретенным акцентом Стелленбоса, в чем ему немало помогал Рольф, – это был «оксфордский акцент африкаанса».

– В противоположность революционной идеологии традиционного большевизма, развившегося под руководством Ленина, национал-большевизм изначально представляет собой термин, используемый в Германии для описания политики сопротивления Версальскому договору…

Доктор Фервурд моргнул и перестал улыбаться. Этот парень за милю почуял ловушку и моментально разделил две эти концепции.

– Можете ли вы сказать нам, кто сформулировал эту идею? – резко спросил доктор Фервурд, и в его обычно холодном тоне послышалось нечто вроде раздражения.

– Полагаю, впервые она была высказана в тысяча девятьсот девятнадцатом году Карлом Радеком. Он организовал союз пролетариев против их вечных западных врагов: Британии, Франции и Соединенных Штатов.

Профессор наклонился вперед, как сокол, подстерегающий добычу.

– На ваш взгляд, сэр, имеет ли эта или подобная доктрина какое-либо значение в современной политике Южной Африки?

Остаток времени занятия эти двое сосредоточились друг на друге, а однокурсники Манфреда, освобожденные от необходимости думать, слушали кто с интересом, а кто со скукой.

Вечером в следующую субботу, когда Манфред завоевал титул чемпиона университета в полутяжелом весе в битком набитом спортивном зале, доктор Фервурд сидел во втором ряду. Прежде его ни разу не видели на каком-либо из университетских соревнований, кроме, конечно, матчей регби, которые ни один из уважающих себя африканеров не пропустил бы.

Несколько дней спустя профессор послал за Манфредом якобы для обсуждения представленного юношей эссе по истории либерализма, но их дискуссия продолжалась больше часа и захватила много других тем. Затем доктор Фервурд остановил Манфреда уже у двери:

– Вот книга, которую, возможно, вам еще не приходилось видеть. – Он протянул ее через стол. – Храните ее столько времени, сколько вам понадобится, а когда прочтете, сообщите мне ваше мнение.

Манфред спешил на следующую лекцию, так что даже не прочитал название, а когда вернулся в свою комнату, бросил ее на стол. Рольф уже ждал его для вечерней пробежки, и Манфред даже не посмотрел на книгу до тех пор, пока поздно вечером не переоделся в пижаму.

Он взял книгу и понял, что уже слышал о ней, и написана она была на немецком. Манфред не выпускал книгу из рук до самого рассвета, когда в щель между занавесками на его окне не проник слабый свет, а на подоконнике не заворковали сизые голуби. Закрыв книгу, он еще раз прочитал название: «Майн кампф» Адольфа Гитлера.

Весь этот день прошел для него в состоянии почти религиозного откровения, и в обед он поспешил вернуться в свою комнату, чтобы продолжить чтение. Автор обращался прямо к нему, лично, взывая к его немецкой и арийской крови. У Манфреда возникло сверхъестественное ощущение, что книга была написана исключительно для него. А зачем бы еще герр Гитлер включил в текст такие пассажи?

Считается естественным и почетным, что молодой человек должен учиться фехтовать и сражаться на дуэлях направо и налево, но если он боксирует, то это воспринимается как нечто вульгарное! Почему? Нет вида спорта, который бы так сильно, как этот, развивал дух атаки, требовал молниеносных решений и тренировал тело в стальной ловкости… но прежде всего молодое здоровое тело должно также научиться выносить удары – в назначение идеологии нации не входит выращивать массу мирных эстетов и физических дегенератов… Если бы наша интеллектуальная элита не была воспитана исключительно по правилам высшего класса, если бы вместо этого они старательно учились боксу, немецкая революция болтунов, дезертиров и прочего сброда никогда не была бы возможна…

Манфред вздрогнул от предчувствия, когда увидел собственные, почти не сформулированные представления о личной морали выраженными так четко.

Параллельно с тренировкой тела должна начаться борьба против отравления души. Вся наша публичная жизни нынче нечто вроде теплицы для сексуальных идей и их поощрения…

Манфред и сам страдал от подобных мук, это было нечто вроде ловушек для юных и чистых. Ему приходилось бороться со злом похоти собственного тела, когда он видел журналы и афиши фильмов – всегда написанные на английском, вырождающемся языке, который он все сильнее ненавидел, и везде изображались полуобнаженные женщины…

– Ты прав, – бормотал Манфред, лихорадочно переворачивая страницы. – Ты излагаешь великие истины для всего человечества. Мы должны быть чистыми и сильными…

Потом его сердце подпрыгнуло, когда он увидел недвусмысленно изложенные другие истины, о которых прежде слышал лишь мельком. И он перенесся на годы назад, в лагерь бродяг рядом с железной дорогой у Виндхука, и опять увидел старые карикатуры в газете: Хоггенхеймер гонит народ африканеров в рабство. Его охватила ярость, и он дрожал от гнева, когда читал:

С сатанинской радостью на лице черноволосый юный иудей прячется в тени, подстерегая ничего не подозревающую девицу, которую он осквернит своей кровью, уведя ее от ее народа…

В воображении Манфреда возникло нежное светлое тело Сары, распростертое под жирным волосатым Хоггенхеймером, и он уже готов был убить кого-нибудь.

Потом автор вскрыл вену его крови африканера так искусно, что душа Манфреда словно начала кровоточить над страницей.

Это именно иудеи привели черных на земли Рейна, всегда с одной и той же тайной мыслью и откровенной целью погубить ненавидимую белую расу вынужденным кровосмешением…

Манфред содрогнулся. «Swartgevaar!» – «Черная опасность!» – таков был боевой клич его народа в течение тех веков, что они жили в Африке, и сердце Манфреда снова забилось при этом атавистическом зове.

Он дочитал книгу, потрясенный и измученный, чего с ним никогда не случалось на ринге. Хотя было уже поздно, он отправился на поиски человека, одолжившего ему эту книгу, и они жарко и серьезно проговорили далеко за полночь.

На следующий день профессор произнес одобрительное слово в среде неких высокопоставленных личностей:

– Я нашел того, кто, я уверен, станет ценным рекрутом для нас, человека с восприимчивым умом, который вскоре завоюет немалый авторитет среди нашей молодежи.

Имя Манфреда было предложено высшему совету тайного общества на следующем собрании:

– Один из лучших студентов университета, старшекурсник в Рюст-эн-Вреде, близок с ним…

– Завербуйте его, – приказал председатель совета.

Пять дней в неделю Рольф и Манфред вместе пробегали тренировочный маршрут по горам; маршрут был трудным, с крутыми подъемами и неровными тропами. Во время очередной пробежки через пять миль они остановились, чтобы напиться у заводи под прозрачным белым водопадом. Рольф наблюдал, как Манфред опустился на колени на скользких влажных камнях и, зачерпнув двумя пригоршнями чистой холодной воды, влил ее себе в рот.

«Да, это хороший выбор», – мысленно согласился он с решением своих старших. Легкий жилет и шорты не скрывали сильного, но грациозного и подвижного тела Манфреда, а его сияющие медные волосы и красивые черты лица привлекали внимание. Но главное, что отличало его от других, – это золотистые топазовые глаза. Даже Рольф чувствовал себя в тени рядом с этим юношей, исторгающим растущую уверенность и убежденность.

«Он станет сильным лидером, таким, в каком мы отчаянно нуждаемся».

Манфред снова вскочил на ноги, смахивая с губ капли воды.

– Вперед, лентяй! – засмеялся он. – Кто прибежит домой последним – тот большевик!

Но Рольф остановил его.

– Сегодня я хочу поговорить с тобой, – начал он.

Манфред нахмурился:

– Эй, приятель, мы только тем и занимаемся, что болтаем! Почему именно здесь?

– Потому что здесь никто нас не подслушает. И ты ошибаешься, Мани, есть и такие, кто не только болтает. Мы готовимся к действию, к серьезной борьбе, к такой борьбе, какая тебе нравится.

Манфред повернулся к нему, мгновенно заинтересовавшись, и присел перед Рольфом на корточки.

– Кто? Какие действия? – требовательно спросил он, и Рольф чуть наклонил голову.

– Тайная элита преданных африканеров, вожди нашего народа, люди из высшей части общества, из правительства, сферы образования, из деловых кругов нации… вот кто они, Мани. И не только лидеры сегодняшнего дня, Мани, но и завтрашнего тоже. Люди вроде тебя и меня, Мани, вот кто.

– Тайное общество? – Манфред покачнулся на пятках.

– Нет, Мани, нечто гораздо большее. Тайная армия, готовая сражаться за наш бедный угнетенный народ. Готовая умереть ради того, чтобы вернуть нам величие.

Манфред ощутил, как шевельнулись волоски на его руках и затылке, когда по его венам пробежала нервная дрожь, вызванная словами Рольфа. Его реакция была мгновенной и безусловной.

– Солдаты, Мани, штурмовики нашего народа, – продолжил Рольф.

– Ты один из них, Рольф?

– Да, Мани, я один из них, и ты тоже. Ты привлек внимание нашего высшего совета. Мне предложили поговорить с тобой, пригласить присоединиться к нам в нашем походе навстречу судьбе, к нашей борьбе за судьбу нашего народа.

– А кто наши вожди? И как называется эта тайная армия?

– Ты все узнаешь. Тебе расскажут все, когда ты дашь клятву верности, – пообещал Рольф.

Он протянул руку, чтобы сжать мощное предплечье Манфреда.

– Ты принимаешь зов долга? – спросил он. – Присоединишься к нам, Манфред де ла Рей? Будешь носить наш мундир и сражаться в наших рядах?

Голландская кровь Манфреда, подозрительная и склонная к размышлениям, откликнулась на обещание тайной интриги, в то время как его немецкая половина жаждала порядка и власти общества яростных воинов, современных тевтонских рыцарей, решительных и безжалостных во имя Господа и страны. И хотя он этого не осознавал, некоторая склонность к пышности и театральности, унаследованная им от матери-француженки, влекла его к военной помпезности, мундирам и орлам, которые, похоже, предлагал ему Рольф.

Манфред протянул руку и сжал плечо Рольфа, и они стояли так, глядя друг другу в глаза.

– От всего сердца, – негромко произнес Манфред. – Я присоединюсь к вам всем моим сердцем.

Высоко над горами Стелленбоса висела полная луна, заливая их склоны серебром и погружая ложбины и расщелины в глубочайшую тьму. Южный Крест сиял в небе, но он казался чем-то незначительным по сравнению с огромным огненным крестом, пылавшим ближе и яростнее, на большой лесной поляне. Поляна находилась в естественном природном амфитеатре, скрытом густым хвойным лесом вокруг него, тайное место, спрятанное от любопытных или враждебных глаз, безупречное для избранной цели.

Под огненным крестом собрались штурмовики, их полированные портупеи и пряжки поблескивали в свете пламени и сиянии факелов, которые держал каждый из них. Присутствовало не более трех сотен человек – это была элита; на лицах собравшихся отражалась торжественная гордость, когда они наблюдали за небольшой группой новых рекрутов, вышедших из леса и спускавшихся по склону на поляну, где их ждал генерал.

Манфред де ла Рей первым привлек внимание командиров. Он облачился в черную рубашку, верховые бриджи и высокие верховые сапоги, но голова осталась непокрытой, а на одежде не было никаких значков или эмблем, если не считать кинжала в ножнах на поясе.

Главнокомандующий вышел вперед и остановился в шаге от Манфреда. Он представлял собой внушительную фигуру – высокий мужчина с морщинистым обветренным лицом и крепким выступающим подбородком. Хотя он раздался в талии и под черной рубашкой выдавался живот, это был мужчина в расцвете сил, черногривый лев во всем своем великолепии, и вокруг него распространялась аура силы и власти.

Манфред сразу его узнал, потому что это лицо часто появлялось в политических колонках национальной газеты. Этот человек состоял в правительстве, был администратором одной из провинций и имел мощное влияние, которое распространялось далеко.

– Манфред де ла Рей, – заговорил командующий звучным голосом, – готов ли ты принести клятву на крови?

– Готов, – четко ответил Манфред и вынул из ножен серебряный кинжал.

Из рядов позади него вышел Рольф Стандер – в полном мундире, в фуражке и высоких ботинках, со знаком свастики на правом рукаве – и достал из кобуры пистолет. Он взвел курок и прижал дуло пистолета к груди Манфреда, метя прямо в сердце, но Манфред даже не моргнул. Рольф был его поручителем. Пистолет символизировал тот факт, что он станет и его палачом, если Манфред когда-либо изменит кровавой клятве, которую собирался принести.

Командир торжественно протянул Манфреду лист жесткой пергаментной бумаги. Наверху лист был украшен изображением знака общества: стилизованной роговой пороховницей, как те, что использовались фуртреккерами, пионерами его народа. Под ней был напечатал текст клятвы, и Манфред взял лист одной рукой, а другой прижал острие кинжала к собственному сердцу, обозначая готовность отдать жизнь за идеалы братства.

– Перед всемилостивым Господом и перед моими товарищами, – громко прочитал он, – я полностью отдаюсь на волю судьбы, предопределенной божественными силами для моего народа. Клянусь быть верным заповедям Оссевабрандвага и выполнять приказы старших. Жизнью своей клянусь хранить тайну смертельной клятвы и почитать священными дела и поступки Оссевабрандвага. А если я предам своих товарищей, мою клятву или мой народ, я требую, чтобы месть следовала за мной до самой моей предательской могилы. И я взываю к моим товарищам, чтобы они услышали меня.

Если я иду вперед, следуйте за мной.

Если я отступаю, убейте меня.

Если я погибну, отомстите за меня.

Да поможет мне всемогущий Господь!

И Манфред провел серебряным лезвием по своему запястью, так что кровь брызнула темно-рубиновыми каплями в свете факелов, и юноша окропил ею пергамент.

Главнокомандующий шагнул вперед и обнял Манфреда, а за его спиной черные ряды взорвались воинственным ревом одобрения. Рольф Стандер вложил пистолет в кобуру, его глаза сверкали от слез гордости. Когда командующий отошел, Рольф бросился к Манфреду и сжал его правую руку.

– Мой брат! – прошептал он прерывисто. – Теперь мы настоящие братья!

В середине ноября Манфред сдал последние экзамены семестра третьим из ста пятидесяти трех студентов младшего курса.

Через три дня после того, как были объявлены результаты, команда боксеров Стелленбоса во главе с тренером отправилась на межуниверситетские соревнования. В этом году местом проведения соревнований стал университет Витватерсранда в Йоханнесбурге, и боксеры из других университетов Южной Африки съезжались туда со всех концов Союза.

Команда Стелленбоса отправлялась в тысячемильное путешествие на поезде, и на станции их провожала ликующая, поющая толпа студентов и преподавателей.

Дядя Тромп поцеловал на прощание своих женщин, начиная с тети Труди и заканчивая Сарой, самой младшей, и Манфред последовал его примеру. Он надел блейзер цветов команды и соломенную шляпу канотье, и он был так высок и красив, что Сара не удержалась и расплакалась, когда он наклонился над ней. Она обняла его за шею обеими руками и сжала изо всех сил.

– Ну-ну, не будь таким глупым утенком, – проворчал ей в ухо Манфред, но его голос охрип от странного и непривычного волнения, охватившего его при соприкосновении ее горячей шелковистой щеки с его щекой.

– О Мани, ты уезжаешь так далеко! – Она пыталась скрыть слезы, прижавшись к его шее. – Нас никогда еще не разделяло такое расстояние.

– Перестань, мартышка! На тебя люди смотрят! – мягко выбранил ее Манфред. – Поцелуй меня, и я привезу тебе подарок.

– Не надо мне подарков! Мне нужен ты! – шмыгнула носом Сара, а потом подняла голову и прижалась губами к его рту.

Ее губы словно плавились от внутреннего жара, они были влажными и сладкими, как спелое яблоко.

Это длилось всего несколько секунд, но Манфред вдруг остро осознал, что Сара может оказаться в его объятиях обнаженной… и он чуть не сгорел от стыда и отвращения к предательству собственного тела, к греху, который, казалось, дымился в его крови и взрывался в его мозгу, как ракета. Он резко отстранился, и на лице Сары отразились озадаченность и обида; она еще не успела опустить руки, когда Манфред вскочил на ступеньки площадки вагона и поспешил присоединиться к шумной ораве и суете своей команды.

Когда поезд отошел от станции, Сара все так же стояла немного в стороне от других девочек, а когда они все повернулись и пошли с платформы, она еще немного помедлила, глядя вслед набиравшему скорость поезду, убегавшему к горам. Наконец поворот дороги скрыл от нее вагоны.

Когда Манфред, смотревший в окно, повернулся, он увидел, что Рольф Стандер насмешливо наблюдает за ним. Рольф усмехнулся и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Манфред обжег его яростным и смятенным взглядом:

– Hou jou bek![14] Побереги свою челюсть, приятель!

Межуниверситетские соревнования продолжались десять дней, по пять раундов в каждой весовой категории; все участники должны были биться через день.

Манфред был вторым номером в своей категории, а это значило, что в последнем бою он вполне может встретиться с обладателем пояса чемпиона. Нынешний чемпион был студентом инженерного факультета, только что окончившим университет Витватерсранда. Он ни разу не проиграл за всю свою карьеру и уже заявил о своем намерении стать профессионалом сразу после Олимпийских игр, куда его определенно собирались послать.

Лев Калахари встречается с самым суровым испытанием за всю свою стремительную карьеру! Обойдутся ли с ним так, как он обходился с другими? Этот вопрос волнует всех, и на него нам ответит Ян Рашмор, если все пойдет так, как ожидается, – писал спортивный обозреватель «Ранд дейли мейл». – Похоже, никто из участников соревнования не сможет помешать встрече де ла Рея и Рашмора вечером в субботу, 20 декабря 1935 года. Правая рука Рашмора, сотворенная из гранита и гелигнита, против штормового нападения де ла Рея, владеющего обеими руками; ваш корреспондент не пропустил бы эту встречу за все золото, что лежит под улицами Йоханнесбурга.

Манфред выиграл первые два боя с оскорбительной легкостью. Его противники, напуганные его репутацией, уже во втором раунде сдались перед градом ударов красных перчаток, и среда стала для Манфреда днем отдыха.

Он проснулся раньше всех и вышел из общежития принимавшего их университета, пропустив завтрак, чтобы успеть на ранний утренний поезд с центрального вокзала Йоханнесбурга. Путь по открытой равнине занимал меньше часа.

Манфред скромно позавтракал в буфете вокзала Претории, а потом с неохотой пошел пешком.

Центральная тюрьма Претории представляла собой уродливое прямоугольное здание, и интерьер был таким же неприветливым и угнетающим. Здесь приводились в исполнение все казни и содержались те, кто получил пожизненный срок.

Манфред вошел в приемную для посетителей, поговорил с сидевшим за столом неулыбчивым старшим тюремщиком и заполнил бланк заявления.

Он немного задержался над пунктом «отношение к заключенному», но потом дерзко написал: «Сын».

Когда он вернул бланк надзирателю, тот медленно и внимательно все прочитал, а потом поднял голову и посмотрел на Манфреда, мрачно и отстраненно.

– У него не было посетителей за все эти годы, ни одного, – сказал он.

– Я не мог приехать раньше, – попытался оправдаться Манфред. – Были причины.

– Все так говорят. – Тут выражение лица тюремщика слегка изменилось. – Вы ведь боксер, да?

– Верно, – кивнул Манфред.

И тут он, следуя порыву, подал тайный сигнал «стражей воловьей повозки», и тюремщик изумленно моргнул, потом снова уставился на бланк, лежавший перед ним.

– Ладно, хорошо. Посидите тут. Я вас позову, когда он будет готов, – сказал он.

Затем под прикрытием столешницы тюремщик подал юноше ответный сигнал Оссевабрандвага.

– Убей в субботу этого ублюдка-руйнек, – прошептал он и отвернулся.

Манфред поразился, и в то же время у него поднялось настроение при мысли о том, как далеко братство протянуло свои руки, собирая его народ воедино.

Через десять минут тюремщик провел Манфреда в камеру с зелеными стенами и высокими зарешеченными окнами; там стояли только простой дощатый стол и три стула с прямыми спинками. На одном из стульев сидел какой-то старик, но это был незнакомец, и Манфред в ожидании посмотрел мимо него.

Старик медленно поднялся. Он согнулся от возраста и тяжелой работы, его кожа сморщилась, обожженная солнцем. Волосы были тонкими и белыми, как сырой хлопок, и почти не скрывали черепа, пятнистого, как яйцо зуйка. Его тощая костлявая шея торчала из грубой хлопчатой тюремной одежды, как шея черепахи из панциря, а глаза, бесцветные, поблекшие, с красными веками, слезились – капли повисали на ресницах, словно роса.

– Папа? – недоверчиво произнес Манфред, увидев пустой рукав.

Старик беззвучно заплакал. Его плечи тряслись, слезы стекали с красных век и ползли по щекам.

– Папа? – повторил Манфред, и его охватила удушающая ярость. – Что они сделали с тобой?

Он бросился вперед, чтобы обнять отца, стараясь скрыть его лицо от тюремщика, стараясь защитить его, спрятать его слабость и слезы.

– Папа! Папа! – беспомощно повторял он, гладя худые плечи под грубой одеждой, а потом обернулся к тюремщику в безмолвной мольбе.

– Я не могу оставить вас одних. – Мужчина понял желание Манфреда, но покачал головой. – Таковы правила, мне это может стоить работы.

– Пожалуйста… – прошептал Манфред.

– Ты можешь дать мне слово, как брат, что не попытаешься помочь ему сбежать?

– Даю слово, как брат! – ответил Манфред.

– Десять минут, – решил тюремщик. – Я не могу дать вам больше.

Он повернулся и вышел, заперев стальную зеленую дверь.

– Папа…

Манфред усадил дрожащего старика на стул и опустился перед ним на колени.

Лотар де ла Рей отер мокрые щеки ладонью и попытался улыбнуться, но улыбка получилась неуверенная, а голос дрожал.

– Посмотри на меня, я рыдаю, как старуха. Но я просто потрясен, что снова вижу тебя. Я уже в порядке. Все хорошо. Дай посмотреть на тебя, дай мне просто посмотреть на тебя минутку…

Он отстранился и пристально посмотрел в лицо Манфреду.

– Каким ты стал мужчиной… сильным, уверенным, красивым, каким был я в твоем возрасте.

Он провел по лицу Манфреда кончиками пальцев. Рука у него была холодной, а кожа грубой, как у акулы.

– Я читал о тебе, сынок. Тут нам позволяют получать газеты. Я вырезаю все заметки о тебе и храню их под матрасом. Я горжусь тобой, так горжусь! Мы все здесь тобой гордимся, даже стукачи!

– Пап! Как они с тобой обращаются? – перебил его Манфред.

– Хорошо, Мани, хорошо. – Лотар опустил взгляд, его губы дрогнули от отчаяния. – Просто… «навсегда» – это такой долгий срок… Такой долгий, Мани, очень долгий, и иногда я думаю о пустыне, о горизонтах, что превращаются в далекий дым, и о высоком синем небе… – Он умолк и попытался улыбнуться. – И я думаю о тебе каждый день… не проходит и дня, чтобы я не молился Господу: «Позаботься о моем сыне».

– Нет, папа, пожалуйста, – умоляюще произнес Манфред. – Не надо! Ты и меня заставишь плакать! – Он поднялся и переставил свой стул ближе к отцовскому. – Я тоже думаю о тебе, папа, каждый день. Я хотел написать тебе. Я говорил с дядей Тромпом, но он сказал, что будет лучше, если…

Лотар сжал его руку, заставляя замолчать:

– Ja, Мани, так было лучше. Тромп Бирман мудрый человек, ему виднее. – Он улыбнулся более убедительно. – Каким высоким ты вырос, и цвет твоих волос… точно такой же, какой у меня был раньше. С тобой все будет в порядке, я знаю. Что ты решил насчет своей жизни? Расскажи поскорей. У нас так мало времени.

– Я изучаю право в Стелленбосе. Первый курс окончил третьим.

– Это прекрасно, сынок, а потом?

– Я пока не уверен, папа, но думаю, что я должен бороться за наш народ. Думаю, я был призван для того, чтобы добиваться справедливости для всех нас.

– Политика? – спросил Лотар, и когда Манфред кивнул, продолжил: – Трудный путь, полный неожиданных поворотов. Я всегда предпочитал прямую дорогу – и чтобы подо мной был конь, а в руках винтовка. – Тут он печально и язвительно хмыкнул. – И посмотри, куда эта дорога меня привела.

– Я тоже буду бороться, папа. Когда наступит час, я сам выберу поле боя.

– Ох, сынок… История жестока к нашему народу. Иногда я с отчаянием думаю, что мы навсегда обречены быть неудачниками.

– Ты ошибаешься! – Выражение лица Манфреда стало жестким, а голос хриплым. – Наш день придет, он уже начинается. Недолго нам оставаться жертвами несправедливости.

Ему хотелось рассказать обо всем отцу, но он вспомнил клятву на крови и умолк.

– Мани… – Его отец наклонился к нему ближе, оглядев камеру, как заговорщик, прежде чем слегка потянул рукав Манфреда. – Алмазы… ты сохранил твои алмазы? – требовательно спросил он.

И он тут же увидел ответ на лице Манфреда.

– Что с ними случилось? – Отчаяние Лотара тяжело было видеть. – Они были моим наследством для тебя, всем, что я мог тебе оставить. Где они?

– Дядя Тромп… он нашел их четыре года назад. И сказал, что они – зло, деньги дьявола, и заставил меня их уничтожить.

– Уничтожить? – Лотар уставился на сына.

– Разбить их на наковальне кувалдой. Превратить в порошок, все до единого.

Тут Манфред увидел, как в отце вспыхнул прежний яростный дух. Лотар вскочил и принялся метаться по камере, бешено крича:

– Тромп Бирман, если бы я мог до тебя добраться! Ты всегда был упрямым лицемерным ханжой!..

Он умолк и снова сел рядом с сыном.

– Мани, но есть и другие. Ты помнишь… тот холм в пустыне? Я оставил их там для тебя. Ты должен туда вернуться.

Манфред отвернулся. Годы подряд он пытался изгнать из памяти это воспоминание. Это было зло, память о великом зле, связанном с ужасом, стыдом и горем… Он старался закрыть свой ум перед тем периодом своей жизни. Это было так давно, и он почти преуспел, но теперь при словах отца он снова ощутил в глубине горла отвратительный запах гангрены и увидел пакет с сокровищем, скользнувший в расщелину в граните.

– Я не помню дорогу туда, папа. Мне никогда ее не найти.

Лотар дернул его за рукав.

– Хендрик! – пробормотал он. – Темный Хендрик! Он знает… он тебя отведет.

– Хендрик… – Манфред моргнул.

Какое-то имя, наполовину забытое, кусочек его прошлого… и вдруг он разом, отчетливо вспомнил огромную лысую голову, черное пушечное ядро.

– Хендрик… – повторил он. – Но он исчез. Я не знаю, где он. Наверное, вернулся в пустыню. Мне никогда его не найти.

– Нет-нет, Мани! Хендрик здесь, где-то неподалеку от Витватерсранда. Он теперь большой человек, вождь своего народа.

– Откуда ты знаешь, папа?

– Сарафанное радио! Мы здесь слышим обо всем. Слухи приходят снаружи, разные люди их приносят, и послания тоже. И Хендрик прислал мне словечко. Он меня не забыл. Мы были боевыми товарищами. Мы вместе проскакали десять тысяч миль и сражались в сотне битв. Он прислал мне весточку, сообщил, где я могу его найти, если когда-либо выберусь из этих проклятых стен. – Лотар наклонился вперед и, обхватив руками голову сына, прижался губами к его уху, жарко шепча, а потом отодвинулся. – Ты должен найти его там. Он отведет тебя к тому гранитному холму у реки Окаванго, и… о, милостивый Господь, как бы мне хотелось очутиться там, чтобы снова скакать с вами по пустыне!

В замке звякнул ключ, и Лотар в отчаянии встряхнул руку сына:

– Обещай, что ты это сделаешь, Мани.

– Папа, эти камни – зло!

– Обещай, сын, обещай, что я не зря выдержал все эти годы в тюрьме. Обещай, что ты вернешься за камнями.

– Обещаю, папа, – прошептал Манфред в тот момент, когда в камеру вошел тюремщик.

– Время вышло. Мне очень жаль.

– Могу я завтра снова прийти повидать отца?

Тюремщик покачал головой:

– Только одно посещение в месяц.

– Я напишу тебе, папа. – Манфред повернулся, чтобы обнять Лотара. – Теперь я буду писать тебе каждую неделю.

Но Лотар кивнул без всякого выражения; его лицо замкнулось, глаза затуманились.

– Ja. Пиши мне иногда, – согласился он и потащился прочь из камеры.

Манфред смотрел на закрывшуюся зеленую дверь, пока надзиратель не коснулся его плеча:

– Идемте.

Манфред последовал за ним, обуреваемый смешанными чувствами. И только когда он вышел за ворота на солнечный свет и посмотрел на высокое синее африканское небо, о котором с такой тоской говорил его отец, одна из эмоций затмила все остальные.

Это была ярость, слепая безнадежная ярость, и она все нарастала в следующие дни, казалось достигнув наивысшей точки в тот момент, когда Манфред шел по проходу между скамьями, заполненными орущими зрителями, к ярко освещенному рингу, одетый в блестящий шелк, с алыми перчатками на руках и с жаждой убийства в сердце.

Сантэн проснулась раньше Блэйна; она жалела о каждой секунде, потраченной на сон. Снаружи было еще темно, потому что коттедж стоял близко к высокой горе с плоской вершиной, и та своей массой закрывала первые лучи рассвета, хотя в маленьком саду, обнесенном стеной, уже сонно чирикали и щебетали птицы. Сантэн распорядилась посадить вдоль стены текому и жимолость, чтобы привлечь пташек, а еще по ее приказу садовник ежедневно пополнял кормушки.

Сантэн потратила месяцы на то, чтобы найти идеальный коттедж. Он должен был располагаться в хорошо спрятанном месте, иметь крытую парковку для ее «даймлера» и новенького «бентли» Блэйна, потому что обе машины сразу привлекали внимание. Он должен был находиться в десяти минутах пешего хода от парламента и офиса Блэйна в одном из крыльев внушительного здания Герберта Бейкера, предназначенного для кабинета министров. Из него должен был открываться вид на гору, и стоять ему следовало на одной из узких улочек немодного пригорода, куда ни один из их друзей, деловых партнеров, парламентариев, врагов или представителей прессы никогда не вздумал бы забрести. Но прежде всего он должен был обладать особой атмосферой.

Когда наконец Сантэн вошла в него, она даже не увидела грязных и поблекших обоев или потертых ковров на полу. Она стояла в главной комнате и мягко улыбалась. «Здесь жили счастливые люди. Да, это то, что нужно. Я куплю его».

Она зарегистрировала покупку на одну из своих холдинговых компаний, но ремонт не доверила никому из архитекторов или декораторов. Всю реконструкцию Сантэн спланировала и выполнила сама.

«Это будет самое идеальное из всех любовных гнездышек, какие только строились на свете». Она установила для себя свои обычные недостижимые стандарты и, когда начались работы, каждое утро советовалась со строителем и его плотниками, сантехниками и малярами. Они снесли перегородки между четырьмя крошечными спальнями и превратили их в один будуар с французскими окнами с жалюзи, выходившими в огороженный сад, за которым вставала высокая стена желтого песчаника – Столовая гора, а за ней виднелись серые утесы.

Сантэн сделала отдельные ванные комнаты для Блэйна и для себя, при этом его ванную отделала кремовым итальянским мрамором с рубиново-красными прожилками и оснастила кранами в виде золотых дельфинов, а свою превратила в шатер бедуина, задрапировав розовым шелком.

Кровать представляла собой музейный экспонат, выполненный в стиле итальянского Ренессанса, инкрустированный слоновой костью и золотом. «Мы можем на ней играть в поло в межсезонье», – заметил Блэйн, впервые увидев ее. Сантэн повесила в спальне картину своего любимого Тёрнера с изображением золотого моря, залитого солнечным светом, расположив ее так, чтобы пейзаж был хорошо виден с кровати. В столовой она повесила полотно Пьера Боннара, осветив его канделябром, представлявшим собой перевернутую рождественскую елку из хрусталя, а на буфете расставила лучшие образцы своей коллекции серебра эпох королевы Анны и Людовика Четырнадцатого.

Она наняла постоянный штат из четырех человек, включая лакея для Блэйна и садовника. В повара она выбрала малайца, творившего божественный плов, южноафриканский боботи[15] и индонезийский рийстафель[16], каких Блэйн, знаток карри, обожавший пряности, никогда и не пробовал.

Продавец цветов из ее магазина перед церковью Грут-Керк неподалеку от здания парламента получил контракт на ежедневную поставку в коттедж огромных букетов желтых роз, а еще Сантэн устроила небольшой винный погреб с благороднейшими винами из собственных гигантских погребов Вельтевредена и за безумную цену создала комнату-холодильник с отдельным входом, чтобы хранить окорока и сыры, банки с икрой и копченых шотландских лососей, а также прочее в этом роде, необходимое для жизни по высшему классу.

Тем не менее при всем ее любовном внимании к деталям и тщательном планировании им везло, если они могли провести там хотя бы одну ночь в месяц. Хотя случались и недолгие украденные часы, которые Сантэн копила и запасала, как бриллианты, словно самый жадный скряга: обеды вдвоем, когда парламент объявлял перерыв, или полуночные антракты, когда кабинет министров заседал допоздна. Происходили и случайные встречи днем – когда его жена Изабелла думала, что он уехал на тренировку по поло или на встречу с министрами.

Теперь Сантэн осторожно повернула голову на кружевной подушке и посмотрела на Блэйна. Сквозь жалюзи сочился легкий свет, и черты Блэйна казались вырезанными из слоновой кости. Сантэн подумала, что он выглядит как спящий римский цезарь, с его крупным носом и широким властным ртом.

«Похож, если не считать ушей», – подумала Сантэн и подавила смешок.

Как ни странно, даже через три года в его присутствии она по-прежнему чувствовала себя девчонкой. Она тихо встала, стараясь не встряхнуть матрас и не потревожить Блэйна, взяла с кушетки свой халат и выскользнула в ванную комнату.

Она быстро расчесала волосы, уложила их в темные локоны, попутно ища седые волоски, а потом с облегчением принялась чистить зубы и промывать глаза лосьоном из маленькой голубой бутылочки, пока они не засияли. Потом наложила крем и стерла его излишки. Блэйн любил, когда на ее коже не было косметики. Сев на биде, Сантэн снова улыбнулась, вспомнив насмешливое изумление Блэйна, когда тот впервые увидел этот предмет.

– Чудесно! – воскликнул он. – Конская поилка в ванной комнате! Вот уж пригодилась!

А иногда Блэйн бывал таким романтичным, что казался почти французом. Сантэн засмеялась от предвкушения, взяла из гардероба свежий шелковый халат и поспешила в кухню. Слуги пребывали в волнении и оживленно болтали, потому что здесь был хозяин, а все они обожали Блэйна.

– Ты их получил, Хаджи? – быстро спросила Сантэн, обращаясь к повару так, как положено уважительно обращаться к тому, кто совершил паломничество в Мекку.

Повар-малаец, похожий на желтого, как масло, гнома в красной феске с кисточкой, усмехнулся и гордо предъявил пару крупных жирных лососей.

– Доставили вчера с почтовым катером, мадам, – похвастался он.

– Хаджи, ты волшебник! – захлопала в ладоши Сантэн.

Шотландский лосось был у Блэйна любимым блюдом на завтрак.

– Ты приготовишь их так, как он любит, да?

Блэйн любил лосося тушенным в молоке. Хаджи явно обиделся на неуместность вопроса и отвернулся к плите.

А для Сантэн все это было чудесной игрой в жену, она притворялась, что Блэйн действительно принадлежит ей. Поэтому она внимательно проследила, как Мириам смолола кофейные зерна, а Халил закончил чистить серый в тонкую полоску костюм Блэйна и начал наводить военный блеск на его ботинки, прежде чем оставила их и снова прокралась в темную спальню.

У нее перехватило дыхание, когда она склонилась над кроватью, всматриваясь в лицо Блэйна. Даже через столько лет он производил на нее такое же впечатление.

– Я более предана тебе, чем любая жена, – произнесла она одними губами. – Более покорная, более любящая и…

Его рука вылетела из-под простыни так внезапно, что Сантэн взвизгнула от испуга, когда он уложил ее рядом с собой и накрыл простыней.

– Так ты давно не спишь! – простонала Сантэн. – О, ты ужасный человек, тебе совсем нельзя доверять!

Они до сих пор время от времени бросались друг на друга с безумной страстью, и начинался чувственный марафон, взрывавшийся под конец гигантским всплеском света и красок, как на картине Тёрнера на стене перед ними. Но куда чаще, как и сегодняшним утром, это походило на крепость любви, основательную и неприступную. Они с неохотой покидали ее, медленно, неторопливо разъединяясь, а день уже наполнял комнату золотом, и они слышали звон тарелок, расставляемых для завтрака на террасе за жалюзи.

Сантэн принесла Блэйну его халат, длинный, из шелковой китайской парчи, темно-синий, отделанный алым, с поясом, расшитым перламутром, и бархатными лацканами. Сантэн выбрала этот халат за его экзотичность, столь далекую от обычного строгого стиля одежды Блэйна.

– Я бы не надел его ни перед кем другим в мире! – заявил Блэйн, осторожно держа халат перед собой на вытянутых руках, когда Сантэн преподнесла ему такую диковину на день рождения.

– Если и наденешь, постарайся, чтобы я тебя на этом не поймала! – предостерегла его Сантэн.

Но после первого потрясения Блэйну стало нравиться красоваться перед ней в этом халате.

Рука об руку они вышли на террасу, и Хаджа с Мириам просияли от радости и с поклонами ждали, пока хозяева займут места за столом в утреннем свете.

Быстрым, но пристальным взглядом Сантэн осмотрела все, убеждаясь в безупречности всего, от роз в хрустальной вазе Рене Лалика до снежно-белой льняной скатерти и хрустального, отделанного серебром с позолотой кувшина Фаберже, наполненного свежевыжатым соком грейпфрута, и лишь после этого развернула утреннюю газету и начала читать ее Блейну вслух.

Все шло в привычном порядке: сначала заголовки, потом отчеты парламента, на которые она ждала комментариев Блэйна, добавляя собственные суждения, затем Сантэн переходила к финансовым страницам и отчетам биржи, и наконец шли спортивные страницы, и, если там обнаруживались какие-то упоминания о поло, на них Сантэн останавливалась в особенности.

– О, тут говорят так же, как ты вчера говорил, – «решительный ответ министра без портфеля».

Блэйн улыбнулся, поднося ко рту кусок лосося.

– Едва ли решительный, – возразил он. – Лучше сказать – «взбешенный».

– Это из-за тайных обществ?

– Слишком много суеты из-за этих воинственных организаций. Они, похоже, воодушевлены герром Гитлером и его бандой политических головорезов.

– Но что-то тут есть? – Сантэн отпила кофе. Она так и не смогла приучить свой желудок к английским завтракам. – Ты как будто слишком легко отмахиваешься от всего этого. – Она посмотрела на Блэйна, прищурившись. – Ты чего-то недоговариваешь, да?

Она слишком хорошо его знала, и он виновато усмехнулся:

– Ничего не упускаешь, так?

– Можешь мне сказать?

– Вообще-то, не должен… – Блэйн нахмурился, но Сантэн ведь никогда не предавала его доверия. – Мы действительно очень встревожены, – признался он. – На самом деле Оу Баас считает, что это самая серьезная угроза после бунта четырнадцатого года, когда де Вет поднял своих коммандос на войну за кайзера. Все это настоящая политическая крапива и потенциальное минное поле.

Он сделал паузу, и Сантэн видела, что еще не все сказано, но спокойно ждала, когда Блэйн решится рассказать.

– Ладно, – вздохнул он наконец. – Оу Баас приказал мне возглавить комитет по расследованию – на уровне кабинета министров, строго секретно – и разобраться, что по-настоящему представляет собой Оссевабрандваг, «Стража воловьей повозки», самая экстремистская и крупная организация из всех. Они даже хуже, чем Брудербонд, Братство африканеров.

– Но почему ты, Блэйн? Дело-то гадкое, разве не так?

– Да, дело отвратительное, но он выбрал меня, потому что я не африканер. Независимый судья.

– Конечно, я слышала об африканерских «стражах». О них говорят уже много лет, только, похоже, никто ничего не знает по-настоящему.

– Крайне правые националисты, антисемиты, противники черных, обвиняют во всех бедах своего мира коварный Альбион, приносят тайные клятвы на крови на полуночных сборищах, что-то вроде молодых неандертальцев, воодушевленных книгой «Майн кампф».

– Я еще не читала «Майн кампф». О ней все говорят. Она есть в переводе на английский или французский?

– Официально не издана, но у меня есть перевод Министерства иностранных дел. Это просто мешанина кошмаров и всякого непотребства, наставление по голой агрессии и фанатизму. Я могу дать тебе на время свой экземпляр, но это ужасающе дурная литература, от которой тебя затошнит.

– Возможно, он и не великий писатель, – уступила Сантэн, – но, Блэйн, что бы там Гитлер ни сотворил, он снова поставил Германию на ноги после катастрофы Веймарской республики. Германия – единственная страна в мире с полной занятостью населения и быстро развивающейся экономикой. Мои акции фирмы «Крупп и Фарбен» за последние девять месяцев почти вдвое выросли в цене. – Сантэн замолчала, увидев выражение лица Блэйна. – Что-то не так, Блэйн?

Он отложил нож и вилку и смотрел на нее.

– У тебя есть акции немецкой военной промышленности? – тихо спросил он.

Сантэн кивнула:

– Лучшее вложение, которое я сделала после отмены золотого стандарта…

Она резко умолкла; они никогда об этом не упоминали.

– Я ведь никогда не просил тебя сделать что-нибудь для меня, не так ли? – спросил Блэйн.

Сантэн тщательно обдумала его слова.

– Нет, не просил… никогда.

– Что ж, а теперь прошу. Продай немецкие оружейные акции.

Сантэн недоумевала:

– Почему, Блэйн?

– Потому что это все равно что вкладывать деньги в распространение рака или финансировать кампанию Чингисхана.

Сантэн промолчала, но выражение лица стало отсутствующим, взгляд стал рассеянным, глаза чуть близоруко прищурились. Когда Блэйн впервые такое увидел, он встревожился; ему понадобилось некоторое время, чтобы понять: когда Сантэн вот так щурится, она занимается мысленной арифметикой, и теперь его зачаровывало то, с какой скоростью она производила свои вычисления.

Взгляд Сантэн снова стал осмысленным, и она улыбнулась в знак согласия.

– По вчерашним ценам я получу прибыль в сто двадцать шесть тысяч фунтов. Все равно пора их продавать. Я дам телеграмму лондонскому брокеру, как только откроется почта.

– Спасибо, любимая. – Блэйн скорбно покачал головой. – Но мне бы хотелось, чтобы ты искала прибыли где-то в другом месте.

– Ты, возможно, неверно оцениваешь ситуацию, chéri, – осторожно предположила Сантэн. – Может, Гитлер не так страшен, как тебе кажется.

– Ему незачем быть таким страшным, как мне кажется, Сантэн. Он просто должен быть так страшен, как в своей книге, чтобы можно было счесть его скопищем кошмаров.

Блэйн откусил кусочек лосося и закрыл глаза в легком экстазе. Сантэн наблюдала за ним с удовольствием, почти не уступающим его собственному. Он проглотил кусочек, открыл глаза и взмахом вилки объявил тему закрытой.

– Довольно ужасов для такого великолепного утра. – Он улыбнулся. – Прочти мне спортивные страницы, женщина.

Сантэн с серьезным видом перелистала страницы газеты, потом приготовилась читать вслух, но вдруг кровь отлила от ее лица, и она покачнулась на стуле.

Блэйн со стуком уронил вилку и нож и вскочил, чтобы поддержать ее.

– Что случилось, милая?

Он так встревожился, что побледнел почти так же, как она. Сантэн отмахнулась от его рук и уставилась на развернутую газету, дрожавшую в ее пальцах.

Блэйн встал за ее спиной и через плечо Сантэн просмотрел страницу. Там была статья о скачках в Кенилворте, прошедших в выходные. Сантэн выставила на это состязание отличного жеребца по кличке Бонер, и он почти на голову проиграл в главном забеге, но это не могло вызвать у нее такого потрясения.

Потом Блэйн увидел, что смотрит она на нижнюю часть страницы, и, проследив за ее взглядом, увидел фотографию на четверть колонки: боксер с красивыми чертами лица, в спортивных трусах и жилете, смотрит в камеру, подняв кулаки без перчаток, с грозным выражением лица. Сантэн никогда не проявляла ни малейшего интереса к боксу, и Блэйн чувствовал озадаченность. Он прочел заголовок статьи, сопровождающей фотографию:

ПРАЗДНИК КУЛАЧНОГО БОЯ!

ВЫСОКИЙ КЛАСС УНИВЕРСИТЕТСКОГО ЧЕМПИОНАТА!

Но это ничуть не рассеяло его замешательства. Он посмотрел на подпись под снимком: «Лев Калахари, Манфред де ла Рей, претендент на победу в полутяжелом весе! Предстоит тяжелый бой!»

– Манфред де ла Рей…

Блэйн произнес это имя тихо, пытаясь вспомнить, когда он слышал его в последний раз. Потом его лицо прояснилось, и он сжал плечи Сантэн:

– Манфред де ла Рей! Тот юноша, которого ты искала в Виндхуке! Так это он?

Сантэн не оглянулась на него, но коротко кивнула.

– Что он для тебя значит, Сантэн?

Сантэн сотрясала буря эмоций, иначе, конечно, она могла бы ответить по-другому. Но слова вырвались у нее до того, как она успела прикусить язык:

– Он мой сын. Мой незаконный сын.

Руки Блэйна упали с ее плеч, и она услышала, как он резко, со свистом втянул воздух.

«Я, должно быть, сошла с ума! – мгновенно подумала Сантэн. – Я не должна была ему говорить. Блэйн никогда этого не поймет. Он никогда не простит меня».

Она не осмелилась повернуться, чтобы увидеть потрясение и обвинение, которые, несомненно, написаны на его лице. Опустив голову, она закрыла лицо ладонями.

«Я потеряла его, – пронеслось в ее мыслях. – Блэйн слишком честен, слишком добродетелен, чтобы принять такое…»

Но тут его руки снова коснулись ее, подняли на ноги и мягко развернули лицом к нему.

– Я люблю тебя, – просто сказал он.

Слезы заставили Сантэн задохнуться, она бросилась на грудь Блэйну и обняла что было сил:

– О Блэйн, ты так добр ко мне!

– Если хочешь рассказать мне обо всем, я рядом, чтобы помочь тебе. Если не хочешь говорить, я пойму. Знай только одно: что бы это ни было, что бы ты ни сделала, моих чувств к тебе это не изменит.

– Я хочу рассказать. – Сантэн смахнула слезы облегчения и посмотрела в глаза Блэйну. – Я никогда не хотела иметь от тебя тайн. Уже много лет мне хотелось тебе все рассказать, но я трусиха…

– Ты кто угодно, любовь моя, только не трусиха. – Он снова усадил ее и придвинул ближе свой стул, чтобы держать ее за руку, пока она говорит.

– Теперь рассказывай, – приказал он.

– Это такая долгая история, Блэйн… а у тебя в девять заседание кабинета.

– Государственные дела могут подождать, – ответил он. – Твое счастье – наиважнейшая вещь в мире.

И она все рассказала, начиная с того момента, когда Лотар де ла Рей спас ее, и заканчивая открытием алмазного рудника Ха’ани и рождением Манфреда в пустыне.

Она ничего не утаила: рассказала о своей любви к Лотару, любви одинокой покинутой девушки к своему спасителю. Она объяснила, как любовь превратилась в жгучую ненависть, когда она узнала, что Лотар убил старую бушменку, ее приемную мать, и как эта ненависть сосредоточилась на ребенке Лотара, которого она уже носила в своей утробе. Сантэн не скрыла, как она отказалась даже взглянуть на новорожденного младенца, заставив отца сразу забрать его, еще мокрого после появления на свет.

– Это было безнравственно и ужасно, – прошептала Сантэн. – Но я запуталась и боялась, боялась, что меня отвергнет семья Кортни, если я принесу им бастарда. О Блэйн, я тысячи раз пожалела об этом… и ненавидела себя так же сильно, как ненавидела Лотара де ла Рея.

– Хочешь поехать в Йоханнесбург и снова его увидеть? – спросил Блэйн. – Мы можем отправиться посмотреть соревнование.

Эта мысль ошеломила Сантэн.

– Мы? – переспросила она. – Мы, Блэйн?

– Я не могу отпустить тебя одну. Только не туда, где будет так тяжело.

– Но разве ты можешь уехать? А как же Изабелла?

– Твои нужды сейчас намного важнее, – просто сказал Блэйн. – Так ты хочешь поехать?

– О да, Блэйн. Да, пожалуйста!

Она кружевной салфеткой промокнула остатки слез, и Блэйн увидел, что ее настроение изменилось. Его всегда зачаровывало то, как у нее меняется настроение, – другие женщины вот так меняют шляпки.

Теперь Сантэн стала стремительной и деловой.

– Я жду возвращения Шасы с юго-запада сегодня к концу дня. Позвоню Эйбу в Виндхук, узнаю, в какое время они вылетают. Если все в порядке, мы можем завтра отправиться в Йоханнесбург. Во сколько, Блэйн?

– Так рано, как тебе захочется, – ответил он. – Я сегодня разберусь с делами и договорюсь с Оу Баасом.

– Погода должна быть хорошей в это время года… возможно, несколько гроз в горном вельде… – Сантэн взяла Блэйна за запястье и повернула, чтобы взглянуть на его «ролекс». – Chéri, ты еще успеешь на заседание, если поспешишь.

Она пошла вместе с ним в гараж, чтобы проводить, все еще играя роль послушной жены, и поцеловала его через открытое окошко «бентли».

– Я позвоню тебе в офис, как только приедет Шаса, – тихо сказала она ему на ухо. – И оставлю сообщение у Дорис, если ты все еще будешь на заседании.

Дорис была секретарем Блэйна и одна из немногих людей в мире, кто знал о них.

Как только Блэйн уехал, Сантэн бросилась в спальню и схватилась за телефон. Линию на Виндхук заполняли шум и треск, а голос Эйба Абрахамса звучал так, словно он находился на Аляске.

– Они отправились сразу с рассветом, почти пять часов назад, – слабо донеслось до Сантэн. – С ним Дэвид, само собой.

– Какой ветер, Эйб?

– У них должен быть попутный ветер всю дорогу. Думаю, примерно двадцать или тридцать миль в час.

– Спасибо! Я их буду ждать на поле.

– Это может оказаться слегка неловко… – Эйб явно колебался. – Когда они вчера вечером отправлялись с рудника, они ужасно секретничали и напускали тумана, и мне не позволили утром проводить их при взлете. Думаю, с ними может оказаться некая компания… если вы извините меня за эвфемизм.

Сантэн нахмурилась в ответ, хотя на самом деле не могла найти в себе сил полностью не одобрять то, что Шаса приударяет за девушками. Она всегда оправдывала его: «Это кровь Тири. Он просто не может удержаться», чувствуя скрытый огонек снисходительной гордости, что ее сын без усилий завоевывает внимание противоположного пола. И она сменила тему:

– Спасибо, Эйб. Я подписала новые договоры аренды в Намакваленде, так что вы можете приступить к составлению контракта.

Они еще минут пять поговорили о делах, потом Сантэн повесила трубку. Она набрала еще три номера, все это были деловые звонки, потом позвонила своему секретарю в Вельтевредене и продиктовала четыре письма и телеграмму к ее лондонскому брокеру: «Продавайте акции „Круппа и Фарбена“ по лучшей цене».

Закончив с этим, она послала за Хаджи и Мириам и отдала приказы по управлению коттеджем в ее отсутствие. Потом произвела быстрый подсчет. «Дрэгон-рапид», прекрасный сине-серебристый двухмоторный самолет, который Шаса уговорил ее купить, мог развивать скорость сто пятьдесят узлов, а при попутном ветре двадцать миль в час они должны были долететь до Янгсфилда еще до полудня.

– Что ж, посмотрим, стал ли за последнее время лучше вкус мастера Шасы в отношении женщин.

Она выехала на «даймлере» и не спеша покатила вокруг выступа горы, под Шестым округом – кварталом малайцев. Узкие улочки гудели от голосов муэдзинов, призывавших правоверных на молитву, криков продавцов рыбы, хвалящих свой товар, и птичьего щебета детей; дальше она проехала мимо больницы Грут-Шуур и здания университета, примыкавшего к величественному имению Сесила Родеса, его дара народу.

«Это, должно быть, самое прекрасное место для университета во всем мире», – подумала Сантэн.

Каменные здания с колоннами стояли на фоне темных сосен и уходящего в небо горного утеса, а на окружающих их лугах паслись небольшие стада равнинных животных – зебр, антилоп канна и гну. Вид университета снова вернул мысли Сантэн к Шасе. Он как раз завершил учебный год с достойными уважения результатами.

– Я всегда подозревал в чем угодно тех, кто окончил курс с наивысшими результатами, – заметил Блэйн, услышав об этом. – Большинство из них чересчур умны, не на пользу самим себе и тем, кто вокруг них. Я предпочитаю простых смертных, для которых блестящий результат требует значительных усилий.

– Ты обвиняешь меня в том, что я его балую, – улыбнулась Сантэн. – А сам всегда находишь для него оправдания.

– Быть твоим сыном, любимая, не самая легкая задача для молодого человека, – возразил тогда он, заставив Сантэн возмутиться:

– Ты думаешь, я не слишком добра к нему?

– Ты к нему слишком добра. Вынужден предположить, что даже чересчур. Просто ты мало что ему оставляешь. Ты такая успешная, такая властная. Ты всего добилась. Что он может сделать сам, чтобы проявить себя и самоутвердиться?

– Блэйн, я же не давлю на него!

– Я сказал «властная», Сантэн, а не «подавляющая». Я и люблю тебя за твою властность. Но презирал бы, если бы ты на всех давила.

– Я все-таки не всегда понимаю твой язык. Посмотрю в словаре.

– Спроси Шасу – у него только по английскому высшая оценка. – Блэйн усмехнулся, а потом обнял Сантэн за плечи. – Ты должна слегка ослабить поводья, Сантэн, дать ему возможность совершать собственные ошибки и наслаждаться собственными победами. Если он хочется охотиться, не забывай, что Кортни были великими охотниками, пусть даже ты не одобряешь убийство животных, которых не можешь съесть. Старый генерал Кортни убил сотни слонов, и отец Шасы охотился; так пусть парень и в этом деле себя испытает. Охота и поло – единственные вещи, которые ты сама не делала до него.

– А как насчет полетов? – поддразнила его Сантэн.

– Виноват… и полеты тоже.

– Отлично, я позволю ему отправиться убивать зверей. Но, Блэйн, скажи, он попадет в команду поло на Олимпийские игры?

– Если честно, дорогая… нет.

– Но он достаточно хорош! Ты сам это говорил.

– Говорил, – согласился Блэйн. – Возможно, он достаточно хорош. В нем есть огонь и отвага, отличный глаз и твердая рука, но ему не хватает опыта. Если бы его выбрали, он стал бы самым молодым из игроков международного класса. Но я не думаю, что его возьмут. Думаю, вторым номером станет Клайв Рамси.

Сантэн уставилась на него, а он ответил бесстрастным взглядом. Блэйн знал, о чем подумала Сантэн. Как капитан, Блэйн участвовал в отборе игроков.

– Дэвид Абрахамс поедет в Берлин, – не отступала она.

– Дэвид Абрахамс – газель в человеческом облике, – весьма рассудительно напомнил ей Блэйн. – У него четвертый результат в мире в беге на двести метров и третий – на четыреста. Юный Шаса соревнуется за место как минимум с десятью лучшими всадниками мира.

– Я бы что угодно отдала, лишь бы Шаса поехал в Берлин.

– Скорее всего, это так, – согласился Блэйн.

Сантэн построила новое крыло инженерного факультета университета Кейптауна, «здание Кортни», когда наконец было решено, что Шаса станет учиться там, а не в Оксфорде; да, Блэйн знал, что никакая цена не покажется Сантэн слишком высокой.

– Уверяю тебя, милая, что я найду предлог… – Он помолчал, а Сантэн, оживившись, с ожиданием посмотрела на него. – Что я найду предлог выйти из комнаты, когда – и если – имя Шасы вообще всплывет перед отборочной комиссией.

– Он так чертовски добродетелен! – воскликнула теперь Сантэн вслух и в разочаровании ударила кулаком по рулю «даймлера», но тут в ее памяти внезапно вспыхнула картина золоченой кровати, инкрустированной слоновой костью, и она лукаво усмехнулась. – Ну, пожалуй, «добродетельный» тоже не совсем правильное слово…

Летное поле было пустынным. Сантэн припарковала «даймлер» рядом с ангаром, где Шаса не мог увидеть машину с воздуха. Потом достала из багажника дорожный коврик и расстелила его под деревом у края широкой взлетно-посадочной полосы.

Стоял один из тех чудесных летних дней, когда солнце светит ярко и лишь клочки облаков виднеются над горой, а резкий бриз раскачивает каменные сосны и развеивает жару.

Сантэн уселась на коврике с книгой Олдоса Хаксли «Дивный новый мир», которую пыталась дочитать всю прошедшую неделю, и время от времени поднимала взгляд от страниц, чтобы окинуть взглядом небо на севере.

Дэвида Абрахамса полеты увлекали почти так же, как бег. И поначалу именно это свело их с Шасой. Хотя Эйб Абрахамс работал на Сантэн и был одним из ее ближайших друзей почти с самого рождения Дэвида, юноши по-настоящему заметили друг друга только тогда, когда в один и тот же год поступили в университет. С тех пор они стали неразлучны и учредили университетский авиаклуб, для которого Сантэн предоставила тренера, обучавшего полетам на биплане «тигровый мотылек».

Дэвид изучал право, и подразумевалось, что, получив диплом, он станет работать вместе с отцом в Виндхуке, а это, само собой, означало, что он станет одним из людей Сантэн. Она годами внимательно наблюдала за Дэвидом и не заметила в нем никаких дурных склонностей, поэтому одобряла их с Шасой дружбу.

Дэвид был выше своего отца, обладал стройным телом бегуна и некрасивым, но привлекательным и веселым лицом, густыми вьющимися волосами и большим клювоподобным носом, унаследованным от Эйба. Лучшим в нем были темные семитские глаза и длинные чувствительные руки, которыми он теперь и управлял «дрэгон-рапидом». Он летел с почти религиозной самоотверженностью, словно жрец, проводящий некий тайный ритуал. Он обращался с самолетом как с прекрасным живым существом, в то время как Шаса управлял им как инженер – с пониманием и большим искусством, но без мистической страсти Дэвида.

Дэвид привносил эту страсть и в бег, и во многое другое в своей жизни. Это стало одной из причин, почему Шаса так его полюбил. Он добавлял остроты в жизнь самого Шасы, усиливая наслаждение всем тем, что они делали вместе. И последние недели могли без Дэвида стать скучными и пустыми.

Получив наконец благословение Сантэн, которого они дожидались почти год и которое вдруг загадочным образом было дано в последний момент, друзья, сдав последний экзамен, на следующий же день взяли «рапид» и полетели на рудник Ха’ани.

На руднике доктор Твентимен-Джонс подготовил для них два четырехтонных грузовика с полным оборудованием для лагеря, следопытами, шоферами и поваром. Один из изыскателей компании, человек весьма сведущий в жизни вельда и пустыни, а также в охоте на крупную опасную дичь, руководил экспедицией.

Их целью стала Полоса Каприви, удаленная лента горного вельда между Анголой и Бечуаналендом. Это была закрытая территория, и охота там запрещалась, кроме исключительных случаев. Кое-кто с завистью упоминал о ней как о частных охотничьих угодьях кабинета министров южноафриканского правительства. Но Блэйн Малкомс добыл для них разрешение на въезд и охотничью лицензию.

Тихие наставления и твердое руководство старого седого изыскателя помогли молодым людям обрести более глубокое понимание дикой природы и ее захватывающего разнообразия жизни. За несколько недель он многое объяснил им о месте человека в хрупком равновесии природы и внушил принципы правильной охоты.

– Смерть каждого отдельного животного печальна, но неизбежна. Однако гибель леса, болота или равнины, что поддерживает жизнь всего вида, – это трагедия, – говорил он. – Если бы короли и аристократы Европы не были страстными охотниками, олени, кабаны и медведи уже исчезли бы. Именно охотники спасли леса от топоров и крестьянского плуга.

Юноши внимательно слушали его у костра.

– Люди, которые охотятся с любовью к живому, защитят самок и детенышей от браконьеров и спасут леса от коз и коров. Да, мои юные друзья, Робин Гуд был грязным браконьером. А шериф Ноттингема – настоящим героем.

Они провели изумительные дни в буше, покидая лагерь еще затемно и возвращаясь усталыми как собаки после захода солнца. Каждый из них убил своего льва и испытал при этом и радость, и печаль настоящего охотника, и оба твердо решили охранять эту дикую и прекрасную страну от истребления бездумными жадными людьми. Шаса, от рождения благословленный обещанием большого богатства и влияния, отчасти понял, какая ответственность однажды ляжет на него.

Женщины здесь казались излишними, как и предупреждал Дэвид. Но Шаса все же настоял, чтобы их привели – одну для него, одну для Дэвида.

Женщине Шасы оказалось почти тридцать лет.

– Старые скрипки звучат лучше, – заверил он Дэвида.

А еще она состояла в разводе.

– Я никогда сам не объезжаю своих пони для поло, – добавил он.

Она обладала большими голубыми глазами, пухлым алым ртом и пышной фигурой, но от ненужного избытка ума она при этом не страдала.

Дэвид окрестил ее Джамбо, что означало «громадина», потому что, как он объяснил, «она такая толстая, что по ней могут пройти два слона бок о бок».

Шаса убедил Джамбо привести подругу для Дэвида, и она выбрала высокую смуглую леди, тоже разведенную, с длинными волосами; ее тонкие руки были унизаны браслетами, длинная шея – нитями бус. Она курила, пользуясь мундштуком из слоновой кости, и смотрела пылающим пристальным взглядом, но говорила мало, да и то в основном просила еще джина.

Ее Дэвид назвал Кэмел, «верблюдицей», за неутолимую жажду. Однако обе они оказались идеальными, потому что, энергично и искусно выполняя то, что от них ожидалось, все остальное время спокойно оставались в лагере, а вечером почти не требовали внимания и не пытались вмешиваться в разговоры у костра.

– Это были, пожалуй, самые приятные каникулы из всех, что я когда-либо проводил.

Шаса откинулся на спинку пилотского кресла «рапида» и мечтательно посмотрел вперед, предоставляя вести самолет Дэвиду на месте второго пилота.

– Однако каникулы еще не закончились. – Он посмотрел на свои часы. – Еще час до Кейптауна. Держи курс, – сказал он Дэвиду и отстегнул ремень безопасности.

– Ты куда? – резко спросил Дэвид.

– Не стану смущать тебя ответом на твой вопрос, но не удивляйся, если в кабине к тебе присоединится Кэмел.

– Я всерьез за тебя беспокоюсь. – Дэвид помрачнел. – Ты повредишь там кое-что, если будешь продолжать в том же духе.

– Да я никогда не чувствовал себя сильнее! – заверил его Шаса, сползая с сиденья.

– Нет, приятель, я за Джамбо тревожусь.

Дэвид печально покачал головой, и Шаса тихонько засмеялся, хлопнул его по плечу и нырнул в хвостовую часть самолета.

Кэмел окинула его темным фанатичным взглядом и пролила на блузку немного джина с тоником, а Джамбо хихикнула и сдвинула пышный зад в сторону, освобождая на сиденье место для Шасы.

Он что-то зашептал ей на ухо, и лицо Джамбо приобрело озадаченное выражение, весьма характерное для нее.

– Клуб Высокой Мили… что это может значить?

Шаса снова что-то шепнул, и Джамбо посмотрела в боковое окно на землю внизу.

– О боже! Я и не подозревала, что мы так высоко!

– Ты получаешь особую брошку, когда становишься членом этого клуба, – сообщил Шаса, – сделанную из золота и бриллиантов.

Джамбо загорелась любопытством:

– О, как здорово! А что за брошка?

– Летающая киска с золотыми крылышками и бриллиантовыми глазками.

– Киска? Почему киска… – Она умолкла, в ее фарфоровых голубых глазах вспыхнуло понимание. – Шаса Кортни, ты просто ужасен!

Она опустила взгляд и скромно моргнула, а Шаса подмигнул Кэмел:

– Думаю, Дэвид хочет с тобой поговорить.

Кэмел послушно поднялась, держа в руке стакан, и все ее браслеты и бусы зазвенели, когда она, пошатываясь, направилась к пилотской кабине.

Час спустя Шаса вывел «рапид» из-за горы на полевой аэродром и посадил мягко, словно намазал маслом горячий тост. Он развернул машину носом к ангару, прежде чем она остановилась. Правый мотор взревел, и самолет застыл на месте, а Шаса заглушил двигатели.

Только теперь он заметил желтый «даймлер», стоявший в тени ангара, и рядом с ним – Сантэн.

– Ох, ради любви Аллаха, здесь матушка! Пусть красотки лягут на пол!

– Поздно, – простонал Дэвид. – Джамбо, чтоб ей, уже машет твоей маме через иллюминатор!

Шаса собрался с духом, готовясь к взрыву материнского гнева, а Джамбо, хихикая, уже спускалась по трапу, поддерживая Кэмел, которую окончательно подвели ноги.

Сантэн ничего не сказала, но неподалеку от «даймлера» уже стояло в ожидании такси. Как она узнала о женщинах, Шаса никогда не осмелился бы спросить, но она махнула рукой, подзывая машину, и загнала шатавшихся особ на заднее сиденье взглядом, подобным удару пастушьего кнута.

– Положи их вещи в багажник, – коротко приказала она сыну и, как только все было погружено, кивнула шоферу. – Отвези их, куда им надо.

Кэмел сразу обмякла на сиденье, по-совиному вытаращив глаза, но Джамбо высунулась из окна, махая Шасе и посылая воздушные поцелуи, пока такси не скрылось за воротами аэродрома. Шаса склонил голову, ожидая ледяного сарказма матери.

– Хорошо прокатились, милый? – сладким тоном спросила Сантэн, подставляя ему щеку для поцелуя, и о двух женщинах больше не упоминалось.

– Великолепно!

Поцелуй Шасы был полон благодарности, облегчения и искренней радости от того, что он снова с матерью. Он уже начал было рассказывать ей о путешествии, но она остановила его.

– Позже, – сказала она. – Прямо сейчас мне нужно, чтобы вы проверили «рапид» и дозаправили. Утром мы летим в Йоханнесбург.

* * *

В Йоханнесбурге они остановились в «Карлтоне». Сантэн владела тридцатью процентами акций компании, которой принадлежал отель, и номер люкс всегда был в ее распоряжении, когда бы она ни приехала в этот город.

Отель уже нуждался в реконструкции, но при этом находился в весьма выгодном положении в центре Йоханнесбурга. Переодеваясь к ужину, Сантэн прикидывала, не лучше ли снести старое здание и построить все заново. Она решила, что поручит своим архитекторам подготовить проект, и выбросила этот вопрос из головы, посвящая остаток вечера и все свое внимание Блэйну.

Рискуя привлечь внимание сплетников, они танцевали до двух часов ночи в ночном клубе на верхнем этаже отеля.

На следующий день в Претории, в Юнион-билдинг – официальной резиденции правительства – у Блэйна было назначено несколько встреч, которые на самом деле являлись для него предлогом, чтобы объяснить Изабелле свой отъезд из Кейптауна. Сантэн могла провести весь день с Шасой. Утром состоялась распродажа молодняка на фермерской ярмарке, но цены оказались до нелепости высокими, и в итоге они не купили ни одного животного. Потом пообедали в павильоне Восточной Африки, где Сантэн куда больше, чем едой, наслаждалась завистливыми и задумчивыми взглядами женщин, сидевших за соседними столиками.

Днем они отправились в зоопарк. Между кормлением обезьян и прогулкой в лодке по озеру они обсуждали планы Шасы на будущее, и Сантэн с радостью услышала, что Шаса не утратил решимости принять на себя обязанности в компании Кортни, как только получит степень магистра.

Когда они вернулись в «Карлтон», у них оставалось еще достаточно времени на то, чтобы переодеться перед состязанием. Блэйн, уже в смокинге, развалился в одном из кресел со стаканом виски с содовой в руке и наблюдал, как Сантэн завершает туалет. Она этим наслаждалась. Это снова была игра в замужество, и Сантэн попросила его застегнуть ей серьги, а потом прошлась по комнате и покружилась, раздувая длинную юбку.

– Я, вообще-то, бывала прежде на состязаниях по боксу, Блэйн. Мы не слишком разоделись?

– Уверяю тебя, черный галстук тут обязателен.

– О боже, я так волнуюсь… Я не знаю, что скажу ему, если вообще подвернется такая возможность… – Она оборвала себя. – Тебе удалось достать билеты, правда?

Блэйн показал ей билеты и улыбнулся:

– Первый ряд, и я нанял машину с шофером.

Шаса явился в номер, небрежно набросив на плечи смокинга белый шелковый шарф и надев черный галстук, настолько точно и искусно асимметричный, что его никак нельзя было спутать с современным пристегивающимся безобразием.

«Он так великолепен… – Сердце Сантэн переполнилось чувствами при виде сына. – Как же мне уберечь его от всяких хищниц?»

Шаса поцеловал ее, прежде чем подойти к бару и налить ей традиционный бокал шампанского.

– Могу я предложить вам виски, сэр? – спросил он Блэйна.

– Спасибо, но одна порция – мой предел, – отклонил предложение Блэйн, и Шаса налил себе сухого имбирного пива.

«Вот об этом мне не стоит тревожиться, – подумала Сантэн, – спиртное никогда не станет слабостью Шасы».

– Ну, матушка, – Шаса поднял бокал, – за твой недавно проснувшийся интерес к джентльменскому искусству боксирования. А ты осведомлена об основной цели схватки?

– Думаю, два молодых человека выходят на ринг и пытаются друг друга убить – верно?

– Да, Сантэн, именно так! – засмеялся Блэйн.

Он никогда не позволял себе каких-нибудь нежностей в присутствии Шасы, и Сантэн далеко не в первый раз попыталась угадать, что Шаса думает о ней и Блэйне. Возможно, он что-то подозревал, но на этот вечер у Сантэн и без того хватало тревог, ни к чему было открывать эту темную дверь. Она выпила шампанское, а потом, сияющая великолепием, в бриллиантах и шелках, вместе с двумя главными мужчинами ее жизни отправилась к ожидавшему их лимузину.

Улицы университетского кампуса Витватерсранда вокруг спортивного зала были забиты припаркованными машинами, другие автомобили вплотную друг к другу поднимались по холму, а боковые улочки заполнили шумные возбужденные толпы студентов и фанатов из широкой публики, так что водителю лимузина пришлось высадить Сантэн и ее спутников в двухстах ярдах от входа, и они вместе со всеми прошли оставшееся расстояние пешком.

В зале царила атмосфера ожидания, и когда они сели на свои места, Сантэн с облегчением увидела, что зрители в трех первых рядах одеты в вечерние платья и что дам в толпе ненамного меньше, чем джентльменов. До этого момента ее ужасала мысль, что она окажется единственной женщиной среди зрителей.

Во время предварительных боев она сидела, пытаясь изобразить интерес к лекции, которую читали ей Блэйн и Шаса, словно соревнуясь друг с другом в эрудиции. Боксеры легкого веса были такими маленькими и тощими, что напоминали ей недокормленных бойцовых петухов, а стремительность их движений обманывала взгляд. Кроме того, Сантэн сгорала от нетерпения – ей хотелось поскорее увидеть того, ради кого она приехала.

Закончился очередной бой; боксеры, скользкие от пота, спустились с ринга, и зал затих. Все головы стали поворачиваться в сторону выхода из раздевалок.

Блэйн заглянул в программку и пробормотал:

– Ну вот!

В зрительских рядах начал нарастать кровожадный рев.

– Он идет.

Блэйн коснулся руки Сантэн, но она обнаружила, что не в силах повернуть голову.

«Лучше бы мне не приезжать, – подумала она и съежилась на сиденье. – Я не хочу, чтобы он меня увидел».

Претендент на звание чемпиона в полутяжелом весе Манфред де ла Рей первым вышел на ринг в сопровождении тренера и двух секундантов, и трибуна, занятая студентами Стелленбоса, взорвалась воплями – все размахивали флажками, издавая боевой клич мэйтисов. Им тут же ответили сидевшие напротив уитсы, надрывая глотки и топая ногами. От шума уже болели уши, когда Манфред поднялся на ринг и исполнил нечто вроде короткого танца, подпрыгивая с ноги на ногу и вскинув над головой руки в перчатках; шелковый халат свисал с его плеч, как плащ.

Волосы Манфреда заметно отросли не по моде; не смазанные бриолином, они при каждом движении взлетали вокруг его головы, как золотистое облако. Крепкий подбородок не казался тяжелым, а лоб и щеки были очерчены скульптурно, но над всеми чертами властвовали глаза – светлые и безжалостные, как у крупной хищной кошки, их необычность подчеркивали темные брови.

Широкие плечи Манфреда в сочетании с узкими бедрами и длинными красивыми линиями ног образовывали нечто вроде перевернутой пирамиды, на всем его теле не было ни капли жира, так что каждый мускул четко выступал под кожей.

Шаса застыл, узнав этого человека. Он гневно стиснул челюсти, так ярко вспомнив удары этих кулаков и удушающую массу мертвой рыбы, словно и не существовало нескольких лет, миновавших с того достопамятного события.

– Я его знаю, мама, – прорычал он сквозь зубы. – Это тот самый, с которым я подрался на причале в Уолфиш.

Сантэн положила ладонь на его руку, останавливая его, но не посмотрела в его сторону и ничего не сказала. Вместо этого она украдкой бросила взгляд на Блэйна, и то, что она увидела, расстроило ее.

Блэйн был мрачен, и она буквально ощутила его гнев и боль. Он мог проявлять понимание и великодушие за тысячу миль отсюда, но теперь, когда перед ним появилось живое доказательство ее распутства, он мог думать лишь о мужчине, который одарил ее этим бастардом, и о ее уступке… нет, о том, что она с радостью разделила этот акт. Он думал о ее теле, которому следовало принадлежать только ему одному, но этим телом воспользовался некий чужак, противник, в битве с которым Блэйн рисковал собственной жизнью.

«О боже, зачем я приехала?» – терзала себя Сантэн.

Но потом, ощутив, как нечто растаяло и изменилось внутри нее, она поняла ответ.

«Плоть от моей плоти, – подумала она. – Кровь от моей крови».

Она вспомнила тяжесть сына в своей утробе, движение жизни глубоко внутри, и материнский инстинкт переполнил ее, грозя удушить, и сердитый крик новорожденного оглушительно зазвучал в ее голове.

«Мой сын! – Она чуть не выкрикнула это вслух. – Мой родной сын!»

Великолепный боец на ринге повернул голову в ее сторону и впервые заметил ее. Он уронил руки и вскинул голову, направив на нее взгляд, напитанный такой сосредоточенной злобой, такой невыносимой ненавистью в желтых глазах, что это было подобно удару колючей булавы прямо по незащищенному лицу. И тут же Манфред де ла Рей подчеркнуто повернулся к ней спиной и ушел в свой угол.

Все трое – Блэйн, Шаса и Сантэн – сидели напряженно, молча посреди ревущей, декламирующей, возбужденной толпы. Они не смотрели друг на друга, и лишь Сантэн слегка шевелилась, тиская на коленях уголок украшенной блестками шали и покусывая нижнюю губу, чтобы та не дрожала.

На ринг выбежал чемпион. Ян Рашмор был на дюйм ниже Манфреда, но шире и мощнее в груди, он обладал мускулистыми, по-обезьяньи длинными руками и шеей настолько короткой, что голова словно сидела прямо на плечах. Густые жесткие черные волосы кудрявились в вырезе его майки, и в целом он выглядел могучим и опасным, как дикий кабан.

Прозвенел гонг, и под кровожадный рев толпы боксеры сошлись на середине ринга. Сантэн невольно задохнулась при первом глухом ударе перчатки по плоти и кости. По сравнению со стремительными ударами легких бойцов в предыдущих боях это походило на стычку гладиаторов.

Сантэн не видела каких-то преимуществ ни у одного из этих двоих, когда они кружили по рингу и сходились, а их кулаки наносили жуткие удары, отбивавшиеся крепкой защитой. Потом они снова расходились и, пригибаясь, опять оказывались рядом, а толпа вокруг Сантэн орала в бессмысленном неистовстве.

Раунд закончился так же внезапно, как начался, и бойцы разошлись, вернувшись к небольшим группам одетых в белое секундантов, и те сразу начали хлопотать над ними, аккуратно отирая влажными губками, разминая им мышцы, обмахивая, массируя и шепча советы.

Манфред набрал в рот воды из бутылки, которую большой чернобородый тренер поднес к его губам. Пополоскав ею рот, он повернулся и снова посмотрел на Сантэн, сразу найдя ее в толпе своими бледными глазами, а потом демонстративно, не сводя с Сантэн взгляда, выплюнул воду в ведро, стоявшее у его ног. Она поняла, что это значило: таким способом он швырнул в нее свой гнев. Она съежилась перед его яростью и почти не слышала, что говорил сидящий рядом с ней Блэйн.

– Полагаю, этот раунд – разминка. Де ла Рей пока себя не показывает, а Рашмор осторожничает.

Боксеры вскочили и снова принялись кружить и молотить кулаками в кожаных перчатках, хрипя как быки на пашне при отбитых и пропущенных ударах. Их напряженные тела блестели от пота, на коже выступали яркие красные пятна в тех местах, куда приходились удары. Все это продолжалось и продолжалось, и Сантэн почувствовала, как ее начинает тошнить от первобытной дикости зрелища, от звуков, запахов, вида и ощущения жестокости и боли.

– Этот выиграл Рашмор, – тихо сказал Блэйн, когда закончился раунд, и Сантэн буквально возненавидела его за такое спокойствие.

Она ощущала на своем лице липкий пот, тошнота грозила уже одолеть ее, когда Блэйн продолжил:

– Де ла Рею придется закончить бой в двух следующих раундах. Если он этого не сделает, Рашмор его сомнет. Он становится все более уверенным.

Сантэн хотелось вскочить, выбежать из зала, но ноги отказывали ей. Вот снова прозвучал гонг, двое мужчин в свете прожекторов выскочили на ринг, и она попыталась отвести взгляд, но не смогла… Сантэн наблюдала за происходящим с нездоровой зачарованностью – и увидела, как это случилось, ярко увидела каждую подробность, зная, что никогда этого не забудет.

Она видела, как красная кожаная перчатка мелькнула в воздухе сквозь крошечную щель в защите противника, видела, как голова второго бойца откинулась, словно веревка палача натянулась до отказа, и тело упало в люк. Сантэн различала каждую каплю пота, которые слетели с мокрых волос Рашмора, – как будто в глубокий пруд швырнули тяжелый камень, – а черты лица абсурдно исказились при ударе, превратившись в маску боли.

Она слышала треск, сопроводивший удар, – то ли сломался зуб или кость, то ли лопнуло сухожилие – и закричала, но ее крик затерялся в буре звуков, вырвавшихся из тысячи глоток вокруг. Сантэн зажала рот ладонями, когда удары продолжились, такие быстрые, что сливались воедино перед ее взором, и пугающие звуки столкновения перчаток с телом превратились в гул кремосбивалки, а тело под ними обращалось в красное месиво. Сантэн продолжала кричать, видя страшную, убийственную желтую ярость в глазах рожденного ею сына, наблюдая, как он превращался в жаждущую крови тварь, а человек перед ним слабел и ломался, отступал на бескостных ногах, извивался, падая и перекатываясь на спину, глядя на прожектора наверху слепыми глазами, и из его носа в открытый рот вылетали яркие сгустки крови… А Манфред де ла Рей пританцовывал над ним, все еще одержимый бешеной злобой, и Сантэн уже казалось, что он вот-вот запрокинет голову и завоет по-волчьи или бросится на лежащего у его ног и, сорвав с него скальп, дико и непристойно взмахнет им…

– Уведи меня отсюда, Блэйн, – всхлипнула она. – Уведи меня из этого места…

Он поднял Сантэн на ноги и вывел наружу, в ночь.

За ее спиной рев толпы понемногу затих, и Сантэн вдохнула прохладный, свежий воздух горного вельда, словно ее спасли в последний момент, когда она тонула.

«Лев Калахари выиграл свой билет в Берлин!» – кричали заголовки, и Сантэн содрогнулась при воспоминании о боксерском турнире. Сбросив газету с кровати, она потянулась к телефону.

– Шаса, как скоро мы сможем отправиться домой? – резко спросила она, как только в трубке раздался сонный голос сына.

Из ванной их номера вышел Блэйн с мыльной пеной на щеках.

– Ты уже решила? – спросил он, как только Сантэн повесила трубку.

– Нет смысла даже пытаться с ним поговорить, – ответила она. – Ты видел, как он смотрел на меня.

– Возможно, еще подвернется подходящий момент…

Блэйн пытался ее утешить. Но, увидев отчаяние в ее глазах, подошел, чтобы обнять.

* * *

Дэвид Абрахамс улучшил свой результат в беге на двести метров почти на секунду в первый же день отборочных соревнований. Однако на второй день все прошло не так удачно, как ожидалось: в забеге на четыреста метров он смог выиграть лишь полметра. И все же его имя стояло в верхней части списка, зачитанного во время банкета и бала, которыми завершились пять дней испытаний, и Шаса, сидевший рядом с Дэвидом, первым пожал ему руку и хлопнул по спине. Дэвид ехал в Берлин.

Две недели спустя на отборочных соревнованиях по поло, что состоялись в клубе «Инанда» в Йоханнесбурге, Шаса в последнем матче заключительного дня играл в команде В (предположительные кандидаты) против команды А Блэйна (наиболее возможные кандидаты).

Сидя на высокой трибуне, Сантэн наблюдала, как с огромным воодушевлением играет Шаса, и осознавала с отчаянием в сердце, что он все-таки еще недостаточно хорош. Шаса ни разу не упустил перехвата, ни разу не промахнулся в течение первых пяти чаккеров, а однажды даже увел мяч прямо из-под носа пони Блэйна так дерзко, что на трибунах все вскочили. Тем не менее он не был так хорош, как требовалось, понимала Сантэн.

Клайв Рамси, соперник Шасы в притязаниях на второй номер в команде, которая должна была поехать в Берлин, всю неделю играл хорошо. Это был мужчина сорока двух лет, имеющий за спиной список серьезных достижений, и он был вторым номером в команде Блэйна Малкомса в почти тридцати международных матчах. Его карьера игрока как раз достигала вершины, и Сантэн не сомневалась, что комиссия не позволит себе отвергнуть его в пользу юнца, пусть более дерзкого и, возможно, более одаренного, но, безусловно, менее опытного, а значит, и менее надежного всадника.

Она почти видела, как члены комиссии грустно качают головами, попыхивая сигарами и соглашаясь: «Молодой Кортни получит свой шанс в следующий раз», и она уже заранее ненавидела всех – включая Блэйна Малкомса, – как вдруг толпа вокруг нее нервно закричала, и Сантэн вскочила вместе со всеми.

Шаса, слава богу, был тут ни при чем, – он несся вдоль боковой линии, готовый к перехвату, когда его собственный первый номер, еще один многообещающий молодой игрок, в центре поля ринулся на перехват Клайву Рамси.

Наверное, это произошло ненамеренно и, скорее всего, в результате безрассудного желания выделиться, но товарищ Шасы по команде, стремясь перехватить Рамси, столкнулся с ним, заставив его пони упасть на колени и выбросить Клайва головой вперед из седла на твердое, как железо, поле. Позже в этот день рентген подтвердил множественные переломы бедра Рамси, и хирург-ортопед впоследствии был вынужден скреплять кости проволокой.

– Никакого поло по меньшей мере год! – вынес он вердикт, когда Клайв очнулся после наркоза.

Поэтому, когда комиссия собралась на заседание, Сантэн в тревоге ждала результатов, ощутив воспрянувшую надежду. Блэйн Малкомс, как и предупреждал Сантэн, нашел предлог выйти из комнаты, когда дело дошло до обсуждения кандидатуры Шасы. Но когда он вернулся, председатель хмыкнул.

– Прекрасно, молодой Кортни займет место Клайва.

Блэйн, вопреки себе, испытал прилив ликования и гордости, и Шаса Кортни стал для него почти так же близок, как мог быть собственный сын.

Блэйн позвонил Сантэн, как только смог, и поделился с ней новостью.

– До пятницы об этом не сообщат, но Шаса получил свой билет.

Сантэн была вне себя от радости.

– О Блэйн, дорогой, как мне сдержать свой восторг до пятницы? – воскликнула она. – Разве не чудесно было бы поехать в Берлин всем вместе, втроем! Мы можем взять «даймлер» и разъезжать по Европе. Шаса ведь еще не бывал в Морт-Оме! Мы можем провести несколько дней в Париже, и ты пригласишь меня на ужин у Лассера! Нужно так много подготовить, но мы поговорим об этом в субботу, когда увидимся.

– В субботу? – Блэйн забыл, о чем идет речь, и Сантэн услышала это по его голосу.

– День рождения сэра Гарри! Пикник на склоне горы! – Сантэн раздраженно вздохнула. – Блэйн, это же один из немногих дней в году, когда мы можем побыть вместе вполне законно!

– А что, у сэра Гарри снова день рождения, так скоро? А куда девался год? – недоумевал Блэйн.

– Ох, Блэйн, ты забыл! – обвинила его Сантэн. – Ты не можешь меня подвести! В этом году двойной праздник – и день рождения сэра Гарри, и известие, что Шаса попадет на игры! Обещай, что придешь, Блэйн!

Он еще мгновение колебался. Он уже обещал Изабелле и девочкам отвезти их на выходные к ее матери во Франсхук.

– Обещаю, моя нежная, я приеду.

Ей незачем было знать, чего будет стоить ему это обещание, потому что Изабелла наверняка с изысканной жестокостью заставит его заплатить за нарушенное слово.

Это все наркотики, это они так изменили Изабеллу, постоянно уверял себя Блэйн. А в глубине души она оставалась все той же мягкой и ласковой женщиной, той, на которой он женился. Все дело в непрерывной боли и наркотиках, это они сделали ее такой, и Блэйн старался не терять уважения и привязанности к ней.

Он пытался вспомнить ее нежную прелесть, неземную, божественную, как лепестки едва раскрывшейся розы, но все это давно исчезло, лепестки увяли, и от Изабеллы исходил запах разложения. Сладкий тошнотворный запах наркотиков сочился из каждой поры ее кожи, и от глубоких неизлечимых нарывов на ее ягодицах и нижней части спины тоже плыла вонь, слабая, но всепроникающая, и Блэйн уже начал ее ненавидеть. Ему стало трудно находиться рядом с женой. Ее запах и вид оскорбляли его и в то же время переполняли беспомощной жалостью и едким чувством вины при мысли о собственной неверности.

Изабелла похудела так, что казалась скелетом. На костях ее хрупких ног не осталось плоти, и они выглядели как ноги болотной птицы, идеально прямые и бесформенные, искаженные лишь узлами коленей и непропорционально большими ступнями.

Руки у нее стали такими же тонкими, с черепа тоже исчезла плоть. Губы Изабеллы были растянуты, зубы обнажились и словно выступили вперед, напоминая зубы черепа, когда она пыталась улыбнуться или, что случалось чаще, ее лицо искажалось от гнева; а десны имели бледный, почти белый цвет.

Кожа несчастной тоже стала белой, как рисовая бумага, сухой, безжизненной и такой тонкой и прозрачной, что вены на руках и лбу просвечивали голубым переплетением, и живыми на ее лице оставались только глаза. В них теперь появился злобный блеск, Изабеллу как будто возмущало здоровое, энергичное тело мужа, в то время как ее собственное превратилось в бесполезную развалину.

– Как ты можешь, Блэйн? – Вопрос она задала с той же обвиняющей визгливой интонацией, которую Блэйн постоянно слышал в последнее время. – Ты мне обещал, Блэйн! Бог свидетель, я и так слишком редко тебя вижу! И я ждала этих выходных с того момента…

Слова лились и лились, и Блэйн пытался остановить жену, но заметил, что снова думает о ее теле.

Почти семь лет он не видел ее раздетой, а потом, около месяца назад, зашел в ее гардеробную, думая, что Изабелла находится в саду, в беседке, где она проводила почти целые дни. Но она лежала обнаженная на белой простыне массажного стола, а сиделка в форме хлопотала над ней. Потрясение, должно быть, слишком явственно отразилось на его лице, потому что обе женщины в испуге уставились на него.

На узкой груди Изабеллы выступали ребра, все до единого, а груди превратились в два пустых кожаных мешочка, спадавшие в подмышки. Темный кустик волос на ее лобке выглядел неуместно и непристойно на костях таза, из которых под кривым углом торчали похожие на прутья ноги, настолько усохшие, что расстояние между ними было шире его ладони с расставленными пальцами.

– Убирайся! – пронзительно закричала она, и он отвернулся от нее и быстро вышел. – Убирайся! И никогда больше сюда не заходи!

Теперь ее голос звучал так же.

– Ладно, отправляйся на свой пикник, раз уж должен! Я знаю, что я для тебя являюсь лишь бременем! Знаю, что ты и нескольких минут не можешь выдержать рядом со мной…

Блэйн уже не мог этого вынести и вскинул руку, чтобы остановить ее.

– Ты права, дорогая. С моей стороны было эгоистично даже упомянуть об этом. Мы больше не будем это обсуждать. Конечно, я буду вместе с тобой…

Тут он заметил мстительную, победоносную искру в ее глазах и вдруг, впервые в жизни, возненавидел ее. Не успев опомниться, он подумал: «Почему она не умирает? Так было бы лучше и для нее, и для всех вокруг, если бы она умерла…»

В то же мгновение он ужаснулся самому себе, и его обожгло стыдом. Быстро подойдя к жене, Блэйн наклонился над ее коляской, взял в ладони холодную костлявую руку и мягко сжал, а потом поцеловал Изабеллу в губы.

– Прости меня, пожалуйста, – прошептал он.

Внезапно перед ним возник непрошеный образ Изабеллы, лежащей в гробу. Она лежала в нем, прекрасная и безмятежная, как некогда, и ее волосы, снова густые и золотистые, рассыпались по белой атласной подушке. Блэйн крепко зажмурился, пытаясь отогнать картину, но она преследовала его даже тогда, когда Изабелла вцепилась в его руку.

– О, как будет весело остаться на какое-то время наедине!.. – Она не позволяла ему отобрать руку. – У нас теперь так мало возможностей поговорить. Ты постоянно в парламенте, а когда не занят делами в министерстве, то тренируешься в поло…

– Я вижу тебя каждый день, утром и вечером.

– Да, знаю, но мы никогда не разговариваем. Мы даже не обсуждали еще поездку в Берлин, а время уходит.

– Но что тут особенно обсуждать, дорогая? – осторожно спросил Блэйн, наконец-то высвободив руку и вернувшись в свое кресло на противоположной стороне беседки.

– Как же, Блэйн!

Она улыбнулась, выставив бледные десны за увядшими губами. Это придало ей хищный вид, почти как у хорька, и это почему-то встревожило Блэйна.

– Нужно ведь очень многое подготовить! Когда команда выезжает?

– Мне не обязательно ехать вместе с командой, – с еще большей осторожностью сказал Блэйн. – Я могу поехать на несколько недель раньше и задержаться в Лондоне и Париже, чтобы кое о чем поговорить с представителями британского и французского правительств, а уже потом отправиться в Берлин.

– Блэйн, нам все равно многое нужно подготовить, чтобы я поехала с тобой, – возразила Изабелла.

Блэйну пришлось напрячь все силы, чтобы не изменилось выражение его лица, за которым Изабелла внимательно наблюдала.

– Да, – кивнул он. – Тут нужна тщательная подготовка.

Но эта мысль стала для него невыносимой. Он страстно жаждал остаться наедине с Сантэн, освободиться на время от притворства и страха разоблачения…

– Мы должны быть полностью уверены, дорогая, что путешествие не нанесет серьезного ущерба твоему здоровью.

– Ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой? – Голос Изабеллы резко поднялся.

– Конечно…

– Это ведь прекрасная возможность отделаться от меня, сбежать от меня.

– Изабелла, пожалуйста, успокойся! Ты лишь вредишь себе…

– Не делай вид, что ты обо мне заботишься! Я уже девять лет тяжкое бремя для тебя! Уверена, ты желаешь мне смерти!

– Изабелла… – Блэйн был потрясен точностью обвинения.

– О, только не разыгрывай из себя святого, Блэйн Малкомс! Может, я и прикована к этому креслу, но кое-что вижу и слышу!

– Я не желаю продолжать в таком духе. – Блэйн встал. – Поговорим позже, когда ты возьмешь себя в руки…

– Сядь! – завизжала она. – Я не позволю тебе сбежать к твоей французской шлюхе, как ты постоянно делаешь!

Блэйн отшатнулся, как будто она ударила его по лицу, а Изабелла злорадно продолжала:

– Ну вот, наконец-то я это сказала! О боже, тебе и не понять, как часто я была готова высказать тебе все! Тебе не понять, как приятно наконец это произнести: шлюха! Девка!

– Будешь продолжать – я уйду! – предостерег ее Блэйн.

– Проститутка, – с наслаждением произнесла Изабелла. – Потаскуха! Сука!

Блэйн развернулся на пятках и, перепрыгивая через ступеньку, спустился из беседки.

– Блэйн! – завизжала вслед ему Изабелла. – Вернись!

Но он продолжал, не оглядываясь, идти к дому, и ее тон изменился.

– Блэйн, прости. Я виновата. Пожалуйста, вернись. Пожалуйста!

Он не смог отказать ей. С большой неохотой он повернул назад и обнаружил, что от потрясения и гнева у него дрожат руки. Он сунул их в карманы, поднявшись в беседку.

– Хорошо, – тихо заговорил он. – Насчет Сантэн Кортни все верно. Я люблю ее. Но верно и то, что мы делали все, что в наших силах, чтобы не причинить тебе боли либо унижения. Так что никогда больше не говори о ней так. Если бы она позволила, я бы уже давно ушел к ней – и оставил тебя. Да простит меня Господь, но я хотел бы уйти! И только она держит меня здесь, только она вынуждает меня здесь оставаться.

Изабелла затихла, дрожа, как и сам Блэйн, или ему так казалось, пока она не подняла голову и он не увидел, что она лишь изображала раскаяние, просто чтобы он очутился достаточно близко.

– Я знаю, что не могу поехать с тобой в Берлин, Блэйн. Я уже спрашивала доктора Джозефа, и он мне запретил. Он сказал, путешествие может меня убить. Однако я знаю, что ты задумал, ты и та женщина. Я знаю, что ты использовал все свое влияние, чтобы Шаса Кортни вошел в команду, просто для того, чтобы дать ей предлог оказаться там. Я знаю, что вы задумали прекрасное беззаконное развлечение, и я не могу тебя остановить…

Блэйн гневно взмахнул руками. Но возражать было бесполезно, а голос Изабеллы снова поднялся до мучительного визга:

– Что ж, позволь мне сказать тебе вот что – это не станет медовым месяцем, как вы оба думаете. Я сказала девочкам, и Таре, и Матильде Джанин, что они поедут с тобой! Я уже им это сказала, и они вне себя от радости. Так что теперь все зависит от тебя. Или ты настолько бессердечен, что разочаруешь собственных дочерей, или ты будешь в Берлине разыгрывать няню, а не Ромео. – Голос Изабеллы поднялся еще выше, ее глаза мстительно сверкали. – И я тебя предупреждаю! Если ты откажешься взять их с собой, Блэйн Малкомс, я им расскажу почему. Я призову Господа в свидетели и объясню им, что их любимый папочка лжец и мошенник, распутник и развратник!

Все, от самых знающих спортивных журналистов до последнего болельщика, с уверенностью ожидали, что Манфред де ла Рей отправится в Берлин с командой. Тем не менее, когда появилось официальное сообщение о составе команды, в которую он действительно вошел как боец полутяжелого веса, а Рольф Стандер – как боец тяжелого веса, и на преподобного Трампа Бирмана официально возложили обязанности тренера, весь город и университет Стелленбоса буквально взорвались от гордости и восторга.

Состоялся городской прием и парад по улицам города, а на собрании Оссевабрандвага генерал назвал их образцами африканерского мужества и восхвалил их самоотверженность и бойцовское искусство.

– Именно такие молодые люди, как они, поведут наш народ к его законному месту на этой земле! – заявил он.

Одетые в мундиры ряды отдали особый салют, принятый в Оссевабрандваге, прижав к груди сжатую в кулак правую руку, а Манфред и Рольф получили офицерские значки на свои кители.

– Во имя Господа и нашего народа! – напутствовал их командир, и Манфред никогда в жизни не испытывал подобной гордости и такой решимости оправдать оказанное ему доверие.

В следующие недели волнение продолжало нарастать. У официального портного команды шли примерки зеленых с золотом блейзеров, просторных белых брюк и широкополых панам, что и составляло форму, в которой избранники должны были выйти на олимпийский стадион. Члены команды часто собирались, чтобы тщательно изучить немецкий этикет и правила поведения, а также характеристики противников, с которыми они могли столкнуться на пути к финалу.

У Манфреда и Рольфа спешили взять интервью буквально все журналы и газеты страны, обоим посвятили полчаса в программе национального радио «Это твоя страна».

Только одного человека, похоже, не захватил общий восторг.

– Наверное, эти недели, пока тебя не будет, покажутся мне длиннее всей моей жизни, – сказала Манфреду Сара.

– Не болтай глупостей, утенок! – засмеялся Манфред. – Все закончится раньше, чем ты успеешь заметить, и я вернусь с золотой медалью на груди!

– Не называй меня глупым утенком! – вспыхнула Сара. – Никогда больше!

Манфред умолк.

– Да, ты права, – согласился он. – Ты достойна большего.

Сара взяла на себя роль судьи-хронометриста на время вечерних тренировок Манфреда и Рольфа. Босая, она неслась коротким путем по склону холма и через лес, чтобы дождаться их на оговоренном заранее месте с секундомером, позаимствованным у дяди Тромпа, с влажной губкой и фляжкой холодного свежевыжатого апельсинового сока, чтобы они могли освежиться. Как только они обтирались, выпивали сок и готовились в обратный путь, она снова мчалась сломя голову, срезая дорогу через гребень холма или через долину, чтобы дождаться их на следующем этапе.

За две недели до отплытия Рольф был вынужден однажды пропустить вечерний бег, чтобы председательствовать на внеочередном собрании совета студенческих делегатов, и Манфред совершал пробежку в одиночестве.

Он длинными упругими шагами на полной скорости преодолел долгий крутой склон горы Хартенбос, выкладываясь до предела, и взглянул на вершину. Сара ждала его там; низкое осеннее солнце светило ей в спину, окружая золотым сиянием и просвечивая сквозь тонкую юбку, так что Манфред видел очертания ног девушки и все изгибы ее тела, словно она и не была одета.

Манфред невольно остановился на бегу и стоял, глядя на нее, его грудь вздымалась, а сердце колотилось не только от утомления.

«Как она прекрасна!»

Манфреда изумило, что он не замечал этого прежде, и последнее расстояние вверх по склону он прошел медленно, не сводя с нее глаз, смущенный внезапным осознанием и глубинной жаждой, желанием, которое постоянно подавлял и в существовании которого никогда не признавался самому себе, но теперь оно поднялось где-то внутри, угрожая поглотить его.

Сара сделала несколько шагов ему навстречу; она была настолько меньше Манфреда, что от этого, казалось, еще сильнее разгорелся его ужасающий голод. Она протянула ему влажную губку, но когда Манфред не сделал ни малейшего движения, чтобы взять предложенное, она подошла совсем близко и протянула руку, чтобы отереть пот с его шеи и плеч.

– Прошлой ночью мне приснилось, что мы снова в том лагере, – прошептала она, проводя губкой по его плечу. – Помнишь лагерь у железной дороги, Мани?

Он кивнул. У него перехватило горло, и он не смог ответить.

– Я видела маму в могиле. Это было ужасно. А потом все изменилось, Мани, там была уже не моя мама, а ты. Ты был такой бледный и красивый, но я знала, что потеряла тебя, и меня охватило такое горе, что мне и самой захотелось умереть и быть с тобой вечно.

Манфред протянул руки и обнял ее, а Сара всхлипнула и прижалась к нему. Ее тело было таким прохладным, мягким и податливым, а голос у нее дрожал:

– О Мани… Я не хочу терять тебя. Пожалуйста, вернись ко мне… без тебя я не хочу жить!

– Я люблю тебя, Сара.

Манфред произнес это хрипло, и Сара вздрогнула в его объятиях:

– О Мани…

– Я не осознавал этого прежде.

– Мани, а я всегда осознавала. Я полюбила тебя в первую минуту первого дня и буду любить, пока мы живы. – Сара всхлипнула и подняла голову. – Поцелуй меня, Мани, поцелуй меня – или я умру!

Прикосновение ее губ воспламенило нечто внутри его, и огонь и дым затмили разум и действительность. А потом они очутились под соснами рядом с тропой, лежа на постели из мягких иголок, а знойный осенний воздух шелком лежал на обнаженной спине Манфреда, но он был далеко не таким мягким, как тело Сары под ним, и не таким горячим, как влажная глубина, поглотившая его.

Манфред не понимал, что случилось, пока Сара не вскрикнула от боли и огромной радости, но к этому моменту было уже слишком поздно, и Манфред понял, что отвечает на ее крик, что он уже не в состоянии отступить и его уносит бурлящий отлив – куда-то туда, где он не бывал прежде, в такое место, о существовании которого он даже не подозревал.

Реальность и сознание медленно вернулись откуда-то издалека, и Манфред отодвинулся от Сары и в ужасе уставился на нее, натягивая на себя одежду.

– Мы согрешили так, что нам нет прощения…

– Нет. – Сара страстно встряхнула головой и, все еще обнаженная, потянулась к нему. – Нет, Мани, нет ничего дурного в том, что двое любят друг друга. Как это может быть дурно? Это дано нам Богом, это прекрасно и свято!

Ночь перед отплытием в Европу с дядей Тромпом и командой Манфред провел в своей старой комнате в доме пастора. Когда в старом доме стало темно и тихо, Сара прокралась по коридору к нему. Манфред оставил дверь незапертой. Он не возражал, когда Сара позволила своей ночной рубашке упасть на пол и забралась к нему под простыню.

Она оставалась у него до тех пор, пока в листве дубов рядом с верандой не заворковали голубки. Тогда она поцеловала его в последний раз и прошептала:

– Теперь мы принадлежим друг другу – на веки веков.

До отплытия оставалось всего полчаса, и большая каюта Сантэн была так наполнена людьми, что стюардам приходилось передавать бокалы с шампанским через головы гостей, и это требовало немалой ловкости. Единственным из друзей Сантэн, кто отсутствовал, был Блэйн Малкомс. Они решили не афишировать тот факт, что отправляются на одном и том же пароходе, и договорились встретиться только после того, когда выйдут в море.

И Эйб Абрахамс, раздувающийся от гордости, подхвативший Дэвида под руку, и доктор Твентимен-Джонс, высокий и унылый, как африканский марабу, держались рядом с Сантэн. Они приехали из Виндхука, чтобы проводить ее. Само собой, здесь были и сэр Гарри с Анной, как и Оу Баас генерал Смэтс, и его маленькая жена с пушистыми волосами, в очках в стальной оправе, похожих на очки с рекламы чая «Мазаватти».

В дальнем углу, окруженный целой стайкой юных леди, Шаса рассказывал им некую захватывающую историю, и девушки весело взвизгивали и ахали от недоверчивого изумления, но вдруг он потерял нить повествования и уставился в иллюминатор рядом с собой. Оттуда он видел палубу, и его внимание привлекла головка девушки, проходившей мимо.

Он не мог рассмотреть ее лица и успел увидеть только ее голову сбоку, каскад золотисто-каштановых волос, длинную стройную шею и маленькое ухо, которое вызывающе высунулось из локонов. Это был мгновенно мелькнувший образ, но что-то в повороте этой головы заставило Шасу мгновенно потерять интерес к девицам, стоявшим перед ним.

Он приподнялся на цыпочки, расплескав шампанское, и высунулся в иллюминатор, но увидел только спину прошедшей девушки. У нее была невообразимо тонкая талия, но при этом соблазнительная маленькая попка, слегка раскачивавшаяся и заставлявшая юбку ритмично колыхаться. Икры девушки были безупречно очерченными, а лодыжки – стройными и узкими. Она повернула за угол, в последний раз качнув ягодицами и оставив Шасу с твердым решением увидеть ее лицо.

– Прошу извинить меня, леди.

Его слушательницы разочарованно вздохнули, но он аккуратно выбрался из их кружка и начал продвигаться к двери каюты. Однако, прежде чем он туда добрался, громовой рев сирен предупредил провожающих, а за ним последовал и голос:

– Последняя минута, леди и джентльмены, все провожающие должны сойти на берег, все сходят на берег!

И Шаса понял, что опоздал.

«Да она, наверное, так себе… сзади как божество, спереди как черт… И почти наверняка просто провожает кого-то», – старался утешить себя Шаса.

Потом подошел доктор Твентимен-Джонс, чтобы пожать ему руку и пожелать удачи в Берлине, и Шаса постарался забыть ту гриву золотых локонов и сосредоточиться на светских обязанностях, но это оказалось не так-то просто.

Выйдя наконец на палубу, Шаса стал высматривать золотую копну среди тех, кто шел к трапу, и в толпе провожающих на причале, но Сантэн потянула его за руку, а между пароходом и сушей уже появилась растущая полоса воды.

– Идем, chéri, проверим места в столовой.

– Но тебя пригласили за стол капитана, мама! – возразил Шаса. – Это же такое приглашение…

– Да, но вы с Дэвидом не приглашены, – напомнила ему Сантэн. – Идем, Дэвид, выясним, куда они намерены вас посадить, и, если не понравится, заставим все поменять.

Шаса понял, что мать что-то задумала. Обычно она считала само собой разумеющимся, что ей предоставят лучшее место, что ее имя гарантирует все необходимые привилегии, но сейчас она настаивала и в ее глазах светился хорошо знакомый Шасе огонь, который юноша называл «искра Макиавелли».

– Ладно, идем, – снисходительно согласился он, и они втроем спустились по лестнице с ореховыми панелями на нижнюю палубу.

Внизу небольшая компания опытных путешественников любезничала со старшим стюардом; пятифунтовые купюры исчезали в кармане вежливого джентльмена, не оставив даже выпуклости, и в плане рассадки пассажиров какие-то имена стирались, а какие-то вписывались на их место.

Немного в стороне от этой группы Шаса увидел высокую фигуру человека, которого мгновенно узнал. Что-то в этом человеке – возможно, выжидательный поворот головы в сторону лестницы – подсказало Шасе, что тот кого-то ждет; а сияющая улыбка при виде Сантэн объяснила, кого именно.

– О, мама! – воскликнул Шаса. – А я и не знал, что Блэйн сегодня тоже отплывает… я думал, он отправится позже, с другими…

Он умолк. Он почувствовал, как сжались пальцы матери на его локте и как у нее слегка перехватило дыхание при виде Блэйна.

«Они заранее это устроили, – сообразил наконец Шаса с веселым удивлением. – Так вот из-за чего она волновалась! – И тут он окончательно все понял. – Я бы никогда не подумал такого о собственной матери, но ведь они любовники! И были ими все эти годы, а я ничего не замечал!»

Ему вспомнилось множество мелочей, казавшихся незначительными прежде, но теперь они приобрели важность.

«Блэйн и мама, чертов ты слепец! Кто бы мог подумать… – Его охватили противоречивые чувства. – Конечно, из всех мужчин мира на эту роль я бы предпочел именно его…»

В это мгновение он сообразил, насколько Блэйн Малкомс смог заменить ему отца, которого он никогда не знал, но за этой мыслью тут же последовала волна ревности и морального негодования.

«Блэйн Малкомс, столп общества и правительства, и мама, которая постоянно хмурится на меня и качает головой… ах вы, дьяволы, как вы умудрились прятаться столько лет, почему никто ничего не заподозрил?»

Блэйн уже направлялся к ним:

– Сантэн, вот сюрприз!

А она засмеялась, протягивая ему правую руку:

– Милостивый Боже, Блэйн Малкомс, я и не знала, что вы на борту!

Шаса насмешливо подумал: «Что за игра! Вы дурачили меня и остальных столько лет! Да вы бы заставили кинозвезд Кларка Гейбла и Ингрид Бергман выглядеть парочкой начинающих актеров!»

Но в тот же миг все это перестало иметь значение. Единственное, что осталось важным, так это две девушки, которые вслед за Блэйном подошли к Сантэн.

– Сантэн, я уверен, вы помните моих дочерей. Это Тара, а это Матильда Джанин…

«Тара… – мысленно повторил Шаса. – Тара… какое милое имя».

Это была та самая девушка, которая промелькнула мимо иллюминатора, и она оказалась во сто раз более ошеломительной, чем мог надеяться Шаса.

Тара. Она была высокой, лишь на несколько дюймов меньше его собственных шести футов, и ее ноги напоминали ветви ивы, а талия – тростинку.

Тара. У нее было лицо Мадонны, безмятежный овал, а кожа словно состояла из смеси сливок и цветочных лепестков – цвет, близкий к совершенному, и это лицо обрамляло облако каштановых волос; у девушки был сильный, широкий отцовский рот и живые глаза, похожие на серую сталь и светившиеся умом и решимостью.

Она с должным почтением приветствовала Сантэн, а потом повернулась и посмотрела прямо на Шасу.

– Шаса, ты ведь помнишь Тару? – сказал Блэйн. – Она приезжала в Вельтевреден четыре года назад.

Неужели это было то самое мелкое назойливое насекомое? Шаса уставился на нее… Значит, она – это та, в короткой юбке, с царапинами на костлявых коленках, без конца смущавшая его шумными детскими выходками? Он не мог в такое поверить, у него даже горло сжалось.

– Как приятно видеть вас снова, Тара, после такого долгого перерыва.

«Не забывай, Тара Малкомс, – предупредила она себя. – Держи себя в руках, кажись равнодушной».

Она чуть не содрогнулась от стыда, вспомнив, как она прыгала и вертелась вокруг него, словно щенок, умоляющий, чтобы его погладили. «Какой же глупой я тогда была!»

Но тогда она была настолько сражена, увидев этого юношу, что боль не утихла полностью до сих пор.

Однако Тара сумела изобразить верную степень безразличия, когда проговорила в ответ:

– О, разве мы уже встречались? Должно быть, я забыла, простите меня. – Она протянула руку. – Что ж, приятно снова с вами встретиться… Шаса?

– Да, Шаса, – подтвердил он и взял ее руку, как некий священный талисман.

«Почему же мы с тех пор не виделись? – спросил он себя и тут же нашел ответ: – Так было задумано. Блэйн и матушка постарались, чтобы мы больше не встречались, предполагая, что это помешает их собственным отношениям. Они не хотели, чтобы Тара рассказала обо всем своей матери».

Но он был слишком счастлив, чтобы теперь на них сердиться.

– Вы уже знаете свои места за столом? – спросил он, не отпуская ее руку.

– Папа сидит за капитанским столом. – Тара очаровательно надулась на отца. – А нас бросили в одиночестве.

– Мы могли бы сидеть вчетвером, – быстро предложил Шаса. – Давайте поговорим со старшим стюардом.

Блэйн и Сантэн обменялись облегченным взглядом – все шло именно так, как они и планировали, лишь с одной мелочью, которой они не предвидели.

Матильда Джанин покраснела, обмениваясь рукопожатием с Дэвидом Абрахамсом. Из двух сестер она была гадким утенком, потому что унаследовала не только широкий рот отца, но и его крупный нос и большие уши, а волосы у нее были не золотисто-каштановыми, а почти морковными.

«Но у него тоже большой нос, – с вызовом подумала она, рассматривая Дэвида, а потом ее мысли повернули в новом направлении. – Если Тара скажет ему, что мне всего шестнадцать, я просто умру!»

Это путешествие сопровождалось бурей эмоций, полнилось восторгами и сюрпризами, разочарованиями и болью для всех них. Все четырнадцать дней перехода до Саутгемптона Блэйн и Сантэн почти не видели молодую четверку, встречаясь с ними только за коктейлями у бассейна перед обедом и на обязательных танцах после ужина; Дэвид и Шаса по очереди кружили Сантэн на танцплощадке, а Блэйн танцевал с дочерьми. А молодежь, обменявшись быстрыми взглядами, находила разнообразные предлоги, чтобы сбежать в туристский класс, где шло настоящее веселье, предоставляя Блэйну и Сантэн степенно развлекаться на верхней палубе.

Тара в цельном купальнике цвета лайма являла собой самое восхитительное зрелище, какое только видели глаза Шасы. Ее грудь под обтягивающей тканью напоминала по форме незрелые груши, а когда Тара вышла из бассейна и по ее стройному телу стекала вода, Шаса даже увидел сквозь купальник ямочку ее пупка и твердые мраморные шарики сосков, и ему понадобилась вся сила его воли, чтобы не застонать вслух.

Матильда Джанин и Дэвид обнаружили друг в друге несколько странное и дерзкое чувство юмора и постоянно взрывались хохотом. Матильда Джанин каждое утро вставала в половине пятого, вне зависимости от того, когда отправлялась спать, и шумно ободряла Дэвида, когда тот пробегал по палубе обязательные пятьдесят кругов.

«Он двигается как пантера, – говорила она себе. – Длинная, гладкая и грациозная».

Каждое утро она придумывала по пятьдесят новых острот, чтобы выкрикнуть их, когда Дэвид пробегал мимо нее. Они гонялись друг за другом вокруг бассейна и восторженно боролись под водой; как-то раз они упали в объятия друг друга, но, кроме тайного поцелуя в щеку перед дверью каюты, которую Матильда Джанин делила с Тарой, ни один из них даже не подумал о том, чтобы зайти дальше. Хотя Дэвид имел преимущества благодаря недолгим отношениям с Кэмел, ему и в голову не приходило заняться такими же упражнениями с девушкой столь особенной, как Мэтти.

А вот Шаса не страдал от подобных запретов. Он был куда более опытным в сексе, чем Дэвид, и, как только оправился от первой волны благоговения перед красотой Тары, сразу начал коварную, но решительную атаку на крепость ее невинности. Однако вознаграждение он получил даже меньшее, чем Дэвид.

Понадобилась почти неделя стараний, прежде чем Шаса достиг такой степени сближения, что Тара позволила ему намазать кремом от загара ее спину и плечи. В предрассветные часы, когда свет на танцевальной площадке приглушили для последнего танца под слащаво-романтичную «Пуансиану», она прижалась бархатной щечкой к его щеке, но когда Шаса попытался прижать к себе все ее тело, она допустила это лишь на долю секунды, а потом выгнулась назад; а когда Шаса попытался поцеловать ее у двери каюты, она удержала его, уперев обе руки ему в грудь, и дразняще засмеялась.

– Да эта маленькая ведьма просто-напросто фригидна! – сообщил Шаса своему отражению в зеркале во время бритья. – У нее, наверное, айсберг в трусиках!

Мысль об этой части ее гардероба заставила Шасу содрогнуться от разочарования, и он решил прекратить охоту. Он подумал о пяти или шести других особах на борту, необязательно молодых, которые посматривали на него с откровенным приглашением в глазах.

– Я мог бы заполучить любую из них, вместо того чтобы вздыхать вокруг мисс Жестяные Панталоны…

Но час спустя он уже метал кольца в паре с ней на соревновании двух палуб, или размазывал солнечный крем по безупречной спине дрожащими от желания пальцами, или пытался не отставать от нее в обсуждении плюсов и минусов плана правительства по лишению избирательного права цветного населения.

Шаса с некоторым смущением обнаружил, что Тара Малкомс очень хорошо разбирается в политике, и, хотя между ним и Сантэн уже давно возникло еще нечеткое представление о том, что Шаса однажды займется политикой и войдет в парламент, его интерес к сложным проблемам их страны намного отставал от интереса и понимания Тары. Ее взгляды почти так же тревожили его, как и ее физическая привлекательность.

– Я уверена, как и папа, что, вместо того чтобы отбирать право голоса у тех немногих чернокожих, которые его уже имеют, мы должны дать его им всем.

– Всем! – ужаснулся Шаса. – Ты же это не всерьез, правда?

– Конечно всерьез. Не сразу, но постепенно давать его тем, кто докажет, что верно им воспользуется и со временем сможет участвовать в управлении. Давать право голоса достаточно образованным и ответственным. И за два поколения каждый мужчина и женщина, белые или черные, окажутся в списках.

Шаса содрогнулся при мысли, что его собственное стремление получить место в парламенте такого может не выдержать. Однако это суждение оказалось еще не самым радикальным во взглядах Тары.

– Как мы можем не позволять людям владеть землей в их собственной стране, или продавать свой труд по наилучшей цене, или не позволять иметь выгоду от коллективных договоров?

Профсоюзы были инструментами Ленина и дьявола. Этот факт Шаса впитал с молоком матери.

«Да она большевичка… но черт побери, до чего же прекрасная большевичка!» – подумал он и потянул Тару за руку, заставляя встать и прервать неприятную лекцию.

– Пойдем-ка поплаваем!

«Он просто невежественный фашист», – гневно думала Тара.

Но когда она замечала, как на него смотрят из-под солнечных очков другие женщины, ей хотелось выцарапать им глаза. А ночью в своей постели она думала о прикосновении его рук к своей обнаженной спине и о том, что она ощущала на танцевальной площадке, и краснела в темноте от фантазий, заполнявших ее голову.

«Если я только позволю этому начаться… даже чуть-чуть, я знаю, что не смогу его остановить, я даже не захочу его останавливать…» Тара набиралась мужества. «Держи себя в руках, выгляди отстраненной», – повторяла она, как заклинание против предательских хитростей собственного тела.

По какому-то невероятному совпадению случилось так, что, когда Блэйн Малкомс выгрузил из трюма парохода свой «бентли», рядом с ним очутился «даймлер» Сантэн.

– Мы можем отправиться в Берлин колонной! – воскликнула Сантэн, как будто эта идея только что пришла ей в голову.

Молодежь тут же развеселилась и принялась захватывать места в двух автомобилях. Сантэн и Блэйн, не слишком сопротивляясь, позволили усадить себя в «бентли», а остальные во главе с Шасой собрались следовать за ними в «даймлере».

От Гавра они поехали по пыльным дорогам северо-запада Франции, через городки, в названиях которых до сих пор слышались отзвуки ужаса, – Амьен и Аррас. Зеленая трава покрыла грязные поля, где сражался Блэйн, а ряды белых крестов на солнце казались яркими, как маргаритки.

– Дай бог, чтобы человечеству больше никогда не пришлось пережить это, – негромко произнес Блэйн, и Сантэн потянулась к нему и сжала его руку.

В маленькой деревушке Морт-Ом они остановились перед гостиницей на главной улице; и когда Сантэн вошла туда, чтобы спросить, есть ли свободные номера, мадам за стойкой портье мгновенно узнала ее и пронзительно закричала:

– Генри, viens vite![17] C’est mademoiselle de Thiry du château…[18]

Она бросилась к Сантэн, чтобы обнять ее и расцеловать в обе щеки.

Какого-то коммивояжера выставили прочь, и лучшие номера были отданы в распоряжение Сантэн и ее компании; понадобились некоторые объяснения, когда Сантэн и Блэйн попросили разные комнаты, зато ужин, который им подали в тот вечер, оказался бесконечно ностальгическим для Сантэн: он включал в себя блюда из дичи и трюфелей, открытый яблочный пирог, а также местное вино. Мадам стояла рядом со столом и рассказывала Сантэн все местные новости – о смертях, рождениях, браках, побегах с возлюбленными и внебрачных связях за последние девятнадцать лет.

Ранним утром Сантэн и Шаса оставили всех спать и поехали к шато. Теперь это были развалины, черные обгорелые стены, пронизанные пустыми окнами и пробоинами от снарядов, заросшие и заброшенные; Сантэн, стоя среди руин, оплакивала отца, сгоревшего вместе с огромным домом, вместо того чтобы бежать от приближавшихся немцев.

После войны имение было продано за долги, накопленные старым владельцем за долгие годы беспечной жизни и пьянства. Теперь оно принадлежало «Хеннесси», крупной коньячной фирме; старый граф наверняка порадовался бы такой иронии; Сантэн улыбнулась при этой мысли.

Они с Шасой поднялись на холм за разрушенным шато, и с вершины Сантэн показала на фруктовый сад и лесопосадки, обозначавшие границу аэродрома военного времени.

– Вон там базировалась эскадрилья твоего отца, за фруктовым садом. А я каждое утро ждала здесь, когда пролетят самолеты, и махала им, провожая в бой.

– Они летали на SE5a, да?

– Это позже. А сначала у них были старые «сопвичи», разведчики. – Сантэн смотрела в небо. – Машина твоего отца была ярко-желтая. Я называла его le petit jaune, желтый малыш… так и вижу его сейчас, в летном шлеме… Он обычно поднимал очки, чтобы я могла видеть его глаза, когда он пролетал мимо. О Шаса, каким он был благородным, веселым и молодым… молодой орел, взлетающий в синеву…

Они спустились с холма и медленно поехали обратно по дороге между виноградниками. Сантэн попросила Шасу остановиться рядом с небольшим каменным амбаром на углу северного поля. Шаса недоуменно наблюдал за ней, а Сантэн несколько минут постояла в дверях крытого соломой строения, а потом вернулась к «даймлеру» с блуждающей на губах улыбкой и мягким светом в глазах.

Увидев вопросительный взгляд сына, она пояснила:

– Мы с твоим отцом обычно встречались здесь.

Шаса внезапно догадался, что его зачали именно в этом старом шатком амбаре в чужой стране. И пока они возвращались к гостинице, он свыкался с этим странным знанием.

У въезда в деревню, перед маленькой церковью с позеленевшим медным шпилем, они снова остановились и зашли на кладбище. Могила Майкла Кортни находилась в дальнем конце, под большим тисом. Сантэн приказала привезти из Африки надгробный памятник, но сама его еще не видела. Мраморный орел, сидящий на потрепанном боевом знамени, широко раскинул крылья, готовый взлететь. Шаса подумал, что это слегка вычурно для мемориала в память о погибшем.

Они остановились перед могилой и прочитали надпись:

ПОСВЯЩАЕТСЯ ПАМЯТИ КАПИТАНА МАЙКЛА КОРТНИ ИЗ КОРОЛЕВСКИХ ВОЕННО-ВОЗДУШНЫХ СИЛ, ПОГИБШЕГО В БОЮ 19 АПРЕЛЯ 1917 ГОДА.

НЕТ БОЛЬШЕ ТОЙ ЛЮБВИ, КАК ЕСЛИ КТО ПОЛОЖИТ ДУШУ СВОЮ ЗА ДРУЗЕЙ СВОИХ.

Шаса ожидал, что его должна глубоко тронуть могила отца, но вместо этого ощущал отстраненность и безразличие. Человек под этим могильным камнем превратился в прах задолго до рождения Шасы. Он чувствовал себя гораздо ближе к Майклу Кортни, будучи за шесть тысяч миль отсюда, когда спал на его кровати, надевал его старый китель, держал его дробовик «парди» и его удочки или пользовался его авторучкой с золотым пером и его платиновыми с ониксом запонками.

Они вернулись по тропинке к церкви и нашли в ризнице священника. Это оказался молодой человек, ненамного старше Шасы, и Сантэн ощутила разочарование, потому что его юность словно нарушала ее тонкую связь с Майклом и с прошлым. Однако она подписала два крупных чека, один для ремонта медного шпиля церкви, второй – чтобы вечно оплачивать свежие цветы на могилу Майкла каждое воскресенье, после чего они с Шасой вернулись к «даймлеру», сопровождаемые горячими благословениями священника.

На следующий день они поехали в Париж; Сантэн забронировала номера в отеле «Риц» на Вандомской площади.

У Блэйна и Сантэн было назначено множество встреч, обедов и ужинов с разными членами французского правительства, так что молодые участники поездки оказались предоставлены самим себе и очень быстро обнаружили, что Париж воистину город романтики и волнений.

Они поднялись на первый этаж Эйфелевой башни на скрипучем лифте, а потом наперегонки бросились по открытой железной лестнице на самый верх, охая и ахая при виде города, раскинувшегося под ними. Они гуляли, взявшись за руки, по дорожке вдоль реки, проходили под знаменитыми мостами Сены. Своим портативным «кодаком» Тара сфотографировала их на ступенях Монмартра с базиликой Сакре-Кёр на заднем плане; они пили кофе и ели круассаны в маленьких уличных кафе, обедали в кафе «Де ла Пэ», ужинали в ресторане «Куполь» и слушали «Травиату» в Опере.

В полночь, когда девушки желали спокойной ночи Сантэн и своему отцу и скромно и послушно уходили в свои комнаты, Шаса и Дэвид похищали их через балкон, и все четверо отправлялись танцевать в маленькие ночные клубы или слушали джаз в подвалах башни Монпарнас, где обнаружили чернокожего тромбониста, который так дул в свою трубу, что у слушателей мурашки бегали по спине, а еще отыскали маленький ресторанчик, где можно было в три часа ночи заказать улиток и дикую землянику.

На рассвете последнего дня, когда они крались по коридору, возвращая девушек в их комнаты, они услышали знакомые голоса у лифта внизу, и все четверо едва успели нырнуть вниз по лестнице и кучей повалиться на первой площадке; девушки зажимали рты носовыми платками, чтобы заглушить хихиканье, а Блэйн и Сантэн, в вечерних туалетах, не подозревая об их присутствии, вышли из лифта и рука об руку направились по коридору к номеру Сантэн.

Париж они покидали с сожалением, но к германской границе приехали в приподнятом настроении. Они предъявили паспорта на французской таможне, и их пропустили на немецкую сторону с типично галльским щегольством. «Бентли» и «даймлер» они оставили припаркованными у шлагбаума и направились на немецкий пропускной пункт, где их тут же поразило совершенно другое отношение.

Два немецких офицера выглядели безупречно; их сапоги были начищены до зеркального блеска, фуражки сидели под правильным углом, а на левых рукавах сияли черные свастики на красно-белом фоне. На стене позади стола висел портрет фюрера в раме – фюрер, строгий и усатый, сердито смотрел на них.

Блэйн положил на стол перед офицерами стопку паспортов, дружески сказав: «Guten Tag, mein Herr»[19], и спокойно стоял, разговаривая с Сантэн, в то время как один из офицеров внимательно изучал паспорта, каждый раз тщательно сравнивая фотографию с оригиналом, а потом ставил штамп визы с черным орлом и свастикой, после чего брал следующий документ.

Паспорт Дэвида Абрахамса лежал внизу стопки; и когда офицер добрался до него, он помедлил, перечитал первую страницу, потом педантично перевернул и прочитал все странички документа, после каждой из них поглядывая на Дэвида и изучая его черты. Через несколько минут компания вокруг Дэвида затихла и начала недоуменно переглядываться.

– Похоже, что-то не так, Блэйн, – тихо сказала Сантэн, и он вернулся к столу.

– Какие-то проблемы? – спросил он, и офицер ответил ему на чопорном, но правильном английском:

– Абрахамс – это ведь еврейское имя, не так ли?

Блэйн вспыхнул от раздражения, но, прежде чем он успел что-то сказать, Дэвид тоже подошел к столу.

– Да, это еврейская фамилия, – спокойно подтвердил он.

Офицер задумчиво кивнул, постукивая указательным пальцем по паспорту.

– Вы признаете, что вы еврей?

– Да, я еврей, – тем же ровным тоном произнес Дэвид.

– Но в вашем паспорте не обозначено, что вы еврей, – указал офицер.

– А должно быть? – спросил Дэвид.

Офицер пожал плечами, потом задал следующий вопрос:

– Вы еврей – и вы хотите въехать в Германию?

– Я желаю въехать в Германию, чтобы участвовать в Олимпийских играх, на которые я приглашен правительством Германии.

– А! Вы один из олимпийских атлетов… олимпийский атлет-еврей?

– Нет, я олимпийский атлет из Южной Африки. Моя виза в порядке?

На этот вопрос офицер не ответил.

– Подождите здесь, пожалуйста.

Он вышел через заднюю дверь, прихватив с собой паспорт Дэвида.

Они слышали, как он с кем-то разговаривает в кабинете за дверью, и все посмотрели на Тару. Она одна немного понимала немецкий, потому что учила его для вступительных экзаменов в колледж и получила высшую оценку.

– Что он говорит? – спросил Блэйн.

– Они слишком быстро говорят… все повторяют «еврей» и «Олимпиада», – ответила Тара.

Потом задняя дверь открылась, и первый офицер вернулся вместе с полным розоволицым человеком, явно его начальником, потому что и мундир, и манеры у него были более величественными.

– Кто из вас Абрахамс? – резко спросил он.

– Я.

– Вы еврей? Вы признаете, что вы еврей?

– Да, я еврей. Я уже много раз это повторил. С моей визой что-то не так?

– Подождите еще, пожалуйста.

На этот раз все три офицера удалились в другой кабинет и опять унесли с собой паспорт Дэвида. Послышался звук телефонного звонка, потом голос старшего офицера, громкий и подобострастный.

– Что происходит? – Все смотрели на Тару.

– Он разговаривает с кем-то в Берлине, – пояснила Тара. – Объясняет насчет Дэвида.

Односторонний разговор в соседней комнате закончился словами «Jawohl, mein Kapitän»[20], повторенными несколько раз, все громче и громче, затем прозвучало «хайль Гитлер», и телефон снова звякнул.

Три офицера вернулись в пункт пропуска. Розоволицый начальник поставил штамп в паспорт Дэвида и широким жестом вернул документ Дэвиду.

– Добро пожаловать в Третий рейх! – провозгласил он и вскинул правую руку ладонью вперед с возгласом: «Хайль Гитлер!»

Матильда Джанин нервно захихикала:

– Смешно, да?

Блэйн схватил ее за руку и вывел из таможни.

Итак, они въехали в Германию, все молчаливые и подавленные.

Они сняли номера в первой же придорожной гостинице, и Сантэн, вопреки обыкновению, согласилась на них, не проверив постели, санузел и кухню. После ужина никому не хотелось играть в карты или прогуляться по деревне, и все легли спать еще до десяти.

Однако к завтраку настроение у всех улучшилось, и Матильда Джанин рассмешила всех стихотворением, сочиненным ею в честь великих подвигов, которые ее отец, Шаса и Дэвид совершат на предстоящих Олимпийских играх.

Хорошее настроение становилось все лучше в течение дня, когда они беспечно ехали по прекрасной Германии: деревни и замки на холмах словно вставали со страниц сказок Ханса Кристиана Андерсена, темные еловые леса составляли резкий контраст с открытыми лугами, а над бурными реками повисали каменные арки мостов. По дороге они видели группы молодых людей в национальной одежде – юношей в кожаных штанах и суконных шляпах с перьями, девушек в костюмах-дирндль с узким лифом и пышной юбкой. Молодежь махала руками и выкрикивала приветствия, когда два больших автомобиля проносились мимо.

Пообедали они в гостинице, набитой людьми. Там звучали музыка и смех, и им подали бедро дикого кабана с жареной картошкой и яблоками, и они пили мозельское вино со вкусом винограда и солнца в бледной зеленой глубине.

– Все выглядят такими счастливыми и преуспевающими, – заметил Шаса, оглядывая переполненный зал.

– Единственная страна в мире, где нет безработицы и нет бедных, – согласилась Сантэн.

Но Блэйн просто попивал вино и молчал.

В тот день они выехали на северную равнину, приближаясь к Берлину, и Шаса, сидевший за рулем, так резко повернул «даймлер» к обочине, что Дэвид схватился за приборный щиток, а девушки позади испуганно взвизгнули.

Шаса выскочил из машины, не выключая двигателя, и закричал:

– Дэвид! Дэвид! Ты только посмотри на них! Разве это не самое прекрасное, что ты когда-либо видел?

Остальные вылезли из машины следом за ним и уставились в небо. Блэйн остановил «бентли» за «даймлером», и они с Сантэн тоже вышли, чтобы присоединиться к молодежи, прикрывая глаза ладонями от солнца.

Невдалеке от шоссе располагался аэродром. Ангары были выкрашены в серебряный цвет, ветровые конусы размахивали длинными белыми руками на легком ветерке. Три военных самолета разворачивались по солнцу, подлетая к взлетной полосе. Они были обтекаемыми, как акулы, нижняя часть корпуса и нижние крылья имели небесно-голубой цвет, а верхние поверхности были пятнистыми, ради камуфляжа; обтекатели винтов были ярко-желтыми.

– Что это? – громко крикнул Блэйн молодым пилотам, и они одновременно ответили:

– Сто девятые!

– «Мессершмитты»!

Над передними концами крыльев щетинились пулеметы, а над обтекателями винтов злобно смотрели пушки.

– Чего бы я не отдал, чтобы полететь на таком! Что угодно, даже надежду на спасение!

Три самолета перестроились в линию и начали снижаться.

– Говорят, они развивают скорость триста пятьдесят миль в час по прямой…

– О, здорово! Здорово! Взгляните, как они летят!

Девушки, заразившись волнением мужчин, хлопали в ладоши и смеялись, когда боевые машины пронеслись прямо над их головами и коснулись взлетной полосы всего в нескольких сотнях ярдов от них.

– Стоило бы пойти на войну, просто чтобы полетать на чем-то вроде этого! – с восторгом воскликнул Шаса.

Блэйн отвернулся к «бентли», чтобы скрыть внезапно вспыхнувший при этих словах гнев.

Сантэн скользнула на сиденье рядом с ним, и они несколько минут ехали молча, прежде чем она сказала:

– Он иногда так незрел и глуп… прости, Блэйн, я понимаю, как он тебя расстроил.

Блэйн вздохнул:

– Мы были такими же. Мы называли это великой игрой и думали, что взойдем на вершину славы, что война сделает нас мужчинами и героями. Нам ведь никто не рассказывал о распоротых животах, об ужасе и о том, как пахнут мертвецы на пятый день пребывания на солнце…

– Такого больше не случится! – яростно воскликнула Сантэн. – Пожалуйста, пусть этого больше не повторится!

Мысленным взором она снова увидела горящий самолет с телом мужчины, которого она любила, увидела, как он чернеет, дергается и рассыпается; а потом перед ней возникло уже не лицо Майкла, а лицо ее собственного сына – прекрасные черты Шасы лопнули, как сосиска, поднесенная слишком близко к огню, и нежная юная кровь брызнула наружу…

– Блэйн, останови машину, прошу, – прошептала она. – Мне что-то нехорошо…

На хорошей скорости они могли бы добраться до Берлина уже этой ночью, но в одном из маленьких городков, через которые они проезжали, улицы были украшены в честь какого-то торжества, и Сантэн, спросив, услышала, что это фестиваль в честь местного святого покровителя.

– О, Блэйн, давай задержимся! – воскликнула она, и они присоединились к празднику.

В тот день состоялась процессия. Фигуру святого несли по узким мощеным улочкам, за ней следовали музыканты и дети – маленькие девочки, светловолосые, как ангелы, в национальных нарядах, и мальчики в мундирах.

– Это гитлерюгенд, – пояснил Блэйн. – Что-то вроде старых скаутов Баден-Пауэлла, только с куда более сильным упором на германский национальный дух и патриотизм.

После парада на городской площади состоялись танцы с факелами, и рекой лилось в высокие кружки пенное пиво, поднимались бокалы с зектом, немецким эквивалентом шампанского, а девушки в кружевных фартучках с румяными, как зрелые яблочки, щеками разносили полные доверху блюда с едой – свиными ножками и телятиной, копченой макрелью и сырами.

Они нашли столик в углу площади, и сидящие по соседству гуляки приветствовали их и добродушно подшучивали над ними; и они пили пиво, танцевали и время от времени отбивали пивными кружками такт оркестру.

Но вдруг, совершенно внезапно, атмосфера изменилась. Смех вокруг стал нервным и напряженным, на лицах и в глазах кутил за соседними столиками вспыхнула осторожность; оркестр заиграл слишком громко, движения танцоров теперь казались неловкими.

На площади появилась некая четверка. Они были одеты в коричневые мундиры с перекрестными портупеями на груди, на рукавах красовались вездесущие повязки со свастикой. Их коричневые матерчатые фуражки с округлыми козырьками были надвинуты на лбы, а кожаные ремешки на подбородке приспущены. Каждый держал в руках небольшой деревянный ящичек для сбора денег с прорезью в крышке – четверка разошлась в стороны и начала обходить столы.

Каждый делал пожертвование, но, просовывая монеты в щель ящика, люди избегали смотреть на сборщиков в коричневых мундирах. Нервно смеясь, они таращились в свои пивные кружки или на собственные руки, пока сборщики не переходили к следующему столу, и тогда сидящие обменивались взглядами облегчения.

– Кто это такие? – наивно спросила Сантэн, не пытаясь скрыть своего любопытства.

– Это штурмовики, – ответил ей Блэйн. – Штурмовые части, громилы национал-социалистической партии. Посмотри на этого… – Военный, на которого осторожно показал Блэйн, обладал тяжелым, невыразительным крестьянским лицом, тупым и жестоким. – Разве не примечательно то, что подобную работу всегда выполняют люди вот такого типа – и они всегда находятся! Остается молиться о том, чтобы он не стал лицом новой Германии.

Штурмовик заметил их откровенный интерес и с нарочито угрожающей развязностью подошел к их столу.

– Бумаги! – сказал он.

– Он требует наши документы, – пояснила Тара, и Блэйн протянул штурмовику свой паспорт.

– А! Иностранные туристы!

Манеры штурмовика сразу изменились. Он заискивающе улыбнулся и вернул Блэйну паспорт, сказав несколько слов приятным тоном.

– Он говорит: добро пожаловать в рай национал-социалистической Германии, – перевела Тара.

Блэйн кивнул.

– Он говорит: вы увидите, как теперь счастлив и горд немецкий народ… и что-то еще, чего я не поняла.

– Скажи ему: мы надеемся, что они всегда будут счастливы и горды.

Штурмовик просиял и щелкнул каблуками высоких сапог, вытягиваясь:

– Хайль Гитлер!

Он отдал нацистский салют, и Матильда Джанин невольно захихикала.

– Не могу удержаться, – выдохнула она, когда Блэйн строго посмотрел на нее и покачал головой. – Меня просто убивает то, как они это проделывают.

Штурмовики покинули площадь, и напряжение сразу ослабело; оркестр перестал лихорадочно грохотать, танцоры замедлили ритм. Люди теперь смотрели друг на друга и улыбались совершенно естественно.

В ту ночь Сантэн, натянув до ушей толстое пуховое одеяло, уютно устроилась на изгибе руки Блэйна.

– А ты заметил, – спросила она, – как люди здесь, казалось, разрывались между лихорадочным смехом и нервными слезами?

Блэйн довольно долго молчал, потом проворчал:

– Здесь в воздухе витает нечто такое, что меня тревожит… и сдается мне, что это вонь какой-то смертельной чумы.

Он слегка содрогнулся, и Сантэн крепче прижалась к нему.

Они въехали на широкий белый автобан в пригороде германской столицы. Первым шел «даймлер».

– Как здесь много воды, как много каналов и как много деревьев!

– Этот город построен вдоль нескольких каналов, – пояснила Тара. – Реки текли между древними ледниковыми отложениями, что тянутся с востока на запад…

– Почему ты вечно все знаешь? – перебил ее Шаса, и в его насмешливом тоне слышался оттенок серьезного раздражения.

– В отличие от некоторых, не будем показывать пальцем, я по-настоящему образована, видишь ли, – вспыхнула она в ответ, а Дэвид демонстративно поморщился. – О, надо же, это не всегда относится ко мне!

– Ладно, маленькая мисс Всезнайка, – не отступил Шаса. – Если ты такая умная, скажи, что означает вон та надпись?

Он показал вперед, на большой белый дорожный знак рядом с автобаном.

Тара прочитала вслух сделанную черным цветом надпись:

– Там написано: «Евреи! Держите прямо! Это дорога приведет вас обратно в Иерусалим, где и есть ваше место».

Когда до Тары дошло, что именно она произнесла, она покраснела от смущения и наклонилась вперед, чтобы коснуться плеча Дэвида через спинку сиденья.

– О, Дэвид, прости… Мне не следовало читать эту гадость!

Дэвид сидел выпрямившись, глядя вперед сквозь ветровое стекло, но потом, через несколько секунд, напряженно улыбнулся.

– Добро пожаловать в Берлин, – прошептал он. – Центр арийской цивилизации.

– Добро пожаловать в Берлин! Добро пожаловать в Берлин!

Поезд, что вез их через половину Европы, въехал на вокзал; облака пара вырывались из вакуумных тормозов, и приветственные крики почти заглушал оркестр, игравший что-то бодрое, военное.

– Добро пожаловать в Берлин!

Толпа встречающих ринулась вперед в тот самый момент, когда их вагон остановился, и Манфред де ла Рей вышел на площадку, чтобы оказаться в кругу людей, желающих ему успеха, улыбающихся счастливых лиц и дружеских взглядов; девушки в цветочных венках смеялись, Манфреду задавали какие-то вопросы, сверкали вспышки фотоаппаратов…

Других атлетов, точно так же одетых в зеленые блейзеры с золотыми кантами, белые брюки, туфли и панамы, тоже окружили и осадили, и все это длилось несколько минут, пока над суетой не прозвучал громкий голос:

– Прошу внимания! Прошу вашего внимания!

Барабанщик оркестра отбил быструю дробь, а высокий человек в темном мундире и очках в стальной оправе шагнул вперед.

– Прежде всего позвольте передать вам теплые приветствия от имени фюрера и германского народа, и мы приветствуем вас на одиннадцатых Олимпийских играх, играх нового века. Мы знаем, что вы представляете дух и мужество южноафриканского народа, и желаем вам всем успехов и много-много медалей!

Раздались аплодисменты и смех, и мужчина вскинул руки.

– Вас ждут автомобили, чтобы отвезти вас в ваши апартаменты в олимпийской деревне, где вы найдете все готовым для того, чтобы ваше пребывание у нас стало и памятным, и радостным. А теперь мне приятно представить вам молодую леди, которая станет вашим проводником и переводчиком в течение следующих недель.

Он поманил кого-то из толпы, и рядом с ним появилась молодая женщина и повернулась к спортсменам. Тут же раздался общий вздох и одобрительный гул.

– Это Хейди Крамер.

Она была высокой и сильной, но откровенно женственной; ее бедра и грудь образовывали некое подобие песочных часов, в то же время она обладала грацией танцовщицы и осанкой гимнастки. Волосы девушки цветом походили на рассвет в Калахари, подумал Манфред, а при улыбке виднелись безупречные зубы, ровные и белые, как лучший китайский фарфор. Глаза ее оказались просто неописуемыми, более синими и чистыми, чем высокое африканское небо в полдень, и Манфред тут же решил, без малейших колебаний, что это самая великолепная женщина из всех, каких ему приходилось видеть. Подумав так, он мысленно извинился перед Сарой, но Сара по сравнению с этой немецкой валькирией, пантерой в расцвете сил, казалась милым маленьким пятнистым котенком.

– Сейчас Хейди распорядится, чтобы выгрузили ваш багаж, и проводит вас к лимузинам. С этого момента обо всем, что вам понадобится, сообщайте Хейди! Она ваша старшая сестра и ваша приемная мать.

Спортсмены засмеялись, засвистели и радостно закричали, а Хейди, улыбающаяся и очаровательная, быстро и мастерски принялась за дело. Через несколько минут вещи атлетов были увезены командой носильщиков, а Хейди повела всех по длинной платформе со стеклянной крышей к величественному входу на вокзал, где выстроился целый ряд черных лимузинов фирмы «Мерседес», ожидавших спортсменов.

Манфред, дядя Тромп и Рольф Стандер устроились на заднем сиденье одного из них, и шофер уже готов был тронуть машину с места, когда Хейди махнула ему и побежала к ним по тротуару. На ней были туфли на высоких каблуках, отчего ее икры напрягались, подчеркивая чудесные линии изящных лодыжек. Ни Сара, ни кто-либо еще из знакомых Манфреду девушек не ходили на высоких каблуках.

Хейди открыла переднюю пассажирскую дверцу и заглянула в «мерседес».

– Джентльмены не будут против, если я поеду с ними? – спросила она с лучезарной улыбкой, и даже дядя Тромп присоединился к юношам.

– Нет! Нет! Пожалуйста, садитесь!

Она скользнула на место рядом с шофером, захлопнула дверцу и тут же обернулась назад, лицом к ним, положив руки на спинку сиденья.

– Я так взволнована нашей встречей! – заговорила она на английском с акцентом. – Я много читала об Африке, о ее зверях и зулусах, и однажды я обязательно туда поеду. Вы должны пообещать, что расскажете мне все о вашей прекрасной стране, а я вам расскажу о моей прекрасной Германии.

Все с энтузиазмом согласились, а девушка посмотрела прямо на дядю Тромпа.

– Так, позвольте мне угадать… Вы ведь преподобный Тромп Бирман, тренер команды боксеров? – спросила она.

Дядя Тромп расплылся в улыбке:

– Все-то вы знаете!

– Я видела вашу фотографию, – призналась Хейди. – Разве можно забыть такую потрясающую бороду?

Дядя Тромп был откровенно польщен.

– Но вы должны познакомить меня с остальными.

– Это Рольф Стандер, наш боксер в тяжелом весе, – представил дядя Тромп. – А это Манфред де ла Рей, полутяжелый вес.

Манфред был уверен, что Хейди отреагировала на его имя, чуть изогнув уголок губ и слегка прищурив глаза; потом она снова улыбнулась.

– Мы все станем хорошими друзьями, – сказала она, и Манфред ответил ей на немецком:

– Мой народ, африканеры, всегда был верным другом немецкого народа.

– О, у вас безупречный немецкий! – с восторгом воскликнула Хейди на том же языке. – Где вы научились говорить как настоящий немец?

– Моя бабушка по отцу и моя мать были чистокровными немками.

– Тогда вы найдете много интересного в нашей стране!

Она снова перешла на английский и начала лекцию, указывая на достопримечательности города, пока вереница черных «мерседесов» с развевающимися на капотах олимпийскими флажками мчалась по улицам.

– Вот это – знаменитая Унтер-ден-Линден, улица, которую очень любят жители Берлина.

Улица была широкой и прекрасной; вдоль бульвара, что разделял две полосы движения, росли липы.

– Длина этой улицы составляет милю. Позади нас – дворец, а впереди – Бранденбургские ворота.

Высокое монументальное сооружение с колоннами было увешано гигантскими флагами, что свисали от квадриги наверху до самой земли; алые и черные свастики были обрамлены разноцветными олимпийскими кольцами, и флаги колыхались на легком ветру.

– А это – здание государственной оперы. – Хейди повернулась, чтобы показать на него через боковое окно. – Оно построено в тысяча семьсот сорок первом году… – Девушка интересно и содержательно рассказывала о каждом культурном или историческом архитектурном объекте. – Видите, как вам рады жители Берлина? – воскликнула она с тем нервно-радостным энтузиазмом, который, похоже, был свойствен всем жителям национал-социалистической Германии. – Смотрите! Смотрите!

Берлин переполняли флаги и транспаранты. На каждом общественном здании, универмаге, многоквартирном и частном доме развевались флаги и виднелись свастики и олимпийские кольца, тысячи, десятки тысяч.

Когда они наконец добрались до квартир в Олимпийской деревне, что были подготовлены специально для них, почетные стражи из гитлерюгенда встречали их с пылающими факелами, и еще один оркестр, расположившийся на боковой дорожке, заиграл «Голос Южной Африки», их национальный гимн.

В здании Хейди вручила каждому буклет с цветными купонами, на которых было изложено до мельчайших деталей их расписание и устройство – от обозначения комнат и кроватей, где каждому предстояло спать, и автобусов, которые станут их возить в олимпийский комплекс, до раздевалок и номеров шкафчиков, которые будут им выделены на стадионе.

– Здесь, в этом доме, у вас будут свой повар и столовая. Пищу будут готовить по вашему предпочтению, с должным вниманием к особым диетам и вкусам. В любой час в вашем распоряжении врач и дантист. Химчистка и прачечная, радио и телефоны, массажист для команды, секретарь с пишущей машинкой…

Все было устроено отлично, и южноафриканцев поразили точность и тщательность планирования.

– Пожалуйста, теперь найдите свои комнаты, багаж уже доставлен и ждет вас. Распакуйте вещи и отдохните. Завтра утром я повезу вас на автобусе в Рейхспортфельд, олимпийский комплекс. До него отсюда десять миль, так что отправимся сразу после завтрака, в половине девятого. А пока, если вам что-то нужно – что угодно, – вы можете просто сказать мне.

– Я знаю, о чем бы я у нее попросил, – прошептал один легковес, делая большие глаза, и у Манфреда сжались кулаки от гнева на подобную грубость, пусть даже Хейди этого не слышала.

– До завтра! – весело крикнула она и отправилась в кухню, чтобы поговорить с поваром.

– Вот это то, что я называю женщиной! – проворчал дядя Тромп. – К счастью, я духовное лицо, стар и счастлив в браке и уже не поддаюсь искушениям Евы.

Боксеры изъявили насмешливое сочувствие дяде Тромпу, который к этому времени стал уже всеобщим дядюшкой.

– Ладно! – Он вдруг стал строгим. – Где ваши спортивные туфли, лентяи? Перед ужином – пробежка десять миль, будьте любезны!

Когда они спустились к завтраку, Хейди уже ждала их, веселая, жизнерадостная и улыбающаяся; она отвечала на их вопросы, раздавала полученную для них почту, быстро и без суеты решала десятки мелких проблем, а потом, когда они поели, повела их к месту стоянки автобусов.

Большинство спортсменов из других стран тоже поселили в Олимпийской деревне, и теперь здесь царил шум; мужчины и женщины в спортивной одежде пробегали по улицам, окликая друг друга на множестве языков, и их великолепное физическое состояние отражалось на молодых лицах и в каждом их движении. Когда атлеты приехали на стадион, его размеры ошеломили их. Огромный комплекс спортивных залов и крытых плавательных бассейнов расположился вокруг овального поля. Ряды скамей казались бесконечными, а олимпийский алтарь в дальнем конце с незажженным факелом на треноге придавал некую религиозную торжественность этому храму, посвященному человеческому телу.

Им понадобилось целое утро, чтобы все осмотреть; возникали сотни вопросов. Хейди отвечала всем, но не раз и не два Манфред обнаруживал ее рядом с собой, и, когда они говорили по-немецки, у них рождалось чувство близости даже в толпе. И это не являлось лишь плодом его воображения, потому что Рольф тоже заметил ее особое внимание к Манфреду.

– Как тебе нравятся уроки немецкого? – с невинным видом спросил он за обедом, а когда Манфред огрызнулся, Рольф лишь ухмыльнулся.

Хозяева Олимпиады обеспечили спортсменов спарринг-партнерами из местных боксерских клубов, и в последующие дни дядя Тромп заставлял всех тренироваться до изнеможения.

Манфред бросался на своих противников, так молотя кулаками по толстым набивным пластинам, защищавшим их туловища и головы, что они все равно не выдерживали больше раунда или двух, а потом просили замену. Когда же Манфред возвращался в свой угол ринга и оглядывался вокруг, он обычно находил где-то неподалеку Хейди Крамер, наблюдающую за ним; ее безупречная кожа разрумянивалась, невероятно синие глаза смотрели со странным напряжением, губы слегка приоткрывались, а между острыми белыми зубами виднелся кончик розового языка.

Однако лишь через четыре дня тренировок Манфред очутился с ней наедине. Он закончил работу в спортзале и, приняв душ и переодевшись в серые брюки и джемпер цветов университета, вышел через главный вход стадиона. Он уже подходил к автобусу, когда Хейди окликнула его и догнала.

– Я тоже возвращаюсь в деревню. Мне нужно поговорить с поваром… можно поехать с вами?

Должно быть, она нарочно его ждала, и Манфред почувствовал себя польщенным и немножко взволнованным.

Хейди шла легко, покачивая бедрами, а волосы спадали вокруг ее лица завесой золотистого шелка, когда она, поднимая голову, смотрела на него по пути к остановке автобусов.

– Я наблюдала за боксерами из других стран, – сказала она, – в особенности за полутяжелым весом, в том числе за вами.

– Да… – Манфред нахмурился, скрывая смущение. – Я вас видел.

– Вам некого опасаться, кроме американца.

– Сайрус Ломакс, – кивнул Манфред. – Да, журнал «Ринг» считает его лучшим боксером-любителем в полутяжелом весе в мире. Дядя Тромп тоже за ним наблюдал. И согласен, что Ломакс очень хорош. Он очень сильный.

– Он единственный, кого вам придется победить ради золота, – согласилась Хейди.

Золото… Это слово прозвучало у нее как музыка, и пульс Манфреда участился.

– Я буду там, чтобы болеть за вас.

– Спасибо, Хейди.

Они сели в автобус, и, когда парни с других мест с восхищением уставились на Хейди, Манфред ощутил гордость из-за того, что она – рядом с ним.

– Мой дядя большой поклонник бокса, – продолжила Хейди. – И он, как и я, полагает, что у вас есть все шансы побить американского негра. Дяде очень хотелось бы познакомиться с вами.

– Ваш дядя очень любезен.

– Он сегодня вечером устраивает дома небольшой прием. И просил меня пригласить вас.

– Вы ведь знаете, что это невозможно, – покачал головой Манфред. – У меня расписание тренировок…

– Мой дядя – очень важный и влиятельный человек, – настаивала Хейди, склонив голову набок и умоляюще улыбаясь ему. – И это не поздно. Обещаю, вы вернетесь к себе до девяти вечера.

Увидев, что Манфред колеблется, она продолжила:

– Мой дядя – и я – будем очень счастливы.

– У меня тоже есть дядя, дядя Тромп…

– А если я добуду для вас разрешение дяди Тромпа, обещаете прийти?

Хейди ждала Манфреда в «мерседесе» перед их домом в деревне ровно в семь, как они и договорились. Шофер открыл перед ним дверцу, и Манфред опустился на кожаное сиденье рядом с девушкой.

Она улыбнулась:

– Вы потрясающе выглядите, Манфред.

Сама она заплела свои светлые волосы в две толстые блестящие косы и уложила на макушке. Плечи и верхняя часть пышной груди были обнажены и сияли снежной безупречностью. Коктейльное платье из светло-синей тафты идеально совпадало по цвету с ее глазами.

– Вы прекрасны! – с благоговением в тоне воскликнул Манфред.

Он никогда прежде не говорил женщинам комплиментов, но сейчас он просто констатировал факт. Хейди опустила глаза, и это был трогательно скромный жест, если учесть, что она наверняка привыкла к восхищению мужчин.

– На Рупертштрассе, – приказала она шоферу.

Они медленно поехали по бульвару Курфюрстендамм, поглядывая на веселые толпы на ярко освещенных тротуарах; потом, когда они выехали на более тихие улицы западного района Грюневальд, «мерседес» набрал скорость. Это было нечто вроде поселка миллионеров на окраине огромного города, и Манфред расслабился и откинулся на спинку кожаного сиденья, повернувшись к милой девушке рядом с ним. Она говорила серьезно, расспрашивала о нем самом, о его семье и о его стране. Манфред быстро понял, что Хейди знает о Южной Африке куда больше, чем он мог ожидать, и гадал, откуда она набралась знаний.

Она действительно знала историю их войны, конфликта и бунта, знала о борьбе их народа с дикими черными племенами, о том, как африканеров поработили британцы, и об ужасной угрозе самому их существованию как народа.

– Англичане, – сказала она, и в ее тоне прозвучала острая горечь. – Они кругом, они всюду приносят с собой войну и страдания. Африка, Индия, даже моя родная Германия. Мы тоже были подавлены и преследуемы. Если бы не наш обожаемый фюрер, мы и до сих пор страдали бы под ярмом евреев и англичан.

– Да, он великий человек, ваш фюрер, – согласился Манфред и процитировал: – «За что мы должны бороться, так это за безопасность существования и размножения нашей расы и нашего народа, за пропитание для наших детей и чистоту нашей крови, за свободу и независимость нашей родины, чтобы наш народ мог созреть для выполнения миссии, возложенной на него Создателем вселенной».

– «Майн кампф»! – воскликнула Хейди. – Вы можете цитировать слова фюрера!

Они только что заложили краеугольный камень их дружбы, понял Манфред.

– Этими словами он выразил все, что я чувствовал и во что верил, – сказал он. – Он великий человек, вождь великого народа.

Дом на Рупертштрассе стоял в стороне от дороги, в большом саду на берегу одного из прекрасных заливов Хафель. На подъездной дороге уже стоял десяток лимузинов с флажками со свастикой на капотах и шоферами в униформе, ждущими за рулем. Все окна большого дома были освещены; и когда их собственный шофер остановил машину, они услышали звуки музыки, голоса и смех.

Манфред предложил руку Хейди, и они вошли через открытые парадные двери, пересекли вестибюль с мраморным полом в черно-белую клетку и стенами, украшенными множеством голов кабанов и оленей, и остановились перед большим залом. Там уже толпилось множество гостей. Большинство мужчин были в мундирах, сверкавших знаками различия, а женщины – в элегантных шелковых и бархатных нарядах, с обнаженными плечами, с подстриженными по последней моде волосами.

Смех и разговоры слегка приутихли, когда все повернулись ко вновь прибывшим, и во взглядах вспыхивало оценивающее любопытство, потому что Манфред с Хейди представляли собой потрясающе красивую пару. Потом разговоры возобновились.

– А вон и дядя Зигмунд! – воскликнула Хейди и потащила Манфреда вглубь зала, к высокому человеку в мундире, который уже шел им навстречу.

– Хейди, дорогая! – Он склонился над рукой девушки, целуя ее. – Ты становишься прекраснее с каждым разом, когда я вижу тебя!

– Манфред, это мой дядя, полковник Зигмунд Болдт. Дядя Зигмунд, позволь представить тебе герра Манфреда де ла Рея, боксера из Южной Африки.

Полковник Болдт пожал Манфреду руку. У полковника были абсолютно седые волосы, зачесанные назад, и худое лицо ученого с четкими чертами и узким аристократическим носом.

– Хейди мне говорила, что вы немецкого происхождения.

Болдт носил черный мундир с серебряной эмблемой в виде черепа на лацканах; одно его веко обвисло, а сам глаз под ним постоянно слезился, и полковник промокал его тонким льняным носовым платком, который все время держал в руке.

– Это правда, полковник. У меня очень прочные связи с вашей страной, – ответил Манфред.

– О, вы превосходно говорите по-немецки! – Полковник взял Манфреда за руку. – Сегодня здесь многие хотят с вами познакомиться, но сначала скажите, что вы думаете о черном американском боксере Сайрусе Ломаксе? И какую тактику вы примените при встрече с ним?

Весьма деликатно и незаметно или Хейди, или сам полковник Болдт постоянно оказывались рядом с Манфредом, чтобы направить его от одной группы гостей к другой, а официант принес ему стакан минеральной воды, когда Манфред отказался от шампанского.

Однако они оставили его дольше обычного с одним из гостей, которого Хейди представила как генерала Золлера. Это был высокий прусский офицер в полевом сером мундире с Железным крестом на шее; несмотря на довольно незаметное и незапоминающееся лицо с бледными нездоровыми чертами, он проявил острый язвительный ум. Он подробно расспрашивал Манфреда о политике и условиях жизни в Южной Африке, в особенности о том, что чувствует средний африканер относительно связей с Великобританией и империей.

Пока они разговаривали, генерал Золлер успел выкурить без передышки несколько тонких желтых сигарет с сильным травяным ароматом и время от времени астматически задыхался. Манфред быстро обнаружил, что генерал отзывчив и обладает энциклопедическими знаниями о делах в Африке. Время пронеслось быстро, но наконец Хейди подошла к нему и коснулась его руки:

– Извините меня, генерал Золлер, но я обещала тренеру боксеров, что верну его звезду до девяти часов.

– Я рад был познакомиться с вами, молодой человек. – Генерал пожал Манфреду руку. – Наши страны должны стать хорошими друзьями.

Манфред заверил его:

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы это случилось.

– Удачи вам на Играх, Манфред де ла Рей.

Когда они снова сидели в «мерседесе», Хейди заметила:

– Вы очень понравились моему дяде, как и многим его друзьям, прежде всего генералу Золлеру.

– Мне доставил удовольствие этот вечер.

– Вы любите музыку, Манфред?

Манфреда немного удивил этот вопрос.

– Да, мне нравится кое-какая музыка, но я ней не разбираюсь.

– Вагнер?

– Да, Вагнер мне очень нравится.

– Дядя Зигмунд дал мне два билета на выступление Берлинского филармонического оркестра, на пятницу. Молодой дирижер Герберт фон Караян будет исполнять Вагнера. Я знаю, у вас в тот день первый бой, но потом мы могли бы отпраздновать. – Хейди слегка замялась, потом быстро продолжила: – Извините, вам кажется, что я забегаю вперед, но уверяю вас…

– Нет-нет. Для меня было бы большой честью сопровождать вас, выиграю я или проиграю.

– Вы победите, – просто сказала она. – Я знаю, что победите.

Она высадила его перед домом их команды и подождала, пока он исчезнет в дверях, а потом велела шоферу:

– Обратно на Рупертштрассе.

Когда она вернулась в дом полковника, большая часть гостей уже разъезжалась. Хейди молча ждала, пока дядя вернется, попрощавшись с последними, и кивком седой головы прикажет ей следовать за ним. Его обращение с ней полностью изменилось, став бесцеремонным и высокомерным.

Он подошел к незаметной дубовой двери в дальнем конце комнаты и вошел первым. Хейди зашла следом и осторожно закрыла за собой дверь, а потом замерла во внимательном ожидании. Полковник Болдт заставил ее ждать, пока он не нальет два бокала коньяка и не передаст один генералу Золлеру, сидевшему в кресле с подголовником перед большим камином, где горел огонь, попыхивая одной из своих травяных сигарет; на его коленях лежала открытая папка.

– Итак, фройляйн. – Полковник Болдт опустился в кожаное кресло и махнул рукой, показывая Хейди на диван. – Садись. Можешь расслабиться в доме своего «дядюшки».

Хейди вежливо улыбнулась, но села на самый краешек дивана, держась очень прямо, а полковник Болдт снова повернулся к генералу:

– Могу я спросить, каково ваше мнение об этом человеке?

Генерал Золлер оторвал взгляд от папки.

– Похоже, довольно туманным выглядит все то, что касается матери субъекта. Есть ли подтверждение, что она была немкой, как он говорит?

– Боюсь, подтверждения этому у нас нет. Мы не смогли установить национальность его матери, хотя я весьма обстоятельно провел расследование с помощью наших людей на юго-западе Африки. Похоже на то, что она умерла во время родов где-то в африканской глуши. Однако со стороны отца существуют документальные подтверждения, что его бабушка была немкой, а его отец весьма отважно сражался в Африке на стороне армии кайзера.

– Да, это я вижу, – раздраженно бросил генерал и посмотрел на Хейди. – Какие чувства он излагал вам, фройляйн?

– Он очень гордится своей немецкой кровью и смотрит на себя как на естественного союзника германской нации. Он большой поклонник фюрера и цитирует «Майн кампф».

Генерал закашлялся, отдышался и закурил очередную сигарету с помощью тонкого вощеного фитиля, сунув его в камин, а затем снова заглянул в красную папку с орлом и свастикой на обложке. Остальные молча ждали почти десять минут, прежде чем генерал опять посмотрел на Хейди.

– Какие у вас установились отношения с объектом, фройляйн?

– По приказу полковника Болдта я держусь с ним мило, дружески. И слегка проявляю к нему интерес как женщина. Я дала ему понять, что я хорошо информирована о боксе и интересуюсь этим видом спорта и что мне немало известно о проблемах его родной страны.

– Фройляйн Крамер – одна из моих лучших оперативниц, – пояснил полковник Болдт. – Наш департамент дал ей основательные знания об истории Южной Африки и о боксе.

Генерал кивнул и приказал:

– Продолжайте, фройляйн.

И Хейди продолжила:

– Я выразила симпатию политическим надеждам его народа и отчетливо дала понять, что я его друг и, возможно, даже немного больше.

– Между вами ничего интимного не было?

– Нет, мой генерал. Я рассудила, что субъект почувствует себя оскорбленным, если я поспешу. Как нам известно из его биографии, у него строгое религиозное воспитание, он кальвинист. Кроме того, я не получала от полковника Болдта приказа на сексуальное сближение.

– Хорошо. – Генерал кивнул. – Это дело большой важности. Сам фюрер осведомлен о нашей операции. Он полагает, как и я, что южная оконечность Африки имеет огромное тактическое и стратегическое значение в наших планах глобальной экспансии. Она контролирует морские маршруты в Индию и на Восток, а в случае если Суэцкий канал откажется пропускать наши суда, это станет единственным возможным маршрутом. К тому же это настоящая сокровищница природного сырья для наших военных приготовлений – хром, алмазы, платина. Учитывая это и встретившись с объектом, я утверждаю без малейших сомнений, что мы должны действовать. Следовательно, операция теперь получает полное одобрение и рассматривается как особо важная.

– Хорошо, мой генерал.

– Кодовое название операции – «Белый Меч», Das Weisse Schwart.

– Jawohl[21], мой генерал.

– Фройляйн Крамер, вы теперь полностью отвечаете за операцию. При первой же возможности проявите сексуальную инициативу, но так, чтобы не встревожить и не оскорбить его, а лишь усилить его приверженность к нам.

– Хорошо, мой генерал.

– В свое время может возникнуть необходимость вступить в супружеские отношения с объектом. Есть ли какие-либо причины, по которым вы не сможете этого сделать?

Хейди не колебалась.

– Никаких, мой генерал. Вы можете целиком положиться на мое чувство долга и преданность. Я сделаю то, что от меня потребуется.

– Очень хорошо, фройляйн. – Генерал Золлер закашлялся и некоторое время шумно дышал, а когда снова заговорил, голос его звучал по-прежнему резко: – Теперь, полковник, для наших целей будет полезно, если объект завоюет золотую медаль на этих Играх. Это принесет ему большой престиж в его родной стране, не считая идеологического аспекта: белый ариец восторжествует над представителем неполноценной черной расы.

– Понимаю, мой генерал.

– Других серьезных претендентов на победу в полутяжелом весе среди немцев нет, не так ли?

– Да, мой генерал, объект – единственный серьезный белый кандидат. Мы сделаем так, что во всех боях, в которых будет участвовать объект, судьями и рефери станут члены партии, подконтрольные нашему ведомству. Естественно, мы не сможем повлиять на решение в случае нокаута, но…

– Естественно, Болдт, но вы приложите все свои силы, а фройляйн Крамер будет ежедневно докладывать вам о продвижении ее отношений с объектом.

Семьи Кортни и Малкомс предпочли поселиться в роскошном отеле «Бристоль», а не в Олимпийской деревне, хотя Дэвиду Абрахамсу пришлось подчиниться требованиям тренера атлетов и перебраться в деревню вместе со своими товарищами, так что Шаса почти не видел его в дни усердных тренировок перед началом Олимпийских игр.

Матильда Джанин убедила Тару составлять ей компанию на большинстве тренировок на стадионе в обмен на такое же время наблюдения за тренировками игроков в поло, так что девушки постоянно носились через Берлин от огромного олимпийского комплекса к конноспортивному центру, и Тара выжимала из зеленого отцовского «бентли» максимальную скорость.

Короткие перерывы между тренировками вкупе с неминуемым приближением начала Игр, казалось, лишь обостряли силу Дэвида, вместо того чтобы ее ослаблять. За эти пять дней он немного улучшил свои результаты и отважно сопротивлялся предложениям Матильды Джанин «сбежать на часок-другой» вечером.

– У тебя все шансы, Дэвид, – говорил ему тренер, глядя на секундомер после последней пробежки перед официальной церемонией открытия. – Ты только сосредоточься как следует, и тогда точно привезешь домой какую-нибудь жестянку.

Шаса и Блэйн пришли в восторг от пони, предоставленных им хозяевами Олимпиады. Животные были безупречны, как и все в конноспортивном центре – конюхи, конюшни и экипировка; под железным контролем Блэйна команда полностью сосредоточилась на тренировках и вскоре уже снова превратилась в могучую спортивную фалангу.

Между собственными долгими тренировками на поле они наблюдали и оценивали команды, с которыми им предстояло соревноваться. Американцы, не считаясь с расходами, доставили через Атлантику собственных лошадей. Аргентинцы их перещеголяли и привезли заодно и своих конюхов, гаучо в шляпах с плоскими полями и кожаных бриджах, украшенных серебряными заклепками.

– Мы должны победить обе эти команды, – предупредил своих игроков Блэйн. – Но и немцы на удивление хороши, и британцы, как всегда, упорны, у них будет шанс.

– Да мы можем разбить любую из них, – заявил Шаса с вершины большого опыта. – Если немножко повезет.

Тара оказалась единственной, кто всерьез воспринял его хвастовство, ведь она постоянно наблюдала за игрой с трибуны и видела, как отлично Шаса держится в седле, словно прекрасный молодой кентавр, стройный и гибкий, как сверкают его белые зубы на загорелом лице…

– Он такой тщеславный и самоуверенный, – жаловалась она самой себе. – Если бы только я могла не обращать на него внимания! Если бы только жизнь не становилась такой плоской, когда его нет рядом!

К девяти утра 1 августа 1936 года огромный Олимпийский стадион, самый большой в мире, был заполнен более чем ста тысячами зрителей.

Дерн центрального прохода был превращен в изумрудный бархатный ковер и размечен белыми линиями и кругами, обозначавшими места проведения разных соревнований. Беговая дорожка по периметру имела красно-кирпичный цвет. Высоко над ней находилась почетная трибуна, мимо которой происходило традиционное шествие атлетов. В противоположном конце стадиона располагался олимпийский алтарь с треногой и пока что не горевшим факелом.

Перед входом на стадион раскинулся газон Майфельд, на его открытых акрах стояла высокая колокольня с надписью: «Ich rufe die Jugend der Welt» – «Созываю молодежь всего мира». Огромные массы спортсменов выстроились на длинном бульваре Кайзердамм, по случаю торжеств переименованном в Виа Триумфалис. В небе над полем плыл гигантский дирижабль «Гинденбург», увлекая за собой флаг с пятью огромными сплетенными кольцами.

В прохладном утреннем воздухе возник далекий, слабый шелестящий звук. Он медленно нарастал. Длинная процессия открытых четырехдверных «мерседесов» тянулась по Виа Триумфалис, сияя хромом, как зеркалами, а по обе стороны от нее выстроились сомкнутыми рядами пятьдесят тысяч штурмовиков в коричневых мундирах, сдерживая плотную человеческую толпу. Люди восторженно ревели, когда мимо них проезжал головной автомобиль, и высоко вскидывали руки в нацистском приветствии.

Кавалькада остановилась перед рядами атлетов, и из первой машины вышел Адольф Гитлер. Он был одет в простую коричневую рубашку, бриджи и сапоги штурмовика. Но эта скромная, ничем не украшенная одежда отнюдь не делала его незаметным, скорее наоборот, выделяла его на фоне блестящих мундиров, золотых галунов, звезд и лент, что следовали за ним между рядами спортсменов к воротам стадиона.

«Так вот он, этот дикарь», – подумал Блэйн Малкомс, когда Гитлер быстро прошел мимо, не более чем в пяти шагах от того места, где стоял Блэйн. Фюрер был в точности таким, как и на тысячах портретов: темные волосы спадали на лоб, маленькие усы аккуратно подстрижены… Но Блэйн оказался не готов к мессианскому взгляду, остановившемуся на нем на долю секунды. Он почувствовал, как по его коже побежали мурашки и волоски на предплечьях встали дыбом, словно он только что заглянул в глаза пророка Ветхого Завета… или сумасшедшего.

Следом за Гитлером шагали его любимцы: Геббельс был одет в светлый летний костюм, но дородный Геринг сиял парадным небесно-голубым мундиром маршала люфтваффе, и он небрежно салютовал спортсменам своим жезлом, проходя мимо. В этот момент высоко над Майфельдом зазвонил огромный бронзовый колокол, призывая к единству молодежь всего мира.

Гитлер и его свита скрылись из виду, войдя в туннель под трибунами, и через несколько минут заиграли фанфары, их звук в сотни раз усилили громкоговорители, и над полем огромный хор запел «Deutschland über alles»[22]. Спортсмены начали перестраиваться для парада.

Когда они вышли из полутьмы туннеля на солнечный стадион, Шаса обменялся взглядом с Дэвидом, шагавшим рядом с ним. Они усмехнулись друг другу, делясь волнением, когда на них обрушились огромные звуковые волны – усиленная музыка оркестра и хора, исполнявшего олимпийский гимн, и восторженные крики тысяч зрителей. Потом они вскинули головы и замаршировали под изумительную музыку Рихарда Штрауса.

В ряду перед Шасой так же уверенно шагал Манфред де ла Рей, но его взгляд был прикован к фигуре в коричневом, далеко впереди, на почетной трибуне, окруженной принцами и королями. Когда они поравнялись с этой трибуной, ему захотелось выбросить вперед правую руку и крикнуть: «Хайль Гитлер!», но ему пришлось сдержаться. После продолжительных обсуждений и споров возобладало мнение Блэйна Малкомса и еще нескольких англоязычных членов сборной. Вместо немецкого салюта члены команды просто резко повернули головы в приветствии «взгляд вправо». Большинство немецких зрителей ответили на это неодобрительным топотом ног и свистом. Глаза Манфреда наполнились слезами стыда за оскорбление, которое он был вынужден нанести великому человеку на высокой трибуне.

Гнев не покидал его и во время остальных изумительных моментов праздника: зажжения олимпийского факела, официальной речи фюрера, и потом, когда небо заполнили пятьдесят тысяч белых голубей, выпущенных одновременно, и когда по периметру стадиона одновременно взлетели флаги всех наций, а затем вспыхнули прожектора и прогремел салют, и небо потемнело от эскадрилий люфтваффе маршала Геринга.

Тем вечером Блэйн и Сантэн поужинали вдвоем в ее номере в «Бристоле»; оба мучились усталостью после всех дневных волнений.

– Какое они устроили представление! – заметила Сантэн. – Не думаю, что кто-то из нас ожидал подобного.

– А следовало, – ответил Блэйн. – После нюрнбергских митингов нацисты набрались немалого опыта в устройстве пышных зрелищ. Даже древние римляне не доводили массовые зрелища до такого совершенства.

– Мне понравилось, – решила Сантэн.

– Это выглядело чем-то языческим, неким идолопоклонством, и, конечно, это откровенная пропаганда. Герр Гитлер продает нацистскую Германию как новую расу мировых суперменов. Но, да, вынужден с тобой согласиться, это, к сожалению, действительно было отличным развлечением, с легким привкусом угрозы и зла, что лишь прибавляло удовольствия.

– Блэйн, ты просто упрямый старый циник!

– Да, это моя единственная добродетель, – согласился он и сменил тему: – Они уже представили расписание первых соревнований. Нам повезло, не придется играть с Аргентиной или с янки.

Им выпало играть с Австралией, и их надежды на легкую победу рухнули почти мгновенно, потому что австралийцы при первом же свистке ринулись галопом, как атакующая кавалерия, вынудив и Блэйна, и Шасу отчаянно защищаться. Австралийцы поддерживали неослабевающее нападение три первых чаккера, не давая команде Блэйна возможности собраться.

Шаса сдерживал стремление вырваться вперед в одиночку и полностью отдался под команду капитана, мгновенно откликаясь на приказы Блэйна «срезать слева», «прикрыть нападающего» или «повернуть назад», набираясь от Блэйна того единственного, чего ему самому не хватало, – опыта. В эти отчаянные минуты узы понимания и доверия между ними, уже давно ковавшиеся, испытывались почти на разрыв, но они выдержали, и в середине четвертого чаккера Блэйн, оказавшись рядом с молодым вторым номером, сказал:

– Они уже выпустили основной заряд, Шаса. Посмотрим теперь, справятся ли они с тем, что сами предложили.

Шаса принял высокий мяч от Блэйна, встав на стременах, и погнал его через поле, отвлекая австралийцев, прежде чем снова отправить мяч в середину поля по ленивой параболе, чтобы тот упал прямо перед носом бешено мчавшегося пони Блэйна. Этот момент стал поворотным, и в конце они, соскочив с покрытых пеной пони, хлопали друг друга по спинам и хохотали, сами не до конца веря собственному достижению.

Но триумф перешел в уныние, когда они услышали, что во втором матче будут играть против аргентинцев.

Дэвид Абрахамс неудачно завершил первый забег на четыреста метров, придя четвертым, и не прошел в следующий тур. Матильда Джанин в тот вечер отказалась от ужина и очень рано отправилась в постель, но два дня спустя уже была полна сил и лихорадочно возбуждена, потому что Дэвид выиграл в забеге на двести метров и прошел в полуфинал.

Первым соперником Манфреда де ла Рея стал француз Морис Артуа, вполне рядовой боец в их весе.

– Быстрый, как мамба, храбрый, как медоед! – прошептал дядя Тромп Манфреду при звуке гонга.

Хейди Крамер, сидящая в четвертом ряду, рядом с полковником Болдтом, содрогнулась от неожиданного возбуждения, когда Манфред покинул свой угол и вышел в центр ринга. Он двигался как кошка.

До этого момента Хейди требовались немалые усилия, чтобы изображать интерес к спорту. Она находила звуки, запахи, вид боев отталкивающими – вонь прогорклого пота на настиле ринга и коже перчаток, животное рычание и хлопки перчаток по телам, кровь, пот и брызги слюны оскорбляли ее брезгливую натуру. Но теперь, сидя среди хорошо одетых и воспитанных зрителей, облаченная в шелк и кружева, надушенная и безмятежная, по контрасту с этим она сочла жестокость и насилие на ринге пугающими и в то же время возбуждающими.

Манфред де ла Рей, спокойный и суровый молодой человек, лишенный чувства юмора, серьезный, слегка неловкий в непривычной одежде, а в изысканной компании чувствующий себя не в своей тарелке, внезапно превратился в великолепного дикого зверя, и первобытная свирепость, которую он, казалось, излучал, и сверкание желтых глаз под черными бровями, когда он превращал лицо француза в бесформенную окровавленную маску, а потом сбил его на колени в середине безупречно-белого ринга, вызвали в ней такое извращенное волнение, что Хейди вдруг заметила, что крепко сжимает колени, а ее лоно жарко тает и влажнеет под дорогим китайским крепом юбки.

Это волнение не остывало, когда она в тот вечер сидела рядом с Манфредом в ложе государственной оперы и героическая тевтонская музыка Вагнера пронизывала все, захватывая дух. Хейди слегка передвинулась на своем месте, и ее обнаженное плечо коснулось Манфреда. Хейди почувствовала, как Манфред слегка вздрогнул и начал отодвигаться, но спохватился. Прикосновение было легким, как паутинка, но оба они ощутили его весьма остро.

Полковник Брандт снова предоставил в их распоряжение «мерседес» на весь вечер. Шофер уже ждал их, когда они спустились по ступеням оперного театра. Устраиваясь на заднем сиденье, Хейди заметила, что Манфред слегка поморщился.

– Что такое? – быстро спросила она.

– Пустяки.

Она коснулась его плеча крепкими пальцами.

– Здесь… болит?

– Оцепенелость в мышце… к утру пройдет.

– Ганс, вези нас к моей квартире в Ганзе, – приказала шоферу Хейди.

Манфред обеспокоенно посмотрел на нее.

– Мама передала мне один из ее особых секретов, – пояснила девушка. – Это жидкая мазь из лесного папоротника, воистину волшебная.

– В этом нет необходимости… – запротестовал Манфред.

– Моя квартира как раз по пути к Олимпийской деревне. Это не займет много времени, а потом Ганс отвезет тебя.

Хейди не была уверена, как ей остаться с Манфредом наедине, не насторожив его, но теперь он принял ее предложение без лишних слов. Остаток дороги он молчал, и Хейди ощущала его напряжение, хотя и не делала новых попыток прикоснуться к нему.

А Манфред думал о Саре, стараясь вызвать в памяти ее лицо, но оно расплывалось в нечто вялое и безжизненное. Манфреду хотелось велеть Гансу ехать прямиком в Олимпийскую деревню, но он не находил в себе сил сказать это. Он понимал, что они делают что-то неправильное, нельзя оставаться наедине с молодой красивой женщиной, и пытался убедить себя, что все вполне невинно, но потом вспомнил прикосновение ее руки и застыл.

– Болит? – неверно поняла его Хейди.

– Немного, – прошептал Манфред, и у него сорвался голос.

Труднее всего ему было после боев. Много часов после схватки он был взвинчен и страдал от повышенной чувствительности, словно его телу нравилось играть с ним в сатанинские игры. Манфред ощущал, что именно это происходит с ним сейчас, и от унижения и стыда горячая кровь бросилась к его лицу. Что подумала бы эта чистая, невинная немецкая девушка, если бы догадалась о грязном и непристойном возбуждении? Манфред открыл было рот, чтобы сказать, что не пойдет с ней, но она уже наклонилась вперед:

– Спасибо, Ганс. Высади нас здесь, на углу, и можешь подождать в конце квартала.

Она вышла из автомобиля и шагнула на боковую дорожку, и Манфреду ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

В вестибюле большого здания было полутемно.

– Извини, Манфред, я живу наверху, а лифта здесь нет.

Подъем по лестнице помог ему взять себя в руки; наконец Хейди впустила его в маленькую однокомнатную квартирку.

– Это и есть мой дворец, – слегка виноватым тоном произнесла она. – Сейчас в Берлине очень трудно найти квартиру. – Она показала на кровать. – Садись сюда, Манфред.

Она сбросила жакет, надетый поверх белой блузки, и приподнялась на цыпочки, чтобы повесить его в шкаф. Грудь девушки тяжело качнулась, когда она подняла белые гладкие руки.

Манфред отвел взгляд. У одной из стен стояли книжные полки; он увидел несколько сочинений Гёте и вспомнил, как его отец любил этого автора. «Думай о чем угодно, – приказал он себе, – о чем угодно, кроме этих пышных грудей под тонкой белой тканью».

Хейди ушла в маленькую ванную комнату, и Манфред услышал, как полилась вода и звякнуло стекло. Потом девушка вернулась с маленькой зеленой бутылочкой в руке и с улыбкой поставила ее перед Манфредом.

– Ты должен снять куртку и рубашку, – сказала она.

Манфред промолчал. О таком он не подумал.

– Этого не следует делать, Хейди, – наконец проговорил он. – Это… неприлично.

Она мягко засмеялась, издав тихий гортанный звук, и сквозь смех пробормотала:

– Не смущайся, Манфред. Смотри на меня как на медсестру.

Она осторожно помогла ему снять куртку. Ее груди снова качнулись вперед и едва не задели лицо Манфреда, прежде чем она отступила назад и повесила его куртку на спинку единственного стула, а потом, через несколько секунд, сложила на стуле его рубашку. Хейди подогрела бутылочку под горячей водой в ванной, и теперь лосьон мгновенно впитывался в кожу Манфреда, успокаивая. Пальцы Хейди, искусные и сильные, сновали по его плечу.

– Расслабься, – прошептала она. – Вот здесь, я чувствую. Мышца напряжена, зажата. Расслабься, пусть боль просто уйдет. – Она осторожно наклонила вперед его голову. – Прислонись ко мне, Манфред. Да, вот так.

Она стояла перед ним, слегка выгнувшись вперед, так что лоб Манфреда прижался к нижней части ее торса. Живот у Хейди был теплым и мягким, а голос гипнотизировал, и Манфреда окатывали волны удовольствия от прикосновения массирующих пальцев…

– Ты такой крепкий и сильный, Манфред, такой белый, сильный и красивый…

До Манфреда далеко не сразу дошло, что́ она сказала, но ее пальцы продолжали гладить и ласкать, и все рациональные, рассудочные мысли вылетели у него из головы. Он теперь осознавал лишь ее руки и тихие ласковые похвалы, а потом осознал кое-что еще: теплый мускусный запах, исходивший от живота, к которому он прижимался лицом. И хотя он не узнал в нем запаха здоровой молодой женщины, физически возбужденной и готовой к любви, его реакция оказалась инстинктивной, и скрывать ее стало невозможно.

– Хейди… – Его голос сильно дрожал. – Я люблю тебя. Господи, прости меня… но я люблю тебя!

– Да, mein Schatz[23], я знаю, – прошептала Хейди. – И я тоже тебя люблю…

Она мягко опрокинула его на кровать и, стоя над ним, начала медленно расстегивать пуговки белой блузки. И ее пышная, белая, шелковая грудь, увенчанная рубинами, была самым прекрасным, что видел в жизни Манфред.

– Я люблю тебя! – бесконечно восклицал он в течение той ночи, каждый раз другим тоном – изумления, благоговения и экстаза, потому что то, что она делала с ним и для него, превосходило все его воображение.

В первый день финальных соревнований по легкой атлетике Шасе удалось раздобыть положенные команде билеты для девушек, но места находились высоко на северной трибуне. Матильда Джанин позаимствовала бинокль Шасы и с тревогой осматривала огромное поле далеко внизу.

– Не могу его найти, – пожаловалась она.

– Он еще не вышел, – заверил ее Шаса. – Сначала будет стометровка.

Но он и сам чувствовал напряжение, как и она. В полуфинальном забеге на двести метров Дэвид Абрахамс пришел вторым после великого американского атлета Джесси Оуэнса, Черной Антилопы, и тем самым обеспечил себе участие в финале.

– Я так нервничаю, что кажется, у меня может удар случиться, – выдохнула Матильда Джанин, не опуская бинокля.

По другую сторону от Шасы точно так же волновалась Тара, но по другим причинам.

– Это возмутительно! – воскликнула она так горячо, что Шаса удивленно повернулся к ней:

– Что именно?

– Ты что, ничего вообще не слышишь?

– Извини, ты же знаешь, Дэвид выйдет с минуты на минуту…

Его слова заглушил гром аплодисментов, и ряды зрителей поднялись на ноги, когда финалисты стометровки рванулись с места; когда же они пересекли финишную прямую, тональность голосов изменилась, к овациям победителю примешались стоны разочарования.

– Вот! – Тара схватила Шасу за руку. – Прислушайся!

Неподалеку от них в толпе кто-то выкрикнул:

– Опять американский чернокожий выиграл!

А кто-то поближе поддержал:

– Америке не следует позориться, позволяя черным скотам носить ее цвета!

– Эти расисты отвратительны!

Тара сердито оглядывалась по сторонам, пытаясь найти тех, от кого исходили выкрики, в море лиц, окружавших их троих, но, потерпев неудачу, снова повернулась к Шасе.

– Немцы грозятся лишить всех медалей тех, кого они называют низшими расами, чернокожих и евреев, – громко произнесла она. – Это отвратительно!

– Успокойся! – прошептал Шаса.

– Тебя это не волнует? – гневно осведомилась Тара. – Дэвид же еврей!

– Конечно, мне не все равно, – тихо ответил Шаса, смущенно глядя по сторонам. – Но замолчи, Тара, ты ведешь себя неприлично!

– Думаю…

Тара повысила голос вопреки просьбе Шасы, но тут еще более пронзительно закричала Матильда Джанин:

– Вон он… вон там Дэвид!

Шаса с облегчением вскочил.

– Да, это он… сделай это, Дэви! Несись, как африканская антилопа!

Финалисты двухсотметровки вышли в дальний конец поля и разминались с помощью бега на месте и работы руками, чтобы как следует разогреть тело.

– Разве Дэвид не неописуем? – требовательно спросила Матильда Джанин.

– Думаю, это точно его описывает, – согласился Шаса, и девушка ущипнула его за руку:

– Ты знаешь, что я имела в виду.

Атлеты заняли свои места, и вперед шагнул судья, дающий сигнал к началу забега. Снова огромный стадион затих, а бегуны пригнулись и сосредоточенно замерли.

Раздался выстрел, с такого расстояния прозвучавший как негромкий хлопок, и спортсмены рванулись с места. Сначала они бежали одной ровной линией – мелькали длинные ноги, высоко взлетали руки, – и на стадионе уже нарастал шум, а затем линия утратила свою безупречность, выгнувшись в центре; темный гибкий человек, напоминавший пантеру, вырвался вперед, и в шуме вокруг стали различаться скандируемые слова.

– Джес-си Оу-энс! – повторял хор голосов, а темнокожий спортсмен уже пронесся через линию финиша, оставив других бегунов позади.

– Что такое? – закричала Матильда Джанин.

– Джесси Оуэнс победил! – крикнул Шаса, чтобы его можно было расслышать сквозь шум.

– Это я вижу… но Дэвид, где Дэвид?

– Не знаю. Невозможно рассмотреть. Они все находятся слишком близко друг к другу.

Они ждали, горя лихорадкой, пока наконец над головами не загремел голос из громкоговорителей:

– Achtung![24] Ахтунг!

И они услышали имена:

– Джесси Оуэнс, Картер Браун… – А потом наконец: – Дэвид Абрахамс!

Матильда Джанин завизжала:

– Ой, держите меня, я сейчас в обморок упаду! Дэвид выиграл бронзу!

Она все еще визжала и прыгала на месте, не скрывая потока радостных слез, лившихся по ее щекам и стекавших с подбородка, когда на зеленом поле внизу появилась худая долговязая фигура в шортах и майке бегуна и, поднявшись на нижнюю ступень пьедестала победителей, наклонила голову, позволяя надеть себе на шею ленту с бронзовой медалью.

Все они начали в тот вечер праздновать в гостиной номера Сантэн в «Бристоле». Блэйн произнес краткую поздравительную речь, а Дэвид неловко и застенчиво стоял посреди комнаты, когда за него поднимали бокалы с шампанским. И поскольку это был Дэвид, Шаса тоже выпил полный бокал изумительного «Боланже» 1929 года, которое Сантэн запасла для подобных случаев.

Далее он выпил еще бокал немецкого зекта в кафе на углу Курфюрстендамм, невдалеке от отеля, а затем все четверо, взявшись за руки, отправились гулять по знаменитой берлинской улице развлечений. Все признаки разложения, запрещенные нацистами, вроде бутылочек кока-колы в уличных кафе, джаза, афиш фильмов с Кларком Гейблом и Мирной Лой, снова возникли, вернувшись по специальному разрешению на время Олимпийских игр, но не долее.

Они заглянули еще в одно кафе, и на этот раз Шаса заказал шнапс.

– Эй, притормози! – шепнул ему Дэвид.

Он знал, что Шаса редко пил спиртное, да и то ограничивался бокалом вина или стаканом пива.

– Дэвид, мальчик мой! Не каждый день мой старый друг завоевывает олимпийскую медаль!

Шаса раскраснелся под загаром, а его глаза лихорадочно блестели.

– Имей в виду, я не потащу тебя домой! – предостерег его Дэвид.

Они пошли дальше по улице Кудамм, и Шаса смешил девушек, болтая всякую ерунду:

– Ach so, meine lieblings, dis is de famous Kranzlers[25] кофейня, не так ли? Зайдем и выпьем leetle шампанского, да?

– Это итальянский, а не немецкий! – сообщила ему Тара. – И думаю, ты уже перебрал.

– «Перебрал» – неподходящее слово в прекрасных устах, – заявил Шаса и потащил ее в элегантную кофейню.

– Довольно уже шампанского, Шаса! – запротестовал Дэвид.

– Мой дорогой мальчик, ты ведь не предполагаешь, что я буду пить за твою вечную славу одно лишь пиво?

Шаса щелкнул пальцами, подзывая официантку, и она наполнила четыре бокала пенящимся желтым вином.

Они хохотали и болтали так, что несколько секунд никто из них не замечал внезапной напряженной тишины, воцарившейся в переполненном кафе.

– О боже, – пробормотала вдруг Тара. – А вот и кавалерия.

В зал вошли шестеро штурмовиков в коричневых мундирах. Они явно заглянули сюда после какой-то церемонии или праздника в их полку, потому что двое несли свернутые флаги. К тому же они, судя по всему, уже успели выпить; они держались агрессивно и развязно, и некоторые из сидевших в кафе поспешили взять шляпы и куртки, заплатить по счету и уйти.

Штурмовики с важным видом уселись за столик по соседству с четверкой молодежи и заказали официантке большие кружки пива. Владелец кафе, желая избежать неприятностей, подошел к ним и подобострастно поклонился. Они немного поговорили. Потом владелец позволил себе отойти на пару шагов и отдать нацистский салют. Шестеро штурмовиков мгновенно вскочили на ноги и ответили таким же салютом, щелкнув каблуками высоких сапог и выкрикнув:

– Хайль Гитлер!

Матильда Джанин, выпившая полный бокал шампанского, взвизгнула от смеха, потом захихикала, не в силах удержаться. Внимание штурмовиков тут же сосредоточилось на ней.

– Заткнись, Мэтти! – умолял ее Дэвид, но от этого стало лишь хуже.

Матильда Джанин вытаращила глаза и даже покраснела от усилий, пытаясь сдержать хихиканье, но в результате у нее вырвалось нечто вроде громкого кашля, и штурмовики переглянулись, дружно двинулись вперед и встали плечом к плечу вокруг столика молодых людей.

Старший из них, здоровенный сержант средних лет, что-то сказал, и Тара ответила ему на школьном немецком.

– А, – заговорил сержант на английском с ужасным акцентом, – вы англичане.

– Моя сестра очень молодая и глупая. – Тара обожгла Матильду Джанин бешеным взглядом, но та снова сдавленно фыркнула в носовой платок.

– Они англичане, – произнес сержант в объяснение безумию гостей и уже хотел повернуться и отойти, но один из молодых штурмовиков продолжал пристально смотреть на Дэвида.

Наконец он спросил на приемлемом английском:

– Ты ведь спортсмен, бегун? Ты выиграл бронзовую медаль. Дэвид Абрахамс, да?

Дэвид скромно кивнул.

– Ты Дэвид Абрахамс, бегун-еврей.

Штурмовик продолжил тему, и Дэвид побледнел и застыл. Двое владеющих английским штурмовиков объяснили это остальным, слово «еврей» то и дело повторялось, а потом все они уставились на Дэвида с враждебным видом, сжав опущенные кулаки, и сержант громко спросил:

– Разве англичанам и американцам не стыдно позволять неграм и евреям завоевывать для них медали?

Прежде чем кто-то из компании успел открыть рот, Шаса встал, вежливо улыбаясь:

– Ребята, я бы сказал, вы лаете не на то дерево. Он никакой не еврей, он зулус.

– Как такое возможно? – недоуменно спросил сержант. – Зулусы ведь черные.

– И снова ошибка, старина. Зулусы родятся белыми. Они чернеют только тогда, когда их выставляют на солнце. А этого мы постоянно держали в тени.

– Да ты шутишь! – обвинил его сержант.

– Конечно я шучу! – Шаса передразнил произношение сержанта. – А ты не стал бы, видя то, что вижу я?

– Шаса, ради бога, сядь! – попросил Дэвид. – Могут быть неприятности!

Но Шаса, перебравший шампанского и готовый демонстрировать свое остроумие, похлопал сержанта по груди.

– Вообще-то, мой дорогой друг, если ты ищешь евреев, единственный еврей здесь – я!

– Так вы оба евреи? – резко спросил сержант, угрожающе прищурившись.

– Не будь ты таким балбесом! Я ведь уже объяснил: он – зулус, а я – еврей.

– Это ложь, – заявил сержант.

К этому времени все сидевшие в кафе уже внимательно прислушивались к разговору, и тем, кто не понимал английского, переводили их соседи.

Шаса, ободренный таким вниманием и безрассудный от шампанского, продолжил:

– Я вижу, мне следует доказать тебе свою правоту. Следовательно, чтобы тебя убедить, я посвящу тебя в древнюю тайну иудаизма и открою тебе один из важных секретов. Ты когда-нибудь задумывался о том, что мы делаем с тем маленьким кусочком кожи, который раввин отрезает от наших концов?

– Замолчи, Шаса! – повторил Дэвид.

– О чем это он? – с любопытством спросила Матильда Джанин.

– Шаса Кортни, не веди себя отвратительно! – потребовала Тара.

– Bitte?[26] – с неуверенным видом произнес штурмовик.

Остальные сидевшие в кафе уже усмехались в предвкушении зрелища. Грубый юмор был здесь делом обычным, и люди наслаждались непривычным замешательством штурмовиков.

– Отлично, я тебе расскажу. – Шаса не обращал внимания на Дэвида и Тару. – Мы кладем их в соль, как селедку, и отправляем в Иерусалим. Там, в священной пещере на Елеонской горе, в день еврейской Пасхи главный раввин сажает их в землю рядами и делает над ними магические жесты, и тогда свершается чудо – чудо! Они начинают расти! – Шаса широким жестом показал этот рост. – Растут все выше и выше!

Штурмовики с озадаченными лицами наблюдали, как поднимается рука Шасы.

– А потом знаешь, что происходит? – спросил Шаса, и сержант невольно качнул головой. – Когда они вырастают в настоящих, больших, толстых schmucks[27], мы отправляем их в Берлин, где они становятся штурмовиками!

Штурмовики уставились на него, не в силах поверить в услышанное, а Шаса завершил свое изложение:

– И здесь их учат говорить… – Он встал по стойке смирно и вскинул правую руку. – Хайль… как там зовут этого парня, напомни?

Сержант взревел и мгновенно выбросил вперед правый кулак. Шаса уклонился от удара, но, пошатнувшись от шампанского, потерял равновесие и с грохотом упал, потащив за собой скатерть со стола; зазвенели бьющиеся бокалы. Бутылка с шампанским покатилась по полу, расплескивая вино, а двое штурмовиков прыгнули на Шасу и принялись молотить его кулаками по голове и торсу.

Дэвид вскочил, чтобы поспешить на помощь другу, но еще один штурмовик схватил его за руки сзади. Дэвид высвободил правую руку и, извернувшись, врезал штурмовику в нос. Тот взвыл и отпустил Дэвида, чтобы схватиться за пострадавший орган, но в то же мгновение еще двое штурмовиков схватили Дэвида сзади и заломили ему руки за спину.

– Отпустите его! – взвизгнула Матильда Джанин и прыгнула на плечи одному из штурмовиков.

Она сбила его фуражку на глаза и обеими руками вцепилась ему в волосы.

– Отпусти Дэвида, свинья!

Матильда Джанин изо всех сил дергала его за волосы, а штурмовик крутился на месте, пытаясь сбросить ее со спины.

Вокруг визжали женщины, падала мебель. Владелец кафе стоял в дверях кухни, ломая руки, его лицо жалостно исказилось.

– Шаса Кортни! – во все горло кричала Тара. – Ты ведешь себя как последний хулиган! Прекрати немедленно!

Шаса наполовину скрылся под грудой коричневых мундиров и молотящих кулаков, так что его ответа не было слышно. Штурмовики оказались застигнутыми врасплох, но они быстро опомнились. Уличные драки были для них делом обычным.

Штурмовику наконец удалось сбросить Матильду с широких плеч, обтянутых коричневой рубашкой, и отшвырнуть в угол. Сразу трое штурмовиков рывком подняли Шасу на ноги, заломив ему руки, и подтолкнули к кухонной двери. С Дэвидом поступили так же, двое штурмовиков повисли на его руках. Тот, у кого оказался разбитый нос, спешил за ними, по его рубашке текла кровь, и он отчаянно ругался.

Владелец кафе поспешно отскочил с дороги, и штурмовики проволокли Шасу и Дэвида через кухню, расталкивая поваров и кухонных девушек, в переулок позади кофейни, и там толкнули к мусорным бакам, как Шаса ни пытался сопротивляться.

Ни один из штурмовиков не произнес ни слова. Им не требовались приказы. Они были профессионалами, занимающимися любимым делом. Они ловко прижали своих жертв к кирпичной стене переулка и начали избивать, колотя по лицу, по телу и снова по лицу, при этом хрюкая, как свиньи у корыта, в ритме своих ударов.

Матильда Джанин выскочила за ними и снова попыталась броситься на защиту Дэвида, но ее отшвырнули одним небрежным движением, и она упала среди мусорных бачков, а штурмовик вернулся к своему занятию.

Тара в кухне гневно кричала на владельца кафе:

– Вызовите полицию, сейчас же! Вы что, не слышите? Звоните в полицию! Они же там убивают двоих ни в чем не повинных людей!

Но владелец лишь беспомощно разводил руками:

– Бесполезно, фройляйн. Полиция не приедет.

Шаса согнулся вдвое, и ему позволили упасть. И тут же трое штурмовиков принялись пинать его ногами. Подбитые железом сапоги врезались в его живот, спину, бока…

Штурмовик, трудившийся над Дэвидом, вспотел и тяжело дышал от напряжения. Наконец он отступил назад, тщательно примеряясь, и нанес последний сокрушительный удар по уже повисшей голове Дэвида. Удар пришелся по рту Дэвида, его голова резко качнулась назад, ударилась о кирпичи, и он рухнул на брусчатку тротуара.

Он лежал неподвижно, не делая попыток избежать ударов сапог, что пинали его инертное тело, но штурмовикам это уже надоело. Ничего интересного не было в том, чтобы издеваться над тем, кто даже не корчится, не сжимается и не молит о пощаде. Они быстро собрали свои фуражки и флаги и всей компанией поспешно удалились прочь, мимо двух полицейских, которые стояли у входа в переулок и старались выглядеть безразлично.

Матильда Джанин упала на колени рядом с Дэвидом и положила его избитую голову себе на колени.

– Скажи что-нибудь, Дэвид! – рыдала она.

Тара выскочила из кухни с мокрым посудным полотенцем и наклонилась над Шасой, стараясь не показывать своей тревоги.

Прошло несколько минут, прежде чем обе жертвы начали подавать признаки жизни. Потом Шаса сел и положил голову на колени, слабо покачиваясь на месте. Дэвид приподнялся на локте и выплюнул зуб вместе со сгустком кровавой слюны.

– Дэвид, приятель, ты как? – сквозь разбитые губы с трудом спросил Шаса.

– Шаса, никогда больше не пытайся меня спасать! – прохрипел Дэвид. – В другой раз меня убьют из-за тебя.

Матильда Джанин помогла им обоим встать на ноги, но теперь, когда Шаса ожил, Тара стала суровой и осуждающей.

– Это было самое презренное представление, какое только мне приходилось видеть, Шаса Кортни! Ты вел себя непристойно и вульгарно, ты сам напросился на то, что получил!

– Ну это уж слишком, подруга! – возразил Шаса, и они с Дэвидом, тяжело опираясь друг на друга, захромали по переулку.

Один из констеблей, ожидавших на углу, что-то рыкнул, когда они проходили мимо.

– Что он сказал? – спросил Шаса у Тары.

– Он совершенно справедливо говорит, – ледяным тоном перевела Тара, – что в следующий раз вас арестуют за публичное насилие.

Когда двое друзей с трудом возвращались по улице Кудамм, окровавленные и избитые, Матильда Джанин не отходила от них ни на шаг, а Тара вышагивала в дюжине шагов впереди, стараясь сделать вид, что не имеет к ним никакого отношения; компания привлекала к себе быстрые испуганные взгляды прохожих, но люди тут же отворачивались и спешили прочь.

Когда все четверо уже поднимались в лифте «Бристоля», Матильда Джанин задумчиво спросила:

– Эта твоя история, Шаса, насчет того, как там выращивают что-то на Елеонской горе. Я не поняла. Что такое schmuck?

Дэвид и Шаса согнулись пополам от мучительного смеха, хватаясь за свои раны.

– Ох, Мэтти, ни слова больше! – взмолился Дэвид. – Очень больно смеяться!

Тара сурово повернулась к ней:

– Подожди, пока я не расскажу папе о твоем участии во всем этом безобразии, юная леди. Он придет в ярость.

Она оказалась права, так и случилось, но его ярость оказалась несравнима с бешенством Сантэн Кортни.

Оказалось, что у Шасы сломаны четыре ребра и ключица, и, хотя впоследствии все зажило, его отсутствие в команде в четвертьфинале двумя днями позже привело к победе аргентинцев со счетом десять к четырем. Повреждения Дэвида, если не считать двух выбитых зубов, были поверхностными ушибами, растяжениями и неглубокими рваными ранами.

– Ничего слишком страшного, – признала наконец Сантэн. – По крайней мере, не будет огласки… всяких злобных статеек в мелких газетенках.

Она ошиблась.

Среди посетителей кофейни «Кранцлер» оказался южноафриканский корреспондент агентства «Рейтер», и его статья появилась в южноафриканской «Джуиш таймс». В ней описывалось то, как Шаса Кортни защищал своего друга-еврея, бронзового медалиста спринтерской гонки; и когда все наконец вернулись в Кейптаун, Шаса обнаружил, что отчасти прославился. Их с Дэвидом пригласили выступить с речами на обеде общества «Друзья Сиона».

– Закон непредвиденных последствий, – сказал Блэйн в разговоре с Сантэн.

– Сколько голосов избирателей-евреев ты предполагаешь получить на выборах?

Сантэн слегка прищурилась, подсчитывая, а Блэйн усмехнулся:

– Ты просто неисправима, моя милая.

Спортивный зал в огромном комплексе Рейхспортфельд был заполнен до отказа в день финального боя в полутяжелом весе, и вдоль прохода от раздевалок выстроились по обе стороны ряды штурмовиков в коричневых рубашках, образуя почетный караул для претендентов, выходящих на ринг.

– Мы подумали, что, возможно, в этом возникнет необходимость, – объяснил полковник Болдт Хейди Крамер, когда они заняли свои места перед рингом, и многозначительно посмотрел на четверых судей. Все они были немцами, все состояли в партии, и полковнику Болдту понадобилось провести немало деликатных переговоров и сделок, чтобы это устроить.

Манфред де ла Рей вышел на ринг первым. На нем были зеленые шелковые трусы и зеленая майка, на эмблеме красовалась газель; золотистые волосы он накануне очень коротко подстриг. Вскидывая на головой обе руки в перчатках в ответ на взрыв приветственных аплодисментов, он быстро окинул взглядом первые ряды. Немецкие болельщики смотрели на него как на одного из своих героев; в этот вечер он должен был доказать превосходство белой расы.

Манфред почти мгновенно заметил Хейди Крамер – он знал, где ее искать, – но не улыбнулся. Она ответила ему серьезным взглядом, однако Манфред ощутил, как от ее присутствия в его тело вливается сила. Вдруг его взгляд метнулся в сторону, и он нахмурился; с силой любви тут же смешалась ярость.

Та женщина была здесь. Он всегда думал о Сантэн как о «той женщине». Она сидела всего через три места от его обожаемой Хейди. Ее пышные темные волосы невозможно было не узнать, она нарядилась в желтое шелковое платье и бриллианты и выглядела элегантной и уверенной; Манфред так сильно ее ненавидел, что ощутил вкус этой ненависти во рту – как вкус желчи.

«Почему она постоянно меня преследует?» – гадал он. Она не раз уже сидела среди зрителей во время тех боев, в которых он участвовал, и всегда рядом с ней находился высокий надменный мужчина с крупным носом и большими ушами.

Сантэн наблюдала за Манфредом все с тем же сбивающим с толку загадочным выражением темных глаз, которое он уже хорошо знал. Он демонстративно повернулся к ней спиной, стараясь выразить свое презрение и ненависть, и стал смотреть на Сайруса Ломакса, который поднялся на ринг напротив него.

Американец обладал тренированным телом цвета молочного шоколада, но его великолепная голова была чисто африканской, вроде древних портретов принцев Ашанти, с низко нависшими надбровными дугами, широко посажеными глазами, толстыми губами, изогнутыми, как ассирийский боевой лук, и широким плоским носом. Его цветами были красный, белый и голубой, звезды и полосы на его груди изображали американский флаг, и от него исходило ощущение угрозы.

– Этот хуже всех, с кем тебе приходилось встречаться, – предупреждал Манфреда дядя Тромп. – Если сможешь победить его, сможешь одолеть всех.

Рефери вызвал их в центр ринга, и толпа взревела при имени Манфреда. Он чувствовал себя сильным и неукротимым, когда возвращался в свой угол. Дядя Тромп смазал вазелином его щеки и брови и сунул ему в рот капу.

Он хлопнул Манфреда по плечу открытой ладонью – удар получился жгучим, наподобие тех, которыми подгоняют быка, – и прошептал ему на ухо:

– Быстрый, как мамба! Храбрый, как медоед!

Манфред кивнул, прикусив пухлый резиновый протектор, и вышел из своего угла при звуке гонга, под жаркое белое сияние прожекторов. Американец вышел навстречу ему, двигаясь как темная пантера.

Они бились на равных, близко и жестко, нанося удары с силой, способной калечить и оглушать, чувствуя намерения друг друга в почти сверхъестественном сосредоточении, смещали голову, отступали, пригибались, уходя от удара, отталкивались от канатов, блокировали предплечьями, перчатками и локтями. Оба были враждебны, стремительны и опасны.

Гонг отбивал раунды – пять, шесть и семь, – Манфреду никогда еще не приходилось биться так долго. Победы всегда доставались ему быстро, бои заканчивались внезапным градом ударов, бросавших противника на холст ринга. Однако суровые тренировки дяди Тромпа придали ему выносливости и укрепили ноги и руки. Он по-прежнему ощущал себя сильным и неуязвимым, зная, что скоро все произойдет. Ему нужно было только подождать. Американец начал уставать. Его удары уже не наносились так стремительно, как прежде. Ошибка становилась неизбежной, и Манфред ждал ее, сдерживая страстное желание увидеть кровь американца.

Это случилось в середине седьмого раунда.

Американец нанес один из своих прямых ударов левой, и Манфред, даже не увидев этого, просто ощутив звериным инстинктом, отскочил назад, и перчатка лишь задела его лицо.

Манфред удержал равновесие, качнувшись на пятках, перенеся весь свой вес назад, но готовый двинуться вперед; его правая рука была вскинута, кулак сжат, как молот кузнеца, а американец на сотую долю секунды замешкался, не успев вернуться в стойку. Семь тяжелых раундов утомили его, и он чуть-чуть запоздал, при этом его правая сторона осталась открытой. Манфред не мог этого заметить, все происходило слишком быстро, слишком стремительно, но его руку снова подтолкнули инстинкт и опыт. По положению плеч американца, по углу, под которым тот держал руку, и по наклону его головы Манфред почувствовал, куда бить.

Все это не успевало пройти через сознание, удар был нанесен до того, как Манфред об этом подумал, и этим ударом все должно было кончиться. Не обычным для Манфреда градом, а одним-единственным ударом, решительным и неотразимым.

Этот удар начинался в больших эластичных мышцах его икр и бедер и, набирая скорость, как летящий из рогатки камень, проносился через поясницу и позвоночник, через плечи, направляясь в его правую руку, как широкая бурная река, загоняемая в узкий каньон; удар прорвался сквозь защиту американца и завершился сбоку его большой темной головы с силой, заставившей собственные зубы Манфреда стукнуться друг о друга. Манфред вложил в этот выпад все, что имел, весь опыт, всю свою силу, всю свою душу, и каждый отлично натренированный мускул участвовал в этом ударе, сильном и чистом.

Манфред знал, когда это случилось. Он ощутил, как кости его правой руки щелкнули и треснули, словно сухие веточки, и боль ударила его белым электрическим разрядом, метнувшимся из руки в голову, как обжигающее пламя. Но к боли присоединилось чувство победы и вздымающаяся радость, потому что он не сомневался: все кончено. Он знал, что должен победить.

Пламя безумной боли рассеялось перед его глазами, и Манфред посмотрел вниз, чтобы увидеть американца, лежащего на настиле ринга, но тут дикое торжество застыло и превратилось в давящий камень отчаяния. Сайрус Ломакс стоял. Да, он шатался, его глаза были пустыми, невидящими, ноги явно плохо его держали, голова отяжелела, однако он по-прежнему держался на ногах.

– Убей его! – орала толпа. – Убей его!

Манфред уже видел, что теперь нужно совсем немного, всего лишь еще один удар правой, всего один удар… Но у него ничего не осталось. Правой руки не было.

Американец, пьяно покачиваясь, отшатнулся на веревки, колени у него подгибались, но каким-то невероятным усилием он оправился.

«Левая. – Манфред быстро оценил то, чем теперь владел. – Я достану его левой».

И, невзирая на боль, он опять ринулся в бой.

Он выбросил вперед левую руку, метя в голову, но американец ушел от удара, бестолково качнувшись вперед и забросив обе руки на плечи Манфреда, войдя в клинч, цепляясь за соперника, словно утопающий. Манфред попытался оттолкнуть его, толпа уже неистовствовала, и рефери закричал, с трудом перекрывая шум:

– Брейк! Брейк!

Но американец продолжал висеть на Манфреде.

Когда судья развел их, глаза Сайруса Ломакса уже прояснились, взгляд сосредоточился; он ушел от отчаянных попыток Манфреда достать его левой – и тут зазвенел гонг.

– В чем дело, Мани? – Дядя Тромп подхватил его и увел в угол. – Ты же почти побил его. Что пошло не так?

– Моя правая… – пробормотал Манфред сквозь боль, и когда дядя Тромп коснулся его руки чуть выше запястья, юноша чуть не закричал от боли.

Рука уже раздувалась, опухоль растекалась вверх прямо на глазах.

– Я выбрасываю полотенце, – прошептал дядя Тромп. – Ты не можешь биться с такой рукой.

Манфред рявкнул:

– Нет!

Его желтые глаза бешено сверкнули, когда он посмотрел через ринг туда, где секунданты хлопотали над ошеломленным американцем, прикладывая холодные компрессы, поднося нюхательную соль, хлопая его по щекам и непрерывно говоря с ним.

Гонг подал сигнал к началу восьмого раунда, Манфред вышел на ринг и с отчаянием увидел, с какой новой силой и точностью двигается американец. Да, он еще боялся и был неуверен, осторожничал, ожидая атаки Манфреда, но становился сильнее с каждой минутой, поначалу явно недоумевая, почему Манфред не использует снова правую руку, – а потом в его глазах вспыхнуло понимание.

– Тебе конец! – прорычал он на ухо Манфреду при следующем клинче. – У тебя нет правой, белый! Теперь я тебя сожру!

Его удары стали сильнее, и Манфред начал отступать. У него закрылся левый глаз, и он чувствовал во рту медный вкус крови.

Американец резко выбросил вперед левую руку, и Манфред машинально блокировал удар правой перчаткой; вспыхнула такая боль, что у него потемнело в глазах, земля качнулась под ногами, а потом он уже боялся закрываться правой, и американец пользовался этим, снова метя в уже поврежденный глаз. Манфред ощущал, как опухает его лицо, словно бурдюк, наполняемый кровью, и огромная пурпурная виноградина полностью закрыла ему глаз. Восьмой раунд кончился.

– Еще два раунда, – шептал ему дядя Тромп, прикладывая лед к распухшему глазу. – Ты видишь им хоть что-нибудь, Мани?

Манфред кивнул и вышел по гонгу на девятый раунд, и американец пылко бросился навстречу ему – слишком пылко, потому что, едва он собрался нанести мощный удар правой, Манфред опередил его, и его левая отшвырнула Ломакса.

Если бы Манфред мог пользоваться правой рукой, он сейчас мог бы достать американца, осыпав его таким градом, какого никто бы не выдержал, но правая была искалечена и бесполезна. Ломакс уклонился, попятившись, снова собрался с силами и начал кружить, метя в глаз Манфреда, стараясь окончательно его разбить, и наконец ему это удалось. Он нанес скользящий удар по пурпурному мешку, закрывавшему глаз, разорвав его в клочья, и мешок лопнул. Поток крови хлынул по лицу Манфреда и пролился на грудь.

Прежде чем судья успел остановить бой, чтобы осмотреть рану, прозвенел гонг, и Манфред, пошатываясь, вернулся в свой угол. Дядя Тромп бросился к нему.

– Я это остановлю, – бешено зашептал он, изучая страшную рану. – Ты не можешь биться вот с этим, ты можешь потерять глаз!

– Если ты остановишь бой сейчас, – ответил Манфред, – я никогда тебя не прощу.

Он говорил тихо, но огонь в его желтых глазах предупредил дядю Тромпа, что Манфред говорит искренне. Старый боксер хмыкнул. Он промыл рану и смазал кровоостанавливающим средством.

Судья подошел, чтобы осмотреть глаз, и повернул лицо Манфреда к свету.

– Ты можешь продолжать? – тихо спросил он.

– За народ и фюрера! – так же тихо ответил ему Манфред, и судья кивнул.

– Ты храбрый парень! – сказал он и подал знак к продолжению боя.

Последний раунд стал непрерывной агонией. Кулаки американца молотили Манфреда как кувалды, снова и снова попадая на уже сочащиеся кровью ушибы, все сильнее лишая Манфреда жизненных сил, ослабляя его способность защищаться от новых и новых ударов.

Каждый вздох вызывал боль, когда напрягались поврежденные мышцы и связки на груди, и воздух обжигал нежную ткань легких. Боль в правой руке плыла все выше, смешиваясь с болью от каждого из новых ударов, тьма застилала единственный здоровый глаз, так что он не видел приближающихся кулаков американца. Эта дикая боль ревела в ушах, словно ураганный ветер, но Манфред держался на ногах. Ломакс избивал его, превращая лицо в кусок мяса, но Манфред все равно держался.

Толпа безумствовала, жажда крови обернулась жалостью, а затем и ужасом. Зрители уже кричали судье, чтобы тот остановил это зверство, но Манфред продолжал стоять на ногах, делая жалкие попытки отражать удары левой рукой, но те продолжали сыпаться на его ослепшее лицо и изувеченное тело.

Наконец, слишком поздно – слишком, слишком поздно – прозвучал гонг, а Манфред де ла Рей все еще стоял на ногах. Он стоял в центре ринга, покачиваясь из стороны в сторону, ничего не видя, ничего не чувствуя, не в силах найти дорогу в свой угол, и дядя Тромп подбежал к нему и нежно обнял. Дядя Тромп плакал без смущения, и слезы стекали по его бороде, когда он вел Манфреда на место.

– Бедный мой Мани, – шептал он. – Я не должен был позволять тебе… я должен был остановить бой…

В противоположном углу ринга Сайруса Ломакса окружили его поклонники. Они смеялись и хлопали его по спине, а Ломакс устало изобразил нечто вроде танца победы, ожидая, когда судьи подтвердят его победу, но при этом бросая тревожные взгляды через ринг на избитого им боксера. Как только судьи объявят результат, он подойдет к нему и выразит восхищение его храбростью…

– Ахтунг! Ахтунг! – Рефери держал в одной руке карточки судей, в другой – микрофон. Его голос оглушительно летел из громкоговорителей. – Леди и джентльмены! Победителем в бою на золотую медаль Олимпиады по очкам объявляется… Манфред де ла Рей из Южной Африки!

В огромном зале воцарилась напряженная недоверчивая тишина, которая длилась в течение трех ударов бешено колотившегося сердца Манфреда, а затем разразилась буря протеста, люди буквально ревели от возмущения и гнева, топали ногами и свистели. Сайрус Ломакс заметался по рингу как безумный, тряся канаты, крича на судей, в смятении подпрыгивая на месте, а сотни зрителей пытались залезть на ринг, чтобы устроить импровизированный протест.

Полковник Болдт кивнул кому-то в глубине зала, и отряды штурмовиков в коричневых рубашках быстро двинулись по проходам и окружили ринг, оттеснив разгневанную толпу и расчистив коридор к раздевалкам, по которому увели Манфреда.

Рефери пытался в микрофон обосновать принятое решение.

– Судья Краузер засчитал пять раундов в пользу де ла Рея, один раунд как ничью и четыре раунда в пользу Ломакса…

Но никто его не слушал, рев публики почти заглушал громкоговорители, включенные на полную мощность.

– Эта женщина, должно быть, лет на пять или шесть старше тебя. – Дядя Тромп осторожно выбирал слова.

Они шли по Тегель-гарденс; в воздухе ощущалось первое дуновение осени.

– Она старше меня на три года, – возразил Манфред. – Но это не имеет значения, дядя Тромп. Важно лишь то, что я люблю ее, а она любит меня.

Правая рука Манфреда все еще была в гипсе и висела на перевязи.

– Мани, тебе еще нет двадцати одного года, и ты не можешь жениться без разрешения твоего опекуна.

– Ты мой опекун! – напомнил ему Манфред, поворачиваясь, чтобы пристально посмотреть своими желтыми, сбивающими с толку глазами на дядю Тромпа, и тот опустил взгляд.

– А на что ты будешь содержать жену? – спросил он.

– Культурный отдел рейха дает мне стипендию, чтобы я завершил образование здесь, в Берлине. У Хейди хорошая работа в министерстве информации и есть квартира, и я буду профессионально выступать в качестве боксера, чтобы заработать достаточно на жизнь, пока не смогу начать карьеру адвоката. А потом мы вернемся в Южную Африку.

– Ты уже все распланировал, – вздохнул дядя Тромп, и Манфред кивнул.

Его бровь все еще искажал черный струп, и шрам грозился остаться навсегда. Манфред потрогал эту рану и спросил:

– Ты ведь не откажешь мне в разрешении, дядя Тромп? Мы поженимся до того, как ты уедешь домой, и мы оба хотим, чтобы ты нас обвенчал.

– Я польщен.

Дядя Тромп выглядел расстроенным. Он ведь знал этого парня – знал, насколько тот упорен. И дальнейший спор мог лишь утвердить юношу в его решении.

– Ты мне как отец, – просто сказал Манфред. – И даже больше чем отец. Твое благословение стало бы бесценным даром.

– Мани, Мани! – вздохнул дядя Тромп. – И ты мне сын, которого у меня не было… и я хочу для тебя только лучшего. Как мне убедить тебя немного подождать и не торопиться с этим делом?

– Меня ничто не разубедит.

– Мани, подумай о тете Труди…

– Я знаю, она пожелала бы мне счастья, – перебил его Манфред.

– Да, я знаю, что пожелала бы. Но, Мани, вспомни хотя бы о Саре…

– А что с ней? – Взгляд Манфреда сразу стал злым и холодным, он выпятил вперед подбородок, отрицая собственную вину.

– Сара любит тебя, Мани. Она всегда тебя любила – это даже я без труда видел.

– Сара мне сестра, и я люблю ее. Люблю братской любовью. А Хейди я люблю как мужчина, и она любит меня так, как любят женщины.

– Думаю, ты ошибаешься, Мани. Мне всегда казалось, что вы с Сарой…

– Довольно, дядя Тромп! Я больше не хочу ничего об этом слышать. Я женюсь на Хейди – и надеюсь получить твое разрешение и благословение. Пожалуйста, дядя Тромп, преподнеси это нам в качестве свадебного подарка.

И старый боксер тяжело, печально кивнул:

– Конечно, я даю тебе и разрешение, и благословение, сынок… и обвенчаю вас с радостью в сердце.

Хейди и Манфред поженились на берегу озера Хафель, в саду дома полковника Зигмунда Болдта в Грюневальде. Стоял золотой день начала сентября, и листья уже становились желтыми и красными от первого прикосновения осени. Ради этого дядя Тромп и Рольф Стандер задержались в Берлине, в то время как остальные спортсмены уже разъехались по домам; Рольф стоял рядом с Манфредом как шафер, а дядя Тромп провел простую церемонию бракосочетания.

Хейди была сиротой, так что ее выдавал замуж Зигмунд Болдт, а еще присутствовало около дюжины друзей Хейди – в основном ее коллеги из Министерства пропаганды и информации. Но пришли и другие – ее двоюродные братья и сестры, а также более дальние родственники в черных мундирах элитного подразделения СС, синих мундирах люфтваффе, серой форме вермахта и несколько хорошеньких девушек, некоторые нарядились в традиционные дирндли в сельском стиле, что весьма одобряла нацистская партия.

После короткой кальвинистской церемонии венчания состоялся банкет на свежем воздухе, организованный полковником Болдтом, под деревьями, с оркестром из четырех музыкантов в тирольских шляпах и коротких кожаных штанах. Они играли популярную музыку, одобренную партией, вперемешку с традиционными сельскими мелодиями, и гости танцевали на временной деревянной площадке, установленной на лужайке.

Манфред, поглощенный своей прелестной молодой женой, которую держал в объятиях, не заметил ни внезапно возникшего волнения среди других гостей, ни того, как полковник Болдт поспешил навстречу небольшой группе людей, выходившей из дома, и опомнился лишь в тот момент, когда оркестр вдруг заиграл гимн нацистской партии «Знамена выше!».

Все гости вскочили и напряженно замерли, и Манфред, хотя и недоумевал, тоже остановился посреди танца и застыл рядом с Хейди. Когда вновь прибывшие ступили на импровизированную танцевальную площадку, все разом вскинули руки в нацистском салюте и хором выкрикнули: «Хайль Гитлер!» И только тогда Манфред понял, что происходит и какой неимоверной чести удостоились они с Хейди.

Шедший к ним человек был одет в белый китель, застегнутый до горла, с простым Железным крестом, наградой за доблесть, в качестве украшения. Лицо у него было бледным, угловатым и сильным; темные волосы зачесаны вперед над высоким лбом, а под крупным носом правильной формы виднелись маленькие усики. В самом лице не было ничего необычного, но таких глаз Манфред никогда не видел, – они прожгли его насквозь пристальным взглядом, достигли его сердца и навеки поработили его.

Правая рука Манфреда все еще оставалась в гипсе, но он отдал нацистский салют, и Адольф Гитлер улыбнулся и кивнул.

– Я слышал, что вы настоящий друг Германии, герр де ла Рей, – сказал он.

– Я немец по крови, и я настоящий ваш друг и самый горячий почитатель. У меня нет слов, чтобы описать, какую великую и смиренную гордость я ощущаю в вашем присутствии.

– Поздравляю вас с вашей мужественной победой над американским чернокожим. – Адольф Гитлер протянул руку. – И поздравляю также с вашей женитьбой на одной из самых прекрасных дочерей рейха.

Манфред взял руку фюрера здоровой левой рукой; его охватила дрожь, он преисполнился благоговения перед значимостью этого момента.

– Желаю вам большого счастья, – продолжил Гитлер, – и пусть ваш брак укрепит железные связи между вами и народом Германии.

Рука фюрера была прохладной и сухой, сильной, но при этом элегантной рукой художника, и чувства захлестнули Манфреда.

– Да, мой фюрер, эти связи между нами станут вечными.

Адольф Гитлер еще раз кивнул, пожал руку Хейди, улыбнувшись ее радостным слезам, а потом ушел так же внезапно, как и появился, бросив словечко и улыбку нескольким наиболее важным гостям.

– Я и не мечтала… – прошептала Хейди, хватаясь за руку Манфреда. – Мое счастье бесконечно!

– Вот это и есть величие, – сказал Манфред, провожая фюрера взглядом. – Это настоящее величие. Трудно даже представить, что он простой смертный… а не бог.

Сара Бестер ехала на велосипеде по главной улице маленькой деревни Стелленбос, лавируя в редком потоке машин, улыбаясь и махая рукой каждому, кого узнавала на тротуаре. Ее учебники ехали вместе с ней, привязанные к багажнику за седлом велосипеда. Юбка ее платья-сарафана вздувалась почти до колен, и Саре приходилось придерживать на голове школьную шляпку.

Этим утром ее класс узнал результаты семестра, и Сара бурлила чувствами, потому что ей предстояло сообщить тете Труди: она поднялась по успеваемости с пятого на второе место. Директриса заметила ее оценки: «Отлично, Сара, продолжай в том же духе!» Сара училась последний год, в октябре ей должно было исполниться семнадцать, и в следующем месяце ей предстояло сдавать вступительные экзамены в университет.

Мани гордился бы ею. Это ведь он воодушевлял и поощрял ее, поэтому она так старалась, что стала одной из лучших учениц в школе. И Сара задумалась о нем, погрузившись в мечты, пока крутила педали под дубами. Манфреда не было уже так долго, но вскоре он вернется домой; тогда она скажет ему, и все будет хорошо. Ей незачем тревожиться и плакать ночами в одиночестве. Мани вернется – сильный, добрый, любящий Мани, и все пойдет хорошо.

Сара думала о том, как выйдет за него замуж, станет готовить ему завтраки, стирать его рубашки, штопать его носки, ходить вместе с ним в церковь, называть его «минхеер», как тетя Труди называет дядю Тромпа, и лежать рядом с ним каждую ночь, и просыпаться рядом с ним каждое утро, и видеть на подушке его прекрасную светловолосую голову, и она знала, что ничего другого в мире она и не желала.

– Только Мани, – шептала она. – Всегда и только он. Он все, что у меня было, и все, чего я хочу.

Впереди, у ворот особняка, она увидела почтальона и, спрыгнув с велосипеда, крикнула:

– Вы нам принесли что-нибудь, мистер Гроблер?

Почтальон усмехнулся ей и достал из своей кожаной сумки коричневый конверт.

– Телеграмма, – важно сообщил он. – Телеграмма из-за границы – но не для тебя, малышка, а для твоей тети.

– Я за нее распишусь!

Сара нацарапала подпись на квитанции, прислонила к воротам велосипед и взлетела по ступеням в дом.

– Тетя Труди! – закричала она. – Телеграмма! Где ты?

Почуяв запахи еды, она поняла, где искать.

– Телеграмма! – Сара ворвалась в кухню.

Тетя Труди стояла у длинного стола желтого дерева, держа в руке скалку, – ее руки до локтя были перепачканы мукой, а пряди серебристо-светлых волос щекотали нос, так что она дунула на них, выпрямляясь. Она влажно светилась от жара кухонной плиты, где над огнем булькали большие кастрюли с персиковым и инжирным вареньем.

– Боже ты мой! Что за суета! Ты должна научиться вести себя как леди, Сара, ты уже не ребенок…

– Телеграмма. Посмотри, настоящая телеграмма! Мы еще никогда их не получали!

На тетю Труди это произвело впечатление. Она потянулась к конверту, потом помедлила.

– У меня руки в муке. Открой ее, Сара.

Сара разорвала конверт.

– Прочитать вслух? – спросила она.

– Да. Да, прочитай… от кого она?

– От дяди Тромпа… тут подпись: «Твой преданный муж Тромп Бирман».

– Глупый старик! Заплатил за лишние слова! – проворчала тетя Труди. – Читай, что он там пишет?

– Он пишет: «Я должен тебе сообщить, что Манфред…»

Сара умолкла, радостное ожидание в ее глазах погасло, и она уставилась на листок в своей руке.

– Продолжай, дитя, – подтолкнула ее тетя Труди. – Читай вслух.

Сара снова начала читать, но тихо, почти шепотом:

– «Я должен тебе сообщить, что сегодня Манфред женился на немецкой девушке по имени Хейди Крамер. Он предполагает учиться в Берлинском университете и не вернется со мной домой. Уверен, ты желаешь ему счастья, как и я. Твой преданный муж Тромп Бирман».

Сара подняла взгляд от телеграммы, и они с тетей Труди посмотрели друг на друга.

– Поверить не могу… – выдохнула тетя Труди. – Только не Манфред… Он не мог… он не должен был нас бросить!

Тут она обратила внимание на лицо Сары. Девочка побледнела, ее щеки стали серыми, как пепел в очаге.

– О, моя маленькая Сара…

Пухлое лицо тети Труди исказилось от сочувствия, и она потянулась к девушке, но Сара выпустила телеграмму из пальцев, и та плавно спикировала на кухонный пол, а Сара развернулась и выбежала за дверь.

Она схватила велосипед, стоявший у ворот, и прыгнула в седло. Она поднялась на педалях, чтобы ехать быстрее, и ее ноги работали в ритме биения ее сердца. Шляпка, сорвавшись с головы, болталась на резинке сзади. Глаза Сары были огромными и сухими, лицо оставалось все еще серым от потрясения, когда она вылетела из деревни, повернув мимо старого имения Ланцераков, и инстинктивно помчалась к горам.

Когда тропа стала слишком крутой и каменистой, она бросила велосипед и направилась вверх, через сосновый лес, пока не добралась до первого гребня. Там она свернула с тропы и упала во весь рост на влажную сосновую хвою, на том самом месте, где она отдала Манфреду свою любовь, свое тело и свою душу.

Некоторое время она переводила дыхание после стремительного подъема по горному склону, а потом тихо лежала, не всхлипывая и не рыдая, просто прижавшись лицом к изгибу своего локтя. К концу дня ветер повернул на северо-запад, и у вершин над тем местом, где застыла Сара, собрались тучи. В сумерках начался дождь, и стемнело раньше времени. Воздух стал ледяным, и ветер завывал в соснах, стряхивая с деревьев капли на распростертое тело, пока наконец школьная форма Сары не промокла насквозь. Но она так и не подняла головы, а лежала и дрожала, как потерявшийся щенок, и ее сердце в темноте исходило слезами.

– Манфред, Манфред, куда ты ушел? Почему я должна потерять тебя?

Незадолго до рассвета одна из поисковых команд из деревни, всю ночь обыскивавших склоны, наткнулась на нее, и Сару отнесли вниз.

– Это пневмония, мефроу Бирман, – сообщил тете Труди врач, которого она уже во второй раз вызвала в особняк на следующий вечер. – Вам придется побороться за ее жизнь… сама она, похоже, бороться не желает.

Тетя Труди не позволила отвезти Сару в новую городскую больницу. Она сама ухаживала за девушкой, день и ночь оставаясь в маленькой задней спальне, отирая пот влажной губкой, пока лихорадка все усиливалась, сидела рядом с постелью и держала в ладонях горячую руку Сары. Она не оставила девушку даже тогда, когда произошел перелом, и Сара лежала бледная и похудевшая – ее лицо стало костлявым и изможденным, тусклые глаза казались слишком большими для темных провалившихся орбит.

На шестой день, когда Сара смогла сесть и выпить немного бульона без помощи тети Труди, доктор навестил ее в последний раз и за закрытой дверью спальни подробно осмотрел Сару. После этого он нашел тетю Труди в кухне и тихо и серьезно поговорил с ней. Когда он покинул особняк, тетя Труди вернулась в спальню и села рядом с кроватью на тот же стул, на котором она провела свое долгое бдение.

– Сара… – Она взяла тонкую руку девушки. Та была легкой, хрупкой и холодной. – Когда у тебя в последний раз были женские дни?

Сара несколько долгих секунд молча смотрела на нее, а потом впервые заплакала. Медленные, почти тягучие слезы набухали в глубине измученных глаз, худые плечи беззвучно тряслись.

– О, малышка моя! – Тетя Труди обняла ее и прижала к пышной подушке своей груди. – Бедная моя девочка… кто это сделал с тобой?

Сара тихо плакала, а тетя Труди гладила ее волосы.

– Ты должна мне сказать…

Внезапно ее нежная рука застыла на голове Сары, потому что тетя Труди вдруг поняла.

– Мани… это сделал Мани!

Это не было вопросом, но подтверждение последовало незамедлительно, когда из измученной груди Сары вырвалось болезненное рыдание.

– О Сара… бедная маленькая Сара!

Тетя Труди невольно повернула голову в сторону небольшой фотографии в рамке, стоявшей на столике у кровати больной девушки. Это был студийный снимок Манфреда де ла Рея – в боксерских трусах и майке, с серебряным поясом победителя, в классической позе боксера. Надпись на фото гласила: «Малышке Саре. От старшего брата Мани».

– Какой ужас! – выдохнула тетя Труди. – Что же нам теперь делать?

На следующий день, когда тетя Труди в кухне шпиговала оленью ногу, подаренную одним из прихожан, вошла босая Сара.

– Сара, тебе еще нельзя вставать! – строго произнесла тетя Труди, но тут же умолкла, потому что Сара даже не посмотрела в ее сторону.

Тонкая белая хлопковая ночная сорочка болталась на ее исхудавшем теле, и Саре из-за слабости после болезни пришлось ухватиться за спинку кухонного стула.

Но она собралась с силами и, как лунатик, подошла к плите. С помощью щипцов она открыла чугунную конфорку, и в отверстие вырвались оранжевые языки пламени. Только теперь тетя Труди заметила, что Сара держит в руке фотографию Манфреда. Девушка заранее вынула ее из рамки, а теперь подняла перед собой и изучала несколько секунд. А потом уронила в открытую конфорку.

Квадрат картона быстро съежился и почернел. Изображение на нем поблекло, став призрачно-серым, а потом исчезло в огне. Концами каминных щипцов Сара несколько раз ткнула в мягкий серый пепел, превращая его в пыль. Но и после этого она продолжала совать железо в огонь с ненужной силой, пока от бывшей фотографии вообще ничего не осталось. Затем она снова закрыла конфорку и уронила щипцы. Девушка покачнулась и, возможно, упала бы на горячую плиту, но тетя Труди подхватила ее и отвела к стулу.

Сара долго сидела, глядя на плиту, прежде чем заговорить.

– Я ненавижу его, – тихо произнесла она, и тетя Труди наклонилась над оленьей ногой, чтобы спрятать глаза.

– Мы должны поговорить, Сара, – мягко начала она. – Нам нужно решить, что делать.

– Я знаю, что делать, – ответила Сара, и от тона ее голоса тетя Труди похолодела.

Этот голос принадлежал не смышленому милому ребенку, а женщине, ожесточенной и озлобленной, полной гнева на жизнь, сотворившую с ней такое.

Через одиннадцать дней в Стелленбос вернулся Рольф Стандер, а шесть недель спустя они с Сарой обвенчались в Голландской реформатской церкви. Сын Сары родился 16 марта 1937 года. Роды были трудными, потому что младенец оказался крупным, а у Сары были узкие бедра, и к тому же ее тело все еще не до конца окрепло после пневмонии.

Рольфу позволили войти в палату сразу после родов. Он встал над кроваткой, глядя на красное личико новорожденного.

– Ты ненавидишь его, Рольф? – спросила Сара с кровати.

Ее волосы промокли от пота, она измучилась и устала. Рольф несколько мгновений молчал, обдумывая ответ. А потом покачал головой.

– Он – часть тебя, – сказал он. – Я никогда не смогу ненавидеть то, что является частью тебя.

Она протянула ему руку, и Рольф подошел к кровати и сжал ее.

– Ты добрый человек. Я буду тебе хорошей женой, Рольф. Обещаю.

– Я прекрасно знаю, что ты собираешься сказать, папочка.

Матильда Джанин сидела напротив Блэйна в его министерском кабинете в здании парламента.

– Вот как, ты знаешь об этом? – спросил Блэйн. – Тогда давай послушаем, что именно я собираюсь сказать.

– Во-первых, – Матильда Джанин подняла указательный палец, – ты хочешь сказать, что Дэвид Абрахамс – прекрасный молодой человек, блестящий будущий юрист и спортсмен международного класса, завоевавший одну из двух медалей, которые наша страна получила на Олимпиаде в Берлине. Потом ты хочешь сказать, что он вежлив, внимателен и добр, что у него прекрасное чувство юмора и он отлично танцует, что он своеобразно красив и мог бы стать замечательным мужем для любой девушки. Потом ты скажешь «но» и станешь очень серьезным.

– Я собирался сказать все это, вот как? – Блэйн изумленно покачал головой. – Хорошо. Теперь я говорю «но» и становлюсь серьезным. Пожалуйста, продолжай за меня, Мэтти.

– Но, говоришь ты серьезно, он еврей. Твоя интонация изменится, ты теперь выглядишь не просто серьезным, а многозначительно серьезным.

– Мне придется довольно сильно напрячь мышцы лица, чтобы изобразить многозначительную серьезность. Ладно, продолжай.

– Дорогой мой папочка не позволит себе такой наивности, как слова: «Не пойми меня неправильно, Мэтти, у меня есть замечательные друзья-евреи». Ты ведь никогда не допустишь подобной неловкости, да?

– Никогда.

Блэйн изо всех сил сдерживал усмешку, хотя, вообще-то, уже не на шутку тревожился из-за предположений дочери. Он никогда не мог устоять перед проказами своей некрасивой рыжеволосой, но горячо любимой младшей дочери.

– Такого я никогда бы не сказал.

– Но, сказал бы ты, смешанные браки – серьезная проблема, Мэтти. Брак – это серьезное дело, и не стоит еще сильнее его усложнять разницей религий, обычаев и образа жизни.

– Как мудро с моей стороны, – кивнул Блэйн. – А что бы ты ответила?

– Я бы сказала тебе, что весь последний год слушала наставления раввина Якобса и к концу следующего месяца стану иудейкой.

Блэйн вздрогнул:

– Ты раньше ничего от меня не скрывала, Мэтти.

– Я сказала мамуле.

– Понимаю.

Матильда Джанин бодро улыбнулась, все еще пытаясь изображать игру:

– И ты после этого сказал бы: «Но, Мэтти, ты еще ребенок».

– А ты бы ответила: «Мне скоро исполнится восемнадцать».

– А ты бы рассердился и спросил: «А какие у Дэвида перспективы?»

– А ты бы сказала: «Дэвид уже в конце этого года начнет работать в компании Кортни с жалованьем две тысячи в год».

Мэтти была ошеломлена:

– Откуда ты знаешь? Дэвид только мне об этом сказал…

Она умолкла, сообразив, кто снабжает отца информацией, и поерзала на месте. Отношения ее отца с Сантэн Кортни тревожили Матильду Джанин куда сильнее, чем она готова была ему признаться.

– Ты любишь его, Мэтти?

– Да, папа. Всем сердцем.

– И ты уже получила одобрение матери… кто бы сомневался.

Уже несколько лет и Матильда Джанин, и Тара стали большими мастерами в этой игре, пользуясь сложностью семейного положения.

Матильда Джанин кивнула со слегка виноватым видом, и Блэйн, чтобы взять паузу, выбрал сигару из коробки на письменном столе. И пока обрезал ее, задумчиво хмурился.

– Это не то, к чему можно отнестись беспечно, Мэтти.

– А я и не собираюсь относиться беспечно. Я знаю Дэвида уже два года.

– Мне всегда казалось, что ты можешь сделать карьеру…

– Так и есть, папа. Моя карьера – сделать Дэвида счастливым и подарить ему много-много детей.

Блэйн раскурил сигару и проворчал:

– Ладно, тогда тебе лучше прислать своего Дэвида ко мне. Я хочу предупредить его, что с ним случится, если он не будет как следует заботиться о моей малышке.

Матильда Джанин обежала письменный стол, плюхнулась к отцу на колени и крепко обняла его за шею:

– Ты лучший из всех отцов в мире!

– Когда уступаю тебе! – уточнил Блэйн, и Матильда Джанин так крепко его сжала, что у него заболела шея.

Шаса и Дэвид полетели в Виндхук на «рапиде», чтобы привезти на свадьбу Эйба Абрахамса и его жену. Остальные родственники и большинство друзей Дэвида, включая доктора Твентимен-Джонса, приехали на поезде. Вместе с друзьями и родными Матильды Джанин Малкомс людей собралось столько, что они до отказа заполнили большую синагогу в пригороде Гарденса.

Дэвиду очень хотелось, чтобы Шаса стал его шафером. Однако пришлось немало постараться, чтобы убедить ортодоксального раввина Якобса провести обряд для невесты, которая явно приняла веру только для того, чтобы выйти замуж, а не из искренних религиозных убеждений. Поэтому Дэвид даже не стал пытаться подсунуть в качестве шафера иноверца, и Шасе пришлось удовлетвориться тем, что он держал один из шестов балдахина-хупы. Тем не менее Шаса произнес уморительно забавную речь на приеме, устроенном Блэйном в доме на Ньюленд-авеню, и объектом его острот стал, конечно, Дэвид.

Свадебный прием дал Шасе возможность осуществить одно из периодических примирений с Тарой Малкомс. Их взаимоотношения за два года после берлинской Олимпиады менялись от штормовых до солнечных с такой скоростью, что даже и сами они не всегда понимали, как обстоят дела между ними в данный момент.

Они умудрялись занимать противоположные позиции почти во всем; но главным поводом к расхождению взглядов была политика, а положение бедняков и притеснение их в стране, где таковых имелось огромное множество, стояли на втором месте.

Тара обычно пространно рассуждала о невосприимчивости к этой проблеме привилегированного класса, белых богатеев, и о несправедливости системы, которая позволяет молодому человеку, чьими достоинствами являются только красивое лицо и богатая и снисходительная мать, иметь в качестве игрушек пятнадцать пони для поло, темно-зеленый двухместный спортивный «ягуар» со специальным мотором на три с половиной литра и самолет «де хэвилленд тигровый мотылек», в то время как у тысяч чернокожих детей животы пухнут от голода, а ноги искривлены рахитом.

Но их азарт в поиске спорных вопросов не ограничивался этими темами. Тара имела весьма суровые взгляды на так называемых спортсменов, которые отправлялись в вельд, вооруженные мощными винтовками, чтобы убивать ни в чем не повинных прекрасных животных и птиц; она не одобряла также откровенного удовольствия, с которым некоторые безмозглые молодые люди смотрели на медленно, но неизбежно надвигавшиеся тучи войны, потому что видели в них нечто вроде веселья. Она презирала тех, кто удовлетворялся второстепенными оценками, в то время как они могли, приложив немного усилий, учиться лучше и, окончив дорогие учебные заведения, недоступные десяткам тысяч других, получить инженерный диплом с отличием.

Шаса же, с другой стороны, считал кощунством то, что девушка с лицом и телом богини отрицает эти факты и маскируется в попытке изобразить дочь пролетариата. Не одобрял он и того, что та же самая молодая женщина тратит почти все свое время либо на учебу, либо на посещение лачуг и трущоб, что расползлись по равнине вокруг Кейптауна, и варит для отвратительных негритят бесплатный суп, ингредиенты для которого она добывает, стоя на уличных углах с ящиком для подаяний.

В особенности Шасе не нравились студенты-медики и молодые доктора, все как один большевики, с которыми Тара проводила так много свободного времени, работая в качестве бесплатной и необученной сиделки в клиниках, где она ухаживала за немытыми и, безусловно, заразными коричневыми и черными пациентами, страдающими от туберкулеза, сифилиса, дизентерии, чесотки, последствий алкоголизма и прочих неприятных итогов нищеты и невежества.

– Святому Франциску Ассизскому повезло, что ему не пришлось с тобой состязаться, он бы тогда выглядел как гунн Атилла!

Шаса находил ее друзей скучными, все они были слишком серьезными, целенаправленными, подчеркивали свои левые убеждения и дешевую одежду.

– У них нет ни стиля, ни принадлежности к какому-то классу, Тара. Я имею в виду, как ты вообще можешь ходить рядом с такими по улице?

– Их стиль – это стиль будущего, а их класс – это все человечество.

– Ты теперь даже говоришь как они, ради всего святого!

Однако все эти различия выглядели мелкими и несущественными по сравнению с их воистину монументальным разногласием на тему целомудрия и девственности Тары.

– Бога ради, Тара, королева Виктория умерла уже тридцать семь лет назад! На дворе двадцатый век!

– Спасибо за урок истории, Шаса Кортни, но, если ты еще раз потянешься к моим трусикам, я сломаю тебе руку сразу в трех критических местах.

– То, что у тебя там есть, вовсе не такое, черт возьми, особенное! Есть множество молодых леди…

– «Леди» – это, конечно, эвфемизм, но пропустим это. Я советую тебе на будущее сосредоточить свое внимание на них и оставить меня в покое.

– Это единственное разумное предложение, которое ты сделала за весь вечер, – с ледяным разочарованием сообщил ей Шаса, запуская мотор своего спортивного «ягуара» с грохотом, который пронесся по сосновому лесу и попугал другие пары, сидевшие в машинах в темноте у псевдогреческого храма, построенного в память о Сесиле Джоне Родсе.

Они ехали вниз по извилистой горной дороге на бешеной скорости, а потом Шаса резко остановил спортивную машину на гравийной площадке у дома Малкомсов, перед двустворчатыми дверями красного дерева.

– Не трудись открывать для меня дверцу, – холодно произнесла Тара и хлопнула этой дверцей с такой силой, что Шаса вздрогнул.

Это случилось два месяца назад, и с тех пор не было дня, чтобы Шаса не думал о Таре. Когда он потел от жары в огромной яме рудника Ха’ани, или сосредотачивался над контрактами в офисе Эйба Абрахамса в Виндхуке, или наблюдал, как мутные коричневые воды Оранжевой реки превращаются в серебряные завесы, вылетая из разбрызгивателей системы полива, образ Тары внезапно вставал перед ним.

Шаса пытался его стереть, летая на «тигровом мотыльке» так низко, что колеса самолета вздымали пыль с поверхности Калахари, или усердно и точно выполнял сложные фигуры высшего пилотажа – «штопоры», «бочки» и вертикальные подъемы, – но как только он приземлялся, мысли о Таре возвращались к нему.

Он охотился на красногривых львов Калахари в глубине пустыни за таинственными холмами Ха’ани или погружался в разнообразные дела компании Кортни, изучая их под руководством матери, наблюдая за ее методами и впитывая ее образ мыслей, пока она не стала доверять ему настолько, чтобы передать под его управление некоторые небольшие дочерние компании.

Он играл в поло с почти сердитой самоотверженностью, доводя себя и лошадей до предела, и с той же самой целенаправленной решительностью преследовал и соблазнял устрашающее количество женщин – молодых и не очень, простеньких и хорошеньких, замужних и одиноких, более и менее опытных. Но когда он снова видел Тару Малкомс, его охватывало странное чувство пустоты, словно все месяцы разлуки он был жив лишь наполовину.

На свадьбе сестры Тара отказалась от претенциозно убогой одежды интеллектуалов левого крыла и в роли подружки невесты нарядилась в серый шелк с голубым отливом, который, каким бы красивым он ни был, не шел ни в какое сравнение со стальным светом ее глаз. Тара изменила прическу, коротко подстригла волосы; густые дымчатые локоны образовали на ее голове аккуратную шапочку, оставив открытой длинную шею, и это словно подчеркивало ее рост и безупречность тела.

Какое-то мгновение они смотрели друг на друга через весь переполненный шатер, и Шасе показалось, что между ними пронеслась молния; на долю секунды он подумал, что Тара так же тоскует по нему, как и он по ней, и так же часто о нем думает. Но потом она вежливо кивнула и сосредоточила внимание на стоявшем рядом с ней человеке.

Шаса уже как-то раз встречался с ним. Его звали Хьюберт Лэнгли, и он состоял в компании сочувствующих несчастным. На нем был поношенный твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, хотя большинство гостей-мужчин надели костюмы для утренних визитов. Ростом Лэнгли был на дюйм ниже Тары, носил очки в стальной оправе, а его светлые волосы уже начали преждевременно редеть. Борода Лэнгли по цвету и текстуре напоминала пух однодневного цыпленка; он читал лекции по социологии в университете.

Тара однажды поделилась с Шасой:

– Он, вообще-то, состоит в коммунистической партии, разве это не замечательно? – В ее голосе прозвучало благоговение. – Он абсолютно предан своему делу, и у него блестящий ум.

– Ну да, наверное, его можно назвать сияющей драгоценностью в сальной грязной оправе, – опрометчиво заявил Шаса, тем самым добившись очередного этапа их отчуждения.

Теперь он наблюдал, как Хью кладет веснушчатую лапу на безупречное предплечье Тары, а когда тот коснулся щеки Тары своими жидкими усами, шепча в ее розовое, как раковина жемчужницы, ушко какие-то драгоценные выводы своего абсолютно блестящего ума, Шаса почувствовал, что медленно задушить этого типа было бы слишком милосердно.

Он не спеша направился через тент, чтобы вмешаться, и Тара холодно приветствовала его, прекрасно скрыв тот факт, что ее сердце заколотилось прямо у нее в ушах. Она и сама не осознавала, как скучает по нему, пока не увидела, как он произносит речь, такой изысканный и уверенный в себе, веселый и невыносимо красивый.

«Тем не менее мы уже не идем одной и той же дорогой веселья», – напомнила она себе и собралась с силами, когда Шаса сел на стул по другую сторону от нее и с улыбкой поддразнил, в то же время глядя на нее с открытым восхищением, которому так трудно было сопротивляться. Они ведь через многое прошли вместе, у них были общие друзья, они бывали в разных местах, веселились и ссорились, и Шаса точно знал, как разбудить ее чувство юмора. Тара понимала: как только она засмеется, все будет кончено, поэтому отчаянно сопротивлялась, но он разбивал ее защиту ловко и искусно, разрушая новые рубежи сразу, как только она их возводила. Наконец Тара сдалась и разразилась звенящим смехом, который просто уже не могла сдерживать, и Шаса тут же этим воспользовался, оттесняя соперника.

Матильда Джанин увидела с возвышения свою старшую сестру и бросила ей букет. Тара не сделала попытки поймать его, но Шаса перехватил его в воздухе и с поклоном протянул ей, а свадебные гости зааплодировали, обмениваясь понимающими взглядами.

Как только Дэвид и Мэтти уехали, волоча за старым «моррисом» Дэвида связки старых башмаков и консервных банок, Шаса увел Тару из шатра и умчал в «ягуаре». Он не совершил ошибки, не повез ее в горы к мемориалу в честь Родса, месту их последней исторической битвы. Вместо этого он повернул в сторону Хаут-Бей и остановился на гребне обрывистых холмов. И когда солнце опустилось взрывом оранжевых и красных красок в темную зелень Атлантики, они бросились друг к другу в неистовстве примирения.

Тело Тары делилось на две зоны невидимой, но четкой линией вокруг ее талии. В случаях особой благосклонности, как и в этот раз, пространство над этой линией после демонстрации необходимого сопротивления становилось доступным для Шасы. Однако пространство к югу от этой линии оставалось нерушимым, и это ограничение оставило их обоих в нервном напряжении, когда на рассвете они наконец неохотно расстались у дома Тары, обменявшись последним продолжительным поцелуем.

Это последнее примирение тянулось целых четыре месяца, что стало для обоих новым рекордом, и после размышления над эмоциональным балансом, в котором множество преимуществ холостяцкой жизни перевесило одно весьма важное соображение: «Я не могу жить без нее», – Шаса сделал официальное предложение Таре Малкомс и был ошеломлен ее ответом.

– Не глупи, Шаса, у нас нет ничего общего, кроме вульгарного животного влечения.

– Но это же чистая ерунда, Тара! – запротестовал он. – Мы выросли в одинаковых условиях, говорим на одном языке, смеемся над одними и теми же шутками…

– Но, Шаса, тебе на все плевать!

– Ты знаешь, что я намерен попасть в парламент.

– Это просто карьерное решение, а не душевное стремление, и это не связано с заботой о бедных, нуждающихся, беспомощных.

– Я забочусь о бедных…

– Ты заботишься о Шасе Кортни – вот о ком ты действительно заботишься. – Голос Тары стал похож на свист ножа, резко выдернутого из ножен. – Для тебя бедняки – это те, кто может позволить себе иметь всего пять пони для игры в поло.

– У твоего папы, по последнему подсчету, было пятнадцать таких лошадок, – едко напомнил ей Шаса.

– Не вмешивай в это моего отца, – вспыхнула Тара. – Папа очень много сделал для черных и темнокожих в этой стране…

Шаса вскинул обе руки, останавливая ее:

– Погоди, Тара! Ты же знаешь, что я самый большой поклонник Блэйна Малкомса. Я не собирался оскорблять его, я просто пытался убедить тебя выйти за меня замуж!

– Бесполезно, Шаса. Одно из моих главных убеждений состоит в том, что огромные богатства этой страны должны быть перераспределены, отобраны из рук Кортни и Оппенгеймеров и отданы…

– Это не Тара Малкомс говорит, а Хьюберт Лэнгли. Твоему маленькому дружку-коммунисту следовало бы подумать о создании новых богатств, а не о дележке старых. Если взять все, что есть у нас, Кортни и Оппенгеймеров, и разделить поровну, каждому хватит на горстку еды, а через двадцать четыре часа мы все снова начнем умирать от голода, в том числе и Кортни, и Оппенгеймеры.

– Вот-вот! – Тара ликовала. – Ты вполне доволен тем, что от голода умирают все, кроме тебя самого!

Шаса даже рот разинул от такой несправедливости и уже подготовился к полномасштабной контратаке, но вовремя заметил боевой стальной блеск в ее глазах – и сдержался.

– Если мы с тобой поженимся, – Шаса придал своему тону смирение, – ты сможешь влиять на меня, склонить к своему образу мыслей…

Тара успела подготовиться к одной из их шумных схваток и теперь выглядела слегка разочарованной.

– Ты просто коварный маленький капиталист! – заявила она. – Это нечестный бой.

– Я не хочу с тобой биться, моя милая девочка. Вообще-то, я хочу кое-чего прямо противоположного драке.

Тара невольно хихикнула:

– Это еще один аргумент против тебя, твой ум вечно направлен в твои штаны.

– Но ты так и не ответила на мой вопрос: ты выйдешь за меня?

– Я должна к девяти часам завтрашнего утра закончить очерк, и я дежурю в клинике с шести вечера сегодня. Пожалуйста, отвези меня домой.

– Да или нет? – не отступал Шаса.

– Возможно, – ответила она, – но лишь после того, как я замечу серьезные улучшения в твоем социальном сознании, и точно не раньше, чем я получу диплом.

– Это еще два года!

– Восемнадцать месяцев, – поправила его Тара. – И даже в таком случае это не обещание, это большое жирное «возможно».

– Не уверен, что смогу ждать так долго.

– Тогда прощай, Шаса Кортни.

Им не удалось продлить примирение больше четырех месяцев, потому что через три дня ему позвонили. Шаса как раз был вместе с матерью на встрече с новым виноделом, которого Сантэн недавно привезла в Вельтевреден из Франции. Они обсуждали дизайн этикеток для вина из последнего урожая «каберне-совиньон», когда в кабинет Сантэн вошел ее секретарь.

– Мастер Шаса, вам звонят.

– Я не могу подойти сейчас. Примите сообщение, и я перезвоню позже. – Шаса даже не поднял головы от этикеток, лежавших на письменном столе Сантэн.

– Звонит мисс Тара, и она говорит, это очень важно.

Шаса бросил на Сантэн робкий взгляд. Одним из ее строжайших правил было то, что бизнес всегда стоит на первом месте и его нельзя смешивать с общественными или спортивными занятиями. Но на этот раз она кивнула сыну.

– Я на минуту.

Шаса быстро вышел и вернулся уже через несколько секунд.

– Что случилось?

Сантэн стремительно встала, увидев его лицо.

– Тара, – пробормотал Шаса. – Это Тара.

– С ней все в порядке?

– Она арестована!

В декабре 1838 года на притоке реки Буффало зулусский король Дингаан послал своих воинов-импи, вооруженных кожаными щитами и ассегаями, к огороженной фургонами стоянке фуртреккеров, предков африканеров.

Колеса фургонов были связаны между собой цепями, а пространство между ними заполнено колючими ветками. Фуртреккеры заняли позиции на баррикаде, вооруженные длинными мушкетами; все они уже участвовали в десятке подобных битв, это были храбрые люди и лучшие в мире снайперы.

Они стреляли по ордам зулусов, заваливая реку телами от берега до берега, окрашивая воду в алый цвет, так что после этих событий реку стали называть Кровавой.

В тот день пало могущество зулусской империи, и вожди фуртреккеров, стоя на поле боя с непокрытыми головами, поклялись перед Господом вечно праздновать годовщину этой победы религиозными службами и благодарственными молебнами.

Этот праздник стал самой священной датой в кальвинистском календаре африканеров после Рождества Христова. Он прославлял все их надежды как народа, чтил их страдания и воздавал почести их героям и предкам.

Поэтому сотая годовщина битвы имела для африканеров особое значение, и в течение продолжительных празднований лидер Национальной партии провозгласил:

– Мы должны сделать Южную Африку безопасной для белых людей. Просто позор, что белые люди вынуждены жить и работать рядом с низшими породами; цветная кровь – дурная кровь, и мы должны быть защищены от нее. Нам нужна вторая великая победа, если мы хотим спасти белую цивилизацию.

В течение последующих месяцев доктор Малан и его Национальная партия представили в парламент ряд расистски ориентированных законопроектов. Они варьировались от объявления преступными смешанных браков до физического разделения белых и цветных, хоть азиатов, хоть африканцев, и предлагали лишить избирательного права всех цветных, кто уже его имел, а если его у них не было, то и не должно быть. Вплоть до середины 1939 года Герцог и Смэтс умудрялись отклонять или затормаживать эти проекты.

Перепись населения в Южной Африке проводила различия между разными расовыми группами, «полубелых и прочих смешанных». Речь шла не об отпрысках белых поселенцев и аборигенов, как можно было бы подумать, а скорее об остатках племен койсанов, готтентотов, бушменов и дамара, а также потомках азиатских рабов, привезенных на мыс Доброй Надежды на кораблях Голландской Ост-Индской компании.

В целом это были приятные люди, полезные и трудолюбивые члены смешанного общества. Они обычно бывали узкокостными и светлокожими, с миндалевидными глазами и слегка восточными чертами лица. Они были веселыми, умными и сообразительными, любили пышные зрелища, карнавалы и музыку, работали расторопно и с охотой и были добрыми христианами или набожными мусульманами. Они столетиями привыкали к жизни согласно обычаям и менталитету Западной Европы и со времен рабства жили в дружбе с белыми.

Кейптаун был их цитаделью, и они прижились лучше большинства других цветных групп. Они имели право голоса, хотя и по отдельным от белых спискам, и многие из них, прежде всего хорошие ремесленники или мелкие торговцы, достигли уровня жизни, превосходящего уровень жизни многих из их белых соседей. Однако большинство из них оставались домашней прислугой или городскими рабочими и существовали на грани выживания, а то и ниже. Теперь эти люди стали объектом попыток доктора Даниэля Малана усилить сегрегацию в Кейптауне, как и во всех других уголках страны.

Герцог и Смэтс прекрасно осознавали, что многие из их собственных последователей симпатизируют националистам и что резкое противостояние им легко может нарушить хрупкую коалицию их Объединенной партии. Они неохотно внесли контрпредложение о сегрегации населения, которое как можно меньше нарушило бы неустойчивый социальный баланс и, узаконив уже существующее положение, могло бы умиротворить их партию и выбить почву из-под ног националистической оппозиции.

– Мы нацелены на то, чтобы сохранить нынешнее положение, – объяснил генерал Ян Смэтс.

Через неделю после такого объяснения на площади Гринмаркет в центре Кейптауна собралась огромная организованная толпа цветных, к которым присоединились многие белые либералы, чтобы устроить мирный протест против предложенного закона.

Другие организации – Южно-Африканская коммунистическая партия, Африканский национальный конгресс, Центрально-Африканское освободительное движение троцкистов, Организация народов Юго-Западной Африки – почуяли в воздухе запах крови, и их члены пополнили ряды собравшихся.

Прямо в центре толпы, под наспех сооруженной трибуной ораторов, сияя каштановыми волосами, с праведным пылом в серо-голубых глазах, стояла Тара Малкомс. Рядом, чуть позади, топтался Хьюберт Лэнгли вместе с группой своих студентов из университета. Они не сводили глаз с оратора, увлеченные и зачарованные.

– Да, этот парень хорош, – прошептал Хьюберт. – Интересно, почему мы никогда не слышали о нем прежде.

– Он из Трансвааля, – пояснил один из студентов, услышав его. – Один из высших руководителей Африканского национального конгресса в Витватерсранде.

Хьюберт кивнул.

– Знаешь, как его зовут?

– Гама, Мозес Гама. Мозес, то есть Моисей, – имя ему подходит, он буквально создан для того, чтобы вывести свой народ из рабства.

А Тара думала, что редко видела настолько красивого человека, хоть белого, хоть черного. Он был высок и строен, с лицом молодого фараона – умным, тонким и жестоким.

– Мы живем во времена печали и огромной опасности. – Голос Мозеса Гамы обладал тембром и диапазоном, которые заставили Тару невольно содрогнуться. – Это время предсказано в Книге притчей Соломоновых. – Он сделал паузу, потом раскинул руки в красноречивом жесте и процитировал: – «Есть род, у которого зубы – мечи, и челюсти – ножи, чтобы пожирать бедных на земле и нищих между людьми»[28].

– Потрясающе! – Тара снова содрогнулась.

– Друзья мои, мы бедны, и мы нищенствуем. Когда каждый из нас одинок, мы слабы – в одиночку мы становимся жертвами тех, чьи зубы как мечи. Но вместе мы можем быть сильными. Если мы выступим вместе, мы можем им противостоять.

Тара присоединилась к аплодисментам, хлопая до тех пор, пока у нее не онемели ладони, а оратор спокойно стоял, ожидая тишины. Потом он продолжил:

– Этот мир подобен огромному котлу масла, что медленно нагревается. Когда же оно закипит, начнется бурление и пар, и масло начнет подпитывать огонь под котлом. Пламя взлетит к небу, и после этого уже ничто не останется прежним. Мир, который мы знаем, изменится навсегда, и лишь одно бесспорно, так же бесспорно, как то, что завтра утром взойдет солнце. Будущее принадлежит народу, а Африка принадлежит африканцам.

Тара поняла, что истерически всхлипывает, аплодирует и что-то преданно выкрикивает. После Мозеса Гамы другие ораторы выглядели скучными и косноязычными, и Тару рассердила их неспособность зажечь толпу; она стала искать взглядом Мозеса Гаму, но тот исчез.

– Такой человек, как он, не может долго оставаться на месте, – пояснил Хьюберт. – Такие люди должны двигаться, как перекати-поле, чтобы обогнать полицию. Генералы никогда не сражаются на передовой. Они слишком ценны для революции, чтобы использовать их как пушечное мясо. Ленин вернулся в Россию только после того, как с войной было покончено. Но мы еще услышим о Мозесе Гаме, попомни мои слова.

Толпа вокруг них уже выстраивалась в процессию за оркестром из пятнадцати музыкантов – для цветных в Кейптауне любое собрание было поводом для исполнения музыки, – люди вставали по четыре и пять человек в ряд, и демонстрация понемногу поползла с площади. Оркестр играл «Алабаму», создавая настроение праздника, и толпа смеялась и пела; это выглядело скорее веселым парадом, чем демонстрацией.

– Мы будем мирными и держаться спокойно, – напоминали организаторы прежние приказы, проходя вдоль колонны. – Никаких неприятностей, нам не нужны проблемы с полицией. Мы идем к зданию парламента и передадим премьер-министру нашу петицию.

Людей собралось две или три тысячи, больше, чем надеялись организаторы. Тара шла в пятом ряду, рядом с доктором Гулламом Гулом, его дочерью Сисси и другими цветными лидерами.

Вслед за оркестром они повернули на Эддерли-стрит, главную артерию города. На пути к зданию парламента их ряды пополнились гуляющими и любопытными, так что, когда руководители попытались повернуть в переулок Парламент, за ними уже шла колонна в пять тысяч, растянувшаяся на четверть мили, и почти половина толпы искала просто веселья, не интересуясь политическими мотивами.

У входа в переулок Парламент их ожидало небольшое полицейское подразделение. Дорога была забаррикадирована, а за баррикадой виднелись другие полицейские, вооруженные дубинками и длинными хлыстами из шкуры гиппопотама, – этот отряд находился в резерве, дальше по дороге, перед кованой изгородью, защищавшей здание парламента.

Процессия с шумом остановилась перед полицейской баррикадой, и доктор Гуллам подал знак оркестру замолчать, а потом вышел вперед, чтобы переговорить с белым полицейским инспектором; фотографы и репортеры из местных газет столпились вокруг, чтобы записать их разговор.

– Я желаю передать премьер-министру петицию от цветного населения провинции Кейп, – начал доктор Гуллам.

– Доктор Гул, вы руководите незаконным сборищем, так что я вынужден просить вас распустить ваших людей, – возразил инспектор.

Никто из его людей не имел огнестрельного оружия, и атмосфера выглядела почти дружеской. Один из трубачей громко проиграл несколько нот, инспектор улыбнулся этой выходке и погрозил пальцем, как школьный учитель – проказливому ученику; толпа засмеялась. Это было нечто вроде отеческого наставления, понятного каждому.

Доктор Гул и инспектор пререкались и спорили вполне добродушно, не обращая внимания на раздававшиеся в толпе остроты, пока наконец к баррикаде не вышел посланник от парламента. Доктор Гул передал ему петицию, а потом обратился к толпе.

К этому времени многие бездельники утратили интерес к происходящему и разошлись; остались лишь те, кто составлял изначальное ядро процессии.

– Друзья мои, нашу петицию передадут премьер-министру, – сообщил им доктор Гул. – Мы достигли нашей цели и теперь можем положиться на генерала Герцога, как на хорошего человека и друга нашего народа, в том, что он поступит справедливо. Я обещал полицейским, что теперь мы все спокойно разойдемся по домам и что никаких неприятностей не будет.

– Но они оскорбили нас! – громко выкрикнул Хьюберт Лэнгли. – Они даже не снизошли до разговора с нами!

– Заставим их выслушать нас! – поддержал его другой голос.

Тут же в толпе начали громко соглашаться с ним и не менее громко возражать этим голосам.

Процессия начала терять упорядоченный вид, заволновалась, закипела.

– Прошу вас! Друзья…

Голос доктора Гула почти потонул в шуме. Полицейский инспектор отдал приказ, и те, что оставались в резерве, двинулись вперед и выстроились за баррикадой с дубинками наготове лицом к процессии.

Несколько минут царило неприятное замешательство, но потом цветные лидеры взяли верх, и процессия начала понемногу отступать и рассеиваться. В конце концов остались три или четыре сотни самых упорных. Все они были молодыми, многие – студентами, и черными и белыми, и Тара оказалась среди них одной из немногих женщин.

Полицейские двинулись вперед и решительно оттеснили их от баррикады, однако те спонтанно перестроились в небольшую, но более сплоченную группу и направились обратно, к Шестому району, почти полностью цветной части города, примыкавшей к центральным коммерческим кварталам; именно неопределенные границы этого поселения и рассматривались в одной из статей предложенного законопроекта о физическом разделении расовых групп.

Самые молодые и агрессивные демонстранты взялись за руки и начали выкрикивать речевки и петь, а полицейские следовали за ними, решительно не позволяя повернуть к центру города, загоняя их в их собственный район.

– Африка для африканцев! – кричали на ходу демонстранты.

– Под кожей мы все одного цвета!

– Хлеба и свободы!

Потом студенты Хьюберта Лэнгли впали в лирическое настроение и выбрали древний напев, которому он их научил:

Если Адам пахал, а Ева пряла,

То кто тогда был джентльменом?

Оркестр заиграл более современную песню протеста: «Мои глаза видели славу пришествия Господа». И после этого музыканты грянули во всю силу «Нкози сикелела Африка!» – «Боже, храни Африку!».

Когда они вошли в узкие улочки и путаные переулки Шестого района, тут же появились уличные зеваки, чтобы полюбопытствовать, что происходит, а потом они ради развлечения присоединились к демонстрантам. На людных улицах нашлись и такие, кто хотел свести определенные личные счеты, а также откровенные преступники и члены воюющих между собой банд.

Из плотных рядов по высокой дуге полетел обломок кирпича, разбив стеклянную витрину магазина одного из белых торговцев, известного тем, что слишком завышал цены и не давал ничего в долг. Толпа возбудилась, закричала какая-то женщина, а мужчины завыли, как стая волков.

Кто-то пролез сквозь дыру в витрине и схватил сразу несколько мужских костюмов. Дальше по улице со звоном и дребезгом разлетелась еще одна витрина, и полицейские сплоченными рядами поспешили туда.

Тара отчаянно пыталась помочь восстановить порядок, умоляя развеселившихся мародеров оставить магазины в покое и уйти, но ее просто отпихнули в сторону, и она чуть не упала под ноги толпе.

– Иди домой, беленькая! – крикнул ей в лицо один из бандитов. – Ты нам здесь не нужна!

Он тут же нырнул в дверь магазина и схватил новенькую швейную машинку «зингер».

– Прекрати! – Тара встретила его, когда он вышел наружу. – Положи на место! Ты все портишь! Разве ты не понимаешь, что им именно это и нужно?

Она замолотила кулаками по груди мужчины, и он даже отпрянул перед ее яростью. Однако переулок уже наводнился людьми – грабителями, бандитами, обычными горожанами и политическими протестующими, растерянными, рассерженными и испуганными. В конце переулка полицейские выстроились в фалангу; дубинки взлетали и падали, хлысты свистели в воздухе, и толпу погнали по улице.

Тара отбежала от ограбленного магазина как раз в тот момент, когда здоровенный констебль в темно-синем мундире припечатал дубинкой тощего маленького портного-малайца, выскочившего из своей лавки в попытке вернуть рулон украденной ткани.

Констебль изо всех сил ударил портного дубинкой, смяв его красную феску, а когда маленький человек упал на камни мостовой, нагнулся над ним, намереваясь еще раз ударить по голове. Тара бросилась на полицейского. Это было рефлекторное движение, как у львицы, защищающей одного из своих детенышей. Полицейский наклонился вперед, стоя спиной к ней, и Тара сбила его с ног. Он упал, а Тара намертво вцепилась в его дубинку, и ремешок, державший оружие на запястье полисмена, порвался.

Тара вдруг поняла, что вооружена и одержала победу над врагом пролетариата в синем мундире, прислужником буржуазии.

Она поспешила к ряду наступавших полицейских, когда те миновали магазин и оказались спинами к ней. Глухие удары дубинок и ужасающие крики жертв разъярили ее. Ведь там были бедные и угнетенные, а здесь перед ней находились угнетатели – а заодно здесь была вооруженная Тара Малкомс.

Обычно Шасе требовалось чуть более получаса, чтобы домчаться на «ягуаре» от ворот Вельтевредена до полицейского участка на Виктория-стрит. Но на этот раз ему понадобилось больше часа и множество переговоров.

Полиция оцепила весь район от дороги на пригород Обсерватория вплоть до старого форта в южном конце площади Гранд-Парад. Над Шестым районом поднимались зловещие клубы черного дыма, уплывавшие к Столовой бухте, а полицейские у дорожных заграждений были напряжены и насторожены.

– Вы не можете туда проехать, сэр, – остановил «ягуар» сержант полиции. – Туда никого не пускают. Эти черные ублюдки швыряют кирпичи и сжигают все, что попадается на глаза.

– Сержант, я только что получил сообщение. Моя невеста там, и я нужен ей. Она в ужасной беде… вы должны пропустить меня к ней.

– Приказ, сэр, мне очень жаль.

На баррикаде дежурило с полдюжины полицейских, и четверо из них были из цветной муниципальной полиции.

– Сержант, что бы вы сделали, если бы в вас нуждались ваша жена или мать?

Сержант смущенно огляделся по сторонам.

– Я скажу вам, что я сделаю, сэр. Мои люди откроют блокпост на минуту, и мы повернемся к нему спиной. Я никогда вас не видел и ничего о вас не знаю.

Улицы были пустынны, но усыпаны мусором, камнями, кирпичами и битым стеклом, что хрустело под шинами «ягуара». Шаса ехал быстро, ужасаясь разрушениям вокруг, щуря глаза от клубов дыма, закрывавших ему обзор каждые несколько сотен ярдов. Раз или два он замечал фигуры, скрывающиеся в переулках или наблюдающие из верхних окон уцелевших зданий, но никто не пытался остановить его или напасть. Тем не менее он испытал огромное облегчение, добравшись наконец до полицейского участка на Виктория-роуд, под защиту наскоро собранных полицейских команд.

– Тара Малкомс… – Сержант за столом перед камерами для задержанных сразу узнал это имя. – Да, не сомневайтесь, мы ее знаем! В конце концов, понадобилось четверо моих людей, чтобы притащить ее сюда.

– В чем ее обвиняют, сержант?

– Сейчас посмотрю… – Он заглянул в список задержанных. – Пока что только посещение незаконных собраний, умышленная порча имущества, подстрекательство к насилию, использование оскорбительных выражений и угроз, создание препятствий для исполнения долга полицейскими, нападение на полицейского и/или полицейских, публичные оскорбления и/или намеренное вооруженное нападение.

– Я внесу за нее залог.

– Должен сказать, сэр, это влетит в копеечку.

– Ее отец – полковник Малкомс, член кабинета министров.

– Что же вы сразу не сказали? Подождите здесь, сэр.

У Тары под глазом красовался синяк, блузка на ней оказалась порвана; ее каштановые волосы торчали во все стороны, когда она уставилась на Шасу сквозь прутья решетки.

– А как насчет Хью? – резко спросила она.

– Хью может катиться в преисподнюю.

– Тогда и я покачусь вместе с ним, – агрессивно заявила Тара. – Не уйду отсюда без него!

Шаса увидел выражение несгибаемого упрямства на лице с чертами Мадонны и вздохнул. Ему это обошлось в сотню фунтов – пятьдесят за Тару и пятьдесят за Хьюго.

– Будь я проклят, если еще и подвезу его! – заявил Шаса. – Полусотни более чем достаточно за любого мелкого большевика. Может и пешком вернуться в свою собачью конуру.

Тара забралась на переднее сиденье «ягуара» и вызывающе скрестила руки на груди. Ни один из них не произнес ни слова, пока Шаса запускал мотор и трогал машину с места с ненужной силой, испустив из-под задних колес голубой дымок.

Вместо того чтобы направиться к богатым южным белым пригородам, он с ревом погнал «ягуар» по нижним склонам пика Дьявола и остановился на одной из смотровых площадок, откуда открывался вид на дымящиеся и поврежденные здания Шестого района.

– Что ты делаешь? – произнесла Тара, когда Шаса заглушил мотор.

– Разве ты не хочешь взглянуть на дело своих рук? – холодно спросил он. – Наверняка ты гордишься тем, чего вы достигли.

Тара неловко поерзала на сиденье.

– Это не мы, – пробормотала она. – Это школяры и гангстеры.

– Моя дорогая Тара, именно это и предполагает революция. Криминальным элементам предоставляются благоприятные условия к слому существующей системы, к нарушению верховенства закона и порядка, а потом вперед выходят лидеры и снова этот порядок восстанавливают, стреляя в революционеров. Ты разве не изучала книги твоего кумира Ленина?

– Это полиция виновата…

– Да, конечно, всегда виновата полиция – это тоже часть ленинских планов.

– Это не так…

– Заткнись! – рявкнул на нее Шаса. – Хоть раз заткнись и послушай меня! До этого момента я терпел твои игры в Жанну д’Арк. Это было глупо и наивно, но я терпел, потому что любил тебя. Но когда ты начинаешь поджигать дома людей и бросать кирпичи и бомбы, вряд ли это может показаться забавным.

– Не смей говорить со мной снисходительно! – вспыхнула Тара.

– Посмотри, Тара, посмотри туда, вниз, на дым и языки пламени. Это дома людей, о которых ты якобы заботишься, людей, которым ты, как ты утверждаешь, желаешь помочь. Это их дома и их имущество, к которым ты поднесла факел.

– Я не думала…

– Да, ты определенно не думала. Но сейчас я тебе кое-что скажу, и тебе лучше это запомнить. Если ты попытаешься уничтожить эту страну, которую я люблю, и заставишь ее народ страдать, ты станешь моим врагом, и я буду сражаться с тобой насмерть.

Тара долго молчала, отвернувшись от Шасы, а потом наконец тихо произнесла:

– Отвези меня домой, пожалуйста.

Шаса выбрал длинный путь, по древней дороге Клуф-Нек и вдоль Атлантического побережья, объехав Столовую гору с дальней стороны, чтобы не пересекать пострадавшие от бунта районы. Оба молчали до тех пор, пока Шаса не припарковался перед домом Малкомсов на Ньюленд-авеню.

– Может, ты и прав, – сказала Тара. – Возможно, мы действительно враги.

Она вышла из «ягуара» и стояла, глядя на Шасу сверху вниз, а он все так же сидел за рулем в открытой кабине.

– Прощай, Шаса, – тихо и печально произнесла она и ушла в дом.

– Прощай, Тара, – прошептал Шаса. – Прощай, мой обожаемый враг.

Все Кортни собрались в передней гостиной Вельтевредена.

Сэр Гаррик и Анна сидели на длинном диване, обитом полосатой дамасской тканью эпохи Регентства. Они приехали из Наталя на день рождения сэра Гарри, а за неделю до этого поднялись на Столовую гору для традиционного пикника. Это было веселое событие, и с ними, как почти всегда, находился Оу Баас, генерал Ян Кристиан Смэтс.

Сэр Гарри и леди Анна планировали вернуться домой еще несколько дней назад, но потом пришла страшная новость о вторжении Германии в Польшу, и они остались в Вельтевредене. Это было правильно, что семья держалась вместе в такие отчаянные дни.

Супруги сидели рядом, держась за руки, как юные возлюбленные. После прошлого дня рождения сэр Гарри отпустил небольшую седую бородку-эспаньолку, возможно неосознанно подражая старому другу генералу Смэтсу. Бородка еще более подчеркнула его ученую внешность и добавила оригинальности и утонченности его бледному лицу. Он слегка наклонился вперед, прислоняясь к жене, но с полным вниманием прислушиваясь к радиоприемнику, над которым хлопотал Шаса Кортни, крутя ручки настройки и хмурясь при звуках треска и белом шуме.

– Би-би-си на волне сорок один метр, – резко сказала ему Сантэн и посмотрела на свои усыпанные бриллиантами наручные часы. – Пожалуйста, поторопись, chéri, или мы пропустим передачу.

– А! – Шаса улыбнулся, когда статические шумы исчезли и отчетливо прозвучали колокола Биг-Бена. Все притихли, когда заговорил диктор:

– Двенадцать часов по гринвичскому времени, и вместо новостей мы передаем заявление мистера Невилла Чемберлена, премьер-министра…

– Прибавь звук, chéri, – тревожно велела Сантэн, и судьбоносные слова, размеренные и серьезные, загремели в элегантной гостиной.

Все слушали в полной тишине. Бородка сэра Гарри вздрагивала, он снял с носа очки в стальной оправе и рассеянно грыз одну из дужек. Анна рядом с ним передвинулась на диване вперед, ее пышные бедра разъехались под собственным весом; лицо Анны постепенно гуще наливалось краской, она крепче сжимала руку мужа, глядя на радиоприемник в футляре красного дерева.

Сантэн сидела в кресле с высокой спинкой рядом с огромным камином. В белом летнем платье с широкой желтой лентой на тонкой талии она казалась юной девушкой. Ей было тридцать девять лет, но в темных густых волосах не появилось пока ни единой седой пряди, кожа была чистой, а крошечные «гусиные лапки» в уголках глаз почти полностью уничтожали дорогие масла и кремы. Она облокотилась на локоть, и, касаясь пальцем щеки, не сводила глаз с сына.

Шаса расхаживал по длинной комнате с безупречно отполированным паркетом, по которому были разбросаны восточные ковры, двигаясь от радиоприемника, стоявшего в нише между длинными цветастыми занавесками, до большого концертного рояля, что находился у стены с книжными стеллажами в дальнем конце гостиной, и там разворачивался и шел назад быстрыми беспокойными шагами, сложив руки за спиной и сосредоточенно наклонив голову.

Сантэн думала о том, как он похож на своего отца. Хотя Майкл был старше и не так красив, все равно они обладали одинаковой грациозностью. Сантэн помнила, что она верила в бессмертие Майкла, молодого бога, и почувствовала, как ее душу вновь наполняет ужас – тот же беспомощный, калечащий ужас, – когда она слышала, как известие о войне эхом отдается в этом прекрасном доме, который она построила как крепость, защищающую от всего мира.

«Мы никогда не будем в безопасности… убежища нет, – думала она. – Это снова надвигается, и я не могу спасти своих любимых. Шаса и Блэйн – они оба уйдут туда, и я не могу удержать их. В прошлый раз это были Майкл и папа, теперь Шаса и Блэйн… и, о боже, как же я это ненавижу! Я ненавижу войну, ненавижу безумных людей, развязавших ее. Прошу, Господи, пощади нас на этот раз. Ты забрал Майкла и папу, пожалуйста, пощади Шасу и Блэйна. Они все, что у меня есть… прошу, не забирай их у меня…»

Низкий медленный голос продолжал звучать в комнате, и Шаса застыл, оглянувшись через плечо, когда из радио донеслось:

– Итак, с глубочайшим сожалением я вынужден сообщить вам, что Великобритания и Германия находятся теперь в состоянии войны.

Передача закончилась, и ее сменила грустная камерная музыка.

– Выключи, chéri, – тихо попросила Сантэн, и в комнате воцарилась тишина.

Долгие секунды никто не шевелился. Потом Сантэн резко встала. Она весело улыбнулась, беря сына под руку.

– Обед уже готов, – бодро воскликнула она. – В такую чудесную погоду мы пообедаем на террасе. Шаса откроет бутылочку шампанского, а мне удалось раздобыть первых устриц в этом сезоне.

Она продолжала легкий и жизнерадостный монолог, пока они все рассаживались за столом и наполняли винные бокалы, а потом внезапно пала духом и со страдальческим видом повернулась к сэру Гарри:

– Мы ведь не должны в это вмешиваться, папа? Генерал Герцог обещал, что мы останемся в стороне. Он говорит, это война англичан. Нам не придется снова посылать наших людей… не в этот раз, ведь так, папа?

Сэр Гарри потянулся к ней и взял за руку:

– Мы с тобой знаем, какова была цена в прошлый раз…

У него сорвался голос, и он не смог упомянуть имя Майкла. Через мгновение он взял себя в руки.

– Хотел бы я утешить тебя, моя дорогая. Хотел бы я сказать то, что ты хочешь услышать.

– Это нечестно, – жалобным тоном произнесла Сантэн. – Это несправедливо.

– Да, согласен, это несправедливо. Однако за морем объявился чудовищный тиран, огромное зло, которое поглотит и нас, и весь наш мир, если мы не станем сопротивляться.

Сантэн вскочила из-за стола и убежала в дом. Шаса быстро встал, чтобы поспешить за ней, но сэр Гарри удержал его, схватив за руку, и десять минут спустя Сантэн появилась снова. Она умылась, освежила макияж и теперь улыбалась, но ее глаза лихорадочно блестели, когда она заняла свое место во главе стола.

– Мы все будем веселиться, – засмеялась она. – Это приказ. Никаких размышлений, никаких болезненных мыслей или слов… мы все будем счастливы… – Она умолкла, и смех дрогнул. Она чуть не сказала: «Потому что, возможно, это последний раз, когда мы снова будем счастливы все вместе».

Четвертого сентября 1939 года, через день после того, как Великобритания и Франция объявили войну нацистской Германии, генерал Барри Герцог встал, чтобы обратиться к парламенту Южно-Африканского Союза.

– Мой печальный и тяжкий долг – сообщить парламенту, что кабинет министров разделился во мнениях относительно позиции этой страны в вопросе войны, уже имеющей место между Британией и Францией с одной стороны и Германией – с другой.

Он помолчал и надел очки, чтобы изучить лица людей, сидевших рядом с ним на передних правительственных скамьях, а потом мрачно продолжил:

– Я твердо убежден, что ультиматум, предъявленный британским правительством немецкому вермахту относительно оккупации Польши, не имеет отношения к нашей стране и что немецкая оккупация Польши не представляет угрозы для безопасности Южно-Африканского Союза…

На скамьях оппозиции раздался гром одобрения, и доктор Даниэль Малан, похожий в своих очках на лягушку, благожелательно улыбнулся, в то время как на скамьях правительства Смэтс и его сторонники так же громко выразили протест.

– Это скорее местный конфликт между Германией и Польшей, – продолжил Герцог. – И это не дает нашей стране повода присоединиться к объявлению войны. Соответственно, я предлагаю, чтобы Южная Африка оставалась нейтральной; она уступит военно-морскую базу в Саймонстауне Британии, но во всем остальном продолжит нынешние отношения со всеми воюющими сторонами так, словно войны нет.

Стареющий премьер-министр был опытным и убедительным оратором, и он продолжал развивать тему нейтралитета, а Блэйн Малкомс на передней правительственной скамье осторожно наблюдал за реакцией сторонников Смэтса, что сидели вокруг него.

Он знал, кто из них так же твердо, как он сам и Оу Баас, предан Британии, а кто колебался и ощущал неуверенность. Пока Герцог продолжал речь, Блэйн чувствовал, как эмоции склоняются на сторону старого генерала, и с недоверием и растущим стыдом предвидел позорное решение, которое вот-вот примет парламент. Его гнев рос одновременно со стыдом.

Генерал Герцог еще говорил, но Блэйн уже слушал вполуха и писал записку, чтобы передать ее Оу Баасу, когда вдруг его внимание снова привлекли слова премьер-министра.

– Наконец, если мы обратимся к этической стороне германского вторжения в Польшу, вполне можно было бы привести доводы в оправдание этого действия, принимая во внимание, что безопасность немецкого государства…

Блэйн воспрянул духом, он скорее почувствовал, чем увидел, внезапное потрясение и отвращение тех, кто уже начал склоняться в сторону нейтралитета.

«Он зашел слишком далеко, – написал Блэйн на чистом листе своего блокнота. – Он защищает агрессию Гитлера. Мы победили».

Вырвав листок из блокнота, он протянул его генералу Смэтсу; тот прочитал и едва заметно кивнул, а потом встал, чтобы изложить аргументы противоположной стороны.

– Британия – наш друг, наш самый старый и лучший друг. Мы должны стоять за нее до конца, – произнес он высоким голосом, выговаривая «р» с акцентом юго-западной Англии. – Это отнюдь не местный конфликт, вторжение в Польшу имеет свои последствия, что простираются далеко за пределы Данцига и коридора между странами, прямо в сердца и души всех свободных людей во всех уголках мира.

Когда наконец пришло время голосования за войну или нейтралитет, националисты доктора Малана дружно проголосовали за нейтралитет, и треть собственной партии Герцога вместе с тремя членами его кабинета министров последовали их примеру.

Однако Смэтс и его люди – Рейц, Малкомс и Стуттафорд – одержали победу, и с незначительным перевесом в восемьдесят голосов против шестидесяти семи Южная Африка объявила войну нацистской Германии.

В последней отчаянной попытке изменить положение дел генерал Герцог призвал к роспуску парламента и новым всеобщим выборам, но генерал-губернатор сэр Патрик Дункан отклонил его просьбу и вместо этого принял отставку старого генерала и предложил генералу Яну Кристиану Смэтсу сформировать новое правительство и подготовить страну к войне.

– Оу Баас меня не отпускает, – с горечью произнес Блэйн, и Сантэн побежала к нему через спальню в их коттедже и обняла, приподнявшись на цыпочки.

– О, слава богу, Блэйн, милый! Я молилась и молилась, и Господь услышал меня. Я не вынесу, если потеряю вас обоих. Только не ты и Шаса… мне такого не пережить.

– Я вовсе не горжусь тем, что остаюсь дома, когда другие уезжают.

– Ты уже сражался однажды, храбро и честно, – возразила она. – Ты в тысячу раз больше пользы принесешь здесь, чем погибнув на поле боя в чужой стране.

– Вот и Оу Баас убеждает меня в этом, – вздохнул Блэйн.

Обняв Сантэн за талию, он повел ее через гостиную, и она поняла, что этой ночью они не займутся любовью. Блэйн был слишком расстроен. Она знала, что ночью ему захочется только говорить, а ее долг – слушать, пока он изливает свои сомнения, страхи и сожаления.

Он высказывал их беспорядочно, без какой-либо логической связи, а она сидела рядом, чтобы он мог касаться ее, протянув руку, и молча слушала.

– Наше положение слишком шаткое… как мы можем вести войну, если в парламенте у нас преимущество всего в тринадцать голосов, а против нас сплоченная оппозиция, которая ненавидит Оу Бааса и то, что они называют его английской войной? Они будут сопротивляться на каждом шагу, и народ тоже разделится и будет против нас. У нас и внутри страны хватает врагов, таких же злобных, как нацисты: Оссевабрандваг, и черные рубашки, и серые рубашки, и Германский союз в Юго-Западной Африке… враги изнутри и снаружи!

Сантэн налила ему еще виски с содовой и подала в хрустальном стакане Стюарта. Это была вторая порция спиртного за вечер, а Сантэн никогда прежде не видела, чтобы Блэйн выпивал больше одного стакана.

– Освальд Пироу нас предал. Он теперь один из них, а ведь все эти годы пользовался доверием…

Освальд Пироу был министром обороны в правительстве Герцога.

– Мы дали ему бюджет в пятьдесят шесть миллионов и поручение создать эффективную современную армию, а он вместо этого предательски выдал нам армию на бумаге. Мы верили его докладам и заверениям, но теперь, когда его нет, мы оказались без современного оружия, с горсткой старых танков и весьма почтенных самолетов и с армией менее чем в пятнадцать сотен постоянного состава. Пироу отказался вооружать нацию для войны, они с Герцогом были уверены, что мы никогда не станем сражаться.

Ночь тянулась, но они оба были слишком напряжены, чтобы думать о сне; и когда Блэйн отказался от третьей порции виски, Сантэн пошла в кухню, чтобы приготовить кофе, и он последовал за ней. Он стоял позади, обнимая ее за талию, пока они ждали, когда закипит вода.

– Генерал Смэтс дал мне Министерство внутренних дел в новом кабинете. Одной из причин, по которой он выбрал меня, стало то, что я уже председательствовал в комиссии по расследованию дел Оссевабрандвага и других антиправительственных организаций. Одной из моих главных задач будет подавление их усилий подорвать нашу подготовку к войне. Сам Оу Баас взял Министерство обороны, он уже обещал Британии армию в пятьдесят тысяч добровольцев, готовых сражаться в любой точке Африки.

Они отнесли поднос с кофе в гостиную; и когда Сантэн разлила его по чашкам, в тихом коттедже зазвонил телефон, пронзительно и пугающе. Сантэн вздрогнула и пролила горячий кофе на поднос.

– Который час, Блэйн?

– Без десяти час.

– Я не стану отвечать… пусть звонит.

Сантэн покачала головой, глядя на настойчивый аппарат, но Блэйн встал.

– Только Дорис знает, что я здесь, – сказал он. – Мне пришлось ей сказать, на случай…

Ему не требовалось объяснять. Дорис была его секретарем, единственным их доверенным лицом, и, конечно же, она всегда знала, где его найти.

Сантэн сняла трубку.

– Миссис Кортни. – Она немного послушала. – Да, Дорис, он здесь.

Она протянула трубку Блэйну и отвернулась. А он, послушав несколько мгновений, тихо сказал:

– Спасибо, Дорис, я буду через двадцать минут.

Повесив трубку, он посмотрел на Сантэн:

– Прости, Сантэн.

– Принесу твое пальто.

Она держала пальто, а он просунул руки в рукава и снова повернулся к ней, застегивая пуговицы.

– Это Изабелла. – Увидев удивление на лице Сантэн, он продолжил: – С ней врач. Я им нужен. Дорис не могла сказать больше, но, похоже, что-то серьезное.

Когда Блэйн ушел, Сантэн унесла кофейник и чашки в кухню и сполоснула их в раковине. Она редко чувствовала себя настолько одинокой. В коттедже было тихо и холодно, и она знала, что не заснет. Вернувшись в гостиную, она поставила на граммофон пластинку. Это была ария из «Аиды» Верди, ее любимая. Сантэн сидела и слушала, и воспоминания, вызванные музыкой, накатили на нее – Майкл, Морт-Ом и другая, давняя война… Сантэн овладело меланхоличное настроение.

Наконец она заснула, сидя в кресле, подобрав под себя ноги, а потом ее резко разбудил телефон. Она потянулась к нему, еще не до конца проснувшись.

– Блэйн! – Конечно, она сразу узнала его голос. – Который час?

– Четыре утра… немного больше.

– Что-то случилось? – Сантэн наконец окончательно проснулась.

– Изабелла, – ответил он. – Хочет видеть тебя.

– Меня? – Сантэн растерялась.

– Она хочет, чтобы ты приехала сюда.

– Я не могу, Блэйн! Это невозможно, ты ведь знаешь!

– Она умирает, Сантэн. Доктор говорит, что она и дня не протянет.

– О боже, Блэйн… мне так жаль… – Изумляясь самой себе, она осознала, что ей действительно жаль Изабеллу. – Бедная Изабелла…

– Ты приедешь?

– Ты этого хочешь, Блэйн?

– Это ее последняя просьба. Если мы ей откажем, нам трудно будет вынести такую вину.

– Я приеду, – сказала Сантэн и повесила трубку.

Ей потребовалось всего несколько минут, чтобы ополоснуть лицо, переодеться и наложить легкий макияж. Она ехала по почти пустым улицам, и большой дом Блэйна с остроконечной крышей оказался единственным освещенным во всей округе.

Блэйн встретил ее у двойных парадных дверей из красного дерева и не обнял, а просто сказал:

– Спасибо, Сантэн.

Только теперь она заметила его дочь, стоящую в холле за его спиной.

– Здравствуй, Тара, – поздоровалась она.

Девушка плакала. Ее большие серые глаза покраснели и опухли, лицо было настолько бледным, что темно-каштановые волосы, казалось, горели как огонь.

– Мне тяжело было услышать о твоей матери…

– Нет, не тяжело.

Тара уставилась на нее с выражением открытой ненависти, но тут же это выражение дрогнуло и сменилось отчаянием. Тара зарыдала и убежала по коридору. Где-то в глубине дома хлопнула дверь.

– Она очень расстроена, – сказал Блэйн. – Я прошу за нее прощения.

– Я понимаю, – ответила Сантэн. – По крайней мере, отчасти я это заслужила.

Он покачал головой, отрицая ее слова, но тут же просто сказал:

– Прошу, идем со мной.

Они вместе поднялись по винтовой лестнице, и по пути Сантэн тихо спросила:

– Что произошло, Блэйн?

– Деградация позвоночника и нервной системы, этот процесс продолжался уже много лет. А теперь к нему добавилась пневмония, и она уже не в силах сопротивляться.

– Боли? – спросила Сантэн.

– Да, – кивнул Блэйн. – Ее постоянно мучили боли, куда более сильные, чем может выдержать обычный человек.

Они прошли по широкому коридору, застеленному ковром, и Блэйн постучал в дверь в конце, а потом открыл ее.

– Входи, пожалуйста.

Комната оказалась большой, обставленной в прохладных, спокойных зеленых и голубых тонах. Гардины были задернуты, на столике у кровати горел ночник. Мужчина, стоявший у кровати под пологом на четырех столбиках, явно был врачом. Блэйн подвел Сантэн к кровати, и, хотя Сантэн старалась подготовиться, она все равно вздрогнула, увидев фигуру, лежавшую на высоких подушках.

Она помнила безмятежную и нежную красоту Изабеллы Малкомс. А теперь из впалых глазниц на нее смотрела сама смерть, а застывшая усмешка высохших губ, открывавшая пожелтевшие зубы, выглядела почти непристойно. Этот эффект усиливался по контрасту с густыми золотисто-каштановыми волосами, облаком разбросанными вокруг почти мертвой головы.

– Как любезно с вашей стороны, что вы пришли…

Сантэн пришлось наклониться к кровати, чтобы расслышать слабый голос.

– Я пришла, как только узнала, что вы хотите меня видеть.

Врач негромко вмешался:

– Вы можете остаться здесь лишь на несколько минут… миссис Малкомс должна отдыхать.

Но Изабелла нетерпеливо пошевелила рукой, и Сантэн увидела, что рука эта превратилась буквально в птичью лапку с хрупкими костями, с кожей цвета сальной свечи и сетью голубых вен.

– Я хочу поговорить наедине, – прошептала Изабелла. – Доктор, оставьте нас, пожалуйста.

Блэйн наклонился к ней, чтобы поправить подушки под головой.

– Пожалуйста, не утомляйся, милая, – сказал он, и его нежность к умирающей женщине вызвала у Сантэн укол ревности, которую она не сумела подавить.

Блэйн и врач тихо вышли и закрыли за собой дверь. Сантэн и Изабелла впервые остались одни. Сантэн охватило чувство нереальности происходящего. Ведь эта женщина много лет занимала огромное место в ее жизни, само ее существование означало, что Сантэн должна страдать от низких эмоций – от стыда до ревности, от гнева до ненависти. Но теперь, когда она стояла рядом со смертным ложем Изабеллы, все это испарилось. И Сантэн ощущала лишь огромную жалость.

– Придвиньтесь ближе, Сантэн, – шепнула Изабелла, подзывая ее очередным слабым трепетанием иссохшей руки. – Разговаривать так трудно…

Сантэн импульсивно опустилась на колени у кровати, так, что их с Изабеллой глаза оказались лишь в нескольких дюймах друг от друга. И ей отчаянно захотелось покаяться в тех горестях, которым она стала причиной, и попросить прощения, но Изабелла заговорила первой:

– Я сказала Блэйну, что хочу примириться с вами, Сантэн. Я сказала, что понимаю: вы оба не смогли противостоять любви, и что я осознаю, как вы изо всех сил старались щадить меня. Я ему сказала, что видела: в вас нет мстительности; и хотя вы могли окончательно увести его, вы не подвергли меня этому крайнему унижению; и пусть даже я давно уже не женщина, вы позволили мне сохранить последние капли достоинства.

Сантэн почувствовала, как жалость затопила ее душу и наполнила глаза. Ей хотелось обнять это хрупкое умирающее существо и прижать к себе, но что-то во взгляде Изабеллы ее остановило, это был свет яростной гордости, и Сантэн просто склонила голову и промолчала.

– Я сказала Блэйну, что вы наполнили его жизнь счастьем, какого я не могла ему дать, но вопреки этому и благодаря вашей щедрости я смогла частично удержать его для себя.

– О, Изабелла, я не знаю, как вам объяснить…

У Сантэн сорвался голос, она задохнулась, а Изабелла жестом призвала ее к молчанию.

Она, похоже, собиралась с духом для того, чтобы предпринять некое огромное усилие. На ее щеках даже появился едва заметный румянец, а в глазах вспыхнул яростный огонек. Дыхание Изабеллы участилось, и, когда она заговорила снова, ее голос зазвучал сильнее и резче:

– Я сказала ему все это, чтобы убедить привести вас сюда. Если бы он догадался, что я на самом деле задумала, он бы не позволил вам прийти.

Она приподняла голову над подушками, и ее голос превратился в змеиное шипение:

– А теперь я могу вам сказать, как сильно я ненавидела вас каждый час своего бодрствования каждого долгого года, как моя ненависть поддерживала меня в живых так долго, чтобы я могла помешать вам сделать его своим мужем, а теперь, когда я умираю, моя ненависть увеличилась стократно…

Изабелла умолкла, хватая воздух, а Сантэн отпрянула перед ее бешеным взглядом. Она поняла, что долгие физические страдания, долгие разъедающие муки ненависти и ревности довели Изабеллу до безумия.

– Если проклятие умирающей женщины имеет какую-то силу, – снова заговорила Изабелла, – то я проклинаю вас, Сантэн Кортни, вместе с моим последним вздохом. И пусть ваша жизнь станет такой же мукой, как та, что вы причинили мне, и пусть вы познаете боль так же, как познала ее я. В тот день, когда вы встанете перед алтарем с моим мужем, я дотянусь до вас из могилы…

– Нет! – Сантэн с трудом поднялась на ноги и попятилась в сторону двери. – Прекратите! Пожалуйста, прекратите!

Изабелла засмеялась, и это был визгливый и язвительный смех.

– Я проклинаю вас, и пусть мое проклятие задушит вашу прелюбодейную страсть. Я проклинаю каждую минуту, которую вы проведете вместе, когда я уйду. Я проклинаю любое семя, вложенное им в вашу утробу, я проклинаю каждый поцелуй и прикосновение… я проклинаю вас и ваше отродье. Я проклинаю все, что вы имеете! Око за око, Сантэн Кортни. Попомните мои слова – око за око!

Сантэн бегом бросилась через комнату и, всем телом толкнув дверь, распахнула ее. И побежала по коридору. Блэйн поспешил ей навстречу по лестнице. Он хотел удержать ее, но она вырвалась из его рук и помчалась из дома наружу, туда, где оставила «даймлер».

Она ехала несколько часов, гоня машину на всей скорости, заставляя большой семилитровый мотор отдавать все свои силы, посылая к небу за своей спиной высокие светлые столбы пыли, пока наконец не осознала, что направляется в пустыню, назад к тем дремлющим мистическим холмам, которые маленькие бушмены называли Местом Всей Жизни.

Прошло два месяца, прежде чем Сантэн вернулась из пустыни Калахари. Все это время она отвергала попытки Блэйна связаться с ней, отказывалась отвечать на его письма или телефонные звонки Эйба Абрахамса и доктора Твентимен-Джонса.

Она прочла некрологи по поводу смерти Изабеллы Малкомс в газетах, которые добирались до рудника Ха’ани через несколько недель после выхода, но они лишь усиливали ее чувство изолированности и смутное предчувствие беды и трагедии, оставленное ей предсмертным проклятием Изабеллы.

В конце концов она вернулась в Вельтевреден только по настоянию Шасы. Когда она приехала, ее волосы были покрыты пылью после долгой поездки, она сильно загорела на солнце Калахари и по-прежнему чувствовала себя усталой и подавленной.

Видимо, Шаса получил ее телеграмму и ждал ее. Должно быть, он уже издали услышал гул мотора «даймлера», когда Сантэн повернула на аллею, ведущую к шато, но он не вышел на крыльцо ей навстречу, и Сантэн поняла почему, войдя в свой кабинет. Шаса отвернулся от окна, откуда наблюдал за ее приездом, и теперь направился к ней через комнату. Он был в военном мундире.

Сантэн замерла в дверях, оледенев. Она смотрела, как сын приближается к ней, и память мгновенно унесла ее назад через годы и пространство, к другой встрече с высоким и невероятно красивым молодым человеком в таком же мундире цвета хаки, с полированным ремнем и портупеей, и фуражка на его голове сидела под лихим углом, а на груди красовались крылышки авиатора.

– Слава богу, ты приехала, мама! – приветствовал ее Шаса. – Я должен был тебя увидеть перед отъездом.

– Когда? – выдохнула Сантэн, страшась услышать ответ. – Когда ты уезжаешь?

– Завтра.

– Куда? Куда они тебя посылают?

– Сначала на Робертс-Хейтс. – (Это была тренировочная авиабаза в Трансваале.) – Для обучения. А потом – куда пошлют. Пожелай мне удачи, мама.

Она заметила на погонах сына оранжевые нашивки – знак тех, кто вызвался воевать за границами своей страны.

– Да, милый, я желаю тебе удачи, – ответила Сантэн, зная, что ее сердце разобьется, когда она увидит, как уезжает ее сын.

Рев мотора «роллс-ройс-мерлин» заполнял голову Шасы, несмотря на наушники радиосвязи, которые он надел поверх кожаного летного шлема. Верх кабины истребителя «хоукер-харрикейн» был открыт, и воздушный поток колотил юношу по голове, зато ничто не мешало ему видеть синее африканское небо вокруг. Три истребителя летели, выстроившись в треугольник. Тусклый коричневый камуфляж не скрывал их прекрасных смертоносных линий.

Шаса возглавлял тройку. Он быстро продвигался по службе. Командовать для него было естественным делом, он отлично усвоил этот урок от Сантэн Кортни. Ему понадобилось всего восемнадцать месяцев, чтобы получить звание командира эскадрильи.

Он летал в рубашке хаки с короткими рукавами, таких же шортах и ботинках-вельдскойнах на босу ногу. На поясе у него висела кобура с револьвером «уэбли», архаичным оружием для пилота, летающего на современном истребителе, но все они теперь имели при себе оружие, с тех пор как разведотряд доставил те чудовищные фотографии. Одна из моторизованных разведывательных групп добралась до некой деревни в горах и обнаружила там останки двух южноафриканских пилотов, которых вынудили приземлиться и захватили в плен абиссинские незаконные формирования – шуфта, горные бандиты. Пилотов отдали деревенским женщинам. Их сначала оскопили, потом содрали с них кожу горячими ножами и выпотрошили так искусно, что мужчины были еще живы, когда из них извлекли внутренности. Наконец, им в открытые рты вставили клинья из колючих веток, и женщины мочились в них, пока пилоты не захлебнулись. Поэтому теперь все летчики имели при себе оружие, прежде всего для того, чтобы защищаться, а на крайний случай – чтобы не сдаться живыми.

Сегодня воздух под безоблачным лазурным небом был прозрачен и свеж, и видимость ничем не ограничивалась. Внизу и впереди раскинулись холмистые равнины горной Абиссинии, чуть дальше – крутые горы Амбас с плоскими вершинами и темными глубокими ущельями между ними, каменистые, сухие, выжженные солнцем до тускло-коричневого цвета шкуры покрытого шрамами старого льва.

Три истребителя подняли носы, набирая высоту. Они взлетели с пыльной полосы у города Йирга-Алем всего несколько минут назад, в ответ на слабый, но отчаянный призыв, полученный по полевому радио от приближавшейся пехоты, и Шаса, поворачивая звено на север, заметил тонкую светлую нитку дороги, вьющуюся сквозь горы под ними.

Он сразу возобновил обязательный для пилота поиск, его голова поворачивалась в разные стороны, взгляд резко устремлялся вперед и вверх, вправо и влево, никогда не задерживаясь надолго в этом неустанном движении; он первым заметил их.

Это были крохотные точки, облачко черных мошек на фоне яркой синевы.

– Звено «Глазастые», это ведущий! Талли-хо, добыча замечена! – сказал он в микрофон своего радиотелефона. – На одиннадцать часов, выше! Десять плюс, и похожи на «капрони». Бастер! Бастер!

Слово «бастер» было командой дать полную скорость.

– Вижу их, – тут же откликнулся Дэвид Абрахамс.

Как ни удивительно, они сумели удержаться вместе начиная с дней обучения на Робертс-Хейтс, несмотря на все превратности Восточноафриканской кампании, и теперь вместе сражались в Южно-Африканском корпусе Даниэля Пинара, оттесняя итальянцев герцога Аостского назад через горы, к Аддис-Абебе.

Шаса посмотрел в его сторону. Дэвид вел свой «харрикейн» справа от него. Его кабина тоже была открыта, и они обменялись усмешками. Крупный нос Дэвида обгорел на солнце и покраснел, незастегнутые ремешки его шлема болтались под подбородком. Шасе приятно было чувствовать его «на крыле». Они одновременно закрыли верх кабин, готовясь к атаке, и посмотрели вперед. Шаса плавно повернул самолет, заходя вверх, против солнца, следуя классической тактике истребителей.

Далекие мошки быстро превратились в знакомые силуэты трехмоторных бомбардировщиков «капрони». Шаса насчитал их двенадцать, четыре звена по три. Они снова направлялись к Керену, где продвижение южноафриканских частей застряло на перевале между взмывающими к небу стенами гор Амбас. И тут Шаса увидел, как из-под ведущих бомбардировщиков посыпались бомбы.

Моторы «роллс-ройс», все так же на предельной скорости, протестующе взвыли, когда самолеты резко пошли вверх против солнца, слепящего итальянских стрелков. Шаса лег на крыло и ринулся вниз, начиная атаку.

Теперь он уже мог видеть взрывы бомб, маленькие фонтанчики светлой пыли, взлетающие вокруг перекрестья дорог, – бомбы падали среди похожей на муравьев колонны машин между горами. Тем бедолагам внизу доставалось изрядно. Когда звено Шасы ринулось в атаку, вторая волна «капрони» сбросила бомбы. Толстые серые яйца, ребристые с одного конца, полетели вниз обманчиво медленно, и Шаса в последний раз оглядел небо, щурясь на солнце, проверяя, не поджидают ли их итальянские истребители, но небо было безоблачно синим, и он полностью сосредоточился на прицеле.

Он выбрал ведущий «капрони» третьего звена, надеясь, что его атака собьет врага с цели, и, коснувшись левого руля направления, чуть повернул нос «харрикейна» вниз, и вот уже серебристо-серый «капрони» очутился в центре прицела.

Шесть сотен ярдов… Шаса не спешил открывать огонь. Он уже видел эмблемы на фюзеляже – ветви и топор имперского Рима. Головы двух пилотов в кабине были повернуты на восток, они наблюдали за падением бомб. Сдвоенные пулеметы на вращающейся турели смотрели назад.

Пять сотен ярдов. Стали видны голова и плечи стрелка. Шлем повернут к Шасе спиной. Противник еще не заметил трех смертельных машин, заходящих справа.

Четыре сотни ярдов… так близко, что Шаса уже мог различить вспышки огня в выхлопных отверстиях моторов «капрони», а пулеметчик все еще не замечал их.

Три сотни ярдов. Бомбовый люк под толстым брюхом «капрони», беременным смертью, начал открываться. Шаса уже мог различить даже ряды заклепок вдоль серебристого фюзеляжа и на широких синих крыльях. Он положил ладонь на рычаг между коленями и снял предохранитель с кнопки орудийного огня, готовя к стрельбе восемь пулеметов «браунинг» в крыльях самолета.

Двести ярдов. Он двигал носком рули направления, и прицел полз по фюзеляжу «капрони». Шаса смотрел в прицел, слегка хмурясь от сосредоточения, закусив нижнюю губу. Внезапно ряд ярких огненных бусин промчался перед носом его «харрикейна». Второй «капрони» наконец заметил его и пустил очередь.

Сто ярдов. Стрелок и оба пилота ведущего «капрони», услышав выстрелы, оглянулись и увидели его. Орудийная башенка стремительно повернулась, спеша подготовиться к стрельбе. Сквозь прицел Шаса увидел белое лицо стрелка, искаженное ужасом.

Восемьдесят ярдов. Все так же хмурясь, Шаса нажал большим пальцем кнопку огня. «Харрикейн» содрогнулся и замедлился в ответ на огонь восьми «браунингов», и Шаса мягко качнулся вперед, натянув ремни безопасности. Яркий поток трассирующих пуль, сверкающих, как электричество, облил «капрони», и Шаса наблюдал за ним, направляя быстрыми легкими движениями контроллеров.

Итальянский пулеметчик так и не успел выстрелить. Плексигласовый купол над ним рассыпался, концентрированный огонь разорвал его в клочья. Половина головы и одна рука оторвались, как части тряпичной куклы, и полетели, вращаясь и подпрыгивая, к пропеллеру. Шаса тут же сменил цель, наметив серебряную монету крутящегося пропеллера и уязвимое основание крыла «капрони». Отчетливый контур крыла растаял, как воск в огне свечи. Из мотора потоком хлынули глицерин и пары горючего, все крыло медленно развернулось назад, а потом оторвалось и улетело, как сухой лист, в воздушном потоке за винтом. Бомбардировщик перевернулся и пошел вниз по спирали, потеряв способность лететь, описывая неровные зигзаги в облаках дыма и пламени, а Шаса уже сосредоточился на следующем вражеском звене.

Он развернул свой «харрикейн» по-прежнему на полной скорости и так резко, что от его мозга отлила кровь и перед глазами все расплылось. Шаса напряг мышцы живота и стиснул зубы, сопротивляясь оттоку крови, и вывел машину на курс следующего «капрони».

Два самолета неслись ужасающе быстро. Нос «капрони» вдруг чудесным образом закрыл поле зрения Шасы, и он стал стрелять прямой наводкой, а потом повернул свою машину вверх, и они промчались мимо друг друга так близко, что Шаса почувствовал удар воздушной волны бомбардировщика. Он опять развернулся, резко, яростно, разбивая строй итальянцев, раскидывая их по небу, снова поворачивая, ныряя и стреляя, пока с внезапностью, нередкой для воздушных боев, они все не умчались.

Шаса остался один в невероятно синем и пустом небе, обливаясь потом от избытка адреналина. Он с такой силой сжимал рычаги управления, что у него болели костяшки пальцев. Он сбросил скорость и проверил горючее. Эти отчаянные минуты на полной скорости выжгли больше половины бака.

– Звено «Глазастые», это ведущий. Всем возвращаться, – сказал он в микрофон и тут же услышал ответ:

– Ведущий, это третий! – Это был третий «харрикейн», его вел молодой ле Ру. – У меня меньше четверти бака.

– Хорошо, третий, возвращайся на базу самостоятельно, – приказал Шаса. И снова позвал: – «Глазастые», второй, это ведущий. Ты меня слышишь?

Шаса осматривал небо вокруг себя, пытаясь найти самолет Дэвида, и его впервые уколола тревога.

– Ну же, «Глазастые», второй! – повторил он и посмотрел вниз, ища дым сбитого самолета на изрытой коричневой земле под собой. И тут же подскочил на месте, услышав в наушниках отчетливый голос Дэвида:

– Ведущий, это второй, я подбит.

– Дэвид, где ты, черт подери?

– Примерно в десяти милях к востоку от перекрестка Керене, на восьми тысячах футов.

Шаса посмотрел на восток и почти мгновенно заметил тонкую серую линию, быстро таявшую над голубым горизонтом, уходя к югу. Она была похожа на перышко.

– Дэвид, я вижу дым в твоей стороне. Ты горишь?

– Подтверждаю. Горит мотор.

– Лечу к тебе, Дэвид, держись!

Шаса быстро развернул самолет и выжал дроссель до упора.

Дэвид находился впереди и немного ниже, и Шаса понесся в его сторону.

– Дэвид, насколько плохо?

– Жареная индейка, – лаконично ответил Дэвид, и теперь уже Шаса видел горящий «харрикейн».

Дэвид повел машину круто вниз и вбок, так что огонь не охватил кабину, его сдувало в сторону. Дэвид снижался быстро, стараясь довести скорость до той критической точки, когда огню уже не хватит кислорода и он сам по себе угаснет.

Шаса поспешил за ним, а потом сбросил скорость и держался немного выше и на две сотни ярдов в стороне. Он видел пулевые отверстия на фюзеляже другого самолета и на крыле. Один из итальянских стрелков попал в Дэвида. Краска на фюзеляже почернела и вздулась пузырями почти до самой кабины, и Дэвид пытался открыть плексигласовый фонарь кабины.

«Фонарь заело, Дэвид поджарится», – подумал Шаса, но в это мгновение плексиглас сдвинулся с места и легко скользнул назад, и Дэвид посмотрел на Шасу. Воздух вокруг его головы дрожал и искажался от жара невидимого пламени, а на рукаве рубашки Дэвида появилось коричневое пятно, когда ткань обожгло.

– Плохо! Я прыгаю, Шаса!

Шаса видел, как шевельнулись губы Дэвида, и в наушниках эхом отозвался его голос, но ответить Шаса не успел, потому что Дэвид сорвал с головы шлем и отстегнул ремни. Взмахнув на прощанье рукой, он перевернул горящий «харрикейн» брюхом вверх и выпал из открытой кабины.

Он полетел вниз, раскинув руки и ноги, как распластавшаяся морская звезда, и уже начал вращаться, как колесо, когда из парашютного ранца вырвалось облако шелка и расцвело над ним сияющим белым цветком. Дэвид рывком остановился в воздухе и тут же поплыл прочь к обожженной тускло-коричневой земле в пяти тысячах футов под ними, и легкий ветер сносил его парашют к югу.

Шаса снова замедлил скорость и начал терять высоту, равняясь со спускающимся парашютом. Он медленно кружил над Дэвидом, держась в двух или трех сотнях футов над его висящим на стропах телом, выглядывая из кабины в попытке определить, где именно Дэвид приземлится. Затем он с беспокойством посмотрел на указатель уровня горючего на панели. Стрелка качалась у самой красной линии.

Горящий «харрикейн» Дэвида ударился о пыльную равнину под высокими горами и взорвался, выдохнув дым, словно дракон, и Шаса оглядел землю вокруг.

Прямо под ним высились серые гребни, переходившие дальше в конусы более темных скал. Между гребнями тянулись каменистые провалы, грубые, как шкура крокодила, уходящие за последний гребень, в более мягкую и ровную долину. По мере снижения Шаса уже различал на плавных склонах борозды примитивной вспашки. Дэвид должен был опуститься или на последний гребень, или очень близко к нему.

Шаса прищурился. Человеческое жилье! У конца долины стояло несколько хижин под тростниковыми крышами, и на мгновение Шаса воспрянул духом. А потом вспомнил фотографии: изуродованные и оскверненные комки человеческой плоти – и стиснул зубы, посмотрев на Дэвида, раскачивавшегося на стропах парашюта.

Он отвел самолет в сторону, повернул к долине и пронесся в пятидесяти футах над землей, проскочив между каменными гребнями. Он с ревом пролетел над грубо возделанными полями, над неровными рядами сорго, чахлыми и побуревшими от засухи, а потом увидел впереди фигуры людей.

От деревни по долине бежали мужчины, двадцать или больше, в длинных грязных серых балахонах, развевавшихся на бегу вокруг их босых черных ног. Их волосы были собраны на головах черными кустами, и все они держали оружие, некоторые сжимали современные карабины, скорее всего украденные на полях сражений, а некоторые – длинные мушкеты, что заряжаются со ствола.

Когда «харрикейн» проревел над ними, трое или четверо остановились и вскинули ружья к плечу, метя в Шасу. Он увидел вспышки черного пороха и дымки, но не ощутил, чтобы пули угодили в самолет.

Шаса не нуждался в других доказательствах их враждебных намерений. Вооруженные люди неслись по долине, размахивая карабинами, стремясь перехватить маленькую фигурку на медленно плывущем парашюте.

Шаса снова опустился ниже и, поравнявшись с бегущими, с пяти сотен ярдов открыл по ним огонь из своих восьми «браунингов». Широкая полоса трассирующих пуль и пыли штормом пронеслась вокруг людей в балахонах, и Шаса увидел, как несколько человек упали под ураганным огнем.

Потом он был вынужден изменить высоту полета, чтобы миновать холмы в конце долины. А когда снова развернулся, то увидел, что шуфта перегруппировались и снова стремятся на перехват Дэвида, который теперь находился менее чем в тысяче футов от Шасы. И было ясно, что опустится он на склон гребня.

Шаса бросился в новую атаку, но на этот раз шуфта рассеялись до того, как «харрикейн» к ним приблизился, и, спрятавшись за камнями, начали бешено обстреливать Шасу, когда он несся над ними. А его собственные пулеметы подняли облака пыли и обломков камней, но почти никого не задели.

Он снова поднялся и выровнялся, ища взглядом Дэвида. Парашют плыл над гребнем, всего в нескольких футах над вершинами, а потом по нему ударил поток восходящего воздуха, и он резко смялся.

Шаса увидел, как Дэвид тяжело приземлился и кубарем покатился по каменистому склону, пока его не остановили стропы парашюта. Он сражался с перепутанными веревками и вздувающимися складками шелка, обрезая и разрывая их, выпуская из пузырей воздух, пока наконец парашют не сложился в серебристую груду, и Дэвид сбросил с себя ремни.

Он встал и посмотрел вниз по склону, в сторону банды шуфта, с воем бегущих к нему, и Шаса увидел, как он расстегнул кобуру и достал свой пистолет, а потом прикрыл глаза ладонью от солнца и взглянул на кружащий «харрикейн».

Шаса опустился почти на уровень Дэвида и, пролетая мимо, настойчиво показал на нижнюю часть склона. Дэвид явно его не понял. Он казался таким маленьким и брошенным на пустом склоне, и Шаса был достаточно близко, чтобы увидеть на его лице выражение покорности судьбе, когда друг помахал ему рукой на прощанье и повернулся в сторону банды дикарей, готовых схватить его.

Шаса выпустил еще одну очередь по шуфта, проносясь над ними, и они опять рассыпались по укрытиям. Им оставалось до Дэвида еще полмили; Шаса задержал их на несколько драгоценных секунд. Он на полной скорости развернул самолет, концы его крыльев задели колючий куст на гребне, и Шаса, снова выровнявшись, одновременно выпустил шасси. Вернувшись туда, где стоял Дэвид, он повторил свой настойчивый сигнал, показывая вниз, в долину.

Шаса увидел, как лицо Дэвида осветилось пониманием. Дэвид повернулся и помчался вниз по склону длинными прыжками, он словно парил над темными камнями, легко перескакивая через них.

Шаса повернул в нижнем конце долины и нацелился на неровно вспаханную полосу земли у начала склона. Он увидел, что Дэвид уже на полпути вниз, а шуфта пытаются перехватить беглеца, но тут ему пришлось полностью сосредоточиться на том, чтобы коснуться земли.

В последний момент он выпустил закрылки и стал сбрасывать скорость «харрикейна» – еще, еще, оттягивая рычаг. И вот самолет с шумом ударился шасси о землю, подпрыгнул, ударился снова, опять подпрыгнул, угодив колесом в рытвину, и хвост машины приподнялся. Самолет почти ткнулся носом, потом выправился и покатил, дергаясь, швыряя Шасу из стороны в сторону в ремнях.

Он сел. Шаса сам почти не давал себе шансов на то, чтобы сесть, не разбив машину, но он сел, а Дэвид уже почти домчался до подножия склона.

Но он не мог успеть, почти мгновенно понял Шаса. Четверо самых быстрых бегунов шуфта вырвались вперед, собираясь перехватить Дэвида, прежде чем он окажется на вспаханной полосе. Другие шуфта остановились и принялись стрелять издали. Шаса видел, как пули выбивают пыльные фонтанчики на склоне, и некоторые из них падали пугающе близко от Дэвида.

Шаса развернул «харрикейн», действуя одним из рулей направления, вынуждая шасси взрывать жесткую землю. Когда нос самолета оказался направленным на четверку передних шуфта, он открыл дроссель, и хвост самолета приподнялся. На мгновение он выровнялся так, что пулеметы могли работать. Шаса дал полные очереди, и торнадо выстрелов пронеслось по полю, кося сухие стебли сорго и настигнув бегущих, – двое тут же превратились в узлы мокрого красного тряпья, третий закружился в танце смерти, окруженный облаком пыли. Оставшийся бандит распластался на земле, а хвост «харрикейна» снова опустился. Пулеметы умолкли.

Дэвиду оставалось до самолета всего несколько сотен ярдов, он несся изо всех сил, его длинные ноги взлетали над землей, и опять Шаса повернул «харрикейн» вдоль долины. Небольшой уклон должен был добавить им скорости при взлете.

Шаса высунулся из кабины.

– Скорее, Дэвид! – закричал он. – На этот раз золотая медаль, парень!

Что-то с металлическим звоном ударило спереди по фюзеляжу, прямо перед кабиной, а затем с визгом отлетело рикошетом, оставив на краске серебристый след. Шаса оглянулся. Шуфта были уже на краю поля, они бежали, а потом остановились, упали на колено и выстрелили. Еще одна пуля пронеслась над головой Шасы, вынудив его вздрогнуть и пригнуться.

– Скорее, Дэвид!

Даже сквозь гул мотора «роллс-ройс», работавшего на холостом ходу, он слышал тяжелое дыхание Дэвида, а еще одна пуля ударила по крылу, проделав в нем аккуратную круглую дырочку.

– Скорее, Дэвид!

Рубашка Дэвида насквозь пропотела, красное лицо покрылось грязью. Он подбежал к «харрикейну» и вспрыгнул на крыло. Самолет накренился под его весом.

– Ко мне на колени! – закричал Шаса. – Падай сюда!

Дэвид рухнул на него, задыхаясь.

– Не вижу ничего впереди! – кричал Шаса. – Хватайся за рычаг управления и дроссель… я на рулях направления!

Он почувствовал руки Дэвида на рычаге и ручке дросселя и отпустил их. Ритм мотора участился, и самолет покатился вперед.

– Немного влево! – крикнул Дэвид хриплым, задыхающимся голосом.

Шаса на дюйм повернул левый руль.

Во взрыве шума и пыли мотор «роллс-ройс» набрал полную силу, и самолет, подскакивая, покатил по неровному полю, то и дело меняя курс, пока Шаса вслепую орудовал рулями направления по инструкциям Дэвида.

Шаса ничего не видел впереди. Дэвид прижал его к сиденью и полностью закрыл обзор. Шаса повернул голову и выглянул через край кабины, наблюдая, как земля под ними начинает расплываться, по мере того как они набирают скорость, и быстро откликался на приказ работать левым или правым рулем. Сухие стебли сорго хлестали по передним частям крыльев; издаваемый ими звук был почти так же отвратителен, как свист близко пролетавших пуль. Все оставшиеся шуфта продолжали обстреливать их, но расстояние быстро увеличивалось.

«Харрикейн» налетел на какой-то бугор, и тот подбросил их в воздух. Тряска и удары разом прекратились – они взлетели и начали подниматься.

– Мы это сделали! – закричал Шаса, сам изумленный их успехом.

Но едва эти слова сорвались с его губ, что-то ударило его в лицо.

Пуля представляла собой кусок кованой треноги для котла, длиной и толщиной с большой палец мужчины. Ее выпустили из мушкета «браун-бесс» образца 1779 года с помощью целой горсти черного пороха. Кусок треноги ударился в металлическую раму фонаря кабины рядом с головой Шасы, сплющился на конце и отскочил. Вращаясь, он ударил Шасу сбоку, но его скорость резко упала от столкновения с рамой. Благодаря этому не был задет мозг.

Шаса даже не потерял сознания. Его словно с размаху ударили молотком в наружный угол левого глаза. Его голова откинулась так, что он стукнулся о противоположную сторону фонаря.

Он почувствовал, как треснул край кости в верхней части глазной орбиты, и горячая кровь залила его глаз, а клочья его собственной кожи и плоти повисли над лицом, как занавеска.

– Дэвид! – закричал он. – Я ранен! Я ничего не вижу!

Дэвид извернулся назад, посмотрел на лицо Шасы и вскрикнул от ужаса. Кровь била фонтаном, текла ручьем, капала, и ветер превращал ее в розовую вуаль, часть которой брызнула Дэвиду в лицо.

– Я не вижу! – повторял Шаса. Его лицо превратилось в кровавую маску. – Я не вижу, о боже, Дэви, я ничего не вижу!

Дэвид сорвал с шеи шелковый шарф и сунул его в руку Шасы.

– Постарайся остановить кровь! – закричал он сквозь рев мотора.

Шаса смял шарф и прижал его к чудовищной рваной ране, в то время как Дэвид сосредоточился на том, чтобы доставить их домой, держась как можно ниже над дикими темными холмами.

Им понадобилось пятнадцать мнут, чтобы вернуться на аэродром в Йирга-Алеме, и они подлетели к нему на высоте деревьев. Дэвид буквально бросил «харрикейн» на пыльную полосу и развернул к ожидавшей машине «скорой помощи», которую он вызвал еще с воздуха.

Шасу вынули из забрызганной кровью кабины. Потом Дэвид и медики отчасти повели, отчасти понесли его, спотыкающегося, как слепец, к машине. Через пятнадцать минут Шасе ввели наркоз и уложили на операционный стол в полевом госпитале, и врач военно-воздушных сил занялся им.

Когда Шаса очнулся от наркоза, вокруг было темно.

Он поднял руку и ощупал лицо. Оно было скрыто под бинтами, и Шасу охватил панический страх.

– Дэвид!

Он хотел закричать, но после хлороформа из его горла вырвалось лишь пьяное бормотание.

– Все в порядке, Шаса, я здесь. – Голос прозвучал рядом, и Шаса потянулся в его сторону:

– Дэви! Дэви!

– Все в порядке, Шаса, все будет хорошо.

Шаса нашел его руку и вцепился в нее:

– Я ничего не вижу. Я ослеп.

– Это бинты, только и всего, – заверил его Дэвид. – Врач восхищается тобой.

– Ты мне не врешь, Дэвид? – жалобно спросил Шаса. – Скажи, что я не ослеп.

– Ты не ослеп, – прошептал Дэвид, но, к счастью, Шаса не видел при этом лица друга.

Отчаянная хватка Шасы медленно ослабла, а через минуту снова подействовало болеутоляющее, и он вернулся в забытье.

Дэвид сидел рядом с его койкой всю ночь; даже в темноте в палатке было жарко, как в печи. Он отирал блестящий пот с шеи и груди Шасы и держал его за руку, когда тот хныкал во сне и бормотал: «Мама? Ты здесь, мама?»

После полуночи врач приказал Дэвиду уйти и немного отдохнуть, но Дэвид отказался.

– Я должен быть здесь, когда он очнется… это я должен все ему сказать. Хотя бы это я обязан для него сделать.

Снаружи на рассвете заскулили шакалы, а когда первые лучи проникли внутрь, Шаса снова проснулся и тут же спросил:

– Дэвид?

– Я здесь, Шаса.

– Чертовски болит, Дэви, но ты сказал, что все будет в порядке, да? Я это помню, ты ведь так говорил, разве нет?

– Да, я так сказал.

– И мы скоро опять полетим вместе, ведь так, приятель? Старая команда, Кортни и Абрахамс снова в деле?

Он подождал ответа, но, не дождавшись, заговорил уже другим тоном:

– Но я же не ослеп, нет? Мы снова полетим?

– Ты не ослеп, – мягко произнес Дэвид. – Но летать ты не сможешь. Ты вернешься домой, Шаса.

– Говори! – потребовал Шаса. – Не пытайся меня щадить, от этого только хуже.

– Ладно, скажу тебе прямо. Пуля повредила твой левый глаз. Врачу пришлось его удалить.

Шаса поднял руку и недоверчиво потрогал левую сторону лица.

– Но правый глаз будет видеть нормально, хотя ты и не сможешь больше летать на «харрикейне». Мне жаль, Шаса.

– Да, – прошептал Шаса. – Мне тоже.

Вечером Дэвид снова пришел к нему.

– Командование представило тебя к награждению крестом «За летные боевые заслуги». Ты его точно получишь.

– Как мило с их стороны, – сказал Шаса. – Чертовски мило.

Они немного помолчали, потом Дэвид снова заговорил:

– Ты спас мне жизнь, Шаса.

– О, заткнись, Дэви, не будь занудой.

– Тебя завтра утром отправят на побережье транспортным самолетом «дакота». К Рождеству будешь в Кейптауне. Передай Мэтти и малышу мой поцелуй, чертов счастливчик.

– Я бы поменялся с кем-нибудь местами в любой день, – сказал Шаса. – Но мы закатим классную вечеринку, когда ты вернешься домой.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать – что-то, что тебе нужно? – спросил Дэвид, вставая.

– Вообще-то, да. Как ты думаешь, Дэви, ты мог бы раздобыть для меня бутылочку виски?

Командир подводной лодки, смотревший в перископ, выпрямился и кивнул Манфреду де ла Рею.

– Взгляните, пожалуйста, – сказал он.

Манфред занял его место у перископа, прижавшись лбом к резиновой подушке и глядя в объектив.

Лодка лежала в двух милях от берега, а на поверхности дело шло к ночи. Солнце опускалось за горизонт.

– Узнаете местность? – спросил командир подлодки по-немецки.

Манфред ответил не сразу, потому что ему было трудно говорить. Его захлестнули слишком сильные чувства.

Пять лет, пять долгих лет прошло с тех пор, как он видел эти любимые берега, и его радость была необъятной. Он знал, что нигде не сможет быть по-настоящему счастливым, кроме как в своей Африке.

Однако прошедшие годы нельзя было назвать несчастливыми. У него была Хейди, а в этом году родился его сын Лотар, названный в честь отца Манфреда. Эти двое стали центром его бытия. А еще у него была работа – и оба его долга требовали от него полной отдачи.

Изучение права завершилось получением степени магистра римско-голландского права и международного права в Берлинском университете.

А еще он проходил подготовку к войне. Иногда она разлучала Манфреда с его новой семьей на месяцы, но теперь он являлся в высшей степени подготовленным и преданным своему делу агентом абвера. Он приобрел необычные и разнообразные навыки. Он стал радистом, экспертом-взрывником и знатоком стрелкового оружия; он десять раз прыгал с парашютом, причем пять раз ночью, и умел управлять легким самолетом; он освоил шифры и коды; стал настоящим снайпером и мог стрелять и из винтовки, и из любого пистолета; стал мастером рукопашного боя, тренированным убийцей-ассасином, его тело и ум стали заточены до остроты бритвы, и он всегда находился в полной готовности. Он освоил искусство убедительных публичных выступлений, а также изучал политические и военные структуры Южной Африки, пока не узнал все слабые точки и как можно их использовать. Теперь он был готов во всех отношениях, и его командиры могли быть уверены в том, что он выполнит задачу, лежавшую перед ним. А Манфред понимал, что даже одному человеку из миллиона никогда не выпадет такая возможность, как ему, – возможность перекроить историю и перевернуть мерзкий мировой порядок с ног на голову. На него возложили великую миссию, и Манфред чувствовал себя достойным этой задачи.

– Да, – ответил он наконец на немецком командиру подлодки. – Я узнаю береговые ориентиры.

Он однажды провел счастливое, беззаботное лето на этом малонаселенном участке юго-восточного побережья Африки. Здесь семья Рольфа Стандера владела пятью тысячами гектаров и пятью милями береговой полосы.

Манфред и Рольф ловили рыбу с того каменистого мыса, вытаскивая больших серебристых горбылей из пенистых зеленых волн прибоя, набегавших на черные валуны. Они поднимались на невысокую гряду холмов, чтобы поохотиться на лесных антилоп среди вереска и пышных зарослей протеи. Там, в тихой бухточке с гладким песчаным берегом, они плавали голышом, а потом лежали на пляже, обсуждая будущее и фантазируя о собственном месте в нем. Там под холмами сияли в последних лучах солнца белые стены маленького коттеджа, в котором они жили.

– Да, – повторил Манфред. – Это место встречи.

– Мы будем ждать, как условлено, – сказал командир подлодки и отдал приказ опустить перископ.

Субмарина все так же висела в темной воде в двух милях от берега с остановленными моторами, пока наверху солнце не ушло за горизонт и ночь не упала на африканский материк. Манфред спустился по узкому коридору в крошечную каюту, которую он делил с двумя другими младшими офицерами-подводниками, и начал последние приготовления к высадке на сушу.

За те недели, что прошли после их выхода из Бремерхафена, он успел возненавидеть это зловещее судно. Он ненавидел тесноту и близость других людей, он ненавидел движение и неустанную вибрацию моторов. Он так и не привык к мысли, что заперт в железной коробке глубоко в холодных океанских водах, и ему была ненавистна вонь дизелей и других людей, запертых здесь вместе с ним. Он всей душой жаждал вдохнуть свежий ночной воздух, ощутить на лице горячее африканское солнце…

Манфред быстро снял синий бушлат и белую водолазку с высоким воротом и оделся в старую бесформенную одежду деревенского африканера – байвонера, или бедного белого фермера. С кожи Манфреда еще не сошел темный загар после тренировок в горах, и он отпустил волосы так, что они падали на воротник, а его борода стала густой и вьющейся, состарив его на много лет. Он посмотрел на себя в маленькое зеркало на переборке над его койкой.

– Им ни за что меня не узнать, – сказал он вслух. – Даже родные не узнают.

Волосы и бороду он покрасил в черный цвет, под стать бровям, а нос у него стал вздутым и искривленным. Нос так и не выправился как следует после того, как его на олимпийском финале сломал американец Сайрус Ломакс, и одну бровь также пересекал шрам, из-за чего она выглядела бугристой. Манфред совершенно не походил на того молодого, чисто выбритого светловолосого спортсмена, который пять лет назад приплыл из Африки. Он низко надвинул на глаза грязную фетровую шляпу и удовлетворенно кивнул своему отражению, а потом отвернулся от зеркала и опустился на колени, чтобы достать из-под койки снаряжение.

Все было упаковано в резиновые водонепроницаемые контейнеры и заклеено лентой. Манфред проверил все по своему списку, и немецкий моряк-подводник унес их и сложил у основания лесенки в боевой рубке.

Манфред посмотрел на часы. Оставалось время только на то, чтобы наскоро перекусить, и тогда он будет готов. Из камбуза его окликнул боцман, и с набитым хлебом и колбасой ртом Манфред поспешил в рубку.

– На берегу огни.

Капитан отошел от перископа и жестом предложил Манфреду занять его место.

На поверхности было абсолютно темно, и Манфред сразу увидел сквозь линзы три сигнальных огня, по одному на двух выступах мыса и один на защищенной части берега.

– Это опознавательный сигнал, капитан. – Манфред выпрямился и кивнул. – Теперь нам нужно подняться и ответить.

Под гул сжатого воздуха, наполнявшего отсеки погружения, подлодка поднялась из темных глубин, словно Левиафан, и вырвалась на поверхность воды.

Субмарина еще качалась в пене поднятых ею волн, а капитан и Манфред уже поднялись на мостик. Ночной воздух был прохладным и свежим, и Манфред глубоко вдыхал его, всматриваясь через бинокль в черные очертания берега.

Капитан тихо отдал приказ сигнальщику, и тот принялся орудовать рукоятками сигнального фонаря, посылая короткие вспышки света через темный, отливающий серебром океан, отбивая азбукой Морзе два буквы – Б и М, что означало «Белый Меч». После короткой паузы один из огней на мысе погас, а через несколько минут и второй исчез, и остался только тот, что на берегу.

– Это правильный ответ, – негромко произнес Манфред. – Пусть мое снаряжение принесут наверх, капитан.

Они ждали почти полчаса, пока из темноты совсем рядом их не окликнул чей-то голос:

– «Белый Меч»?

– Подходите к борту, – ответил Манфред на африкаансе, и небольшая рыбацкая лодка подкралась к ним на длинных веслах.

Манфред быстро пожал руку капитану подлодки и отдал ему нацистский салют: «Хайль Гитлер!»

Потом он спустился из башенки на палубу. В тот момент, когда деревянный борт рыбацкой лодки коснулся субмарины, Манфред легко перепрыгнул на нее, прямо к центральной банке.

Гребец на носу встал, приветствуя его:

– Мани, это ты?

– Рольф! – Манфред коротко обнял его. – Рад тебя видеть! Давай погрузим мое снаряжение.

Резиновые канистры были переброшены к ним командой подлодки и сложены на дне суденышка, а затем они оттолкнулись от субмарины. Манфред сел на весло рядом с Рольфом, и они быстро отошли от подводной лодки, а потом подняли весла, наблюдая, как черная акула погрузилась в воду и исчезла в бурлении белой пены.

Тогда они снова начали грести, направляясь к берегу, и Манфред тихо спросил:

– Кто с тобой?

Он кивнул в сторону трех других гребцов:

– Это все наши люди, местные фермеры. Я знаю их с детства. Им можно полностью доверять.

Больше они не разговаривали, пока не провели лодку через низкий прибой к берегу, не вытащили ее на песок и не спрятали в кустах амаранта.

– Я пригоню грузовик, – пробормотал Рольф.

Через несколько минут на ухабистой дороге к пляжу вспыхнули желтые фары. Рольф остановил потрепанную зеленую четырехтонку рядом с лодкой.

Трое фермеров помогли перенести снаряжение Манфреда в кузов грузовика и прикрыли резиновые канистры тюками сухой люцерны и старым брезентом. Потом они сами уселись поверх груза, а Манфред занял пассажирское место в кабине.

– А теперь расскажи мне, что нового в моей семье, – выпалил Манфред. – Для дела у нас будет масса времени потом.

– Дядя Тромп все такой же. Какие он умеет читать проповеди! Сара и я ходим слушать его каждое воскресенье…

– А как Сара? – тут же спросил Манфред. – И малыш?

– Ты отстал от времени, – засмеялся Рольф. – У нее уже три малыша. Два мальчика и трехмесячная девочка. Скоро ты с ними познакомишься.

Они по одному высаживали на грязной извилистой дороге фермеров, каждому пожимая руку и благодаря, пока наконец не остались одни. Еще несколько миль – и они добрались до главной дороги побережья рядом с деревней Риверсдейл и повернули на запад к Кейптауну, что находился в двухстах милях отсюда. Они ехали всю ночь, остановившись лишь для того, чтобы заправить грузовик в маленьком городке Свеллендам и сменить друг друга за рулем.

Четыре часа спустя они пересекли горы и спустились по крутому узкому перевалу на широкую прибрежную равнину. Они снова остановились в нескольких милях от Стелленбоса, у одной из дружественных винодельческих компаний. Хотя было три часа утра, управляющий ждал их и помог разгрузить резиновые канистры и перенести их в погреб.

– Это Сакки ван Вуурен, – представил Рольф управляющего. – Он наш хороший друг, и он подготовил надежное место для твоего снаряжения.

Управляющий провел их вглубь погреба, к последнему ряду деревянных бочек. Это были огромные дубовые емкости, вмещавшие каждая по тысяче галлонов молодого красного вина. Управляющий хлопнул ладонью по одной из них и, когда та ответила гулким звуком, улыбнулся.

– Я сам проделал эту работу, – сообщил он и отвел днище бочки. Оно открывалось на петлях, как дверь, и внутри бочка была пустой. – Никто никогда ничего здесь не найдет.

Они сложили канистры в бочку и закрыли днище. Эту бочку никто не смог бы отличить от других в ряду, наполненных вином.

– Мы будем готовы тронуться, когда настанет час, – сказал Манфреду винодел. – Когда это случится?

– Скоро, друг мой, – пообещал ему Манфред. – Очень скоро.

Они с Рольфом поехали в Стелленбос.

– Как хорошо вернуться домой!

– Ты здесь останешься только на одну ночь, Мани, – напомнил ему Рольф. – Ты слишком хорошо известен, и даже с этой твоей черной бородой и сломанным носом тебя узнают.

Они припарковали грузовик во дворе торговца подержанными автомобилями рядом с железной дорогой и оставили ключи под ковриком на полу. Потом по пустым улицам прошли пешком последнюю милю к дому Рольфа, коттеджу, стоявшему в длинном ряду маленьких домов с тростниковыми крышами. Рольф провел Манфреда в дом через заднюю дверь, и из-за кухонного стола сразу поднялась им навстречу знакомая фигура.

– Дядя Тромп! – воскликнул Манфред.

Старик распахнул объятия, и Манфред бросился к нему.

– Ты с этой бородой выглядишь просто как жуткий бандит! – засмеялся дядя Тромп. – И я вижу, что американец надолго переделал твой нос.

Манфред взглянул через плечо дяди Тромпа на женщину, стоявшую в дверях кухни. Именно это и сбило его с толку – он увидел женщину, не девушку. Ее лицо, напряженное и безрадостное, выражало нечто вроде грустной мудрости.

– Сара? – Манфред оставил дядю Тромпа и направился к ней. – Как дела, младшая сестренка?

– Я никогда не была тебе сестренкой, Манфред, – ответила она. – Но у меня все в порядке, спасибо.

Она не сделала попытки обнять его, и Манфреда сильно встревожила холодность ее приветствия.

– Но ты счастлива, Сара?

– У меня прекрасный муж и трое замечательных детишек, – сказала она и посмотрела на Рольфа. – Ты уже проголодался, наверное, – обратилась она к нему. – Вы можете поговорить, пока я готовлю вам завтрак.

Мужчины уселись за кухонный стол, и Манфред время от времени тайком поглядывал на Сару, хлопотавшую у плиты, и в его глазах вспыхивало беспокойство, вызванное давними воспоминаниями и чувством вины. Наконец он взял себя в руки и снова сосредоточился на том, что говорили другие.

– Новости в целом хорошие: Британию разбили у Дюнкерка, Франция пала, Нидерланды тоже. Немецкие подлодки выиграли битву в Атлантике, и даже итальянцы одерживают победы в Северной Африке…

– Я не знал, что и ты один из нас, дядя Тромп, – вмешался Манфред.

– Да, сынок. Я такой же патриот, как и ты. Оссевабрандваг уже насчитывает сорок тысяч членов. Сорок тысяч избранных, обладающих силой и властью, в то время как Дженни Смэтс отправил сто шестьдесят тысяч поклонников англичан с их маленькими оранжевыми петлицами прочь из страны. Он отдался на нашу милость.

– Наши руководители знают о твоем приезде, Мани, – сказал Манфреду Рольф. – Им известно, что ты привез послание от самого фюрера, и очень хотят встретиться с тобой.

– Ты организуешь эту встречу, да? – спросил Манфред. – Как можно скорее? У нас много работы. Славной работы.

Сара Стандер молча стояла у кухонной плиты, разбивая яйца на сковороду и переворачивая отбивные над грилем. Она не оглядывалась на мужчин и не привлекала к себе внимания, но думала: «Ты явился, чтобы снова принести печаль и страдания в мою жизнь, Манфред де ла Рей. Каждым своим словом, взглядом, жестом ты вскрываешь раны, которые я считала зажившими. Ты пришел, чтобы разрушить то немногое, что осталось мне от жизни. Рольф слепо последует за тобой в любое безрассудство. Ты пришел, чтобы угрожать моему мужу и моим детям…»

И ее ненависть к нему становилась сильнее и ядовитее, питаясь трупом убитой им любви.

Манфред отправился в путь один. Здесь никто не вел контроля над личными передвижениями, не было постов на дорогах, полицейских проверок или требований предъявить документы. Южная Африка находилась настолько далеко от главных военных событий, что здесь даже не страдали от заметной нехватки потребительских товаров, кроме ограничений на бензин и запрета на помол белой муки, поэтому не было нужды в продуктовых карточках или прочего учета.

Неся с собой небольшой ранец, Манфред просто купил билет в вагон второго класса до Блумфонтейна, столицы Оранжевого Свободного государства, и пять сотен миль ехал в одной купе с пятью другими путешественниками.

По иронии судьбы встреча с целью свергнуть избранное национальное правительство состоялась в административном здании провинции у подножия Артиллерийского холма. Когда Манфред вошел в пышное правительственное здание, ему сразу напомнили о том, как велико влияние их тайной организации.

Командир местного отделения Оссевабрандвага вышел ему навстречу. Он почти не изменился с тех пор, как принимал у Манфреда клятву на крови на полуночной церемонии с факелами. С таким же брюшком, с тем же грубым морщинистым лицом, теперь он был одет в темный двубортный гражданский костюм. Он тепло приветствовал Манфреда, пожав ему руку и похлопав по плечу, и широко улыбнулся:

– Я ждал тебя, брат, но сначала позволь поздравить тебя с тем, чего ты достиг со времени нашей последней встречи, и с тем, что ты так быстро проделал потрясающую работу.

Он привел Манфреда в кабинет и представил пятерым мужчинам, сидевшим за длинным столом.

– Все мы принесли клятву на крови. Ты можешь говорить свободно, – сказал он Манфреду, который уже понял, что обращается к высшему совету их братства.

Манфред сел в конце стола лицом к командиру и несколько мгновений собирался с мыслями, прежде чем заговорить.

– Джентльмены, я привез вам личные поздравления фюрера германского народа, Адольфа Гитлера. Он просил заверить вас в тесной дружбе, которая всегда существовала между африканерами и немецким народом, и сказать вам, что он готов поддержать нас в нашей борьбе всеми возможными способами, чтобы мы снова отвоевали то, что всегда было нашим, вернули африканеру земли, принадлежащие ему по праву рождения и завоевания.

Манфред говорил выразительно и логично. Он подготовил это обращение с помощью специалистов германского отдела пропаганды и репетировал, пока не добился совершенства; об успехе он мог судить по восхищенным лицам слушавших его людей.

– Фюрер прекрасно знает о том, что эта страна почти лишилась мужчин призывного возраста, сочувствующих правительству Смэтса и Британии. Почти сто шестьдесят тысяч человек были отправлены на север, чтобы служить за пределами наших границ. Это облегчает нашу задачу.

– Смэтс приказал сдать все оружие, находившееся в частных руках, – перебил его один из мужчин. – Отобрал спортивные винтовки и дробовики, увез даже исторические пушки с городских площадей. А восстание без оружия невозможно.

– Вы указали суть проблемы, – согласился Манфред. – Для успеха нам нужны деньги и оружие. И мы их получим.

– Германия пришлет их нам?

– Нет, – покачал головой Манфред. – Об этом думали, но отвергли такой вариант. Расстояние слишком велико, слишком трудно выгрузить большое количество вооружения на негостеприимных берегах и в хорошо охраняемых портах. Однако, как только мы захватим порты, тяжелое вооружение тут же придет к нам на немецких подводных лодках, а в ответ мы откроем для них эти порты. Мы перекроем маршрут от Кейптауна в Британию.

– Но где мы возьмем оружие, необходимое для восстания?

– У Дженни Смэтса, – ответил Манфред, и все неловко пошевелились и с сомнением переглянулись. – С вашего одобрения, естественно, я наберу и подготовлю небольшой отряд элитных ударных сил наших штурмовиков. Мы нападем на правительственные склады оружия и амуниции и захватим все, что нам нужно. Точно так же мы решим проблему с деньгами. Мы заберем их в банках.

Размах замысла, его дерзость и увлекательность изумили всех. Мужчины молча смотрели на Манфреда, а он продолжил:

– Мы будем действовать быстро и беспощадно, заберем оружие и тут же раздадим его. Потом по сигналу начнем восстание, все сорок тысяч патриотов, цель – забрать все рычаги власти, полицию и армию, систему коммуникаций, железные дороги, порты. Для этого у нас уже есть все наши люди на местах. Все должно начаться по заранее оговоренному сигналу.

– Что это будет за сигнал? – спросил командир Оссевабрандвага.

– Это будет нечто такое, что перевернет с ног на голову всю страну, нечто потрясающее, но пока рано об этом говорить. Необходимо лишь сказать, что сигнал уже выбран, как и человек, который его подаст. – Манфред окинул всех жестким взглядом. – Мне доверена эта честь. Меня подготовили к этому заданию, и я выполню его сам, без посторонней помощи. А после этого вам останется лишь взять бразды правления в свои руки, организовать поддержку победоносной армии Германии и вести наш народ к величию, которого его лишили наши враги.

Он замолчал, изучая лица слушателей, и увидел лихорадку патриотизма и новый свет в их глазах.

– Джентльмены, вы одобряете мой план? – спросил он.

Командир посмотрел на каждого по очереди и увидел короткие одобрительные кивки. Он снова повернулся к Манфреду:

– Вы получаете наше одобрение и благословение. Я позабочусь о том, чтобы у вас была необходимая поддержка и содействие каждого члена нашего братства.

– Спасибо, джентльмены, – тихо произнес Манфред. – А теперь, если позволите, я приведу вам слова самого Адольфа Гитлера из его великой книги «Майн кампф»: «Милостивый Господь, благослови наше оружие, когда придет час. Будь тем, чем Ты был всегда. Реши теперь, заслуживаем ли мы свободы. Боже, благослови нашу битву!»

– Аминь! – воскликнули все, вскакивая и отдавая салют «стражей воловьей повозки», ударяя сжатыми кулаками по груди. – Аминь!

Зеленый «ягуар» стоял на поляне рядом с дорогой, где та огибала вершину утеса. Машина выглядела брошенной, словно пробыла здесь дни и недели.

Блэйн Малкомс остановил свой «бентли» рядом с ней и направился к краю утеса. Он никогда не бывал здесь прежде, но Сантэн описала ему это место и объяснила, как найти тропу.

Он наклонился и посмотрел с утеса вниз. Тропа была очень крутой, но не вертикальной; Блэйн смог рассмотреть, как она зигзагами спускается на три сотни футов к бухте Смитсвинкель, а внизу увидел крыши трех или четырех примитивных хижин, выстроившихся вдоль линии залива, точно так, как описала Сантэн.

Он снял пиджак и бросил его на переднее сиденье «бентли». Спуск по этой тропе будет нелегким. Он запер дверцы машины и направился к тропе. Он приехал не только потому, что Сантэн умоляла его об этом, но и из-за собственной привязанности, гордости и чувства ответственности за Шасу Кортни.

Не раз в прошлом он предвкушал, что Шаса станет либо его пасынком, либо зятем. Спускаясь по тропе, он снова ощутил глубокое сожаление – нет, более чем сожаление, глубокую печаль, – что ни одно из этих его желаний до сих пор не осуществилось.

Они с Сантэн так и не поженились, а ведь Изабелла умерла уже почти три года назад. Блэйн помнил, как Сантэн убежала от него в ночь смерти Изабеллы, а затем многие месяцы избегала его, препятствуя всем его попыткам ее найти. Что-то ужасное случилось в ту ночь у смертного ложа Изабеллы. И даже когда они наконец помирились, Сантэн никогда об этом не говорила, даже намеками не давала понять, что произошло между ней и умирающей женщиной. Блэйн ненавидел себя за то, что отдал Сантэн во власть Изабеллы. Ему не следовало доверять жене, потому что вред, причиненный ею, так и не был исправлен. Блэйну понадобился почти год терпения и нежности, прежде чем Сантэн достаточно оправилась после этого случая, чтобы снова играть роль возлюбленной и защитницы, которой прежде так наслаждалась.

Однако она отказывалась говорить с ним о браке и сразу начинала волноваться и нервничать, когда Блэйн пытался настаивать. Словно Изабелла до сих пор была жива, словно она могла из давно остывшей могилы утвердить какую-то злонамеренную власть над ними. А Блэйн ничего так не хотел в своей жизни, как сделать Сантэн Кортни своей законной женой, супругой в глазах Бога и мира, но он уже начинал сомневаться, что это когда-нибудь осуществится.

– Пожалуйста, Блэйн, не спрашивай меня сейчас. Я не могу… просто не могу об этом говорить. Нет, я не могу объяснить тебе почему. Мы ведь и так были счастливы много лет. И я не хочу губить это счастье.

– Я прошу тебя стать моей женой. Прошу подтвердить и скрепить нашу любовь, а не губить ее!

– Пожалуйста, Блэйн. Оставь это. Не сейчас.

– Но когда, Сантэн, скажи мне – когда?

– Я не знаю. Честно, не знаю, милый. Я лишь знаю, что очень тебя люблю.

А еще были Шаса и Тара. Они были подобны двум потерянным душам, ищущим друг друга в темноте. Блэйн знал, как отчаянно они нуждаются друг в друге, он это увидел в самом начале, видел, как близко они находились к тому, чтобы соединить руки. Но им постоянно не удавалось сделать последний важный шаг, и они снова отдалялись друг от друга. Никаких видимых причин к этому не имелось, кроме гордости и упрямства, а друг без друга они увядали, ни один не был способен реализовать то, что было в нем заложено, использовать все выгоды редкого благословения, дарованного им при рождении.

Двое прекрасных, одаренных молодых людей, полных сил и энергии, растрачивались в поисках чего-то несуществующего, напрасно теряя себя в несбыточных мечтах или сгорая в отчаянии и унынии.

– Я не должен этого допустить, – решительно сказал себе Блэйн. – Даже если они возненавидят меня за это, я должен это предотвратить.

Он наконец добрался до конца тропы и остановился, чтобы оглядеться. Он не нуждался в отдыхе, потому что, хотя спуск был трудным, а Блэйну было уже почти пятьдесят, он оставался куда более крепким и подтянутым, чем большинство мужчин на пятнадцать лет моложе.

Бухту Смитсвинкель полумесяцем окружали высокие утесы; лишь в самом дальнем ее конце открывалось широкое пространство огромного залива Фолс. А здесь, под защитой скал, вода была спокойной, как в озере, и такой прозрачной, что Блэйн мог различить стебли водорослей на глубине в тридцать футов, где они цеплялись за дно. Это было чудесное тайное местечко, и Блэйн постоял еще немного, наслаждаясь его безмятежной красотой.

Впереди виднелись четыре хижины, сооруженные в основном из плавника, они стояли на большом расстоянии друг от друга на камнях над узкой полосой песка. Три хижины пустовали, их окна были заколочены досками. Последняя в ряду оказалась той, которую Блэйн искал, и он зашагал к ней вдоль пляжа.

Подойдя ближе, он увидел, что окна открыты, но занавески, поблекшие и потрепанные соленым воздухом, задернуты. На перилах террасы висели сетки для ловли лангустов, у стены стояли пара весел и тростниковая удочка. Маленькая лодка была вытащена на песок над линией прилива.

Блэйн поднялся по нескольким каменным ступеням и пересек крыльцо. Дверь в дом была открыта, и он вошел в единственную комнату.

Небольшая дровяная плита у дальней стены давно остыла, на ней стояла сковорода, покрытая холодным жиром. Грязные тарелки и кружки громоздились на столе в центре комнаты, и к ним подбиралась по ножке стола колонна черных муравьев. Деревянный пол хижины давно не подметали, под ногами хрустел песок. Сбоку у стены, напротив окна, стояли две койки, одна над другой. На голых досках верхней не было даже матраса, но на нижней лежали серые одеяла и твердый матрас, набитый кокосовыми волокнами, грязный и рваный. На нем лежал Шаса Кортни.

Почти уже настал полдень, но Шаса все еще спал. На грязном полу в пределах свисающей руки Шасы стояли почти пустая бутылка виски и стакан. На юноше были только старые шорты для игры в регби, его тело от загара приобрело цвет красного дерева, как у живущего на пляже бродяги; волоски на руках выгорели, но на груди оставались темными и вьющимися. Очевидно было, что Шаса не брился уже много дней, а волосы у него отросли и раскинулись по грязной подушке. Но загар пока еще скрывал все наиболее очевидные следы пьянства.

Шаса спал спокойно, на его лице не отражалось то смятение, которое, должно быть, привело его из Вельтевредена в эту убогую хижину. Он во всех отношениях, кроме одного, оставался прекрасным молодым человеком… и именно поэтому еще сильнее потрясал вид его левого глаза. Верхняя часть глазницы провалилась по наружному углу, там, где была раздроблена кость; темную бровь пересекал ослепительно-белый выпуклый шрам. Пустая глазница провалилась, веки разошлись, выставив напоказ красную плоть между густыми темными ресницами.

Невозможно было без жалости смотреть на эту страшную рану, и Блэйну понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с силами для того, что он должен был сделать.

– Шаса! – Он заставил свой голос прозвучать жестко.

Шаса тихо застонал, и веко на пустом глазу дернулось.

– Просыпайся, приятель! – Блэйн подошел к койке и встряхнул Шасу за плечо. – Вставай. Нам нужно кое о чем поговорить.

– Убирайся, – пробормотал Шаса, не совсем еще проснувшись. – Убирайся и оставь меня в покое.

– Просыпайся, черт бы тебя побрал!

Здоровый глаз юноши приоткрылся, мутно глядя на Блэйна. Но тут же взгляд Шасы сфокусировался, и выражение лица изменилось.

– Какого черта вы тут делаете? – Он отвернулся, пряча поврежденный глаз, и принялся шарить в смятых простынях, пока не нашел черную эластичную повязку с круглым лоскутом для глаза.

Все так же отвернувшись, он надел повязку на левый глаз и только тогда снова повернулся к Блэйну. Повязка придала ему пиратский вид и даже неким странным образом подчеркнула его красоту.

– Пойду помочусь, – пробормотал он и неверной походкой отправился на террасу.

Пока его не было, Блэйн стер пыль с одного из табуретов и поставил его у стены. Сев, он откинулся назад и закурил длинную черную сигару.

Шаса вернулся в хижину, подтягивая шорты, и сел на край койки, обеими ладонями сжимая голову.

– У меня во рту словно хорек нагадил, – пробормотал он и потянулся вниз, к бутылке у своих ног; вылив остатки виски в стакан, слизнул с горлышка последние капли и покатил пустую бутылку по полу в сторону переполненного мусорного ведра рядом с плитой.

Он поднял стакан.

– Вам предложить? – спросил он, но Блэйн покачал головой.

Шаса посмотрел на него через край стакана.

– Выражение вашего лица может означать только одно из двух, – сказал он. – Или вы только что почуяли, как кто-то испоганил воздух, или вы меня не одобряете.

– Я так понимаю, грубый язык – это твое новейшее достижение, как и привычка к пьянству. Поздравляю и с тем и с другим. Подходит к твоему новому образу.

– Шли бы вы, Блэйн Малкомс! – с вызовом ответил Шаса и поднес стакан к губам.

Он втянул виски сквозь зубы, полоща им рот. Потом проглотил и содрогнулся, когда крепкий напиток прокатился по его горлу, и с шумом выдохнул через нос.

– Вас мать послала, – невыразительно произнес он.

– Она объяснила мне, где я могу найти тебя, но она меня не посылала.

– Одно и то же, – сказал Шаса и снова поднес ко рту стакан, выливая на язык последние капли. – Она хочет, чтобы я вернулся, выкапывал из грязи алмазы, собирал виноград, растил хлопок, сидел над бумагами… черт, да она просто не понимает!

– Она понимает куда больше, чем тебе может показаться.

– Где-то там мужчины сражаются. Дэвид и мои товарищи. Они в небе… а я здесь, в грязи, калека, ползаю по земле!

– Ты сам выбрал грязь. – Блэйн окинул хижину презрительным взглядом. – Только и делаешь, что скулишь и ползаешь по земле.

– Вы бы лучше катились отсюда, сэр, – заявил ему Шаса. – Пока я не вышел из себя.

– С удовольствием, уверяю тебя. – Блэйн встал. – Я неверно тебя оценил. Я пришел, чтобы предложить тебе работу, важную военную работу, но вижу, что ты для нее недостаточно силен. – Он подошел к двери и остановился. – И я собирался тебя пригласить, пригласить на прием вечером в пятницу. Тара намерена объявить о своей помолвке с Хьюбертом Лэнгли. Я думал, это тебя развеселит… но забудь об этом.

Блэйн вышел широкими решительными шагами, и через несколько секунд Шаса выскочил на террасу и смотрел ему вслед, пока Блэйн поднимался по тропе на утес. Блэйн ни разу не оглянулся, и, когда он исчез наверху, Шаса вдруг почувствовал себя брошенным и обездоленным.

До этого момента Шаса не осознавал, какое большое место в его жизни занимает Блэйн Малкомс. Как он всегда полагался на добрые советы и опыт Блэйна, и на поле для поло, и вне его.

– Я так хотел стать таким, как он, – вслух произнес Шаса. – А теперь этого не будет.

Он потрогал черную повязку на глазу.

«Ну почему именно я? – издал он вечный крик проигравшего. – Почему я?»

Шаса сел на верхнюю ступеньку и уставился на спокойные зеленые воды залива.

Но постепенно до него дошел смысл слов Блэйна. Шаса подумал о работе, которую тот предложил, о важной военной работе, а потом подумал о Таре и Хьюберте Лэнгли. Тара… он увидел ее серые глаза и пышные рыжие волосы, и жалость к самому себе накатила на него холодной темной волной.

Шаса вяло встал и вернулся в хижину. Открыл шкаф над раковиной. Там стояла одна бутылка «Хейга».

– А куда девались остальные? – спросил он себя. – Мыши?

Он отвинтил крышку бутылки и взглядом поискал стакан. Все они были грязными, лежали в раковине. Шаса поднес бутылку к губам, и от паров спиртного его зрение прояснилось. Он опустил бутылку, не сделав ни глотка, и уставился на нее. Его желудок скрутило, и он почувствовал внезапное отвращение, физическое и эмоциональное.

Шаса опрокинул бутылку над раковиной, наблюдая, как золотистая жидкость булькает и кружит водоворотом над сливным отверстием. Когда все исчезло, к юноше с запозданием вернулось сильное желание выпить, и его охватило смятение. В горле горело и щипало, рука, державшая пустую бутылку, начала дрожать. Ему хотелось забыться, и от этого болели все мышцы и кости, а глаз жгло так, что Шасе пришлось энергично моргать.

Он швырнул бутылку о стену и выбежал на солнечный свет, вниз по ступням, на берег. Сорвав повязку с глаза и шорты, он бросился в холодную зеленую воду и поплыл кролем. К тому времени, когда он доплыл до устья бухты, у него болели все мышцы, а дыхание обжигало легкие. Шаса развернулся и, не снижая темпа, направился назад, к пляжу. Как только его ноги коснулись дна, он опять повернул и поплыл к концу мыса, а потом еще раз, и еще, час за часом, пока не вымотался настолько, что уже не мог поднять руку над поверхностью воды, и последнюю сотню ярдов с трудом одолел, плывя на боку.

Он выбрался на пляж, упал лицом вниз на влажный песок и лежал там, как мертвец. Лишь к середине дня он нашел в себе силы подняться и потащиться к хижине.

Остановившись в дверях, Шаса окинул взглядом учиненный им беспорядок. Потом взял из-за двери веник и принялся за работу. Только к концу дня он привел помещение в приличный вид. Единственное, с чем он ничего не мог поделать, так это грязное постельное белье. Он собрал его в узел, завернув в засаленное одеяло вместе со своей грязной одеждой, чтобы отвезти к мужчинам-прачкам дхоби в Вельтевредене. Потом наполнил чайник из бака с дождевой водой, что стоял рядом с задней дверью, и поставил его на плиту.

Шаса тщательно побрился, надел самые чистые рубашку и штаны, какие только нашел, и приладил на глаз повязку. Он запер хижину и спрятал ключ; потом, неся узел грязного белья, поднялся по тропе. Его «ягуар» покрылся пылью и пятнами морской соли. Аккумулятор почти сел, так что Шасе пришлось сначала толкать машину вниз по холму, а потом уже на ходу завести мотор.

Сантэн сидела в своем кабинете за письменным столом над грудой документов. Она вскочила, когда вошел Шаса, и уже готова была броситься к нему, но с немалым усилием сдержалась.

– Привет, chéri, хорошо выглядишь. Я беспокоилась о тебе… тебя долго не было. Пять недель.

Повязка на его глазу до сих пор приводила Сантэн в ужас. Каждый раз, когда она видела черную повязку на глазу сына, она вспоминала слова Изабеллы Малкомс: «Око за око, Сантэн. Попомни мои слова – око за око!»

Взяв наконец себя в руки, она спокойно подошла к сыну и подставила ему щеку для поцелуя.

– Я рада, что ты снова дома, chéri.

– Блэйн Малкомс предложил мне работу, военную работу. И я подумываю о том, чтобы принять это предложение.

– Я уверена, это что-то важное, – кивнула Сантэн. – Рада за тебя. Я могу здесь удерживать крепость, пока ты не будешь готов вернуться.

– Не сомневаюсь, что можешь, мама, – криво усмехнулся Шаса. – В конце концов, ты прекрасно справлялась с этим последние двадцать два года – удерживала крепость.

Длинный состав грузовых вагонов, который тащили два паровоза, одолел последний подъем перевала. На самых крутых участках локомотивы выпускали из клапанов яркие серебристые струи пара, и горы реки Хекс отражали рев их котлов.

С последним усилием локомотивы одолели перевал и вырвались на высокогорное полупустынное плато; быстро набирая скорость, они загрохотали по равнине, и цепь закрытых вагонов, извиваясь, тянулась за ними.

Через сорок миль после перевала поезд замедлил ход, потом с шумом остановился на маневровой площадке промежуточной станции у реки Тоус.

Сменная бригада ждала в домике начальника станции. Сменщики с веселыми шутками приветствовали прибывших, а потом поднялись в локомотивы и заняли свои места на площадках машинистов. Первый локомотив был отцеплен и уведен на запасной путь. Он больше не был нужен, потому что остальной путь, тысяча миль на север к золотым приискам Витватерсранда, шел по сравнительно ровной местности. И освободившийся локомотив должен был вернуться через горный перевал, чтобы возглавить следующий товарный поезд и помочь провести его по крутым подъемам.

Прежняя бригада, прихватив свои коробки для обедов и теплые куртки, отправилась вдоль рельсов к ряду железнодорожных коттеджей, радуясь тому, что вовремя добрались до дома и смогут принять горячую ванну и поужинать. Только один из машинистов задержался на платформе, наблюдая, как товарный поезд трогается с места и быстро набирает скорость, уходя на север.

Он сосчитал проходящие мимо него вагоны, проверяя уже сделанный подсчет. Двенадцатый и тринадцатый вагоны были закрытыми, их покрасили серебряной краской, чтобы отличить от других и чтобы краска отражала жар солнечных лучей. На борту каждого сияла яркая красная надпись высотой в шесть футов, буквы бежали по всей длине каждого из вагонов, предупреждая: «ВЗРЫВЧАТЫЕ ВЕЩЕСТВА». Каждый из них был загружен в Сомерсет-Уэсте, на фабрике африканской промышленности по производству взрывчатых и химических веществ, двадцатью тоннами гелигнита для золотых рудников Англо-американской группы.

Когда мимо машиниста проехал наконец вагон с конвоем, он не спеша направился в дом начальника станции. Тот все еще находился в дальнем конце платформы, в форменной фуражке и со свернутыми красным и зеленым флажками под мышкой. Машинист снял трубку висевшего на стене телефонного аппарата и набрал номер.

– Центральная, – заговорил он в трубку на африкаансе, – дайте мне Матьесфонтейн одиннадцать шестнадцать.

Он подождал немного, пока оператор установит связь.

– Вы на линии. Говорите.

Но машинист подождал, пока послышится щелчок – оператор переключится с этой линии, – и лишь потом заговорил:

– Это ван Никерк.

– Это Белый Меч.

От ответа, хотя и ожидаемого, холодок пробежал по спине машиниста.

– Он отстает на двадцать три минуты. Вышел отсюда две минуты назад. Вагоны двенадцатый и тринадцатый.

– Отлично.

Манфред де ла Рей повесил трубку и посмотрел на наручные часы, прежде чем улыбнуться двум женщинам, которые с опаской наблюдали за ним с кухни.

– Спасибо, мефроу, – обратился он к старшей из них. – Мы благодарны вам за помощь. У вас из-за этого не будет неприятностей, даю вам слово.

– С неприятностями мы давно знакомы, минхеер, – ответила гордая старушка. – В девяносто девятом «красные шеи» сожгли мою ферму и убили моего мужа.

Манфред оставил свой мотоцикл за сараем. Сев на него, он проехал около мили, пока не добрался до главной дороги. Затем повернул на север и через несколько миль уже мчался параллельно рельсам. У основания каменистых холмов рельсы и дорога расходились. Рельсы поднимались на холм, а потом исчезали за ним.

Манфред остановил мотоцикл и убедился, что на дороге впереди и позади никого нет, а потом повернул на проселок и последовал параллельно железной дороге вокруг холма. Затем опять остановился, поставил мотоцикл на упор и проверил свое местонахождение.

Он был достаточно далеко от фермы вдовы, чтобы не навлечь ненужных подозрений на старую женщину. Холм скрывал эту часть объезда от главной дороги, но та все же оставалась достаточно близко, чтобы дать возможность быстро отступить в любом направлении. Подъем должен был замедлить ход локомотива почти до скорости пешехода. Манфред наблюдал, как другие товарные поезда проходят эту точку.

Он отвел мотоцикл с дороги, по следам других колес, примявших траву. В первой лощинке, скрытой колючими деревьями, стояли грузовики. Их было четыре, один трехтонный, два четырехтонных и большой коричневый десятитонник «бедфорд». Раздобыть талоны на топливо, чтобы заполнить их баки, было делом нелегким.

От железной дороги до того места, где стояли грузовики, была всего сотня шагов, и его люди уже ждали у машин. Они спокойно отдыхали, лежа на траве, но мгновенно вскочили, как только, подпрыгивая на кочках, подъехал мотоцикл, и люди собрались вокруг Манфреда.

Возглавлял их Рольф Стандер.

– Он будет здесь в девять тридцать, – сообщил Манфред. – Вагоны двенадцать и тринадцать. Подсчитайте.

Один из его группы был железнодорожником, и он быстро вычислил расстояние между локомотивом и вагонами со взрывчаткой. Рольф и Манфред оставили других в засаде и вышли к рельсам, чтобы отметить нужную точку. Манфред хотел остановить товарняк так, чтобы нужные вагоны оказались точно напротив ожидавших в зарослях терна машин.

Они отмерили шаги от этого места, и Манфред уложил заряды под стыки рельсов. Потом они с Рольфом прошли назад и установили красные предупреждающие сигналы, используя расчеты скорости и расстояния, сделанные железнодорожником.

К тому времени, когда они закончили приготовления, уже стемнело, так что они могли перейти к следующему шагу и расставили людей на позиции. Все они были парнями, выбранными за рост и физическую силу. Они оделись в простую одежду темных тонов и вооружились чем смогли, – это была коллекция оружия, не сданная по призыву правительства Смэтса, – дробовики, старые «ли-энфилды» и «манлихеры», оставшиеся после давней войны. Только у Рольфа и Манфреда были современные немецкие «люгеры» – часть содержимого резиновых канистр с подводной лодки.

Манфред командовал малой группой, а Рольф выжидал с рабочим отрядом, которому предстояло разгрузить вагоны; все они притаились в темноте.

Манфред первым услышал в ночи далекий гул, пока что очень далекий, и предупредил всех, трижды резко дунув в свисток. Потом он взял батарейную коробку и присоединил провода к медным клеммам. На равнине под холмом вспыхнул огромный циклопический глаз приближавшегося локомотива. Ожидавшие его люди надели маски и залегли в поросшей травой канаве рядом с рельсами.

Ритм двигателя локомотива замедлился, звук стал ниже, когда поезд пошел вверх по склону. Он поднимался с трудом, миновал первую группу засады, а потом наткнулся на первые предупредительные огни. Осветительный патрон вспыхнул с громким треском и озарил вельд на пятьдесят ярдов вокруг красным мигающим светом.

Манфред услышал визг тормозов и слегка расслабился. Машинист действовал инстинктивно, взрывать рельсы не было необходимости. Вспыхнул второй патрон, выбросив длинные языки красного пламени прямо из-под передних колес локомотива, но к этому времени тот уже останавливался, тормоза скрежетали металлом по металлу, и пар длинными струями вырывался из форсунок экстренного торможения.

Поезд еще двигался, когда Манфред вскочил на площадку машиниста и ткнул «люгером» в изумленные лица машиниста и кочегара.

– Останавливай его! Гаси прожектор! – закричал он сквозь маску. – И убирайтесь отсюда!

Окончательно затормозив, железнодорожники спустились на землю и высоко подняли руки. Их тут же обыскали и связали. Манфред побежал вдоль поезда, и, когда он оказался у вагонов со взрывчаткой, люди Рольфа уже взломали двери и стали передавать деревянные ящики с гелигнитом из рук в руки по цепочке, чтобы уложить в первый грузовик.

– А что с охранником в конце поезда? – спросил Манфред.

– Мы связали его, – ответил Рольф, и Манфред снова поспешил к началу поезда.

Манфред быстро обезвредил и убрал заложенную им взрывчатку, радуясь, что не пришлось ее использовать. К тому времени, когда он вернулся, первый грузовик уже оказался заполнен.

– Уводите его! – крикнул Рольф, и один из его людей сел в кабину, завел мотор и, не включая фар, отъехал.

Его место заняла вторая машина, и ящики начали укладывать в нее.

Манфред посмотрел на часы.

– Двенадцать минут, – пробормотал он.

Они опережали график.

Машинист, охранник и кочегар были надежно связаны и заперты в вагоне охраны, и погрузка продолжалась гладко и быстро.

– Закончили! – крикнул Рольф. – Больше нам не взять!

– Сорок восемь минут, – сообщил ему Манфред. – Неплохо. Хорошо, уезжайте все.

– А ты?

– Езжай! – приказал Манфред. – Я о себе позабочусь.

Он проводил взглядом грузовик «бедфорд» и подождал, пока тот доберется до проселка и включит фары. Шум мотора затих. Манфред остался один. Если бы Рольф и остальные знали, что он собирался сделать, они могли бы воспротивиться и попытаться остановить его.

Манфред забрался в открытую дверь вагона со взрывчаткой, наполовину заполненного белыми деревянными ящиками. Грабители смогли унести лишь часть груза, а второй вагон вовсе остался нетронутым. И в нем находилось не меньше двадцати пяти тонн взрывчатки.

Он установил счетчик времени взрывателя на пятнадцать минут и сунул его в щель между сложенными ящиками и стальной стенкой вагона, затолкав как можно дальше, чтобы его нельзя было заметить сразу. Потом спрыгнул на землю и побежал к локомотиву. Ни один из троих, запертых в вагоне охраны, не являлся членом Оссевабрандвага. Если оставить их в живых, они наверняка дадут полиции слишком опасные показания. Манфреду стало немного жаль их. Они стали случайными жертвами войны.

Манфред поднялся в кабину локомотива и снял его с тормозов; потом постепенно открыл клапан. Колеса завертелись, поймали точку опоры, и поезд дернулся вперед, звякая сцеплениями. Состав рывками двинулся вверх по склону.

Манфред открыл клапан до половины и закрепил рукоятку. А потом спрыгнул на землю и стал смотреть на вагоны, катившиеся мимо него. Состав постепенно набирал скорость. Когда прошел последний, служебный вагон, Манфред вернулся к деревьям и сел на мотоцикл.

Он с нетерпением ждал, каждые несколько минут посматривая на свои часы.

Наконец прогремел взрыв – короткая оранжевая вспышка, озарившая небо, словно дождь молний над северным горизонтом, – а после долгой паузы Манфреда достигла ударная волна, толкнувшая его в лицо, и послышался звук, похожий на гул далекого прибоя, бьющегося о скалистый берег.

Манфред завел мотоцикл и помчался сквозь ночь на юг.

Это было хорошее начало, подумал он, но нужно сделать еще очень многое.

Блэйн поднял голову, когда Шаса вошел в его кабинет и замялся на пороге. Он был одет в аккуратную летную форму, с ленточками медалей на груди – креста «За летные боевые заслуги» и «Африканской Звезды» – и с погонами.

– С добрым утром, Шаса, – спокойно кивнул Блэйн. – Десять часов утра. Могу я предложить тебе виски?

Шаса поморщился:

– Я пришел извиниться за свое поведение в тот день, сэр. Это было недопустимо.

– Садись. – Блэйн показал на кожаное кресло рядом с книжным стеллажом. – Мы все иногда ведем себя как последние идиоты. Фокус в том, чтобы вовремя это понять. Извинения приняты.

Шаса сел и скрестил ноги, потом снова их выпрямил.

– Вы упоминали о работе, сэр?

Блэйн кивнул и встал. Подойдя к окну, он остановился, глядя вниз, в сад. Там какая-то старушка кормила голубей крошками из бумажного пакета. Блэйн наблюдал за ней, принимая окончательное решение. Не позволяет ли он беспокойству за Сантэн и ее сына затуманить свое чувство долга? То, что было у него на уме, имело критическое значение для благополучия государства. Не слишком ли Шаса молод и неопытен для такого дела, гадал он. Но Блэйн уже много раз об этом думал и теперь вернулся к своему столу.

Он взял простую черную папку без наклеек.

– Это особо секретные документы, – сказал он, взвешивая папку в правой руке. – Наиболее секретные доклады и оценки, связанные с государственной тайной. – Он протянул папку Шасе. – Это нельзя выносить из кабинета. Читай здесь. А у меня встреча с фельдмаршалом Смэтсом. – Он оттянул рукав и посмотрел на часы. – Я вернусь через час. Тогда и поговорим снова.

Он отсутствовал больше часа, а когда вернулся, Шаса все еще читал. Он посмотрел на Блэйна, держа на коленях папку, и на его лице читалась тревога.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Блэйн.

– Конечно, я слышал об Оссевабрандваге, – ответил Шаса. – Но я представления не имел, что это такое. Это же тайная армия, сэр, прямо у нас под носом! И если им вздумается мобилизоваться против нас… – Он покачал головой, пытаясь найти точные слова. – Это революция, гражданская война, в то время как большинство наших военных находятся далеко на севере.

– Они уже зашевелились, – тихо произнес Блэйн. – До сих пор они медлили, в типично африканерском стиле, ссорясь между собой, но недавно произошло нечто, давшее им новую цель… – Он умолк, ненадолго задумался, потом продолжил: – Само собой, Шаса, то, что мы обсуждаем, не должен узнать никто, даже самые близкие люди.

– Разумеется, сэр. – Шаса даже немного обиделся.

– Ты читал о взрыве поезда с динамитом на железной дороге у реки Тоус две недели назад?

– Да, сэр, чудовищный несчастный случай. Машинист и вся бригада погибли.

– Мы получили новые свидетельства. Но мы и не верили, что это случайность. Вся бригада находилась в вагоне охраны, и есть признаки того, что по крайней мере один из них был связан по рукам и ногам. Мы уверены, что большое количество взрывчатки было похищено из вагонов, а затем оставшуюся часть подорвали, чтобы скрыть кражу.

Шаса негромко присвистнул.

А Блэйн продолжил:

– Я уверен, что это только начало. Я считаю, что это начало новой фазы и что теперь все будет развиваться очень быстро. Как я сказал, произошло нечто, запустившее процесс, – мы должны выяснить, что это такое, и задавить.

– Чем я могу помочь, сэр?

– Это важное дело, общенациональное. Я должен поддерживать тесную связь с полицейским руководством каждой из наших провинций, а также с военной разведкой. Вся операция должна быть четко скоординирована. Мне нужен личный помощник, офицер связи. И я предлагаю эту работу тебе.

– Для меня это большая честь, сэр, но я не понимаю, почему вы выбрали именно меня. Наверняка есть десятки более опытных…

– Мы с тобой хорошо знаем друг друга, Шаса, – перебил его Блэйн. – Мы много лет работали вместе. Мы стали хорошей командой. Я доверяю тебе. Я знаю, что у тебя есть и ум, и храбрость. Мне ведь нужен не полицейский. Мне нужен человек, который понимает ход моих мыслей и который, как я знаю, точно выполнит мои приказы. – Блэйн вдруг усмехнулся. – А кроме того, ты нуждаешься в занятии. Я прав?

– Вы правы, сэр. Спасибо.

– Сейчас ты в отпуске по ранению, но я немедленно устрою твой перевод из воздушных сил в Министерство внутренних дел. Ты сохранишь звание, а также жалованье командира эскадрильи, но с этого момента имеешь дело только со мной.

– Понимаю, сэр.

– Шаса, ты летал после того, как потерял глаз?

Блэйн заговорил об этом прямо, без уверток. Никто, даже Сантэн, так не поступал. Уважение Шасы к Блэйну неизмеримо возросло.

– Нет, сэр, – ответил он.

– Жаль. Тебе может понадобиться чертовски быстро передвигаться по всей стране.

Он наблюдал за лицом Шасы и увидел, как тот решительно стиснул зубы.

– Тут весь вопрос в том, чтобы точно оценивать расстояние, – пробормотал Шаса. – Только практика.

Блэйна охватила радость.

– Попробуй снова поработать с мячом для поло, – небрежно предложил он. – Хорошая практика для развития оценки расстояния и направления… но пока давай поговорим о более важных вещах. Главное ответственное лицо в этом расследовании – полицейский офицер, старший инспектор Луис Нел, он служит здесь, в полиции Кейптауна. Я вас познакомлю. Он отличный парень и тебе понравится.

Они говорили и обсуждали планы еще час, прежде чем Блэйн отпустил Шасу.

– Пока для тебя достаточно. Жду тебя здесь завтра в половине девятого.

Но когда Шаса уже подошел к двери, Блэйн остановил его:

– Кстати, Шаса, вечер пятницы. Приглашение в силе. В восемь вечера. Черный галстук или парадный мундир.

Сара Стандер лежала одна в темноте в кровати с бронзовыми украшениями. Старшие дети спали в соседней комнате. Колыбелька младенца стояла рядом с кроватью, малышка мирно сопела во сне.

Часы на городской ратуше пробили четыре часа. Сара прислушивалась к их бою каждый час после полуночи. Она уже подумала, что надо бы выйти в соседнюю комнату и проверить, укрыты ли дети – маленький Петрус вечно сбрасывал с себя одеяло, – но тут она услышала, как осторожно открылась кухонная дверь, и насторожилась, сдерживая дыхание.

Рольф прошел в ванную комнату и начал раздеваться; дважды стукнулись об пол его ботинки, потом, чуть позже, скрипнула дверь в спальню, и кровать дрогнула под его весом. Сара притворилась спящей. Рольф впервые вернулся домой так поздно. Он вообще очень сильно изменился после возвращения Манфреда.

Сара лежала без сна, думая: «Он приносит неприятности. Он погубит всех нас. Я тебя ненавижу, Манфред де ла Рей».

Она знала, что Рольф рядом с ней тоже не спит. Она ощущала его беспокойство, напряжение. Медленно текли часы, и Сара заставляла себя лежать неподвижно. Потом захныкала малышка, и она взяла ее в кровать и приложила к груди. У Сары всегда было много отличного молока, и девочка, напившись и срыгнув, опять заснула. Сара уложила ее в колыбель, а когда снова нырнула под одеяло, Рольф потянулся к ней. Оба молчали, и Сара собралась с духом, чтобы принять его. Она ненавидела интимную близость с мужем. Эти совокупления никогда не походили на те незабываемые моменты с Манфредом. Но сегодня Рольф вел себя иначе. Он овладел ею быстро, почти грубо, так же быстро кончил с громким хриплым вскриком и тут же упал на постель и заснул. А Сара лежала и слушала, как он храпит.

За завтраком она осторожно спросила:

– Ты где-то был прошлой ночью?

Он вдруг разозлился.

– Закрой рот, женщина! – рявкнул он на жену, использовав слово bek, «пасть зверя», а не рот человека. – Ты мне не сторож!

– Ты впутался в какую-то опасную глупость. – Сара не обратила внимания на предупреждение. – У тебя трое малышей, Рольф. Ты не можешь себе позволить…

– Хватит, женщина! – закричал он. – Это мужское дело! Не лезь в него!

Не добавив больше ни слова, он ушел в университет, где читал лекции на юридическом факультете. Сара знала, что через десять лет он может получить кафедру, если только не впутается прежде в какие-нибудь неприятности.

Прибравшись в доме и застелив постели, Сара усадила детей в большую двойную коляску и повезла их по тротуару к центру деревни. Она остановилась один раз, чтобы поговорить с другими женами преподавателей, и еще раз – чтобы купить леденцов для старших детей. Потом, расплачиваясь за сладости, она заметила заголовки газет, лежавших на прилавке.

– Я возьму еще и «Бюргер».

Она перешла дорогу и села на скамейку в парке, чтобы прочитать историю взрыва товарного поезда где-то на плато. Потом аккуратно сложила газету и задумалась.

Рольф накануне ушел сразу после обеда. Взрыв прогремел в десятом часу вечера. Сара оценила время и расстояние, и от холодного, парализующего ужаса у нее свело живот. Она снова усадила детей в коляску и направилась к почте. Коляску она поставила рядом со стеклянной телефонной будкой, чтобы хорошо ее видеть.

– Центральная, пожалуйста, соедините меня с главным полицейским управлением Кейптауна.

– Оставайтесь на линии.

Внезапно до Сары дошла вся чудовищность того, что она собиралась сделать. Разве могла она сдать полиции Манфреда де ла Рея, не предав тем самым и собственного мужа? Тем не менее она знала, что ее долг – остановить Рольфа, не дать ему совершать столь ужасные дела, которые непременно приведут к катастрофе. Это был ее долг перед мужем и детьми.

– Полицейское управление Кейптауна. Могу чем-то помочь?

– Да, – пробормотала Сара, но тут же сбилась. – Нет. Простите. Это не важно…

Она повесила трубку, выскочила из телефонной будки и решительно покатила коляску обратно к их коттеджу. Сев за стол в кухне, она тихо заплакала, растерянная, одинокая, неуверенная. Но немного погодя вытерла фартуком глаза и приготовила себе кофе.

Шаса поставил «ягуар» через дорогу от дома Блэйна Малкомса, но вышел не сразу. Он сидел и обдумывал то, что собирался предпринять.

«Наверное, снова выставлю себя идиотом», – подумал он и повернул зеркало заднего вида так, чтобы увидеть себя в нем. Он провел по волосам расческой и поправил повязку на глазу. Затем выбрался из машины.

Автомобили стояли друг за другом по обе стороны Ньюленд-авеню. Это был большой прием, на две или три сотни гостей, но Блэйн Малкомс был важным человеком, а обручение его дочери – важным событием.

Шаса перешел дорогу. Парадные двери были распахнуты, но все равно попасть в дом оказалось нелегко. Даже вестибюль был набит битком, прием уже шел вовсю. Цветной оркестр громко играл «Ламбетскую прогулку», и Шаса, заглянув в переднюю гостиную, увидел веселых танцоров. Он протолкался к бару. Даже Блэйн Малкомс не мог предложить гостям виски, который теперь стал недоступен. В эти дни патриотичным считалось пить местный бренди; но Шаса заказал имбирное пиво.

«Я свое уже выпил», – мрачно подумал он и со стаканом в руках пробрался через полную людей комнату, по пути пожимая руки старым друзьям, целуя в щечку женщин, – многих из них он в разные времена целовал совсем не так.

– Как приятно снова тебя видеть, Шаса! – Все старались не замечать черную повязку на глазу.

Через несколько минут он двинулся дальше, разыскивая ее.

Она обнаружилась в столовой, с цветным шеф-поваром и двумя горничными, внимательно осматривая и наводя окончательный порядок на искусно накрытом шведском столе.

Она подняла глаза, увидела его и замерла. На ней было легкое вечернее платье цвета «пыльная роза», а волосы ниспадали до плеч. Шаса и забыл, как могут светиться ее глаза – словно перламутр, серый перламутр.

Тара жестом отпустила слуг, и Шаса медленно подошел к ней.

– Привет, Тара, я вернулся, – сказал он.

– Да, я слышала. Вернулся уже пять недель назад. Я думала, что ты мог бы…

Она умолкла и внимательно посмотрела ему в лицо.

– Я слышала, тебя наградили. – Она коснулась ленточки на его груди. – И что ты был ранен.

Она откровенно изучала его, не стесняясь смотреть на левый глаз. Потом улыбнулась:

– Это придает тебе весьма удалой вид.

– Но не заставляет чувствовать себя удалым.

– Это я чувствую, – кивнула Тара. – Ты изменился.

– Ты так думаешь?

– Да, ты не… – Она встряхнула головой, сердясь на себя за то, что не может подобрать точное слово. – Не такой дерзкий, не такой самоуверенный.

– Я хочу с тобой поговорить, – сказал Шаса. – Серьезно.

– Хорошо, – согласилась она. – О чем?

– Не здесь, – возразил он. – Не рядом со всей этой толпой.

– Завтра?

– Завтра будет слишком поздно. Пойдем со мной сейчас.

– Шаса, ты с ума сошел? Это же мой прием – в честь моего обручения!

– Я подведу «ягуар» ко входу для торговцев, – сказал Шаса. – Возьми что-нибудь теплое, снаружи холодно.

Он поставил машину поближе к стене. Именно здесь они обычно подолгу прощались. И выключил фары. Он понимал, что она может и не прийти, но тем не менее ждал.

Шаса испытал искреннее удивление и бесконечное облегчение, когда Тара открыла дверцу и скользнула на пассажирское сиденье. Она переоделась в просторные брюки и свитер с высоким воротом. Она не собиралась возвращаться на прием.

– Поехали! – сказала она. – Подальше отсюда.

Некоторое время они молчали, и Шаса поглядывал на нее каждый раз, когда в машину падал свет уличных фонарей. Тара смотрела прямо перед собой, едва заметно улыбаясь, и наконец заговорила:

– Ты никогда прежде не нуждался в чем-либо или в ком-либо. И это первое, чего я в тебе терпеть не могла.

Шаса не стал отвечать.

– Но, думаю, теперь ты нуждаешься во мне. Я ощутила это в тот самый момент, когда снова увидела тебя. Наконец-то я действительно нужна тебе.

Шаса молчал, слова казались ненужными. Вместо этого он потянулся к ней и взял за руку.

– Теперь я готова для тебя, Шаса, – сказала Тара. – Отвези меня куда-нибудь, где мы останемся одни, совершенно одни.

Луна светила достаточно ярко, чтобы тропа была заметна. Тара цеплялась за него на крутом спуске, и они, задыхаясь от смеха, остановились на полпути, чтобы поцеловаться.

Он привел ее в свою хижину и зажег керосиновую лампу. И с облегчением увидел, что слуги из Вельтевредена выполнили его приказы. На койке лежало свежее постельное белье, а пол был натерт до блеска.

Тара остановилась в центре комнаты, обхватив себя руками, ее глаза в свете лампы были огромными и сияющими, а когда Шаса поднял ее на руки, она задрожала.

– Шаса, прошу, будь нежен… – прошептала она. – Я так боюсь…

Он был терпелив и очень нежен, но Тара не имела опыта, который помог бы ей понять, насколько искусен и опытен Шаса. Она лишь видела, что он словно чувствует каждую тончайшую перемену ее чувств, предвосхищая каждый отклик ее тела, так что не испытывала стыда за наготу, и все ее страхи и сомнения быстро развеялись под его ласковыми руками и мягкими любящими губами. Наконец она обнаружила, что сама его торопит, быстро поняв, как направлять и поощрять его почти незаметными движениями, и короткими вздохами, и вскриками одобрения.

Поэтому в конце она изумленно посмотрела на него и хрипло прошептала:

– Я никогда не думала… я даже представить не могла, что это может быть вот так… О, Шаса, как я рада, что ты ко мне вернулся!

Отделение банка «Стандард» в Фордсбурге обслуживало все золотые рудники комплекса Центрального Ранда. Еженедельное жалованье для десятков тысяч чернокожих шахтеров доставляли из этого отделения, а его главный бухгалтер был членом Оссевабрандвага.

Его звали Уиллем де Кок, и это был маленький бледный человечек с одутловатым лицом и мутными близорукими глазами за толстыми линзами очков, но его внешность была обманчива. Через несколько минут после их встречи Манфред де ла Рей обнаружил в нем быстрый ум, полную преданность их делу и, пожалуй, избыток храбрости для такого маленького тела.

– Деньги привозят днем в четверг, между пятью и шестью часами. Они ездят на бронированной машине, с полицейским сопровождением на мотоциклах. Так что время неподходящее. Почти наверняка начнется перестрелка.

– Понимаю, – кивнул Манфред. – Прежде чем продолжить, скажите, пожалуйста, какую сумму обычно доставляют.

– От пятидесяти до семидесяти тысяч фунтов – кроме последнего четверга каждого месяца, когда мы закупаем провизию для рабочих, которым платят за месяц. Тогда доставляется около ста тысяч. А еще обычная необходимая нам сумма наличности, примерно двадцать пять тысяч.

Они собрались в доме одного из служащих рудников «Краун дип». Тот же человек набрал для операции местных штурмовиков. Это был крупный краснолицый мужчина по имени Лоуренс, похожий на забубенного пьяницу. Манфреду он не слишком понравился; хотя пока что он не нашел реальной причины для недоверия, он чувствовал, что этот человек под нажимом может оказаться ненадежен.

– Спасибо, минхеер де Кок, пожалуйста, продолжайте.

– Управляющий банком, мистер Картрайт, открывает заднюю дверь здания, и деньги вносят внутрь. Конечно, в это время банк закрыт для посетителей. Мистер Картрайт и я вместе с двумя старшими кассирами пересчитываем деньги и выдаем расписку. Потом деньги переносят в хранилище и запирают там на ночь. У меня есть один ключ и половина цифровой комбинации. Второй ключ и вторая половина комбинации – у мистера Картрайта.

– Вот это может быть подходящим моментом, – предположил Манфред. – Когда полицейское сопровождение уедет, но деньги еще не будут заперты в подвале.

– Да, возможно, – кивнул де Кок. – Но в это время будет еще светло. На улицах много людей. А мистер Картрайт – сложный человек, многое может пойти не так. Могу я рассказать вам, как бы я все это устроил на вашем месте?

– Спасибо, минхеер де Кок. Я буду рад вашей помощи.

Оставалось десять минут до полуночи, когда мистер Питер Картрайт ушел после собрания из зала общества франкмасонов. Он был мастером ложи и до сих пор не снял фартук, надетый поверх смокинга. Он всегда парковал свой «моррис» в переулке за зданием, но этим вечером, как только он сел на водительское сиденье и взялся за ключ зажигания, в его затылок уперлось что-то твердое и холодный голос тихо произнес:

– Это пистолет, мистер Картрайт. Если не станете в точности выполнять то, что вам скажут, вам выстрелят в затылок. Поезжайте к банку, пожалуйста.

Боясь за свою жизнь и следуя приказам двоих мужчин в масках на заднем сиденье «морриса», Питер Картрайт подъехал к банку и остановился у задней двери. В последние месяцы произошла серия ограблений банков, в одном только Витватерсранде по меньшей мере четыре, и во время одного из них убили банковского охранника. Картрайт ничуть не сомневался в опасности своего положения и в жестокости своих похитителей.

Как только он выбрался из «морриса», мужчины оказались по сторонам от него, завернули ему руки за спину и подтолкнули ко входу. Потом один из них постучал в дверь рукояткой пистолета, и, к изумлению Картрайта, дверь тут же открылась. Лишь когда он очутился внутри, он понял, как туда попали грабители. Его главный бухгалтер Уиллем де Кок уже был там, в пижаме и халате, с растрепанными волосами и обвисшим и бледным от ужаса лицом. Его явно вытащили прямо из постели.

– Простите, мистер Картрайт, – пробормотал бухгалтер, заикаясь. – Они вынудили меня…

– Держите себя в руках! – рявкнул на него Картрайт; от страха он стал грубым, но тут же выражение его лица изменилось, потому что он увидел двух женщин: маленькую жену де Кока и его собственную любимую Мэри, с папильотками на голове, в длинном розовом халате с искусственными розами спереди.

– Питер… – простонала она. – Ох, Питер, не дай им что-нибудь сделать…

– Прекрати, Мэри. Они не должны видеть тебя такой.

Картрайт оглянулся на грабителей. Всего их оказалось шестеро, включая тех, которые устроили ему засаду, но его опытный взгляд сразу смог определить среди них вожака – высокого, крепко сложенного мужчину с густой черной бородой, свисавшей из-под матерчатой маски на лице; а над бородой он увидел пару необычайно светлых глаз, таких, как у крупных хищных кошек. Его страх превратился в настоящий ужас при виде этих бледных желтых глаз, потому что он почувствовал: в них нет и намека на сострадание.

– Открывай хранилище, – приказал этот человек.

Он говорил по-английски с сильным акцентом.

– У меня нет ключа, – ответил Картрайт.

Мужчина с желтыми глазами тут же схватил Мэри Картрайт за руку и заставил опуститься на колени.

– Вы не посмеете… – выпалил Картрайт.

Мужчина прижал дуло пистолета к виску Мэри.

– Моя жена ждет ребенка! – простонал Картрайт.

– Тогда тебе захочется уберечь ее от дальнейших неприятностей.

– Открой его, Питер… пусть все забирают! Это же не твои деньги! – закричала Мэри. – Это деньги банка! Отдай их!

Она невольно обмочилась прямо сквозь складки халата.

Картрайт подошел к зеленой стальной двери фирмы «Чатвуд», что вела в хранилище, и вытащил из кармашка для часов цепочку, на конце которой болтался ключ. Он кипел гневом и страдал от унижения, набирая цифровую комбинацию и поворачивая ключ. Затем он отступил назад, пока де Кок проделывал то же самое. Потом, пока внимание грабителей было сосредоточено на открывшейся двери хранилища, он посмотрел через комнату на свой письменный стол. В верхнем ящике стола он держал пистолет. Это был его служебный «уэбли» калибра.455, всегда заряженный. К этому моменту ярость из-за угроз его жене перевесила страх.

– Забирайте деньги! – приказал главарь с бледными глазами, и трое грабителей с холщовыми мешками в руках поспешили в хранилище.

– Моя жена, – сказал Картрайт. – Я должен о ней позаботиться.

Никто ему не помешал, когда он поднял женщину на ноги и помог дойти до письменного стола. Осторожно усадив жену на стул, он принялся утешать ее, чтобы голосом заглушить мягкий звук выдвигаемого ящика.

Взяв пистолет, он сунул его в карман масонского фартука.

Потом отошел, оставив жену за столом. И держал обе руки поднятыми на уровне плеч, изображая покорность, когда вернулся к де Коку, стоявшему у стены. Обе женщины оказались теперь в стороне от линии огня, но Картрайт ждал, пока троица не выйдет из хранилища с мешками, набитыми пачками банкнот. Все внимание налетчиков снова сосредоточилось на пухлых мешках, никто не смотрел в сторону Картрайта, и он сунул руку в карман белого кожаного фартука и выхватил пистолет; первый его выстрел прогремел в комнате, сопровождаясь взрывом голубого порохового дыма. Картрайт продолжал стрелять и тогда, когда пули «люгера» уже врезались в его тело и его отбросило к стене. Он стрелял, пока «уэбли» не выпустил последнюю пулю, но она ударилась о бетонный пол у его ног, потому что он был уже мертв и сползал по разбитой пулями стене на пол, и кровь растекалась лужей вокруг него.

ПЕРЕСТРЕЛКА В БАНКЕ РАНДА

ДВОЕ УБИТЫХ

ОГРАБЛЕНИЕ СВЯЗЫВАЮТ С ОССЕВАБРАНДВАГОМ

Слово «Оссевабрандваг» на плакате у газетного киоска привлекло внимание Сары Стандер. Она зашла туда и, как всегда, купила леденцов для детей, а потом, очевидно спохватившись, взяла и газету.

Сара направилась в парк, и там, пока двое малышей возились на лужайке, она, рассеянно покачивая ногой коляску с крохой, жадно прочитала редакционную статью на первой полосе.

Мистер Питер Картрайт, управляющий банком в Фордсбурге, был убит прошлой ночью, когда пытался помешать ограблению. Один из налетчиков также убит, а второй серьезно ранен и захвачен полицией.

По первой оценке, четверо оставшихся грабителей скрылись с суммой около ста тысяч фунтов.

Представитель полиции сообщил этим утром, что предварительный допрос раненого грабителя позволяет с определенностью утверждать, что в грубом акте насилия участвовали члены Оссевабрандвага – «стражи воловьей повозки».

Министр внутренних дел полковник Блэйн Малкомс в своем офисе в Доме парламента в Кейптауне заявил, что приказал провести расследование подрывной деятельности Оссевабрандвага и что каждому гражданину, имеющему полезную информацию, предлагается связаться с ближайшим полицейским участком или позвонить по номерам: Йоханнесбург – 78114, Кейптаун – 42444. Министр заверяет, что сообщения будут строго конфиденциальными.

Сара сидела в парке почти час, пытаясь найти решение, разрываясь между преданностью своей семье и патриотическим долгом по отношению к своему народу. Она была растеряна, крайне растеряна. Правильно ли было взрывать поезда, грабить банки и убивать невинных людей ради свободы и справедливости? Не станет ли она предательницей, если попытается спасти мужа и детей? А как же другие невинные, которые наверняка погибнут, если Манфреду де ла Рею позволят продолжать? Сара немедленно вообразила раздор и хаос, которые могут воцариться, если страну ввергнут в гражданскую войну. Она снова посмотрела в газету и запомнила телефонный номер.

Наконец Сара встала, позвала детей и покатила коляску через дорогу. Дойдя до другой стороны и направившись к почте, она заметила старого мистера Оберхолстера, почтмейстера, наблюдавшего за ней из окна своего кабинета. Сара знала, что он – один из них, она видела его в мундире Оссевабрандвага, когда он заезжал в их коттедж, чтобы увезти Рольфа на какое-то их собрание.

Ее тут же охватило паническое чувство вины. Все телефонные звонки проходили через коммутатор почты. Оберхолстер мог без труда подслушать ее разговор, или же оператор мог узнать ее голос. Сара повернула и покатила коляску к лавке мясника, словно с самого начала туда и собиралась. Она купила два фунта свиных отбивных, любимого ужина Рольфа, и поспешила домой, стремясь уйти с улицы, чтобы остаться в одиночестве и подумать.

Зайдя в кухню, она услышала мужские голоса в первой комнате, которую Рольф использовал как кабинет. Он рано вернулся из университета… и тут же пульс Сары участился, потому что она узнала голос Манфреда. Ей стало стыдно оттого, что он до сих пор мог так действовать на нее. Манфред не заходил к ним уже почти три недели, и Сара поняла, что скучала по нему и думала о нем почти каждый день и что ее чувства колебались между горькой ненавистью и негодованием – и робким физическим желанием.

Она начала готовить ужин для Рольфа и детей, но мужские голоса довольно отчетливо доносились до нее из комнаты. Время от времени Сара замирала, прислушиваясь, и уловила, как Мани сказал:

– Когда я был в Йосбурге…

Значит, он был в Йоханнесбурге. Ограбление банка состоялось позапрошлой ночью, а значит, у него имелось достаточно времени, чтобы вернуться на машине или на почтовом поезде. Сара подумала о двоих убитых. Она прочитала в газете, что у управляющего банком остались беременная жена и двое маленьких детей. Сара задавалась вопросом, что сейчас чувствует та женщина, когда муж погиб, а у нее трое крох, о которых нужно заботиться.

Потом ее снова отвлекли мужские голоса, и она прислушалась. То, что она услышала, наполнило ее дурными предчувствиями.

«Когда же все это кончится? – думала она. – О, как мне хочется, чтобы они остановились! И пусть бы Мани исчез и оставил нас в покое…»

Но эта мысль наполнила ее чувством безнадежности.

* * *

Шаса в одиночку прилетел на «рапиде» из Витватерсранда и после наступления темноты приземлился в Янгсфилде. Из аэропорта он поехал прямиком в дом Блэйна на Ньюленд-авеню.

Дверь ему открыла Тара, и ее лицо озарилось радостью, когда она его увидела.

– О милый, я так скучала!

Они жадно целовались, пока голос Блэйна не заставил их оторваться друг от друга.

– Послушай, Шаса, я не люблю прерывать важные дела, но, когда у тебя найдется свободная минутка, мне бы хотелось услышать твой доклад.

Тара отчаянно покраснела.

– Папа, ты подсматривал!

– Но это публичная демонстрация, дорогая. Незачем и подсматривать. Иди сюда, Шаса.

Он увел Шасу в свой кабинет и жестом предложил сесть.

– Выпьешь?

– Предпочту имбирное пиво, сэр.

– Как низко ты пал! – Блэйн налил себе немного виски из собственных запасов, а Шасе подал стакан имбирного пива. – Так о чем же ты не мог мне сказать по телефону?

– Похоже, нам наконец-то немного повезло, сэр.

Шаса по приказу Блэйна вылетел в Йоханнесбург, как только ограбление банка было связано с Оссевабрандвагом. Он побывал на Маршал-сквер, в штаб-квартире Управления уголовных расследований, в то время, когда допрашивали захваченного грабителя.

– Как вы знаете, этот парень – служащий рудников «Краун дип». Его имя Тис Лоуренс, и он состоит в списке известных нам членов Оссевабрандвага. Он, правда, мелкая рыбешка, но выглядит вполне грозно, хотя я бы предположил, что он слишком любит выпить. Я сообщил инспектору полиции, о чем вы хотели бы расспросить…

– Никакого насилия! – нахмурился Блэйн.

– Нет, сэр. В этом не было необходимости. Лоуренс оказался не так крепок, как могло показаться. Нам пришлось лишь напомнить ему, что наказанием за вооруженное ограбление и соучастие в убийстве является виселица, но мы готовы заключить сделку, и он тут же все выложил. Большую часть сказанного я вам и передал, когда звонил утром.

– Да. Продолжай.

– Потом он сообщил нам имена других участников ограбления, то есть троих из них. Мы смогли их арестовать до того, как я улетел из Йоханнесбурга. Однако главарем банды был некий человек, с которым он встретился всего за три дня до ограбления. Его имени он не знает, как и где мы можем его найти.

– Но он дал вам описание?

– Да. Крупный мужчина, черные волосы и борода, кривой нос, шрам над одним глазом – довольно подробное описание, но он сообщил нам и еще кое-что, что может оказаться по-настоящему важным.

– И что это?

– Кодовое имя. Лидера знают только по прозвищу Вит Сваард, Белый Меч, и им было приказано сотрудничать с ним, приказ шел от высшего руководства штурмовиков.

– Белый Меч, – задумчиво повторил Блэйн. – Как будто что-то из «Газеты для мальчиков».

– К сожалению, все это далеко не по-детски, – продолжил Шаса. – Я постарался объяснить старшему инспектору, что кодовое имя и описание следует придержать, пока он не получит указаний от вас лично.

– Хорошо. – Блэйн глотнул виски, довольный тем, что его доверие к Шасе Кортни так быстро оправдалось. – Белый Меч, значит. Интересно, не тот ли это спусковой крючок, который мы искали, катализатор, который привел в действие Оссевабрандваг.

– Вполне может быть, сэр. Все арестованные члены банды явно благоговеют перед этим человеком и боятся его. Он явно стоял за всем этим, и он исчез. Нет также никаких следов пропавших денег, – кстати, мы установили, что там было больше ста двадцати семи тысяч фунтов.

– Порядочная сумма, – пробормотал Блэйн. – И мы должны предположить, что она поступила в военную копилку Оссевабрандвага – вероятно, заодно с гелигнитом со взорванного поезда.

– Что касается этого кодового имени, сэр, я бы предложил, что нам и дальше следует скрывать его от прессы и всех тех, кто не связан с расследованием напрямую.

– Согласен. Однако позволь мне услышать твои доводы – посмотрим, совпадают ли они с моими.

– Во-первых, мы не хотим насторожить преступника. Мы не хотим, чтобы он знал, что мы вышли на его след.

Блэйн кивнул:

– Совершенно верно.

– Во-вторых, это подтвердит надежность любого информатора, который это имя использует.

– Не совсем понял, – нахмурился Блэйн.

– Ваш призыв к гражданам о помощи вызвал массу телефонных звонков, но, к несчастью, большинство из них – пустышки. Если мы озвучим кодовое имя до того, как по-настоящему все узнаем, все начнут его повторять.

– Да, понимаю. Тот, кто его назовет, достоин доверия.

– Именно так, сэр.

– Ладно, мы припрячем его до поры до времени. Еще что-нибудь?

– Пока нет.

– Тогда позволь рассказать, что происходило здесь в твое отсутствие. Я встретился с премьер-министром, и мы решили объявить Оссевабрандваг политической организацией. Все государственные служащие, включая полицейских и военных, должны будут немедленно отказаться от членства в ней.

– Это не изменит их симпатий, – напомнил ему Шаса.

– Конечно нет, – согласился Блэйн. – У нас в стране примерно сорок или пятьдесят процентов против нас и за нацистскую Германию.

– Но так не может продолжаться, сэр. Вы и Оу Баас должны принять решительные меры.

– Да, мы это знаем. Как только завершим расследование, как только получим полный список зачинщиков, мы нанесем удар.

– Арестуете их? – Шаса был поражен.

– Да. Они будут изгнаны из страны на все время войны как враги государства.

Шаса негромко присвистнул.

– Довольно радикально, сэр. Это может привести к серьезным неприятностям.

– Именно поэтому мы должны поймать в сеть их всех разом, одновременно – нам нельзя упускать ни одного. – Блэйн встал. – Я вижу, ты очень устал, Шаса, и я уверен, что мадемуазель Тара желает кое-что тебе сказать. Жду тебя завтра в моем офисе ровно в половине девятого утра.

Они направились к двери кабинета, и тут Блэйн добавил, как бы вспомнив:

– Кстати, твой дед, сэр Гарри, сегодня утром приехал в Вельтевреден.

– Он приехал на свой день рождения, – улыбнулся Шаса. – С нетерпением жду встречи с ним. Надеюсь, вы и фельдмаршал Смэтс придете на праздничный пикник, как обычно.

– Ни за что на свете не пропустил бы этого!

Блэйн открыл дверь кабинета; по другую сторону вестибюля с невинным видом топталась Тара, делая вид, что выбирает книгу на библиотечной полке.

Блэйн усмехнулся:

– Тара, дай Шасе поспать хоть немного этой ночью, слышишь? Я отказываюсь завтра работать с зомби.

Встреча в офисе Блэйна на следующее утро тянулась куда дольше, чем они оба ожидали, а позже продолжилась в кабинете премьер-министра, где фельдмаршал Смэтс лично расспрашивал Шасу. Эти расспросы были настолько подробными, что Шаса чувствовал себя буквально иссушенным от усилий поспеть за стремительной мыслью Оу Бааса. Наконец юноша с облегчением сбежал, унося с собой последнее указание Смэтса:

– Нам нужен этот парень, Белый Меч, кем бы он ни был, и он нам нужен прежде, чем он натворит новых безобразий. Передай это всем, кто участвует в деле.

– Да, сэр.

– Мне нужны списки еще до конца недели. Мы просто обязаны поскорее убрать подальше этих парней.

Была уже середина утра, когда Шаса добрался до штаб-квартиры Управления уголовных расследований и поставил «ягуар» на оставленное для него место.

Комнату для их специальной операции отвели на просторном цокольном этаже. У двери стоял дежурный констебль, и Шаса расписался в журнале. Вход в это помещение разрешался только лицам, внесенным в список. Многие в полиции были известны как члены Оссевабрандвага или как сочувствующие этой организации. Инспектор Луис Нел подбирал свою команду с крайней осторожностью.

Это был лысеющий неразговорчивый мужчина, чей возраст и служебное положение не позволили ему отправиться добровольцем на военную службу за море, что его сильно возмущало. Однако Шаса вскоре обнаружил, что этого человека легко уважать, хотя угодить ему трудно. Им удалось быстро наладить рабочие отношения.

Нел был в рубашке с короткими рукавами, с его губы свисала сигарета, и он говорил по телефону, но тут же прикрыл трубку ладонью и властным жестом подозвал к себе Шасу:

– Где, черт побери, ты пропадал? Я уже хотел отправить поисковый отряд! – выбранил он Шасу. – Садись. Мне нужно с тобой поговорить.

Шаса уселся на угол стола. Пока инспектор продолжал разговор, юноша смотрел сквозь окно в шумную комнату, где работали участники операции. Инспектор Нел собрал восемь детективов и целую стайку стенографисток. Комнату заполняли сигаретный дым и тарахтенье пишущих машинок. Один из телефонных аппаратов на столе инспектора зазвонил, и Нел посмотрел на Шасу:

– Сними трубку… этот чертов коммутатор всех переводит ко мне.

Шаса взял трубку.

– Доброе утро, это отдел уголовных расследований. Чем могу помочь? – сказал он.

В трубке молчали, и он повторил то же самое на африкаансе.

– Здравствуйте, я хочу поговорить с кем-нибудь…

Звонила женщина, молодая и очень взволнованная, она говорила на африкаансе и слегка задыхалась.

– В газете написано, что вам нужно узнать об Оссевабрандваге… Я хочу поговорить с кем-нибудь…

– Моя фамилия Кортни, – заговорил Шаса на африкаансе. – Майор авиации Кортни. Я благодарен вам за то, что вы обратились за помощью в полицию. Вы можете рассказать все мне. – Он старался говорить мягко и ободряюще. Он чувствовал, что женщина боится, что она, возможно, готова передумать и оборвать разговор. – Не спешите. Я вас выслушаю.

– Вы полицейский?

– Да, мадам. Не представитесь?

– Нет! Я не хочу…

Шаса понял свою ошибку.

– Вы абсолютно правы. Вам незачем называть мне ваше имя, – быстро сказал он.

Последовало долгое молчание. Шаса слышал дыхание женщины.

– Не спешите, – негромко повторил он. – Просто скажите то, что хотели сказать.

– Они крадут оружие. – Голос женщины упал до шепота.

– Знаете, какое именно оружие? – осторожно спросил Шаса.

– С оружейной фабрики в Претории, железнодорожные мастерские.

Шаса выпрямился на стуле и сжал трубку обеими руками. Почти все военное вооружение и амуниция производились в железнодорожных мастерских в Претории. Только там имелось тяжелое оборудование, скоростные токарные станки и паровые прессы, способные изготавливать стволы и затворы для винтовок и пулеметов. Цилиндрические оболочки патронов штамповались тоже в Претории, на Монетном дворе, а потом их перевозили все в те же мастерские для окончательной обработки.

– То, что вы говорите, очень важно, – с еще большей осторожностью произнес Шаса. – А вы знаете, как именно они крадут оружие?

– Они кладут в ящики куски железа, а ружья забирают, – прошептала женщина.

– А вам известно, кто это делает? Вы знаете, кто у них главный?

– Я не знаю людей в мастерских, но знаю того, кто главный. Я знаю, кто он.

– Мы должны знать его имя, – убедительно произнес Шаса.

Но женщина молчала. Он чувствовал, что она борется с собой, и если он начнет ее торопить, то испугает.

– Вы хотите мне сказать, кто он такой? – спросил он. – Не спешите.

– Его зовут… – Женщина колебалась, помолчала еще мгновение, а потом выпалила: – Они называют его Вит Сваард – Белый Меч!

Шаса ощутил, как по его коже забегали мурашки, словно на него напали какие-то насекомые, а сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось.

– Что вы сказали?

– Белый Меч… его зовут Белый Меч, – повторила женщина, и тут же в трубке что-то затрещало: связь прервалась.

– Алло! Алло! – закричал в трубку Шаса. – Вы здесь? Не вешайте трубку!

Но, словно в насмешку, слышал лишь статические шумы.

Шаса стоял рядом с письменным столом Блэйна Малкомса, пока тот звонил комиссару полиции на Маршал-сквер в Йоханнесбурге.

– Как только получите ордер на обыск, закрывайте железнодорожные мастерские. Никому не входить и не выходить. Я уже переговорил с командующим Трансвааля. Они с его генерал-интендантом готовы оказать вам полное содействие. И я хочу, чтобы вы немедленно начали обыск, открыли все ящики с оружием на складах и проверили каждый по документам фабрики. Я прилечу туда, вылетаю немедленно. Пусть меня встретит полицейская машина на аэродроме Робертс-Хейтс в… – Он посмотрел на Шасу, взглядом задавая вопрос о времени. – В пять часов вечера сегодня. А пока вы должны приказать всем своим людям, которые будут участвовать в обыске, хранить полную секретность. И еще, комиссар, пожалуйста, отберите только тех, в ком вы уверены, что они не состоят в какой-либо из антиправительственных организаций, в особенности в Оссевабрандваге.

Шаса довез их в «ягуаре» до Янгсфилда, и, когда они остановились рядом с ангаром, Блэйн с трудом разогнул длинные ноги и выбрался из спортивной машины.

– Что ж, по крайней мере, самая изнурительная часть нашего путешествия позади, – заметил он.

Когда Шаса посадил «рапид» и заглушил мотор, на площадке у диспетчерской вышки на Робертс-Хейтс их уже ждал полицейский инспектор. Он направился им навстречу, когда Блэйн и Шаса еще спускались по трапу.

– Как идет дело? – требовательно спросил Блэйн, как только они обменялись рукопожатием. – Что-то уже нашли?

– Ничего, министр. – Инспектор покачал головой. – Мы проверили больше шестисот ящиков с винтовками. Дело идет медленно. Но пока вроде бы все в порядке.

– Сколько всего ящиков на складе?

– Девятьсот восемьдесят.

– Значит, проверили больше половины. – Блэйн покачал головой. – Все равно поедем и посмотрим.

Он надел шляпу и застегнул пальто до самого горла, потому что по аэродрому гулял холодный ветер, напоминавший о снеге в Драконовых горах; трава горного вельда уже серебрилась от раннего мороза. Блэйн и Шаса сели на заднее сиденье черного полицейского «паккарда», и оба молчали во время недолгого пути до центра Претории.

У ворот железнодорожных мастерских стояла двойная охрана – полицейские и военные. Они тщательно проверили пассажиров «паккарда», явно не впечатленные высоким положением Блэйна.

Старший инспектор, руководивший расследованием, находился в кабинете управляющего мастерскими, но его доклад мало что добавил к тому, что они уже знали. До сих пор проверяющие не нашли никаких нарушений ни в производстве, ни в упаковке оружия.

– Проведите меня вокруг, – мрачно приказал Блэйн, и вся компания – Блэйн, Шаса, старший инспектор и управляющий – отправилась в производственные цеха.

Слово «мастерские» едва ли подходило огромной фабрике, на которой они оказались. Изначально предназначенная для обслуживания и ремонта подвижного состава, она была расширена и модернизирована так, что уже могла строить собственные локомотивы. Теперь же длинная производственная линия, вдоль которой они шли, была переделана для производства бронированных автомобилей для войны в пустыне в Северной Африке.

Здесь не стали останавливать работу из-за полицейского расследования, так что под высокой крышей из рифленого железа грохотали паровые прессы и звучала какофония визга токарных станков и перфораторов.

– Сколько у вас людей работает? – Блэйну пришлось кричать, чтобы его расслышали сквозь весь этот адский шум.

– Почти три тысячи – мы сейчас работаем в три смены. Военный заказ.

Управляющий провел их в самое дальнее строение.

– Здесь мы производим стрелковое оружие! – крикнул он. – Или, вернее, его металлические части. Стволы и затворы. Деревянные детали изготавливают подрядчики на стороне.

– Покажите нам последний этап производства и упаковку, – приказал Блэйн. – Проблема там, если она есть.

После сборки и проверки готовые винтовки, британские «Ли-Энфилд Марк-1» калибра.303, смазывали и оборачивали в желтую непромокаемую бумагу, а потом укладывали в длинные зеленые деревянные ящики по десять штук. И наконец ящики грузили на стальные поддоны и везли в пакгауз для отправки.

Когда Блэйн и остальные вошли в пакгауз, они увидели там с десяток полицейских констеблей в форме и не меньше пятидесяти рабочих фабрики в синих комбинезонах. Каждый ящик снимали с высоких стеллажей, один из констеблей открывал его, потом завернутые в бумагу винтовки вынимали и пересчитывали, снова упаковывали в ящики и закрывали крышки. Проверенные ящики укладывали в дальнем конце склада, и Шаса сразу увидел, что осталось открыть и проверить всего около пятидесяти ящиков.

Главный кладовщик поспешил от своего стола к Блэйну и негодующе заговорил:

– Не знаю, кто вы такой, но, если вы тот самый чертов дурак, который приказал все это проделать, вас следует гнать отсюда! Мы уже потеряли дневную продукцию. На боковой ветке ждет товарный поезд, в порту Дурбана ждет конвой, чтобы отвезти оружие нашим парням на север!

Шаса отошел от них и отправился к констеблям.

– Ничего? – спросил он одного из них.

– Мы зря теряем время, – пробурчал тот, не поднимая головы, и Шаса мысленно обругал себя.

Из-за него была потеряна военная продукция целого дня, на него ложилась огромная ответственность, и юношу охватило отчаяние, пока он наблюдал, как открывают, проверяют и снова закрывают ящики с винтовками.

Констебли собрались у дверей склада, а рабочие в комбинезонах ушли, чтобы вернуться на свои места на конвейере. Полицейский инспектор подошел к приехавшей группе.

– Ничего, министр. Мне очень жаль.

– Мы должны были это сделать, – возразил Блэйн, бросив взгляд на Шасу. – Винить тут некого.

– Очень даже следует кого-то винить! – взорвался главный кладовщик. – А теперь, когда вы повеселились, могу я продолжить отгрузку?

Шаса уставился на него. Что-то в поведении этого человека насторожило его, вызвало предупреждающее покалывание в позвоночнике… Эта яростно-оборонительная манера, бегающий взгляд…

«Конечно, – подумал Шаса, – если подмена происходит, она происходит именно здесь, и этот тип наверняка погряз по уши…»

Его ум начал освобождаться от инертности разочарования и упадка духа.

– Хорошо, – согласился Блэйн. – Это была сумасбродная затея. Можете продолжать работу…

– Погодите, сэр, – негромко перебил его Шаса и снова повернулся к кладовщику. – Сколько вагонов вы уже загрузили?

Вот оно снова: бегающий взгляд, короткое колебание… Он собирался соврать. Но потом невольно посмотрел в сторону планшета с документами, лежавшего на столе у двери, что вела на погрузочную площадку.

Шаса быстро подошел к столу и взял пачку погрузочных накладных.

– Три вагона уже погружены, – прочитал он. – Которые?

– Их уже отогнали, – мрачно пробормотал кладовщик.

– Тогда придется снова подогнать их сюда, – быстро вмешался Блэйн.

Блэйн и Шаса стояли рядом под дуговыми лампами на платформе, когда первый из запечатанных грузовых вагонов был отперт и его скользящая дверь открылась. Внутри вагон был до крыши заполнен зелеными деревянными ящиками.

– Если они здесь, то должны лежать в самом низу, – предположил Шаса. – Кто бы этим ни занимался, он постарался бы избавиться от ненужных доказательств как можно быстрее. И свои ящики погрузил бы в первую очередь.

– Разгружайте до конца, – резко приказал Блэйн.

Верхние ящики быстро сняли и поставили на платформе.

– Правильно! – Блэйн показал в глубину вагона. – Достаньте вон тот ящик и откройте.

Крышку сняли, и констебль с грохотом бросил ее на бетон.

– Сэр! – воскликнул он. – Вы посмотрите сюда!

Блэйн шагнул к нему и заглянул в открытый ящик, но тут же быстро поднял глаза.

Главный кладовщик торопливо шел к двери в дальнем конце погрузочной площадки.

– Арестуйте этого человека! – громко закричал Блэйн.

Двое констеблей бросились вперед и схватили кладовщика. Он бешено отбивался, когда его волокли по грузовой платформе.

Блэйн повернулся к Шасе с мрачным видом; его взгляд был суровым.

– Отлично, мальчик, надеюсь, ты доволен. Ты задал нам гору работы, и нас ждет множество бессонных ночей.

Пятнадцать хмурых мужчин сидели за длинным полированным столом желтого дерева в отделанном панелями кабинете министра и молча слушали доклад Блэйна Малкомса.

– Сейчас уже невозможно с точностью установить, какое количество оружия пропало. С начала этого месяца морем ушли две большие партии, но ни одна из них еще не достигла конечного пункта в Каире. Они еще в пути, но нам следует предположить, что часть оружия исчезла из обеих партий. По прикидке это около двух тысяч винтовок и примерно полтора миллиона патронов.

Мужчины вокруг стола неловко пошевелились, но никто из них не произнес ни слова.

– Это, конечно, вызывает тревогу. Однако по-настоящему пугающим аспектом всего дела является кража тем же способом от тридцати до пятидесяти пулеметов Виккерса.

– Это немыслимо, – пробормотал Денейс Рейц. – Этого достаточно, чтобы начать восстание в масштабе всей страны! Может повториться тысяча девятьсот четырнадцатый год. Мы должны проследить, чтобы сведения об этом никуда не просочились. Может начаться паника.

– Мы также должны учесть, – продолжил Блэйн, – те тонны взрывчатки, что похищены из поезда на плато. Их наверняка используют, чтобы разрушить коммуникации и помешать развернуть наши ограниченные военные силы. Так что если начнется бунт…

– Прошу, прежде всего скажите нам, Блэйн, – поднял палец премьер-министр, – есть ли какая-то информация о том, когда нам ожидать, что они откроются и сделают попытку совершить государственный переворот?

– Нет, премьер-министр. Я могу в лучшем случае оценить это приблизительно, на основе того, что мы раскрыли кражу оружия. Воры должны были понимать, что хищение обнаружится, как только первая партия груза дойдет до Каира, и почти наверняка планировали начать до этого.

– Когда судно должно прийти в Каир?

– Примерно через две недели.

– Значит, мы должны считать, что они предпримут попытку уже в ближайшие дни, а не недели?

– Боюсь, это так, премьер-министр.

– Следующий вопрос, Блэйн. Насколько завершено ваше расследование? Есть ли у вас полный список вожаков Оссевабрандвага и штурмовиков?

– Полного списка нет, у нас пока только около шестисот имен. Думаю, в него входят почти все их ключевые фигуры – но, конечно, мы не имеем возможности в этом убедиться.

– Спасибо, Блэйн.

Премьер-министр задумчиво подергал себя за маленькую седую бородку-эспаньолку. Его лицо выглядело почти безмятежным, голубые глаза были спокойными и беззаботными. Все ждали, когда он снова заговорит.

– Насколько влиятельны имена в этом списке? – спросил он наконец.

– Есть администратор Оранжевого Свободного государства.

– Да, о нем мы знаем.

– Двенадцать членов парламента, включая одного бывшего члена кабинета министров.

– Парламентский иммунитет, – пробормотал фельдмаршал Смэтс. – Их мы не можем тронуть.

– Потом еще несколько церковных лидеров, по крайней мере четыре высокопоставленных армейских офицера, крупные государственные служащие, один помощник комиссара полиции.

Блэйн прочитал весь список, и, когда он закончил, премьер-министр уже принял решение.

– Мы не можем позволить себе медлить, – сказал он. – За исключением членов парламента, следует немедленно выписать ордера на арест и интернирование всех из списка подозреваемых. Я подпишу их сразу, как только они будут готовы. А пока вы должны составить план одновременного ареста всех сразу и подготовить для них места в тюрьме.

– У нас есть концлагеря, построенные для итальянских военнопленных в Бавианспурте и Питермарицбурге, – напомнил Блэйн.

– Хорошо, – согласился фельдмаршал Смэтс. – Пусть всех этих людей как можно скорее надежно запрут за колючей проволокой. И я хочу, чтобы пропавшее оружие и взрывчатку нашли, и нашли быстро.

– Мы не можем позволить себе медлить, – осторожно произнес Манфред де ла Рей. – Каждый час представляет собой опасность, каждый день приближает нас к пропасти, неделя может обернуться катастрофой.

– Мы не готовы. Нам нужно время, – заговорил один из других восьми пассажиров в купе первого класса.

В купе находилось восемь человек, включая Манфреда. Они сели на южный экспресс порознь, на разных станциях, расположенных на протяжении последних двухсот миль. Проводник был из сочувствующих, и в коридоре за дверью купе стояли штурмовики в качестве охранников. Никто не мог подойти к купе и подслушать их разговор.

– Вы обещали нам еще десять дней, чтобы завершить подготовку.

– Но у нас нет десяти дней, друг мой. Вы разве не слушали, что я вам говорил?

– Но это невозможно сделать, – упрямо повторил тот же человек.

– Это можно сделать. – Манфред повысил голос: – Это должно быть сделано!

Администратор строго вмешался:

– Довольно, джентльмены. Давайте сохраним пыл для сражения с нашими врагами.

Манфред с видимым усилием изменил тон:

– Прошу прощения за несдержанность. Однако повторяю: у нас нет времени. Хищение оружия из железнодорожных мастерских обнаружено, десять человек арестованы. Один из наших людей на Маршал-сквер сообщил, что получены ордера на задержание более двухсот старших членов организации и что это произойдет в воскресенье – то есть через четыре дня.

– Нам все это известно, – снова вмешался администратор. – Что мы должны сделать сейчас – так это решить, можем ли мы осуществить наш план или от него следует отказаться. Я выслушаю все мнения, а потом мы проголосуем. И подчинимся решению большинства. Давайте сначала послушаем бригадного генерала Купмана.

Все посмотрели на военного. Он был в гражданской одежде, но армейская выправка его выдавала. Он расстелил на складном столе крупномасштабную карту, чтобы использовать ее для иллюстрации своего доклада, который он озвучил профессиональным бесстрастным голосом. Прежде всего он изложил состояние вооружения армии и расположение ее частей, самолетов и бронированных машин, которые остались в стране, а после продолжил:

– Итак, вы видите, что две главные точки сосредоточения – это тренировочный лагерь пехоты, казармы на Робертс-Хейтс и в Дурбане, они ожидают посадки на корабли, чтобы воевать за границей. Учитывая, что за пределами страны находятся сто шестьдесят тысяч военных, остается не более пяти тысяч. У них нет современных самолетов, кроме пятидесяти тренировочных «гарвардов». Вполне осуществимо запереть эти части на их нынешних позициях, по крайней мере на первые, критические дни, пока не будет захвачен полный контроль. А этого можно достигнуть, уничтожив все главные дороги и железнодорожные мосты, в особенности через реки Вааль, Оранжевую и Мзундузи.

Он говорил еще десять минут, а потом подвел итог:

– Наши люди есть на всех важных позициях, вплоть до штаба генерала, и они смогут оградить нас от любых решительных действий армии. После этого они арестуют людей Смэтса в штабе и привлекут армию на нашу сторону, чтобы поддержать республиканское правительство.

Один за другим остальные представили свои соображения. Манфред взял слово последним.

– Джентльмены, – начал он, – в течение последних двенадцати месяцев я постоянно поддерживал по радио связь с германским абвером через их представителя в португальской Анголе. Он передал, что высшее немецкое командование и сам фюрер полагаются на нас. И сейчас немецкая субмарина «Альтмарк» находится в трехстах морских милях от Кейптауна, нам везут больше пятисот тонн вооружения и боеприпасов. Она ждет только сигнала, чтобы поспешить нам на помощь.

Он говорил тихо, но убедительно – и чувствовал, как настроение меняется в его пользу.

Когда он закончил, наступило недолгое, но глубокое молчание, а потом администратор сказал:

– Теперь у нас есть все факты. Мы должны принять решение. Это так. Прежде чем правительство сможет арестовать и заключить в тюрьму нас и других законных лидеров нашего народа, мы приведем в действие наш план. Мы восстанем, свергнем нынешнее правительство и возьмем власть в свои руки, чтобы вернуть наш народ на путь свободы и справедливости. Я спрошу каждого из вас по очереди – вы скажете «да» или «нет»?

– Ja, – сказал первый.

– Ek stem ja – я говорю «да».

– Ek stem ook ja – я тоже говорю «да».

Наконец администратор подвел итог:

– Мы все согласны, ни один из нас не высказался против выступления. – Он помолчал и посмотрел на Манфреда де ла Рея. – Вы говорили о сигнале к началу восстания. Это нечто, что перевернет страну. Можете теперь сообщить нам, что это за сигнал?

– Этим сигналом будет убийство предателя Яна Кристиана Смэтса, – ответил Манфред.

Все молча уставились на него. Ясно было, что хотя каждый ожидал чего-то весомого, но именно этого не предвидел никто.

– Все детали этой политической казни тщательно продуманы, – продолжил Манфред, убеждая их. – В Берлине разработали три разных плана на случай непредвиденных обстоятельств, все на разные даты, в зависимости от обстоятельств. Первый план, на самую раннюю дату, в точности подходит для нашей теперешней цели. Смэтс будет казнен в ближайшую субботу. Через три дня от сегодняшнего числа, за день до того, как будут задействованы ордера на арест наших лидеров.

Молчание длилось больше минуты, потом администратор спросил:

– Где? Как это будет сделано?

– Вам не нужно этого знать. Я сделаю все, что необходимо, один, без посторонней помощи. И только от вас будут зависеть быстрота и энергичность действий, как только распространится весть о смерти Смэтса. Вы должны шагнуть в оставленную им пустоту и взять бразды правления в свои руки.

– Пусть будет так, – тихо произнес администратор. – Мы будем готовы, когда наступит момент, и пусть Господь благословит нашу битву.

Из восьми человек, сидевших в том купе, в вагоне остался только Манфред, когда экспресс отошел от вокзала в Блумфонтейне и начал долгий пробег к Кейптауну.

– У меня есть разрешение на хранение огнестрельного оружия в поместье, – сказал Манфреду Сакки ван Вуурен, управляющий винодельней. – Мы используем его, чтобы отстреливать павианов, что спускаются с гор и нападают на виноградники и фруктовые сады.

Он шел впереди, показывая дорогу в холодный полумрак погребов.

– Любой, кто услышит несколько выстрелов со стороны гор, не обратит на них внимания. Но если вас спросят, скажите, что вы работаете в поместье, и отправьте их ко мне.

Он открыл фальшивое днище одной из винных бочек и отступил назад, а Манфред опустился на колени и вскрыл одну из водонепроницаемых канистр.

Первым делом он достал радиоприемник и вставил в него новые батареи, которые раздобыл для него ван Вуурен. Приемник помещался в холщовом походном мешке, и его легко можно было перемещать.

Манфред открыл вторую канистру и извлек из нее футляр с винтовкой. Это был снайперский «Маузер-98» с особыми боевыми качествами, позволявшими пуле в 173 грана развивать скорость в две с половиной тысячи футов в секунду. К винтовке прилагались пятьдесят патронов 7-57 с остроконечными пулями, особым образом видоизмененными вручную одним из технических экспертов Немецкой компании по производству оружия и боеприпасов, и оптический прицел фирмы Цейса. Манфред прикрепил прицел к винтовке и заполнил магазин. Остальное снаряжение он уложил заново и спрятал канистры в бочку с фальшивым дном.

Ван Вуурен отвез его в одну из долин в горах Хоттентотс-Холланд на своем побитом старом «форде», и, когда дорога окончательно исчезла, оставил его там и отправился обратно по извилистому каменистому спуску.

Манфред провожал его взглядом, пока тот не скрылся из вида, а потом поднял свой мешок и винтовку и стал подниматься выше. У него еще имелась масса времени, спешить не приходилось, но тяжелая физическая нагрузка доставляла ему удовольствие, и он поднимался длинными упругими шагами, наслаждаясь струйками пота на лице и теле.

Он пересек предгорье, спустился в лесистую долину, а потом снова стал подниматься – к главной гряде за ней. Вблизи от гребня он остановился и настроил радиоприемник, растянув антенны между вершинами двух кривых деревьев и сориентировав их строго на север.

Потом уселся, прислонившись спиной к валуну, и съел сэндвичи, приготовленные для него малышкой Сарой. Время связи с агентом абвера в Луанде, столице португальской Анголы, составляло пятнадцать часов по Гринвичу, и Манфреду пришлось ждать еще почти час.

Поев, он положил на колени «маузер» и стал заново знакомиться с ощущением оружия в руках, проверяя затвор, прижимая к плечу приклад и выискивая сквозь прицел разные предметы внизу на склоне.

В Германии он бесконечно тренировался с этой самой винтовкой и знал, что с расстояния в триста метров может выбирать, в какой глаз человека попасть. Однако было жизненно важно снова проверить оружие, чтобы иметь полную уверенность, что прицел не сбился. Ему требовалась цель, максимально напоминающая человеческое тело, но с того места, где он сидел, Манфред не находил ничего подходящего. Он аккуратно отложил винтовку в сторону, посмотрел на наручные часы и сосредоточился на радиоприемнике.

Он установил ключ для азбуки Морзе и открыл блокнот на той странице, где уже записал свое сообщение в виде кода. Размяв пальцы, он стал передавать сообщение, работая бронзовым ключом быстро и четко, зная, что оператор в Луанде, далеко на севере, должен узнать его стиль и примет его как доказательство даже скорее, чем кодовое имя.

«База Орла, это Белый Меч».

После четвертого раза ему ответили. Сигнал в наушниках оказался чистым и сильным.

«Продолжай, Белый Меч».

«Подтверждаю: план один в действии. Повторяю: план один. Подтвердите».

В длинных передачах не было нужды, они лишь могли увеличить шансы выслеживания или перехвата. Все было организовано с тевтонским вниманием к деталям еще до того, как Манфред покинул Берлин.

«Понял: план один. Удачи. Конец связи. База Орла».

«Конец связи. Белый Меч».

Манфред собрал провода антенны, снова упаковал приемник и уже собрался забросить мешок на плечо, когда в горах прогрохотал выстрел, раскатившись эхом между утесами, и Манфред прижался к земле за валуном и потянулся к «маузеру». Ветер дул в его сторону, и он замер в ожидании.

Он лежал почти полчаса не шевелясь, напряженный и внимательный, изучая взглядом дно долины внизу, прежде чем заметил наконец первое движение среди нагромождения поросших лишайником камней и низкорослых кустов протеи.

Павианы мчались обычным порядком: с полдюжины молодых самцов впереди, самки и детеныши в центре, и три огромных серых патриарха – в арьергарде. Малыши висели вверх ногами под животами матерей, цепляясь крохотными лапками за густую грубую шерсть и поворачивая в разные стороны розовые безволосые мордочки. Детеныши постарше сидели на спинах матерей, как жокеи. Три мощные боевые особи в конце стаи следовали за сородичами, надменно раскачиваясь и с силой отталкиваясь от земли. Они скакали на четырех лапах, высоко держа голову, почти по-собачьи; на длинных заостренных мордах блестели близко посаженные яркие глаза.

Манфред выбрал самую крупную из трех обезьян и принялся наблюдать за ней сквозь линзы оптического прицела. Он позволил зверю подниматься по склону до тех пор, пока тот не очутился в трехстах метрах от того места, где он лежал.

Самец павиана внезапно прыгнул вперед и проворно забрался на вершину серого валуна размером с небольшой коттедж. Там он уселся на задних лапах, опираясь локтями о колени, почти в человеческой позе, и зевнул, широко разинув огромную пасть. Его острые желтые клыки в длину не уступали мужскому указательному пальцу.

Манфред потянул спусковой крючок осторожно, пока наконец тот не щелкнул почти неслышно, потом установил визир прицела на лбу павиана и удерживал цель сотую долю секунды. Затем коснулся спуска, все так же сосредоточенно глядя на покатый шерстистый лоб павиана, и винтовка ударила его в плечо. Звук выстрела разнесся по всей долине. Эхо прокатилось между утесами затихающими раскатами грома.

Павиан слетел с валуна спиной вперед, а стая с пронзительным паническим визгом помчалась вниз по склону.

Манфред встал, вскинул мешок на плечо и осторожно направился вниз. Тело обезьяны он нашел у основания валуна. Павиан еще рефлекторно дергался, но верхней половины головы у него не было. Ее снесло на уровне глаз, будто ударом топора, и яркая кровь лилась из черепа, стекая по камням.

Манфред ногой перевернул тушу и удовлетворенно кивнул. Специальная пуля с пустым наконечником обезглавила бы и человека так же аккуратно, а винтовка доказала свою точность на расстоянии в три сотни метров.

– Теперь я готов наилучшим образом, – пробормотал Манфред и направился обратно.

Шаса не был дома, в Вельтевредене, и не видел Тару с тех пор, как они с Блэйном вернулись из Претории на «рапиде» после обнаружения украденного оружия.

Все это время он не покидал штаб-квартиру Управления уголовных расследований. Он ел в полицейском буфете и ухватывал несколько часов сна в спальне, которую устроили на этаже над комнатой оперативников. Остальное время он был полностью поглощен подготовкой к запланированной полицейской облаве.

В одной только Капской провинции предстояло взять под стражу почти сто пятьдесят подозреваемых, и для каждого из них нужно было выписать ордер, определить предполагаемое местонахождение субъекта и выбрать полицейских для каждого ареста.

Воскресенье выбрали намеренно, потому что почти все субъекты были благочестивыми кальвинистами, приверженцами голландской реформатской церкви и наверняка собирались утром посетить богослужение. Поэтому имелась возможность вычислить с высокой степенью вероятности, где они окажутся, и при этом, скорее всего, благодаря религиозному настроению в них ослабнет подозрительность и они не смогут оказать какое-либо сопротивление полицейским.

Уже в середине дня в пятницу Шаса вспомнил, что на следующий день предстоит пикник в честь дня рождения его деда, и позвонил матери в Вельтевреден из полицейского управления.

– Ох, chéri, это неприятная новость! Сэр Гарри будет так разочарован! Он спрашивает о тебе каждый день с тех пор, как приехал, и мы все с нетерпением тебя ждем!

– Мне жаль, мама.

– А ты не можешь сбежать к нам, хотя бы на часок?

– Это невозможно. Поверь, мама, я так же разочарован, как и все вы.

– Тебе необязательно подниматься с нами на гору, Шаса. Просто выпьешь бокал шампанского в Вельтевредене, прежде чем мы отправимся. И сможешь сразу вернуться и делать то, что ты там делаешь, раз это так важно. Ради меня, chéri, неужели ты хотя бы не попытаешься?

Она почувствовала, что Шаса колеблется.

– Блэйн и фельдмаршал Смэтс тоже будут здесь. Они оба обещали. Если ты приедешь в восемь, просто пожелать счастья своему деду, обещаю, в половине девятого ты уже сможешь уехать.

– Ох, мама, хорошо, – сдался Шаса и усмехнулся в трубку. – А тебе не кажется скучным всегда добиваться своего?

– Это нечто такое, что я научилась терпеть, chéri, – засмеялась в ответ Сантэн. – До завтра!

– До завтра, – подтвердил он.

– Я тебя люблю, chéri.

– И я тебя люблю, мама.

Шаса повесил трубку, чувствуя себя слегка виноватым из-за того, что поддался ей, и уже собирался позвонить Таре, чтобы сказать, что не сможет отправиться с ней на пикник, когда его через комнату окликнул один из сержантов:

– Командир эскадрильи Кортни, вам звонят.

– Кто?

– Она не сказала, какая-то женщина.

И Шаса улыбнулся, идя через комнату. Тара опередила его и позвонила первой.

– Привет, это ты, Тара? – спросил он в трубку, но в трубке молчали, только слышалось чье-то тихое нервное дыхание.

Шаса мгновенно насторожился и понизил голос, стараясь придать ему дружеский и поощрительный тон, когда перешел на африкаанс:

– Командир эскадрильи Кортни слушает. Это та леди, с которой я уже говорил?

– Ja. Это я…

Шаса узнал этот голос, молодой, задыхающийся, испуганный.

– Я вам очень благодарен. То, что вы сделали, спасло много жизней… жизней невинных людей.

– Я ничего не видела в газетах про те ружья, – прошептала женщина.

– Вы можете гордиться тем, что сделали, – сказал Шаса и тут же по вдохновению добавил: – Могло погибнуть много людей – возможно, даже женщины и маленькие дети.

Похоже, слова «маленькие дети» помогли ей решиться, и она выпалила:

– Все равно еще есть большая опасность. Они задумали что-то ужасное, Белый Меч хочет сделать это. Скоро, очень скоро. Я слышала, как он говорил, что это станет сигналом, перевернет всю страну с ног на голову…

– А вы можете сказать мне, что это такое? – спросил Шаса, стараясь не напугать ее, говоря негромко и убедительно. – Что именно он задумал?

– Не знаю. Я только знаю, что это произойдет очень скоро.

– А вы можете узнать?

– Я не знаю… могу попытаться.

– Ради всех, ради женщин и малышей, вы постараетесь выяснить?

– Да, я попробую.

– Я буду здесь, у этого телефона… – Шаса вдруг вспомнил о своем обещании Сантэн. – Или по этому номеру… – Он продиктовал женщине номер в Вельтевредене. – Сначала позвоните сюда, а потом по другому номеру, если здесь меня не будет.

– Я поняла.

– Вы можете сказать мне, кто такой Белый Меч? – Шаса пошел на рассчитанный риск. – Вам известно его настоящее имя?

Но связь тут же прервалась. Женщина повесила трубку.

Шаса уставился на свою трубку. Он чувствовал, что окончательно испугал ее последним вопросом, и его охватило смятение.

«Что-то такое, что перевернет всю страну с ног на голову».

Сказанное женщиной не выходило у Шасы из головы, и его переполнило зловещее предчувствие надвигавшейся беды.

Манфред спокойно ехал по Де-Вааль-драйв, мимо университетских зданий. Было уже за полночь, улицы почти опустели, разве что редкие пятничные пьяницы неуверенно брели домой. Манфред вел невзрачный маленький «моррис», винтовка лежала в багажнике под куском старого брезента. Манфред надел синий полукомбинезон железнодорожника, а поверх него – плотный рыбацкий свитер и тяжелое пальто.

Он ехал на выбранную позицию уже сейчас, чтобы избежать опасности быть замеченным на горе при дневном свете с винтовкой. В выходные дни склоны Столовой горы заполнялись любителями пеших прогулок, скалолазами, наблюдателями за птицами и компаниями, устроившими пикники, а заодно бойскаутами и влюбленными парочками.

Миновав здание главного лесничества, Манфред повернул на Родс-авеню, потом поехал по дороге вверх, мимо ботанического сада Кирстенбош, и огромная гора уже закрывала половину звездного ночного неба. Дорога вилась вокруг нижних склонов, через густой лес. Прежде чем Манфред добрался до перевала Констанция-Нек, он замедлил ход и посмотрел в зеркало заднего вида, убеждаясь, что никакая машина не следует за ним. Потом выключил фары и резко свернул на лесную тропу.

Манфред ехал очень медленно, не быстрее пешехода, пока не добрался до ворот лесного хозяйства. Тогда он остановился и, не глуша мотор, подошел к воротам и вставил ключ в висячий замок. Ключ дал ему Рольф и заверил, что лесник – их друг. Ключ повернулся легко, и Манфред завел «моррис» на территорию лесного хозяйства и закрыл ворота. Он протянул сквозь скобы замка цепь, но запирать его не стал.

Теперь он находился в начале узкой конной тропы и поехал по ней вверх, минуя серию крутых поворотов. Он миновал поперечную тропу, что опоясывала гору на высоте триста метров над уровнем моря. Еще через милю, уже под самой вершиной, он свернул с конной тропы, чтобы «моррис» не попался на глаза случайному любителю горных прогулок. Достал из багажника «маузер» и аккуратно завернул его в тонкий брезент. Потом запер дверцы «морриса» и направился обратно, вниз, к поперечной тропе, неся винтовку на плече. Он старался как можно меньше пользоваться фонарем, включая его лишь на секунды, чтобы осветить тропу, и заслоняя луч своим телом.

Через двадцать минут он оказался у другой, пересекающей тропы, что поднималась прямиком к ущелью Скелетов, и включил фонарь, чтобы увидеть квадратный бетонный указатель и прочитать надпись на нем: «Тропа Смэтса»

Бетонный блок больше походил на надгробие, чем на указатель, и Манфред мрачно усмехнулся соответствию надписи. Благодаря старому фельдмаршалу этот подъем стал самым известным из всех маршрутов к вершине.

Манфред поднимался быстро, без передышек, все тысячу двести футов до ущелья Скелетов, пока не добрался до Брекфаст-рок на плато. Здесь он немного помедлил, чтобы посмотреть назад. Далеко под ним долина Констанция затаилась в ночи, освещенная лишь звездной пылью фонарей. Он отвернулся от нее и начал последние приготовления. Манфред уже разведал местность два дня назад, выбрал позицию, откуда собирался стрелять, и отмерил шагами точное расстояние от этого места до той точки на тропе, где человек становился видимым во время подъема к вершине.

Теперь Манфред подошел к выбранной позиции. Она представляла собой углубление между двумя валунами, слегка прикрытое кустами. Он расстелил брезент на низком жестком папоротнике, а потом растянулся на нем во весь рост, прижимая растения к земле и превращая их в удобный матрас.

Поерзав на месте, он приложил приклад «маузера» к щеке и прицелился в начало тропы в двухстах пятидесяти метрах от себя. Через цейсовские линзы он мог рассмотреть каждую веточку куста, что рос рядом с тропой, ветки резко вырисовывались на фоне рассеянного света, что лился из долины внизу.

Манфред положил винтовку на брезент перед собой так, чтобы можно было мгновенно взять ее. Потом поднял до ушей воротник пальто и съежился. Предстояло долгое холодное ожидание, и, чтобы скоротать время, Манфред стал заново анализировать весь тот замысел, что привел его на это место, и шансы на то, что завтра утром, чуть раньше или чуть позже половины одиннадцатого, его цель поднимется по тропе, носящей ее имя, и окажется перед цейсовским прицелом.

Судя по досье Яна Кристиана Смэтса, тщательно собранному в Берлине абвером и внимательно изученному Манфредом, в течение последних десяти лет в каждую годовщину этой даты фельдмаршал поднимался сюда, соблюдая договоренность со старым другом, и теперь судьба нации зависела от того, поступит ли он так же и в этот раз.

Шаса проехал через ворота Анрейта на длинную подъездную дорогу к шато. Перед Вельтевреденом уже стояло с десяток автомобилей, и среди них – «бентли» Блэйна. Шаса поставил «ягуар» рядом с ним и посмотрел на часы. Было десять минут девятого. Он опоздал, и матушка рассердится, она ведь была ярой сторонницей пунктуальности.

Но Сантэн снова удивила его, вскочив из-за длинного стола в столовой и бросившись к нему с объятиями. Вся компания из двадцати человек уже собралась на один из знаменитых завтраков Вельтевредена. Буфет у стены ломился под тяжестью серебра и еды. Слуги в длинных канза и красных маленьких фесках расцвели улыбками, увидев Шасу, а гости, сидевшие за столом желтого дерева, радостно заговорили.

Все они были здесь, все, кого любил Шаса: дедушка Гарри восседал во главе стола, энергичный, как эльф; рядом с ним – Анна, ее красное лицо сморщилось от постоянных улыбок, словно морда добродушного бульдога; Блэйн; Тара, такая же прекрасная, как это весеннее утро; Мэтти, рыжая, сплошь в веснушках; Оу Баас и, конечно, матушка. Не хватало только Дэвида.

Шаса подошел к каждому по очереди, смеясь и обмениваясь шутками, обнимая, пожимая руки, целуя. Гости весело заахали и даже засвистели, когда он чмокнул Тару в зарозовевшую щеку. Шаса вручил дедушке Гарри свой подарок и стоял рядом, пока тот разворачивал первое издание «Путешествий» Бёрчелла[29] и восторгался. Потом почтительно пожал руку Оу Баасу и просиял от удовольствия, когда тот негромко заметил:

– Ты хорошо работаешь, kêrel[30].

Наконец он обменялся парой слов с Блэйном, прежде чем положить в свою тарелку еды и занять место между Тарой и матерью.

Он отказался от шампанского: «Мне сегодня работать» – и касался ногой ноги Тары под столом, веселясь вместе со всеми.

Но очень скоро все уже поднялись из-за стола, и женщины отправились за своими пальто, а мужчины вышли к машинам и стали проверять, все ли коврики и корзины для пикника погружены.

– Жаль, что ты не можешь поехать с нами, Шаса, – заговорил дедушка Гарри, отведя внука в сторону. – Я надеялся, мы сможем поболтать, но я уже слышал от Блэйна, насколько важна твоя работа.

– Я постараюсь приехать сюда завтра вечером. Острый момент должен будет уже миновать.

– А я не хочу возвращаться в Наталь, пока мы не побудем хоть немного вдвоем. Ты единственный, кто носит фамилию Кортни, и мой единственный внук.

Шаса испытал прилив глубокой любви к этому мудрому и мягкому старому человеку; каким-то странным образом тот факт, что они оба получили увечья – нога сэра Гарри и глаз Шасы, – казалось, создал еще более прочную связь между ними.

– Я уже много лет не бывал у вас с Анной в Теунис-краале, – внезапно вырвалось у Шасы. – Можно мне приехать к вам на пару недель?

– Ничто не доставило бы мне большего удовольствия! – Сэр Гарри обнял его, и в этот момент к ним подошел фельдмаршал Смэтс.

– Все болтаешь, старина Гарри, никак тебе не остановиться? Пойдем, нам еще на гору подниматься, а тот, кто придет последним, проштрафится!

Старые друзья улыбнулись друг другу. Они могли бы быть братьями – оба худощавого телосложения, но жилистые и подтянутые, оба с маленькими седыми бородками-эспаньолками и с потрепанными старыми шляпами на головах.

– Вперед! – Сэр Гарри взмахнул своей тростью, подхватил фельдмаршала под руку и повел к заднему сиденью желтого «даймлера» Сантэн.

«Даймлер» возглавил процессию, за ним ехал «бентли» Блэйна, и Тара послала Шасе воздушный поцелуй на прощанье. Он остался на крыльце Вельтевредена; и когда все уехали, вокруг стало очень тихо.

Шаса вернулся в дом, поднялся в свою комнату, достал из комода груду чистых рубашек, носков и белья и сунул в сумку.

По пути вниз он свернул в сторону, зашел в кабинет Сантэн и взялся за телефон. Ответил ему дежурный сержант штаб-квартиры уголовных расследований.

– Привет, сержант. Для меня есть какие-нибудь сообщения?

– Подождите, сэр, я должен проверить. – Он вернулся через несколько секунд. – Был только один звонок, сэр, десять минут назад. Женщина… она не назвалась.

– Спасибо, сержант.

Шаса быстро повесил трубку. И заметил, что рука у него дрожит, а дыхание участилось. Женщина… она не назвалась. Это должна быть она. Почему она не позвонила ему сюда? У нее ведь есть номер.

Он стоял над телефоном, желая, чтобы тот зазвонил. Но ничего не происходило. Через пять минут Шаса принялся расхаживать по кабинету, беспокойно мечась между застекленной дверью и огромным позолоченным письменным столом Луи Кваторзе, не сводя глаз с молчащего телефона. Он мучился сомнениями – не вернуться ли ему в штаб-квартиру на случай, если она снова позвонит туда, но что, если ее звонок поступит сюда? А если он позвонит сержанту – это перекроет линию и она не сможет дозвониться.

– Ну же! – умолял Шаса. – Ну же, давай!

Он посмотрел на свои часы – на колебания он потратил уже тридцать пять минут.

– Мне придется это прекратить. Не могу же я стоять здесь весь день.

Шаса подошел к столу. И потянулся к телефону, но не успел его коснуться, как тот зазвонил. Шаса не был к этому готов, звук ударил его по нервам, и он схватил трубку.

– Командир эскадрильи Кортни, – заговорил он на африкаансе. – Это вы, мефроу?

– Я забыла номер… мне пришлось вернуться за ним домой, – сказала женщина. Она слегка хрипела от напряжения – видимо, бежала. – Я не могла позвонить раньше… там были люди, мой муж…

Она резко умолкла. Она сказала слишком много.

– Все в порядке. Не беспокойтесь, все в порядке.

– Нет, – возразила она. – Это ужасно, то, что они собираются сделать. Это просто ужасно.

– Хотите мне рассказать?

– Они хотят убить фельдмаршала…

– Фельдмаршала?

– Да, Оу Бааса… фельдмаршала Смэтса.

Шаса пару мгновений просто не мог говорить, но потом сосредоточился.

– Вы знаете, когда они хотят это сделать?

– Сегодня. Они застрелят его сегодня.

– Это невозможно! – Шаса не хотел в такое верить. – Сегодня Оу Баас уехал на Столовую гору. Он на пикнике вместе с…

– Да! Да! – всхлипывала женщина. – На горе! Белый Меч ждет его на горе!

– О боже мой… – выдохнул Шаса.

Ему показалось, что его парализовало. Ноги словно налились бетоном, а на легкие рухнул огромный груз, так что мгновение он не мог дышать…

– Вы храбрая женщина, – сказал он наконец. – Спасибо вам за то, что вы сделали.

Он бросил трубку на рычаг и рывком выдвинул ящик письменного стола Сантэн. Два пистолета «беретта» с золотой гравировкой лежали в подарочном ящичке. Шаса вынул один из них из мягкого зеленого гнездышка и проверил обойму. В ней было шесть патронов, запасная обойма лежала в ящике отдельно. Шаса сунул пистолет за пояс, обойму – в карман и повернулся к двери.

Пистолет был бесполезен при расстоянии большем, чем дальность его выстрела, но охотничьи винтовки были заперты в шкафу в оружейной комнате, патроны хранились отдельно, а ключ лежал в «ягуаре»… пришлось бы потратить много драгоценных минут, бегая за ним, открывая шкаф, снимая с цепочки «манлихер» калибра 9.3, разыскивая патроны… Шаса не мог себе позволить тратить на это время. Пикник начался почти сорок минут назад. Возможно, они уже на полпути к вершине горы. Все, кого он любил, находились там… и их ждал убийца.

Шаса промчался вниз по ступеням и прыгнул в открытую кабину «ягуара». Машина с ревом рванулась с места; он круто развернулся, из-под колес полетел гравий, и «ягуар» понесся по длинной подъездной дороге, стрелка указателя быстро поднялась до отметки в восемьдесят миль в час. Шаса вылетел за ворота Анрейта и погнал машину по крутым поворотам, подъемам и спускам горной дороги вокруг подножия Столовой горы. Не раз и не два он едва не слетал с дороги, когда «ягуар» рычал и визжал шинами на поворотах, но спустя пятнадцать минут он въехал в ворота ботанического сада и наконец добрался до парковки за домом смотрителя. Все машины стояли там неровным рядом – и «даймлер», и «бентли», и «паккард» Денейса Рейца, – но людей не было.

Шаса бросил быстрый взгляд на гору, что возвышалась на две тысячи футов над ним. Он сразу различил тропу, выходившую из леса и зигзагами поднимавшуюся к ущелью Скелетов, мимо огромного камня Брекфаст-рок, торчавшего прыщом на фоне неба, а потом пересекавшую каменную россыпь перед плато.

На тропе виднелась цепочка движущихся точек, только что появившаяся из леса. Оу Баас и дед шли обычным энергичным шагом, доказывая друг другу, насколько они крепки; и когда Шаса прикрыл ладонью глаза от солнца, он различил желтое платье матери и бирюзовую юбку Тары – просто крошечные пятнышки цвета на фоне серой и зеленой стены горы. Они сильно отстали от лидеров.

Шаса побежал. Он одолел первый плавный подъем длинными шагами, подгоняя себя. Добравшись до поперечной тропы на высоте триста метров, задержался возле бетонного указателя, чтобы сделать несколько глубоких вдохов. И оценил тропу впереди.

Отсюда она поднималась очень круто, петляя через лес, следуя вдоль берега ручья по ряду неровных каменных ступеней. Шаса бросился вперед, но его городские ботинки на тонкой кожаной подошве не годились для такого подъема. Он уже тяжело дышал, его рубашка насквозь пропиталась потом, когда он выбежал из леса. До вершины оставалась еще почти тысяча футов, но Шаса сразу увидел, что догоняет компанию.

Они шли по тропе друг за другом. Две фигуры впереди – дедушка и Оу Баас; с такого расстояния различить их было невозможно, но в нескольких шагах за ними поднимался Блэйн. Он явно не спешил, чтобы не вынуждать двух стариков выбиваться из сил. Остальные участники пикника двигались группами и поодиночке, едва одолев половину склона, а женщины сильно отстали.

Шаса набрал в грудь воздуха и закричал. Женщины остановились и оглянулись.

– Стойте! – изо всех сил кричал Шаса. – Остановитесь!

Одна из женщин помахала ему – похоже, это была Мэтти, – и они продолжили путь. Они не узнали его и не расслышали его слов. Просто приняли его за другого любителя пеших прогулок. Он зря терял время, старики уже находились перед самой вершиной.

Шаса поспешил вверх, перепрыгивая через неровности тропы, заставляя себя не обращать внимания на жжение в легких и немеющие от усталости ноги, подгоняя себя одним лишь усилием воли.

Тара оглянулась, когда он был всего в десяти футах под ней.

– Шаса! – воскликнула она, радостно, но удивленно. – Что ты тут…

Он промчался мимо нее.

– Не могу остановиться, – буркнул он на ходу и поспешил дальше, мимо Анны и матери.

– Что случилось, Шаса?

– Потом!

На слова у него не хватало дыхания, все его существование заключалось в измученных ногах, а пот заливал глаза, затуманивая зрение.

Он увидел, как двое впереди миновали последний отрезок пути перед вершиной, остановился и снова попытался крикнуть. Но из его груди вырвался лишь болезненный хрип, и он увидел, как дед и Оу Баас вышли со склона на плоскую вершину, а Блэйн отстал от них на каких-нибудь двадцать шагов.

Выстрел приглушило расстояние, но даже Шаса узнал резкий характерный треск «маузера».

Откуда-то у него снова взялись силы, и он взлетел по склону, прыгая с камня на камень. Одиночный выстрел, казалось, эхом отдавался в его голове, и он услышал чей-то крик, или, возможно, это было лишь его собственное всхлипывающее дыхание и гром крови в его барабанных перепонках.

Манфред де ла Рей всю ночь пролежал в своем укрытии. На рассвете он встал и помахал руками, присел несколько раз и повернулся в стороны, разминая мышцы и изгоняя холод, проникший сквозь пальто до самых костей. Отойдя на несколько шагов в сторону, он опорожнил мочевой пузырь.

Потом снял пальто и свитер – все это он купил у торговца подержанной одеждой на улице Парейд. Вещи не имели ярлыков и никак не могли привести к нему. Манфред свернул все в узел и затолкал под ближайший камень. Потом снова устроился в укрытии, растянувшись на брезенте. Несколько стеблей травы закрывали линию огня, он оборвал их и прицелился в начало тропы.

Теперь цель была отчетливо видна, ему ничто не мешало. Манфред загнал патрон из обоймы в казенную часть «маузера», взглядом проследив, как тот встал на место, и передернул затвор.

Он еще раз проверил цель, на этот раз положив палец на спусковой крючок и осторожно потянув его до тихого щелчка. Потом сдвинул указательным пальцем предохранитель и положил винтовку на брезент перед собой.

Теперь он застыл в полной неподвижности. Терпеливый, как леопард на дереве над водопоем, когда живыми остаются лишь желтые глаза, он спокойно пережидал часы, ни на мгновение не ослабляя бдительности.

Когда это произошло, оно произошло с внезапностью, которая могла захватить другого наблюдателя врасплох. Никаких предупреждений, никаких звуков шагов или голосов. Расстояние было слишком большим для этого. Внезапно в начале тропы появилась человеческая фигура, обрисовавшись силуэтом на небесной синеве.

Но Манфред был к этому готов. Он плавным коротким движением прижал винтовку к плечу и приник к оптическому прицелу. Ему незачем было настраивать прицел, человек мгновенно появился в поле его зрения, увеличенный, четко обозначенный.

Это был старый мужчина с худыми узкими плечами, одетый в белую рубашку с открытым воротом и пожелтевшую от времени панаму. Его седая бородка-эспаньолка блеснула на ярком солнечном свете. Точка прицела уже идеально лежала в самом центре его узкой груди, чуть ниже треугольного выреза рубашки. «Не стоит соблазняться выстрелом в голову, – решил Манфред, – выстрелю ему в сердце».

Он коснулся спускового крючка, и «маузер» грохнул возле его уха, а приклад ударил в плечо.

Манфред видел, куда попала пуля. Она вонзилась в белую рубашку на тощей старой груди, и Манфред даже увидел, как она вышла. Да, она вылетела из спины старика с длинным розовым хвостом крови и плоти, словно перо фламинго, и хрупкое тело исчезло из вида, упав в траву в облаке крови, которое на тысячную долю секунды задержалось в чистом утреннем воздухе, а потом осело.

Манфред вскочил и побежал. Он знал каждый ярд маршрута отступления к «моррису», а дикий восторг придал силы и скорости его ногам.

За его спиной кто-то закричал, это был жалобный, недоверчивый крик, но Манфред не остановился и не оглянулся.

Шаса вырвался на вершину. Двое мужчин стояли на коленях рядом с телом, лежавшим в траве на краю тропы. Они с одинаково потрясенным выражением посмотрели на Шасу.

Шаса бросил лишь один взгляд на тело, лежавшее лицом вниз. Видимо, пуля была разрывной, раз оставила такое огромное выходное отверстие. В эту дыру Шаса мог бы просунуть два кулака.

Надежды не оставалось. Он был мертв. Шаса взял себя в руки. Для горя время придет позже. Сейчас – время мести.

– Вы видели, кто это был? – выдохнул он.

– Да. – Блэйн вскочил на ноги. – Мельком видел. Он побежал вокруг утеса Оудекрааль, – сказал он. – Одет в синее.

Шаса отлично знал эту сторону горы, каждую тропу и утес, каждое ущелье и овраг между перевалом Констанция и седловиной.

Убийца повернул вокруг основания утеса – у него имелась фора не меньше двух минут.

– Конная тропа, – выдохнул Шаса. – Он движется к конной тропе. Я попытаюсь перехватить его в начале ущелья Нёрсери.

Он снова пустился бежать, обратно к Брекфаст-рок.

– Шаса, будь осторожен! – закричал ему вслед Блэйн. – У него винтовка, я видел!

Конная тропа была единственной дорогой, по которой до плато мог добраться автомобиль, рассуждал Шаса на бегу, а значит, все это было рассчитано заранее и у убийцы имеется наготове машина. И стоять она должна именно где-то на конной тропе.

Пешеходная тропа широкой дугой огибала холм Оудекрааль, потом возвращалась и шла вдоль вершины утеса, мимо начала ущелья Нёрсери, пока не пересекалась с конной тропой в полумиле дальше. Там был другой маршрут, неровная тропа, по которой редко ходили, она тянулась вдоль вершины утеса. Ее начало трудно было найти, а ошибка привела бы в тупик у обрыва, но если бы Шаса ее нашел, он срезал бы четверть мили.

Ему повезло, и он повернул на нее. В двух местах тропа слишком заросла, и ему пришлось пробиваться сквозь путаницу ветвей, а еще в одном месте тропу смыло. Шасе пришлось отступить и разбежаться, чтобы перепрыгнуть провал над пропастью глубиной в пятьсот футов. Он приземлился на колени, поднялся и побежал снова.

Неожиданно он вырвался на главную пешеходную тропу и на полном ходу столкнулся с убийцей в синем комбинезоне, который двигался в противоположном направлении.

Шаса лишь мельком отметил рост этого человека и ширину плеч, и они уже схватились, яростно борясь друг с другом, катаясь по наклонной тропе. Столкновение выбило винтовку из рук убийцы, но Шаса ощутил упругую твердость и объем мышц противника, и сила этого человека потрясла его. Он сразу понял, что тот его превосходит. Несмотря на отчаянное сопротивление Шасы, мужчина бросил его на спину и прижал к земле.

Их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. У убийцы была темная курчавая борода, влажная от пота, кривой нос и густые черные брови, но глаза… они вселили в Шаса ужас. Они были желтыми и почему-то пугающе знакомыми. Однако они буквально встряхнули Шасу, превратив его ужас в нечеловеческую силу.

Он высвободил одну руку и спихнул с себя убийцу настолько, чтобы выдернуть из-за пояса «беретту». Он не дослал заранее патрон, поэтому нанес удар коротким стволом пистолета точно в висок убийцы и услышал, как сталь врезалась в кость черепа.

Захват мужчины ослабел, и он упал назад. Шаса кое-как поднялся на колени, пытаясь зарядить «беретту». Патрон с металлическим щелчком скользнул в казенную часть, и Шаса поднял пистолет. До этого момента он не замечал, как близко они подкатились к краю пропасти. Он стоял на коленях у самого края и пытался прицелиться в бородатую голову, однако убийца изогнулся всем телом и обеими ногами толкнул Шасу в грудь.

Шаса отлетел назад. Пистолет выстрелил, но пуля ушла в воздух, а он сам теперь падал, перевалившись через край обрыва. Он мельком взглянул вниз и заметил дно ущелья; оно находилось в нескольких сотнях футов, но Шаса пролетел меньше десяти из них, прежде чем застрял в молодой поросли сосен, чьи корни нашли опору в стене расщелины.

Он повис на этой стене, с болтающимися в воздухе ногами, запыхавшийся и ошеломленный, и посмотрел вверх. Над краем пропасти появилась голова убийцы, одно мгновение странные желтые глаза пристально смотрели на Шасу, а потом исчезли. Шаса слышал, как ботинки мужчины заскрипели гравием на тропе, потом до него донесся знакомый звук: убийца зарядил винтовку и взвел курок.

«Он хочет меня прикончить», – подумал Шаса и лишь теперь заметил, что по-прежнему держит в правой руке «беретту».

В отчаянии он обхватил левым локтем сосновые ветки и направил ствол «беретты» вверх, на край утеса над своей головой.

Снова голова и плечи убийцы появились на фоне неба, и он уже поворачивал длинный ствол «маузера» вниз; но его оружие было неудобно направлять под таким углом, и Шаса выстрелил на мгновение раньше противника. Он услышал, как легкая пистолетная пуля врезалась в плоть, и киллер рыкнул и исчез. Через мгновение Шаса услышал вдали чей-то крик и узнал голос Блэйна.

После этого быстрые шаги убийцы унеслись прочь по тропе, а еще через минуту сверху на Шасу посмотрел Блэйн:

– Держись!

Блэйн сильно покраснел от напряжения, а голос подрагивал. Он выдернул из своих брюк крепкий кожаный ремень и застегнул его на пряжку, сделав петлю.

Растянувшись на животе на краю утеса, он опустил ремень, и Шаса продел в него руку. Несмотря на то что Блэйн был сильным человеком с весьма крепкими руками и грудью благодаря игре в поло, прошло несколько минут, прежде чем он смог вытащить Шасу наверх.

Они немного полежали рядом; потом Шаса с трудом встал на ноги и, пошатываясь, побрел по тропе вслед за убийцей. Через десяток шагов Блэйн уже обогнал его – мужчина двигался быстро, и его пример подхлестнул Шасу. Он рванулся вперед, а Блэйн оглянулся и выдохнул через плечо:

– Кровь! – Он показал на влажные красные брызги на плоском камне на тропе. – Ты ранил его!

Они добрались до широкой конной тропы и побежали рядом, теперь им стало легче благодаря уклону, но не успели достичь первого крутого поворота, как услышали в лесу внизу рев заводимого мотора.

– Он успел к машине! – воскликнул Блэйн, когда мотор взвыл на всю мощь, а потом звук понемногу затих, удаляясь.

Блэйн и Шаса остановились и молча прислушивались. Ноги уже не держали Шасу. Он рухнул прямо посреди тропы.

В лесничестве «Сесилия» имелся телефон, и Шаса дозвонился в штаб-квартиру уголовных расследований и дал инспектору Нелу описание убийцы.

– Вам нужно действовать быстро. У него явно есть план отступления.

Горный клуб всегда держал в лесничестве легкие носилки, потому что эта гора каждый год забирала множество человеческих жизней. Лесник дал и шестерых черных рабочих, чтобы нести их, и сопровождал их обратно по конной тропе и вдоль края верхнего плато к началу ущелья Скелетов.

Женщины находились там. Сантэн и Анна рыдали, цепляясь друг за друга в поисках утешения. Они укрыли убитого одним из ковриков.

Шаса опустился на колени рядом с телом и отогнул край коврика. В смерти лицо сэра Гарри Кортни словно провалилось, так что нос торчал большим изогнутым клювом, закрытые глаза спрятались глубоко в орбитах, но при этом его черты хранили некое мягкое достоинство, напоминавшее посмертную маску хрупкого Цезаря.

Шаса поцеловал его в лоб – кожа была прохладной и бархатисто-гладкой под его губами.

Когда он встал, фельдмаршал Смэтс утешающе опустил руку на его плечо.

– Мне жаль, мой мальчик, – сказал старый фельдмаршал. – Эта пуля предназначалась мне.

Манфред де ла Рей свернул с дороги, держа руль одной рукой. Все так же сидя на водительском месте и не глуша мотор «морриса», он расстегнул комбинезон.

Пуля вошла в подмышку и пробила мышцу снизу вверх. Манфред не нащупал выходного отверстия, пуля сидела в его теле, и, когда он осторожно ощупал свое плечо сзади, он обнаружил выпуклость, настолько чувствительную, что даже вскрикнул, коснувшись ее.

Пуля осталась лежать прямо под кожей, но она явно не пронзила грудную клетку. Манфред приложил к ране под мышкой носовой платок и застегнул комбинезон. Он посмотрел на часы. Было без нескольких минут одиннадцать, прошло всего двадцать три минуты после того, как он сделал выстрел, которому предстояло освободить его народ.

Горячее, парящее чувство триумфа пересилило боль от раны. Манфред снова выехал на дорогу и спокойно поехал вокруг горы, вниз, к главному шоссе через Виндхук. У ворот железнодорожного депо он показал охраннику свой пропуск и въехал внутрь, чтобы поставить «моррис» перед комнатой отдыха свободных от смены кочегаров и машинистов.

«Маузер» он оставил под сиденьем «морриса». Об оружии и машине позаботятся. Потом он быстро направился к задней двери комнаты отдыха; внутри его ждали.

Рольф с тревогой вскочил, увидев кровь на синем комбинезоне.

– Ты в порядке? Что случилось?

– Смэтс мертв, – сказал Манфред, и его дикарская радость передалась остальным.

Они не заговорили и не закричали, они стояли тихо, наслаждаясь моментом поворота истории.

Через несколько секунд Рольф нарушил молчание:

– Ты ранен.

Когда один из штурмовиков ушел, чтобы отогнать «моррис», Рольф помог Манфреду снять грязную одежду. Крови было уже совсем мало, но вокруг раны все распухло и потемнело. Само отверстие от пули выглядело как черный прокол, сочившийся водянистой розовой лимфой. Рольф перевязал рану бинтами из железнодорожной аптечки.

Поскольку Манфред почти не мог пользоваться левой рукой, Рольф сам намылил его черную бороду и сбрил опасной бритвой. Когда борода исчезла, Манфред стал выглядеть на несколько лет моложе, снова обретя красивый и аккуратный облик, если не считать бледности от потери крови и слабости из-за раны. Ему помогли переодеться в чистый комбинезон, и Рольф надел ему на голову фуражку кочегара.

– Скоро снова встретимся, – сказал Рольф. – И я горжусь тем, что я твой друг. Отныне слава будет с тобой до конца твоей жизни.

Вперед выступил машинист поезда.

– Мы должны отправляться, – сказал он.

Рольф и Манфред обменялись рукопожатием, а затем Манфред направился вслед за машинистом из комнаты отдыха по платформе к локомотиву.

Полицейские остановили следовавший на север товарный поезд на вокзале Вустера. Они открыли и обыскали все вагоны, а констебль поднялся в кабину локомотива и ее тоже обыскал.

– В чем проблема? – поинтересовался машинист.

– Произошло убийство. На Столовой горе утром убили какую-то важную шишку. У нас есть описание убийцы. На всех дорогах стоят полицейские посты, и мы обыскиваем каждый автомобиль, корабль и поезд…

– А кого убили? – спросил Манфред, но констебль пожал плечами:

– Я не знаю, приятель, но, судя по суматохе, это кто-то важный.

Полицейский спустился из кабины, и через несколько минут сигнал семафора сменился на зеленый, поезд отошел от станции и помчался дальше на север.

К тому времени, когда они доехали до Блумфонтейна, плечо Манфреда распухло, превратившись в твердый багровый бугор, а боль стала невыносимой. Он съежился в углу кабины и тихо постанывал, находясь на грани сознания, и шорох темных крыльев наполнял его голову.

Рольф заранее позвонил в город, и Манфреда встретили и тайком увезли из депо Блумфонтейна.

– Куда это мы? – спросил он.

– К доктору, – ответили ему.

И реальность рассыпалась для него на пятна тьмы и боли.

Он ощутил резкую вонь хлороформа, а когда очнулся, то обнаружил, что лежит в постели в солнечной, но по-монашески обставленной комнате. Плечо было перевязано чистыми белыми бинтами, и, несмотря на тошноту после наркоза, он снова ощущал себя целым.

На стуле у окна сидел какой-то мужчина; как только он заметил, что Манфред проснулся, он подошел к нему.

– Как ты себя чувствуешь?

– Неплохо. Это началось… восстание? Наши люди захватили власть?

Мужчина как-то странно посмотрел на него.

– Так ты не знаешь? – спросил он.

– Я знаю только то, что мы достигли цели… – начал было Манфред, но мужчина схватил какую-то газету и положил ее на койку. И стоял рядом с Манфредом, пока тот читал заголовки:

УБИЙСТВО НА СТОЛОВОЙ ГОРЕ

ОССЕВАБРАНДВАГ ОБВИНЯЕТСЯ В УБИЙСТВЕ ИЗВЕСТНОГО ИСТОРИКА

СМЭТС ПРИКАЗАЛ АРЕСТОВАТЬ И ИНТЕРНИРОВАТЬ ОКОЛО ШЕСТИСОТ ЧЕЛОВЕК

Манфред непонимающе смотрел на газетный лист, и мужчина сказал ему:

– Ты убил не того. Смэтс получил нужный ему предлог. Всех наших лидеров схватили и теперь ищут тебя. По всей стране объявлена охота. Ты не можешь оставаться здесь. Мы ожидаем полицию с минуты на минуту.

Манфреда отправили дальше, и он покинул город в кузове грузовика, под грудой вонючих сухих шкур. Оссевабрандваг лишился каждого десятого члена, а те, что остались на свободе, были потрясены и напуганы, все искали укрытия. Никто уже не хотел рисковать, укрывая беглеца. Его переправляли все дальше и дальше.

Общий план не предусматривал ничего, кроме убийства и успешного восстания, после чего Манфред стал бы народным героем и занял бы достойное место в совете республиканского правительства. А теперь он бежал и прятался, больной и слабый, и за его голову обещали пять тысяч фунтов. Никому он не был нужен; он представлял собой смертельный риск, и от него избавлялись как можно быстрее, стоило лишь найти следующего, готового его принять.

В опубликованных списках арестованных и интернированных во время карательной правительственной операции Манфред нашел много знакомых имен и в смятении прочитал среди них имена Рольфа и преподобного Тромпа Бирмана. Он гадал, как теперь будут жить Сара, тетя Труди и девочки, но ему трудно было думать и сосредотачиваться, потому что от отчаяния он впал в уныние и познал ужас преследуемого раненого зверя.

Путешествие в Йоханнесбург заняло восемь дней. Он не выбирал намеренно Витватерсранд, его привел туда каприз обстоятельств и его помощников. Поездом и грузовиком, а потом, когда рана начала заживать и силы вернулись к нему, ночью, пешком, через открытый вельд он наконец добрался до этого города.

У него имелся некий адрес, его последняя связь с братством, и у главного вокзала он сел в трамвай и поехал вдоль Браамфонтейн-ридж, глядя на номера домов, мимо которых проезжал.

Ему требовался тридцать шестой дом. Это был один из двухквартирных коттеджей, и Манфред уже привстал, чтобы выйти из трамвая на следующей остановке. Затем увидел синюю полицейскую форму у дверей тридцать шестого дома и, снова опустившись на сиденье, доехал до конечной остановки.

Там Манфред вышел и отправился в греческое кафе на другой стороне улицы. Он заказал чашку кофе, расплатившись за нее последними мелкими монетами, и медленно потягивал напиток, согнувшись над чашкой и пытаясь думать.

За последние восемь дней он избежал десятка полицейских застав и облав, но чувствовал, что его удача заканчивается. Больше ему негде было прятаться. Отсюда дорога вела его только на виселицу.

Манфред посмотрел в грязное зеркальное окно кафе, и его внимание привлекла табличка с названием улицы. Что-то шевельнулось в его памяти, но ускользнуло при первой попытке поймать. А потом он вдруг ощутил прилив бодрости и новый слабый проблеск надежды.

Он вышел из кафе и зашагал по улице, название которой вспомнил. Район вокруг него быстро превратился в трущобы из лачуг и сараев, и он уже не видел белых лиц на изрытой колеями неубранной улице. Черные лица в окнах или в зловонных переулках бесстрастно наблюдали за ним через непостижимую пропасть, разделявшую расы в Африке.

Манфред нашел то, что искал. Это был небольшой магазин-склад, битком набитый черными покупателями, шумными и смеющимися, – женщины с младенцами, привязанными к спинам, торговались через прилавок, покупая сахар и мыло, керосин и соль, – но все разом умолкли, когда в магазин вошел белый человек, и перед ним почтительно расступились, не глядя прямо на него.

Владельцем оказался пожилой зулус с седой пушистой бородой, похожей на шерстяную, одетый в мешковатый западный костюм. Он оставил женщину, которую обслуживал, и подошел к Манфреду, уважительно склонив голову, и выслушал его просьбу.

– Идем со мной, нкози.

Он провел Манфреда в кладовую в задней части магазина.

– Тебе придется подождать, – сказал он. – Возможно, долго.

И он оставил Манфреда там.

Манфред тяжело опустился на груду мешков с сахаром. Он был голоден и измучен, и в плече снова началась пульсирующая боль. Он заснул.

Разбудили его чья-то рука, коснувшаяся его плеча, и низкий голос возле уха:

– Как ты узнал, где меня искать?

Манфред с трудом поднялся на ноги.

– Отец объяснял мне, где тебя найти, – ответил он. – Привет, Темный Хендрик.

– Прошло много лет, малыш Мани. – Огромный овамбо усмехнулся, продемонстрировав черный провал между зубами; его голова, иссеченная шрамами, была черной и блестящей, как пушечное ядро. – Много лет, но я никогда не сомневался, что мы встретимся снова. Ни разу за все эти годы. Боги пустыни связали нас, малыш Мани. Я знал, что ты придешь.

Двое мужчин сидели в задней комнате дома Темного Хендрика. Это было одно из немногих кирпичных строений в трущобном городке Дрейкс-фарм. Впрочем, кирпичи были необожженными и сам дом не настолько претенциозным, чтобы выделяться на фоне лачуг, теснившихся вокруг него. Темный Хендрик давно научился не привлекать к своему богатству внимания белой полиции.

В передней комнате женщины готовили и работали, а дети кричали и смеялись, вертясь у них под ногами. Как и полагалось при положении Хендрика, он имел шесть городских жен, живших вместе во вполне дружеском согласии. Собственническая ревность моногамных западных жен была им абсолютно неведома. Старшие жены играли важную роль в выборе молодых спутниц жизни и пользовались заметным уважением в этой множественности, ничего не имея против того, что определенное содержание отправлялось еще и деревенским женам и их потомству и что их общий супруг периодически отправлялся в деревенский крааль, чтобы увеличить число этого потомства. Все они считали себя единой семьей. Когда деревенские дети достаточно подрастали, чтобы можно было отправить их в город для продолжения образования и заработка, они находили множество приемных матерей и могли ждать от них такой же любви и таких же наказаний, как и в краале.

Младшие дети носились по всему дому, и один из них, совершенно голый, забрался к Темному Хендрику на колени, как только тот уселся на резной табурет – символ ранга вождя племени. Хотя Хендрик разговаривал с Манфредом, он небрежно приласкал малыша, как погладил бы любимого щенка, а когда опустел кувшин с пивом, он хлопнул в ладони, и одна из младших жен, хорошенькая круглолицая зулуска или, может быть, аппетитная басуто, с грудями круглыми и твердыми, как страусиные яйца, тут же принесла новый кувшин и опустилась перед Хендриком на колени, подавая его.

– Итак, малыш Мани, мы обо всем переговорили и сказали все, что следовало сказать, и теперь возвращаемся к той же проблеме.

Темный Хендрик поднял кувшин и глотнул густой и пенистой белой жидкости. Причмокнув губами, он тыльной стороной ладони вытер полумесяц белой пены с верхней губы и передал кувшин Манфреду.

– А проблема вот в чем. На каждом вокзале и на каждой дороге тебя разыскивает белая полиция. Они даже назначили за тебя цену – и какую цену, малыш Мани! Они дадут за тебя пять тысяч фунтов! Сколько скота и женщин может купить мужчина на такую кучу денег? – Он умолк, чтобы обдумать вопрос, и изумленно покачал головой, прикинув ответ. – Ты просишь меня помочь тебе покинуть Йоханнесбург и перебраться на север через великую реку. Что сделает белая полиция, если меня поймают? Не повесят ли они меня на одном дереве с тобой? Или просто отправят дробить камни в тюрьме Оу Бааса Смэтса и короля Георга? – Темный Хендрик театрально вздохнул. – Сложный вопрос, малыш Мани. Ты можешь мне ответить?

– Ты был мне отцом, Хенни, – тихо произнес Манфред. – А разве отец оставляет своего сына на растерзание гиенам и стервятникам?

– Если я твой отец, Мани, то почему твое лицо белое, а мое – черное? – Хендрик улыбнулся. – Между нами нет долгов, все они давно уплачены.

– Вы с моим отцом были братьями.

– Сколько лет сгорело с тех пор… – Хендрик печально покачал головой в знак скорби о быстротечности времени. – А как с тех пор изменился мир и все, что есть в нем!

– Есть одна вещь, которая никогда не меняется… даже с годами, Хенни.

– Что же это такое, о дитя с белым лицом, взывающее к моим отцовским чувствам?

– Алмаз, мой черный отец. Алмаз никогда не меняется.

Хендрик кивнул:

– Давай поговорим об алмазе.

– Не об одном алмазе, – уточнил Манфред. – Много алмазов, целый мешок алмазов, которые лежат в далеком месте, известном только тебе и мне.

– Риск велик, – сказал своему брату Хендрик. – И сомнения прячутся в моем уме, как лев-людоед, затаившийся в густых кустах. Возможно, алмазы действительно лежат там, где говорит белый парень, но лев сомнений все равно подстерегает меня. Его отец был дьяволом, решительным и безжалостным, и я чувствую, что сын вырос похожим на отца. Он говорит о дружбе между нами, но я больше не чувствую в нем тепла.

Мозес Гама смотрел на огонь; его глаза были темными и непроницаемыми.

– Он пытался убить Смэтса, – задумчиво произнес он. – Он из несгибаемых буров, как те, что резали наш народ на Кровавой реке и уничтожили власть великих вождей. На этот раз они проиграли, как и в тысяча девятьсот четырнадцатом году, но они не уничтожены. Они снова восстанут и будут бороться, эти несгибаемые буры, когда война белых людей за морем закончится, и они призовут своих импи и опять начнут сражаться со Смэтсом и его партией. Таков путь белых людей – а я изучал их историю, – что, когда наступает мир, они часто отвергают тех, кто во время войны сражался сильнее всех. Я чувствую, что в следующем столкновении белые отвергнут Смэтса и что суровые буры восторжествуют… а этот белый парень – один из них.

– Ты прав, брат мой, – кивнул Хендрик. – Я не заглядывал так далеко в будущее. Он враг нашему народу. Если он и такие, как он, придут к власти, мы получим самый горький урок рабства. Я должен отдать его мести тех, кто за ним гонится.

Мозес Гама вскинул благородную голову и через костер посмотрел на старшего брата.

– Такова слабость множества людей – они не могут заглянуть за горизонт, их взгляды видят не дальше их животов и гениталий, – сказал он. – Ты признаешь эту слабость – но почему, брат мой, ты не пытаешься посмотреть дальше? Почему ты не поднимешь взгляд и не устремишь его в будущее?

– Я не понимаю.

– Величайшая опасность для нашего народа – его собственные терпение и пассивность. Мы просто огромное стадо скота под властью хитрого пастуха. Он заставляет нас молчать своим отеческим деспотизмом, и большинство из нас, не зная ничего лучшего, дремлют в одобрении, которое по ошибке принимают за довольство. А пастух доит нас и с удовольствием поедает нашу плоть. Он наш враг, потому что рабство, в котором он нас держит, настолько коварно, что невозможно заставить стадо восстать против него.

– Если он наш враг, то как насчет тех, остальных, которых ты называешь несгибаемыми бурами? – запутался Хендрик. – Они разве не более свирепые враги?

– От них зависит окончательная свобода наших народов. Они люди без фальши и хитрости. Не для них улыбки и добрые слова, которыми маскируются жестокие поступки. Это злобные люди, полные страха и ненависти. Они ненавидят индийцев и евреев, они ненавидят англичан, но больше всего они боятся и ненавидят черные племена, потому что нас много, а их мало. Они ненавидят и боятся нас, потому что они владеют тем, что по праву принадлежит нам, и они не в силах скрывать свою ненависть. Когда они придут к власти, они быстро объяснят нашему народу подлинное значение рабства. Своими притеснениями они превратят племена из стада всем довольного скота в огромные табуны разъяренных диких буйволов, перед силой которых ничто не сможет устоять. Мы должны молиться за этого твоего белого парня и за все, что он отстаивает. От него зависит будущее нашего народа.

Хендрик долго сидел, глядя в огонь, а потом медленно поднял большую лысую голову и с благоговением посмотрел на брата.

– Иногда я думаю, сын моего отца, что ты мудрейший человек нашего племени, – прошептал он.

Темный Хендрик послал за сангомой, целителем. Тот приготовил припарку для плеча Манфреда, горячую и дурно пахнущую, но доказавшую свою эффективность, и через десять дней Манфред уже мог снова отправиться в путь.

Тот же сангома дал Манфреду травяную краску, придавшую его коже точно такой же цвет, как у северных племен. А желтые глаза Манфреда не представляли собой серьезной помехи. Среди чернокожих шахтеров, отработавших свои контракты в «Венеле» и возвращавшихся домой, существовало несколько символов, подтверждавших их статус как самых искушенных в мире людей: жестяные сундучки, в которых они держали собранные ими сокровища, розовые сберегательные книжки с небольшими цифрами накопленного богатства, серебристые металлические шахтерские каски, которые они с позволения руководства рудников оставляли себе и с гордостью носили везде, от горных хребтов Басутоленда до экваториальных лесов, и, наконец, пара солнцезащитных очков.

Дорожный пропуск Манфреду добыл один из «буйволов» Хендрика, служащий финансовой части Ранда, и пропуск являлся самым настоящим. Манфред надел темные очки, когда садился на поезд компании, а его кожа не отличалась по цвету от кожи чернокожих рабочих, окружавших его. Все эти люди были «буйволами» Хендрика, они охраняли его.

Манфреду казалось странным, но успокаивающим, что несколько белых чиновников, с которыми он встречался во время долгого неторопливого пути обратно в Юго-Западную Африку, редко смотрели прямо на него. Он ведь был чернокожим, так что их взгляды скользили по его лицу, не замечая.

Манфред с Хендриком сошли с поезда в Окахандже и вместе с группой других рабочих сели в автобус, чтобы преодолеть последние жаркие и пыльные мили до крааля Хендрика. Два дня спустя они снова тронулись в путь, на этот раз пешком, направляясь на север и восток, в обжигающие пустоши.

В прошлый сезон лили хорошие дожди, и они находили воду во многих котловинах на юге Каванго, а через две недели увидели холмы, горбившиеся, как караван верблюдов, на фоне голубой жаркой дымки вдоль пустынного горизонта.

Пока они двигались к этим холмам, Манфред осознал, насколько он чужд этой пустыне. Хендрик и его отец родились здесь, но Манфред с самого детства жил в городах и поселках. Без Хендрика ему никогда не удалось бы найти дорогу назад; вообще-то, без огромного овамбо он даже не выжил бы дольше нескольких дней в этой суровой и неумолимой земле.

Холм, к которому Хендрик привел Манфреда, казался неотличимым от других. И только когда они взобрались по крутому гранитному склону и остановились на вершине, стали всплывать воспоминания. Возможно, Манфред сознательно их подавлял, но сейчас они вспыхнули во всех подробностях. Манфред почти видел черты отца, искаженные лихорадкой, чуял вонь гангрены от его гниющей плоти. И с новой болью вспомнил резкие слова, которыми отец прогнал его ради его же спасения, но он закрыл свой ум перед вызванной ими болью.

Манфред уверенно подошел к щели в гранитном валуне и склонился над ней, но у него упало сердце, когда он всмотрелся вниз и ничего не смог различить в глубокой тени, резко противостоявшей солнечному свету и отражению лучей на камнях вокруг.

– Значит, они пропали, эти знаменитые алмазы, – цинично усмехнулся Хендрик, видя смятение Манфреда. – Может, их съели шакалы?

Манфред не обратил на него внимания и достал из своего заплечного мешка моток рыболовной лески. Он привязал к ней свинцовое грузило и крепкий тройной крючок и опустил леску в щель. Он действовал терпеливо, понемногу опуская крючок в глубину щели, а Хендрик присел на корточки в узкой полоске тени под камнями на вершине и наблюдал за ним, не пытаясь предложить помощь.

Крючок зацепился за что-то далеко в щели, и Манфред осторожно потянул леску. Крючок поддался, и Манфред начал медленно наматывать леску на запястье и тянуть ее вверх с постепенно нарастающей силой. Потом что-то помешало, а затем крючок снова пошел вверх. Манфред потянул быстрее. Один из зубцов тройного крючка разогнулся, но на его колючках все же висел лоскут сгнившего брезента.

Манфред снова согнул зубец крючка и опять опустил его в щель. Он исследовал глубину, ведя крючок из стороны в сторону, немного вверх и немного вниз… Еще полчаса работы – и он почувствовал, что крючок наконец нашел цель.

На этот раз груз держался, и Манфред тянул леску очень осторожно, дюйм за дюймом. Он слышал, как что-то шуршит по неровному граниту, и вот наконец в глубине стал виден бесформенный пухлый ком. Манфред медленно поднял его, задерживая дыхание на последних футах. А потом, когда он выбросил находку из щели, ткань старого заплечного мешка лопнула – и по гранитной вершине вокруг него каскадом рассыпались белые сверкающие камни.

Они поделили алмазы на две равные кучки, как и договаривались, и бросили жребий, кому выбирать первому. Выиграл Хендрик и забрал свою часть. Манфред высыпал свою долю в пустой табачный кисет, который нарочно захватил ради этого.

– Ты правду говорил, малыш Мани, – признал Хендрик. – А я ошибался, сомневаясь в тебе.

На следующий вечер они добрались до реки и переночевали на берегу, лежа бок о бок у костра. Утром свернули одеяла и посмотрели друг на друга.

– Прощай, Хенни. Может быть, наши дороги сойдутся снова.

– Я ведь говорил тебе, малыш Мани, что боги пустыни связали нас. Мы еще встретимся, в этом я уверен.

– Жду этого дня.

– Только богам решать, встретимся ли мы снова как отец и сын, как братья – или как смертельные враги, – сказал Хендрик, забрасывая на плечо свой мешок.

Он зашагал в южную пустыню, не оглядываясь.

Манфред провожал его взглядом, пока тот не исчез из вида, а потом направился вдоль реки на северо-запад. К вечеру он добрался до деревни речного народа. Двое парней перевезли его на своем каноэ на португальскую территорию. Через три недели он уже очутился в Луанде, столице португальской колонии, и позвонил в колокольчик на кованых воротах германского консульства.

В Луанде он три недели ожидал приказов от абвера в Берлине, и постепенно до него дошло, что такое промедление не случайно. Он провалил полученное задание, а в нацистской Германии провалы не прощались.

Он продал один из самых маленьких алмазов из своего запаса за малую долю его реальной стоимости и теперь дожидался наказания. Каждое утро он заходил в консульство, но военный атташе отвечал ему с едва скрываемым презрением:

– Пока никаких приказов, герр де ла Рей. Вам следует проявить терпение.

Большую часть дней Манфред проводил в прибрежных кафе, а ночи – в дешевых ночлежках, бесконечно вспоминая все подробности своей неудачи или думая о дяде Тромпе и Рольфе в концентрационных лагерях, или о Хейди и ребенке, оставшихся в Берлине.

Приказ наконец пришел. Манфред получил немецкий дипломатический паспорт и отплыл на грузовом португальском судне на Канарские острова. Оттуда он полетел в Лиссабон – на гражданском «юнкерсе» с испанскими цветами на борту.

В Лиссабоне он столкнулся все с тем же подчеркнутым презрением. Ему предоставили самостоятельно искать жилье и ждать приказов, которые, казалось, никогда не поступят. Он писал письма лично полковнику Зигмунду Болдту и Хейди. Но хотя атташе заверял его, что письма отправляют в Берлин с дипломатической почтой, ответов он не получил.

Манфред продал еще один маленький алмаз и снял хорошую просторную квартиру в старом здании на берегу реки Тахо. Он проводил долгие спокойные дни за чтением, учебой и письмом. Он начал работать сразу над двумя литературными замыслами – политической историей Южной Африки и автобиографией, просто ради собственного удовольствия, без цели публикации. Он учил португальский язык, беря уроки у школьного учителя-пенсионера, жившего в том же здании. Он строго поддерживал физическую форму, ежедневно тренируясь, словно по-прежнему был профессиональным боксером, и познакомился со всеми букинистическими магазинами в городе, где скупал все книги по юрисдикции, какие только мог найти, и читал их на немецком, английском и португальском. Но время тянулось мучительно, Манфред нервничал из-за того, что не мог принять участия в конфликте, охватившем земной шар.

А этот конфликт разворачивался уже против нацистской коалиции. Соединенные Штаты Америки присоединились к войне, «летающие крепости» бомбили немецкие города. Манфред читал о сокрушительном ударе по Кёльну и снова написал Хейди, наверное в сотый раз с тех пор, как добрался до Португалии.

Через три недели, во время одного из его регулярных визитов в германское консульство, военный атташе вручил ему конверт, и Манфред вспыхнул радостью, узнав на нем почерк Хейди. Она сообщала, что других его писем не получала и думала, что он погиб. Хейди выражала изумление и радость по поводу того, что он жив, и послала ему моментальную фотографию, на которой она была запечатлена с маленьким Лотаром. На фото было видно, что Хейди слегка располнела, но стала даже более величественной, чем при их последней встрече, а его сын за три с небольшим года превратился в крепкого парнишку со светлыми кудрями и чертами, которые говорили о силе наравне с красотой. Снимок был черно-белым, и какого цвета глаза малыша, было не понять. Тоска Манфреда по ним обоим грозила поглотить его. Он написал Хейди длинное страстное письмо, объясняя свои обстоятельства и побуждая ее любыми возможными средствами раздобыть проездные документы, чтобы приехать с ребенком к нему в Лиссабон. Не вдаваясь в подробности, он дал ей понять, что в финансовом смысле способен позаботиться о них и что у него есть планы на будущее, включающие их обоих.

Хейди де ла Рей лежала без сна и прислушивалась к гулу бомбардировщиков. Они прилетали уже третью ночь подряд. Центр города был опустошен, оперный театр и железнодорожный вокзал полностью разрушены, а по сведениям, которые она могла получить в департаменте пропаганды, она знала, что союзники одерживают победу во Франции и России, и знала правду о ста тысячах немецких солдат, взятых в плен русскими под Минском.

Рядом с ней беспокойно спал полковник Зигмунд Болдт, ворочаясь с боку на бок и кряхтя, так что он мешал ей даже сильнее, чем далекие американские бомбардировщики. У него есть причины тревожиться, думала Хейди. Все они тревожились после неудавшейся попытки убить фюрера. Она видела фильм о казни предателей, каждую минуту их мучений, когда их повесили на мясных крюках, и одним из них был генерал Золлер.

Зигмунд Болдт не участвовал в заговоре, в этом Хейди не сомневалась, но он был достаточно близко к этому событию, поэтому прошедшая волна арестов могла захватить и его. Хейди была его любовницей уже почти год, но теперь начала замечать первые признаки угасания его интереса к ней и понимала, что дни его влияния и власти уже сочтены. Вскоре она снова окажется одна, без специального продуктового пайка для себя и маленького Лотара.

Хейди прислушивалась к бомбардировщикам. Налет закончился, гул моторов превратился в комариный звон, но они вернутся. В наступившей тишине Хейди стала думать о Манфреде и о его письмах, на которые она так и не ответила. Манфред был в Лиссабоне, а Португалию не бомбили.

На следующий день за завтраком она заговорила об этом с Зигмундом.

– Я думаю только о малыше Лотаре, – объяснила она, и ей показалось, что она заметила в его взгляде вспышку облегчения.

Возможно, он уже прикидывал, как ему отделаться от нее без шума. В тот же день она написала Манфреду, адресовав письмо в германское консульство в Лиссабоне, и приложила к письму фотографию.

Полковник Зигмунд Болдт действовал быстро. У него оставалось еще достаточно влияния и власти для того, чтобы добыть для Хейди проездные документы всего за неделю, и он отвез ее в аэропорт Темпельхоф на своем черном «мерседесе» и поцеловал на прощанье у трапа транспортного «юнкерса».

Три дня спустя Зигмунд Болдт был арестован в своем доме в Грюневальде, а еще через неделю умер на допросе в своей камере в штаб-квартире гестапо, продолжая твердить, что ни в чем не повинен.

Маленький Лотар де ла Рей впервые увидел Африку, глядя через поручни португальского грузового парохода, когда тот входил в Столовую бухту. Малыш стоял между своими родителями, держа их за руки и тихонько смеясь от восторга, когда им навстречу торопливо шли паровые буксиры.

Война закончилась два года назад, но Манфред предпринял крайние меры предосторожности, прежде чем привез свою семью в Африку. Сначала он написал дяде Тромпу, которого в конце войны освободили, и от него узнал новости о родственниках и политической обстановке. Тетя Труди чувствовала себя хорошо, а обе девочки уже вышли замуж. Рольф получил свободу одновременно с дядей Тромпом и вернулся на свое место в университете. Они с Сарой были счастливы и здоровы и ожидали нового прибавления в семействе к концу года.

Политическая обстановка была многообещающей. Хотя Оссевабрандваг и другие военизированные организации были дискредитированы и распущены, их члены объединились в Национальную партию под руководством доктора Даниэля Малана, и эта партия омолаживалась и увеличивала свои ряды. Единство африканеров никогда не было более прочным, и открытие массивного монумента, памятника Первопроходцам, на каменном холме над Преторией сплотило народ настолько, что даже многие из тех, кто вступил в армию Смэтса и воевал в Северной Африке и Италии, присоединялись к идее.

Росло и противодействие Смэтсу и его Объединенной партии. Создавалось впечатление, что интересы Британского Содружества, на построение которого он потратил так много усилий, он ставит выше интересов Южной Африки.

Более того, Смэтс совершил политическую ошибку, пригласив британскую королевскую семью посетить их страну, и присутствие королевских особ послужило поляризации общественных чувств между англоязычными шовинистами и африканерами. Даже многие из людей Смэтса были оскорблены этим визитом.

Доктор Хендрик Френч Фервурд, оставивший пост в Стелленбосском университете, чтобы стать редактором Die Vaderland, допустил в своей газете лишь одно упоминание о королевском визите. Он предупредил своих читателей, что в Йоханнесбурге возможно некоторое ограничение дорожного движения из-за присутствия в городе иностранных гостей.

Когда при открытии парламента Южно-Африканского Союза прозвучало выражение верноподданнических чувств, доктор Даниэль Малан и все члены Национальной партии покинули зал в знак протеста.

Дядя Тромп закончил свое письмо так: «В общем, мы прошли через бурю, став сильнее и чище как народ, и мы теперь более решительны в своих стремлениях, чем когда-либо прежде. Впереди великие времена, Мани! Возвращайся домой. Нам нужны такие люди, как ты».

Но все равно Манфред не сразу тронулся с места. Сначала он еще раз написал дяде Тромпу. В завуалированной форме он спрашивал, что с тем белым мечом, который он оставил, и после некоторой задержки получил заверения, что никто ничего об этом мече не знает. Осторожные расспросы друзей в полиции дали понять, что, хотя дело исчезнувшего меча до сих пор открыто, им уже никто не занимается и никто не знает, где он или кому принадлежал. Следует полагать, что его никогда не найдут.

Оставив Хейди и сына в Лиссабоне, Манфред отправился поездом в Цюрих, где продал оставшиеся алмазы. В послевоенной эйфории цены изрядно взлетели, так что Манфред смог положить на номерной счет в швейцарском кредитном банке почти двести тысяч фунтов стерлингов.

Когда они прибыли в Кейптаун, семья сошла на берег, не привлекая к себе внимания, хотя Манфред, как обладатель золотой олимпийской медали, мог оказаться в центре большой шумихи, если бы захотел. Но он осторожно прощупывал обстановку, навещая старых друзей, бывших членов Оссевабрандвага и политических союзников, убеждаясь, что его не ждут неприятные сюрпризы. Только после этого он дал первое интервью газете «Бюргер». Он рассказал, что переждал войну в нейтральной Португалии, потому что не хотел сражаться ни на одной из сторон, но теперь вернулся в свою родную страну, чтобы сделать все, что в его силах, ради политического продвижения к мечте каждого африканера – Республике Южной Африки, свободной от диктата любой иностранной силы.

Он говорил правильные вещи, и он был олимпийским чемпионом в стране, где почитали спортсменов. Он был красив, умен и набожен, у него были привлекательные жена и сын. У него по-прежнему оставались друзья на высоких постах, и число этих друзей росло с каждым днем.

Манфред купил партнерство в процветающей юридической фирме в Стелленбосе. Старшим партнером в ней был адвокат по фамилии ван Шур, активно занимавшийся политикой и звезда Национальной партии. Он помог Манфреду вступить в партию.

Манфред погрузился в дела фирмы «Ван Шур и де ла Рей» и почти так же сосредоточенно – в дела кейптаунской Национальной партии. Он проявил большой талант как организатор и сборщик средств и к концу 1947 года уже стал членом Брудербонда.

Брудербонд, или Братство африканеров, было еще одним тайным обществом. Оно не заменило собой устаревший Оссевабрандваг, но существовало параллельно с ним и часто даже с ним состязалось. Но, в отличие от Оссевабрандвага, оно не бросалось в глаза и не было откровенно военизированным, никаких униформ и шествий с факелами.

Братство действовало тихо, малыми группами, собираясь в домах и офисах обладающих властью и влиятельных людей, и членство в нем получали только лучшие. Считалось, что его члены – элита, суперафриканеры, чья конечная цель – создание Африканерской республики. Как и в полузабытом Оссевабрандваге, его окружала полная секретность. При этом, в отличие от Оссевабрандвага, член этого общества должен был не просто являться чистокровным африканером. Он должен был быть лидером или хотя бы потенциальным лидером, и приглашение присоединиться к братству предполагало обещание высоких политических выгод для будущей республики.

Первое вознаграждение за вступление в партию Манфред получил почти мгновенно: когда началась избирательная кампания всеобщих выборов 1948 года, Манфреда де ла Рея выдвинули как кандидата от Национальной партии на скромное место от голландских готтентотов.

За два года до этого на дополнительных выборах это место получил представитель Объединенной партии Смэтса, молодой герой войны из богатой англоязычной кейптаунской семьи. Занимавший это место Шаса Кортни теперь был выдвинут и на всеобщие выборы кандидатом от Объединенной партии.

Манфреду де ла Рею предлагали другое, более безопасное место, но он намеренно выбрал район гор Хоттентотс-Холланд. Ему хотелось получить возможность снова столкнуться с Шасой Кортни. Он живо помнил их первую встречу на рыбацком причале в Уолфиш-Бей. С тех пор их судьбы, казалось, стали необъяснимым образом связаны в гордиев узел, и Манфред чувствовал, что должен еще раз встретиться с этим противником лицом к лицу и распутать этот узел.

Готовясь к предвыборной кампании, а также ради удовлетворения собственной ненависти, Манфред начал изучать семью Кортни, в особенности самого Шасу и его мать, миссис Сантэн де Тири-Кортни. Почти сразу обнаружился таинственный провал в прошлом этой женщины, и провал становился все глубже по мере изучения. Наконец Манфред набрался духа и нанял одну парижскую фирму для подробного частного расследования прошлого семьи Сантэн и ее происхождения.

Во время одного из ежемесячных визитов к отцу в Центральную тюрьму Претории Манфред заговорил о Кортни и умолял немощного старого человека рассказать ему все, что тот знал о них.

Когда началась предвыборная кампания, Манфред уже знал, что его расследование дало ему важное преимущество, и с азартом и решимостью ринулся в самую гущу южноафриканских выборов.

Сантэн де Тири-Кортни стояла на вершине Столовой горы, немного в стороне от всей компании. Со времени убийства сэра Гарри гора вызывала у нее грусть, даже когда она смотрела на нее из окон своего кабинета в Вельтевредене. После того трагического дня она впервые поднялась на ее вершину, да и то лишь потому, что не могла отказаться от приглашения Блэйна выступить в роли его официального партнера. «И конечно, я по-прежнему достаточно сноб, чтобы наслаждаться мыслью о том, чтобы быть представленной королю и королеве Англии». Сантэн не лгала себе.

Оу Баас говорил о чем-то с королем Георгом, показывая тростью на пейзаж. На нем была его старая панама и мешковатые штаны, и Сантэн укололо острой болью из-за его сходства с сэром Гарри. Она отвернулась.

Блэйн вместе с небольшой группой стоял возле принцесс. Он рассказывал какую-то историю, и Маргарет Роуз смеялась. «Какая она хорошенькая, – подумала Сантэн. – Какой цвет лица, истинно английская королевская роза». Принцесса повернулась и что-то сказала одному из молодых людей. Сантэн представили ему раньше; он был военным летчиком, как и Шаса. «Красивый парень с чувственным лицом», – подумала про него Сантэн. А потом ее женские инстинкты насторожились, когда она поймала осторожный взгляд, которым обменялась пара. Тут нельзя было ошибиться, и Сантэн слегка оживилась, наслаждаясь, как всегда, видом двух влюбленных.

Но почти сразу мрачное настроение вернулось. Думая о любви и молодых влюбленных, она внимательно посмотрела на Блэйна. Он не замечал ее взгляда, оставаясь расслабленным и покоряя окружающих своим обаянием, но в его волосах появилась седина, светлые серебряные крылья над большими ушами, которые она так любила, и еще на его загорелом лице появились морщинки вокруг глаз и рта, а еще рядом с его большим орлиным носом… Но хотя его тело по-прежнему было крепким, а живот – плоским благодаря верховой езде и пешим прогулкам, все же он походил на старого льва, и с новым упадком духа Сантэн признала тот факт, что Блэйн находился уже не в расцвете сил. Он стоял на пороге старости.

«О боже, – подумала она, – да ведь и мне через несколько месяцев исполнится сорок восемь». И она невольно подняла руку, чтобы коснуться волос. В них тоже уже появилась седина, но так искусно подкрашенная, что волосы казались просто выбеленными африканским солнцем. Но были и другие неприятные истины, которые сообщало Сантэн зеркало в уединении ее будуара, прежде чем она скрывала их с помощью кремов, пудры и румян.

«Сколько еще нам отпущено времени, милый мой? – безмолвно спросила она с печалью. – Вчера мы были молоды и бессмертны, а сегодня я наконец вижу, что всему есть срок».

В этот момент Блэйн повернулся и посмотрел в ее сторону, и она увидела, как в его глазах мелькнула озабоченность при виде выражения ее лица. Он извинился перед остальными и подошел к ней.

– Почему ты такая серьезная в такой чудесный день? – Он улыбнулся.

– Я думала, как ты бесстыден, Блэйн Малкомс.

Улыбка соскользнула с его лица.

– О чем ты, Сантэн?

– Как ты можешь столь дерзко демонстрировать свою любовницу перед коронованными особами? – резко спросила она. – Я не сомневаюсь, что это государственное преступление, караемое смертной казнью, и тебе отрубят голову на Тауэр-Грин!

Блэйн мгновение-другое таращился на нее, потом усмешка вернулась на его лицо, мальчишеская и ликующая.

– Дорогая леди, должен же быть какой-то способ избежать этой участи? Что, если я изменю ваш статус – от яркой любовницы до скромной супруги?

Сантэн хихикнула. С ней такое редко случалось, но когда это происходило, Блэйн не мог перед ней устоять.

– Какие необычные время и место, чтобы получить предложение руки и сердца, и еще более необычные время и место, чтобы принять его!

– Как ты думаешь, что скажут их величества, если я прямо здесь и сейчас тебя поцелую?

Блэйн наклонился к ней, но Сантэн испуганно отпрянула.

– Сумасшедший! Ну подожди, окажемся мы дома… – пригрозила она ему.

Он взял ее за руку, и они вместе присоединились к остальным.

– Да, Вельтевреден – один из самых чудесных домов в Кейптауне, – согласился Блэйн. – Но он мне не принадлежит, а я хочу внести невесту через порог моего собственного дома.

– Мы не можем жить в доме на Ньюленд!

Сантэн не нужно было говорить больше; на мгновение призрак Изабеллы пронесся между ними темной тенью.

– А как насчет коттеджа? – Блэйн засмеялся, отгоняя воспоминания об Изабелле. – Там великолепная кровать, а что еще нам нужно?

– Да, мы его сохраним, – кивнула она. – И время от времени будем сбегать туда.

– Непристойные уик-энды, ха!

– Ты ужасно вульгарен, ты это знаешь?

– Так где же мы будем жить?

– Найдем место. Наше особенное место.

Это были пять сотен акров гор, пляжа и каменистой береговой линии с множеством кустов протеи и потрясающим видом через залив Хаут-Бей на холодную зеленую Атлантику.

Дом представлял собой огромный ветхий викторианский особняк, построенный на рубеже веков одним из магнатов-шахтовладельцев из Витватерсранда и отчаянно нуждавшийся во внимании, которое Сантэн не уставала уделять ему с невиданной щедростью. Однако она сохранила его название – «Гора Родса». Сантэн больше всего нравилось в этом имении то, что отсюда можно было за двадцать минут доехать на «даймлере» до перевала Констанция и спуститься оттуда к виноградникам Вельтевредена.

Шаса в конце войны занял пост председателя правления «Компании Кортни по разработкам месторождений и финансированию», хотя Сантэн оставила за собой место в совете директоров и никогда не пропускала собраний. Теперь Шаса и Тара перебрались в огромное шато Вельтевредена, которое освободила Сантэн, но Сантэн каждые выходные приезжала к ним, а иногда и чаще. Ее задело то, что Тара переставила оставшуюся мебель и изменила передние лужайки и сад, но с немалым усилием она заставила себя придержать язычок.

В эти дни она часто думала о паре старых бушменов, спасших ее от моря и пустыни, и тихо напевала молитвенную песню, сочиненную О’ва в честь рождения Шасы:

Его стрелы долетят до звезд,

А когда люди будут произносить его имя,

Он услышит их издали…

И он найдет хорошую воду,

Куда бы ни отправился, он найдет хорошую воду…

Хотя после стольких лет она спотыкалась на щелканье и интонациях языка сан, она знала, что благословение О’ва принесло свои плоды. Это, как и ее суровое обучение, привело Шасу к хорошим водам жизни.

Постепенно Шаса с помощью Дэвида Абрахамса в Виндхуке вдохнул в разраставшуюся компанию Кортни новый дух молодой энергии и приключений. Хотя старики, Эйб Абрахамс и доктор Твентимен-Джонс, ворчали и качали головами и хотя Сантэн время от времени объединялась с ними и налагала вето на самые рискованные из проектов Шасы, компания все же шла своим путем и богатела. Каждый раз, когда Сантэн проверяла счетные книги или сидела за столом совета директоров, у нее появлялось все меньше причин жаловаться и все больше – поздравлять себя. Даже доктор Твентимен-Джонс, это воплощение пессимизма, бормотал иногда: «Да, у этого парня есть голова на плечах». А потом, испуганный собственной оговоркой, спешил мрачно добавить: «Не забывайте, нам всем потребуется немало работы, чтобы удержаться на таком уровне».

Когда Шасу выдвинули кандидатом от Объединенной партии на выборах в парламент от области Хоттентотс-Холланд и он буквально вырвал победу в упорной борьбе из рук оппонента-националиста, Сантэн поняла, что все ее мечтания воплощаются в жизнь. На следующих всеобщих выборах ее сыну почти наверняка предложат нечто более важное – возможно, даже работу заместителя министра горнорудной промышленности. После этого – полноправное место в кабинете министров, а что потом? Сантэн позволила этой мысли пощекотать ее нервы, но не стала задерживаться на ней, чтобы не накликать неудачу. И все же это было возможно. Ее сын пользовался вниманием и благосклонностью, даже повязка на глазу добавляла ему индивидуальности, говорил он всегда интересно и выразительно и умел заставить людей слушать его. Он был богат, амбициозен и умен – и за его спиной стояли сама Сантэн и Тара. Все было возможно – и более чем возможно.

Тара Малкомс-Кортни благодаря какому-то замечательному диалектическому повороту сохранила прежний образ мыслей, взяв на себя управление хозяйством Велтевредена так, словно была для этого рождена.

Но при этом она не отказалась от девичьей фамилии и могла без промедления отправиться из элегантного окружения Вельтевредена в больницы в трущобах и столовые для бедняков на окраинах Кейптауна, прихватывая с собой куда большие суммы для пожертвований, чем могло бы понравиться Шасе.

С таким же самозабвением она погрузилась в материнские обязанности. Первыми на свет появились трое мальчиков, здоровых и шумных. Их по старшинству назвали Шон, Гаррик и Майкл. В четвертый раз без особых усилий и за небольшое время Тара произвела на свет истинный шедевр. Это дитя Тара назвала в честь своей матери Изабеллой, а Шаса, как только взял малышку на руки и она срыгнула ему на плечо свернувшееся молоко, просто потерял голову от любви к дочери.

Вплоть до этого времени живой дух Тары и ее яркая индивидуальность не давали Шасе заскучать и откликаться на осторожные и не очень призывы, сыпавшиеся на него от окружавших хищниц.

Сантэн, прекрасно осознавая, что в венах Шасы течет горячая кровь де Тири, тревожилась из-за того, что Тара словно и не замечала опасности и отмахивалась от всех завуалированных предостережений.

– О матушка, Шаса не такой!

Но Сантэн точно знала, каков он.

– Mon Dieu[31], он же начал еще в четырнадцать!

Однако она успокоилась после того, как в жизнь сына вошла другая женщина в виде Изабеллы де Тири Малкомс-Кортни. Конечно, так легко было впасть в фатальную ошибку и испортить малышку, хотя и сама Сантэн наслаждалась этим, но теперь наконец ей ничего не грозило.

Она сидела под дубами у тренировочного поля для игры в поло в Вельтевредене, гостья в имении, которое она построила и обихаживала, но почетная гостья и вполне этим довольная. Цветные нянюшки занимались детьми, Майклу было немногим больше года, а Изабеллу еще не отняли от груди.

Шон находился в середине поля. Он сидел на луке седла перед Шасой, визжа от волнения и восторга, а его отец пустил пони полным галопом между дальними столбиками, домчался до одного в облаке пыли, развернулся и поскакал обратно под четкий стук копыт. Шон тем временем, в надежном кольце левой отцовской руки, требовал:

– Быстрее! Быстрее, папа! Давай быстрее!

Сидевший на коленях Сантэн Гаррик нетерпеливо подпрыгивал.

– И я! – пищал он. – Теперь я!

Шаса все так же на полном галопе подскакал к ним и резко остановил пони. Несмотря на сопротивление Шона, снял его с седла, как легкий прутик. Гаррик соскользнул с коленей Сантэн и затопал к отцу.

– Я, папуля, моя очередь!

Шаса наклонился в седле, подхватил ребенка и посадил перед собой, и они тем же галопом умчались. Эта игра никогда им не надоедала; они до обеда успели измучить двух пони.

Из-за шато донесся звук подъезжающего автомобиля, и Сантэн невольно вскочила, узнав характерное урчание «бентли». Но потом взяла себя в руки и пошла навстречу Блэйну с чуть более подчеркнутым достоинством, чем того требовал ее пыл. Однако, когда он вышел из машины и Сантэн увидела его лицо, она тут же прибавила шагу.

– В чем дело, Блэйн? – спросила она, когда он поцеловал ее в щеку. – Случилось что-то плохое?

– Нет, конечно нет, – заверил он ее. – Националисты объявили своих кандидатов на выборы, вот и все.

– Кого они выставили против тебя? – Сантэн теперь слушала с пристальным вниманием. – Снова старого ван Шура?

– Нет, дорогая, нового человека. Ты, пожалуй, никогда о нем и не слышала, некий Дэвид ван Никерк.

– А кто от Хоттентотс-Холланд?

Блэйн замялся, и Сантэн тут же насторожилась:

– Кто это, Блэйн?

Он взял ее за руку и медленно повел к тем, кто сидел за чайным столом под дубами.

– Жизнь – странная штука, – сказал он.

– Блэйн Малкомс, я жду от тебя ответа, а не перлов доморощенной философии! Кто это?

– Мне жаль, милая, – пробормотал Блэйн. – Они выдвинули от своей партии Манфреда де ла Рея.

Сантэн застыла на месте, чувствуя, как кровь отливает от ее лица. Блэйн крепче сжал ее руку, чтобы поддержать, потому что Сантэн пошатнулась. С самого начала войны она ничего не слышала о своем втором, непризнанном сыне.

Шаса начал свою избирательную кампанию с открытого собрания в зале бойскаутов в Сомерсет-Уэсте.

Они с Тарой проехали тридцать миль от Кейптауна до этой прекрасной маленькой деревушки, что приютилась у начала перевала сэра Лоури, под суровым барьером гор Хоттентотс-Холланд. Тара настояла, чтобы они взяли ее старый «паккард». Она никогда не чувствовала себя уютно в новом «роллс-ройсе» Шасы.

– Как ты вообще можешь раскатывать на четырех колесах, которые стоят столько, что на эти деньги можно одеть, дать образование и накормить сотню чернокожих детей от колыбели до могилы?

В кои-то веки Шаса увидел практическую мудрость в том, чтобы не выставлять напоказ свое богатство перед избирателями. Он подумал, что Тара куда ценнее любых денег. Никакой ищущий успеха политик не мог бы желать лучшей супруги – матери четверых обаятельных детишек, искренней, с собственным мнением и обладающей природной дальновидностью, заранее оценивающей предрассудки и переменчивость толпы. А еще она была потрясающе красива с этими ее пылающими волосами и улыбкой, способной осветить скучный митинг, и, несмотря на рождение четырех малышей, сохранила все такую же изумительную фигуру с тонкой талией и стройными бедрами – только грудь увеличилась.

«Я бы выставил ее против Джейн Расселл, – подумал Шаса. – И зуб даю, Тара обошла бы ее на целый корпус».

Он хихикнул вслух, и Тара покосилась на него.

– Знаю я этот твой грязненький смешок, – обвиняюще произнесла она. – Даже не говори мне, о чем ты думал. Лучше повтори свою речь.

Шаса снова произнес заготовленную речь, сопровождая ее соответствующими жестами, и Тара сделала несколько предложений по ее ходу: «Вот здесь я бы увеличила паузу», или «Сделай более энергичный и решительный вид», или «Я бы не стала здесь так много говорить об империи. Это уже не в моде».

Тара вела машину стремительно, и скоро их поездка закончилась. У входа в зал висел гигантский плакат с портретом Шасы, а сам зал был полон, что радовало. Все места были заняты, и позади даже стояли молодые люди, с десяток или около того, они походили на студентов, и Шаса усомнился, что они достаточно взрослые, чтобы голосовать.

Местный организатор от Объединенной партии с розеткой партийных цветов на лацкане представил Шасу как человека, который не нуждается в представлении, и всячески восхвалил его труды ради своего избирательного округа в течение предыдущего срока.

Потом встал Шаса, высокий и благожелательный, в темном костюме, не слишком новом и не слишком модного покроя, но с крахмальной белой рубашкой – цветные рубашки носили только мошенники – и с галстуком военно-воздушного флота, напоминавшем о его военных заслугах. Повязка на глазу еще более подчеркивала то, что он пожертвовал собой ради страны, и Шаса улыбнулся обаятельно и искренне.

– Друзья мои… – начал он, но продолжить не смог.

Его заглушил бешеный шум – топанье ног, крики, насмешки. Шаса попытался превратить это в шутку, делая вид, что дирижирует этим оскорбительным шумом, но его улыбка понемногу утратила искренность, поскольку шум явно не утихал, а, наоборот, становился все громче и оскорбительнее. Наконец Шаса начал свою речь, стараясь перекричать хулиганов.

Их было около трех сотен, они заняли всю дальнюю часть зала и громогласно выражали свою преданность Национальной партии и ее кандидату, размахивая флагами с изображением порохового рога и высоко поднимая плакаты с портретом серьезного красавца Манфреда де ла Рея.

После нескольких минут нескончаемого шума часть избирателей, пожилых и среднего возраста, сидящих в передней части зала, ощутили, что дело пахнет скандалом, поспешно сбежали через боковой вход вместе с женами, что вызвало новый взрыв насмешек.

Внезапно Тара Кортни вскочила и встала рядом с Шасой. Пылая гневом, она сверкающими, словно штыки, глазами уставилась на хулиганов и закричала:

– Да что вы за люди такие? Разве это справедливо? И вы называете себя христианами? Где же ваше христианское милосердие? Дайте человеку сказать!

Ее голос услышали, и ее яростная красота слегка обуздала их. Врожденное чувство мужского благородства начало одерживать верх, один-два хулигана сели на места, глупо ухмыляясь, и шум стал утихать, но тут из толпы выскочил крупный темноволосый мужчина и стал их подстрекать:

– Kom kêrels, давайте, парни, отправим этого soutie, этого мошенника, назад в Англию, где ему и место!

Шаса знал этого человека. Темноволосый был одним из местных организаторов Национальной партии. В 1936 году он входил в состав олимпийской сборной и большую часть войны провел в лагере для интернированных. А еще он был старшим преподавателем юридического факультета в Стелленбосском университете, и Шаса обратился к нему на африкаансе:

– А минхеер Рольф Стандер верит в закон и в право свободного высказывания?

Не успел он договорить, как из самой дальней части зала полетел первый «снаряд». Описав высокую параболу, предмет упал на стол перед Тарой – это был пакет из коричневой бумаги, набитый собачьим дерьмом; сразу же после этого началась бомбардировка гнилыми фруктами и рулонами туалетной бумаги, дохлыми курами и сгнившей рыбой.

В первых рядах вскочили сторонники Объединенной партии и стали кричать, призывая к порядку, но Рольф Стандер махнул рукой, зовя своих людей двинуться вперед, и те радостно кинулись в драку. Опрокинулись стулья, завизжали женщины, кричали и ругались мужчины, схватываясь друг с другом.

– Держись поближе ко мне, – велел Таре Шаса. – За пиджак возьмись!

Он стал пробивать дорогу к выходу, отшвыривая любого, кто вставал у него на пути.

Один из них свалился от удара правой и жалобно запротестовал с пола:

– Эй, приятель, я на твоей стороне!

Шаса вытащил Тару наружу через боковую дверь, и они побежали к «паккарду».

Ни один из них не произнес ни слова, пока Тара везла их к главной дороге, и свет фар указывал на темную глыбу Столовой горы. Потом она спросила:

– Скольких ты сбил?

– Троих… один оказался нашим.

Они разразились нервным хохотом облегчения.

– Похоже, там будет большое веселье.

Предвыборная борьба 1948 года шла с нараставшей злостью и раздражением, потому что по всей стране начало возникать осознание того, что их нация достигла некоего судьбоносного перекрестка.

Людей Смэтса ошеломляла глубина чувств, которые националистам удалось пробудить среди африканеров, и они оказались совершенно не готовы к почти военной мобилизации всех сил под флагами Национальной партии.

Черных избирателей было совсем немного, а из всех белых Южной Африки и африканеров образовалось некоторое большинство. Смэтс полагался на англоязычный электорат и сдержанную фракцию африканеров. Но по мере приближения дня голосования эта небольшая поддержка медленно сокращалась под воздействием волны национальной истерии, и уныние в Объединенной партии нарастало.

За три дня до голосования Сантэн в саду наблюдала за разметкой клумб и высаживанием новой сотни желтых роз, когда из дома прибежал ее секретарь.

– Пришел мистер Дугган, мэм.

Эндрю Дугган был издателем «Кейп Аргус», англоязычной газеты с самым большим числом подписчиков в Кейптауне. Он был хорошим другом Сантэн и часто заходил в гости, и все же то, что он явился без предупреждения, выглядело более чем странно. Волосы Сантэн выглядели растрепанными, несмотря на повязанный на голову шарф, она раскраснелась, вспотела и не нанесла макияж…

– Скажи ему, что меня нет дома, – приказала она.

– Мистер Дугган приносит свои извинения, мэм, но это важное дело. Он использовал выражение «вопрос жизни и смерти», мэм.

– О, ладно. Пойди скажи ему, что я буду через пять минут.

Она сменила просторные штаны и безрукавку на утреннее платье и слегка припудрилась, после чего влетела в переднюю гостиную, где у застекленной двери на веранду стоял Эндрю Дугган, глядя на Атлантику.

Сантэн поздоровалась с ним достаточно сдержанно и не подставила щеку для поцелуя, что было знаком ее неудовольствия. Эндрю заговорил виноватым тоном:

– Я понимаю, что вы чувствуете, Сантэн, это чертовски нахально с моей стороны врываться сюда, но я просто вынужден поговорить с вами, а по телефону это объяснить нельзя. Прошу, скажите, что я прощен.

Сантэн смягчилась и улыбнулась:

– Вы прощены, и я угощу вас чашкой чая, чтобы это доказать.

Она налила чая оранж-пеко в тонкую, как бумага, фарфоровую чашку «Ройял Далтон», подала ему и села рядом с ним на диван.

– Жизнь или смерть? – спросила она.

– Правильнее сказать – жизнь и рождение.

– Вы меня интригуете. Прошу, Энди, продолжайте.

– Сантэн, я получил более чем необычное сообщение, подтвержденное документами, которые на первый взгляд кажутся подлинными. Если это так, то я буду вынужден опубликовать эту историю. Сообщение касается вас и вашей семьи, но в особенности вас и Шасы. Это весьма опасные сведения…

Он умолк и взглядом попросил разрешения продолжать.

– Дальше, пожалуйста, – произнесла Сантэн со спокойствием, которого не ощущала.

– Не вдаваясь в подробности, Сантэн… нам сообщили, что ваш брак с Блэйном был вашим первым и единственным браком…

Сантэн почувствовала, как на нее обрушилась свинцовая волна страха.

– …Что, конечно, означает, что Шаса – незаконнорожденный.

Сантэн вскинула руку, останавливая его:

– Ответьте мне на один вопрос. Ваш информатор – кандидат от Национальной партии в избирательном округе Хоттентотс-Холланд. Я угадала?

Журналист слегка склонил голову, подтверждая, но сказал:

– Мы не раскрываем наших источников. Это политика нашей газеты.

Они довольно долго молчали, и Эндрю Дугган изучал лицо Сантэн. Какой же необыкновенной женщиной она была, неукротимой даже перед лицом катастрофы… Ему стало грустно, когда он подумал, что именно ему придется разрушить ее мечты. Он ведь догадывался о ее амбициях и вполне соглашался с ними. Шаса Кортни мог многое дать нации.

– У вас, конечно, имеются документы? – спросила Сантэн.

Дугган покачал головой:

– Мой информатор придерживает их, пока я не дам обещание напечатать все перед днем голосования.

– Что вы ему ответили?

– Если я не смогу получить от вас опровержения, я должен буду все опубликовать. Это в интересах читателей.

– Дайте мне время до завтрашнего утра, – попросила Сантэн, и он заколебался. – В качестве личной услуги, Энди, пожалуйста.

– Хорошо, – согласился Дугган. – Это меньше того, чем я вам обязан. – Он встал. – Мне жаль, Сантэн, я и так отнял у вас слишком много времени.

Как только Эндрю Дугган ушел, Сантэн помчалась наверх, приняла ванну и переоделась. Через полчаса она уже сидела в «даймлере» и мчалась в Стелленбос.

Было уже больше пяти часов, когда она остановилась перед юридической фирмой «Ван Шур и де ла Рей», но парадная дверь открылась, едва Сантэн коснулась ее, и она увидела, что один из партнеров задержался на работе.

– Минхеер де ла Рей ушел сегодня немного раньше. Хочет поработать дома, в тишине.

– У меня слишком неотложное дело. Можете дать мне его адрес?

Это оказался милый, но скромный дом с остроконечной крышей, расположенный на акре земли, на берегу реки, рядом с огромным поместьем Ланцерак. Кто-то основательно заботился о саде, его наполняли цветы даже в такое позднее время года, когда в горах уже выпал первый зимний снег.

К Сантэн вышла женщина – крупная блондинка с красивой головой и высокой полной грудью. Она сдержанно улыбнулась, приоткрыв дверь лишь наполовину.

– Мне бы хотелось поговорить с минхеером де ла Реем, – заговорила Сантэн на африкаансе. – Не сообщите ли вы ему, что пришла миссис Малкомс?

– Мой муж работает. Мне не хочется его беспокоить… но входите, я узнаю, поговорит ли он с вами.

Она оставила Сантэн в передней гостиной с цветастыми темно-красными обоями, бархатными гардинами и тяжелой тевтонской мебелью. Сантэн была слишком взвинчена, чтобы сидеть. Она остановилась в центре комнаты и уставилась на картины на стене над камином, не видя их, а потом почувствовала, что за ней наблюдают.

Она быстро обернулась; в дверях стоял ребенок, рассматривая ее с откровенным любопытством. Это был чудесный мальчик, лет семи или восьми, со светлыми кудрями, но с неподходящими к ним темными глазами под темными бровями.

Глаза были ее собственными, Сантэн мгновенно узнала их. Перед ней стоял ее внук – она инстинктивно это поняла, и от потрясения слегка задрожала. Они уставились друг на друга.

Наконец Сантэн взяла себя в руки и медленно подошла к мальчику. Она протянула руку и улыбнулась.

– Привет, – сказала она. – Как тебя зовут?

– Я Лотар де ла Рей, – важно ответил малыш. – И мне уже почти восемь лет.

«Лотар!» – пронеслось в мыслях Сантэн. Это имя разбудило все воспоминания и сердечную боль, ее захлестнули чувства. Но она сумела удержать на лице улыбку.

– Какой ты большой и замечательный мальчик… – начала она и почти коснулась его щеки, когда в дверях за его спиной появилась та женщина.

– Что ты здесь делаешь, Лотти? – выбранила его она. – Ты еще не доел ужин. Сейчас же вернись за стол, слышишь?

Ребенок умчался из гостиной, а женщина улыбнулась Сантэн.

– Простите. Он в возрасте неумеренного любопытства, – извинилась она. – Мой муж поговорит с вами, мефроу. Пойдемте со мной, пожалуйста.

Все еще не оправившись от сильного волнения после краткой беседы с внуком, Сантэн оказалась не готова к новому потрясению от встречи лицом к лицу со своим сыном. Он стоял за письменным столом, заваленным документами, и смотрел на нее приводящими в замешательство желтыми глазами.

– Не могу сказать, что вам рады в этом доме, миссис Малкомс. – Он заговорил на английском. – Вы кровный враг моей семьи и мой лично.

– Это неправда.

Сантэн почти задохнулась и отчаянно пыталась справиться со своим голосом.

Манфред небрежно отмахнулся:

– Вы ограбили и обманули моего отца, вы превратили его в калеку, из-за вас он половину жизни сидит в тюрьме. Если бы вы увидели его сейчас, старого, сломленного человека, вы бы не явились сюда просить меня об одолжении.

– Вы уверены, что я пришла за одолжением? – спросила Сантэн, и Манфред горько рассмеялся:

– А зачем бы еще? Вы меня преследовали – с того самого дня, когда я впервые увидел вас в зале суда над моим отцом. Я видел, как вы наблюдали за мной, следовали за мной, выискивали, как голодная львица. Я знаю, вы ищете способ уничтожить меня, как уничтожили моего отца.

– Нет! – Сантэн яростно замотала головой, но Манфред безжалостно продолжил:

– А теперь вы осмелились явиться и просить меня об одолжении? Я же знаю, что вам нужно!

Он резко открыл ящик письменного стола и достал какую-то папку. Раскрыв ее, он позволил лежавшим в ней бумагам рассыпаться по столу. Сантэн узнала среди них французские свидетельства о рождении и старые вырезки из газет.

– Нужно ли мне прочитать все это вам, или вы прочитаете сами? Какие еще доказательства мне нужны, чтобы продемонстрировать миру, что вы – шлюха, а ваш сын – бастард? – спросил Манфред, и Сантэн отшатнулась от этих слов.

– Вы очень постарались, – тихо произнесла она.

– Да, – согласился Манфред. – Очень. У меня есть все свидетельства…

– Нет, – перебила его Сантэн. – Не все свидетельства. Вам известно об одном моем незаконнорожденном, но есть и другой бастард. Я расскажу вам о моем втором бастарде.

Впервые Манфред потерял уверенность и, глядя на нее, не нашел слов. А потом покачал головой.

– Вы просто бесстыдны! – изумился он. – Вы выставляете напоказ свои грехи перед всем миром!

– Не перед всем миром, – возразила Сантэн. – Только перед тем, кого это касается больше всех. Только перед тобой, Манфред де ла Рей.

– Не понимаю.

– Тогда я объясню, почему я тебя преследовала, как ты это назвал, охотилась, выслеживала, как львица. Но это не преследование львицей дичи, это наблюдение львицы за своим детенышем. Видишь ли, Манфред, ты и есть мой второй сын. Я родила тебя в пустыне, и Лотар забрал тебя прежде, чем я увидела твое лицо. Ты мой сын, а Шаса – твой единоутробный брат. Если он бастард, то и ты тоже. Если ты уничтожишь его этим фактом, ты уничтожишь и себя.

– Я вам не верю! – Манфред отшатнулся от нее. – Ложь! Это ложь! Моя мать была немкой благородного рода. У меня есть ее фотография. Вон там. Посмотрите – там, на стене!

Сантэн взглянула на фото.

– Да, это жена Лотара, – согласилась она. – Только она умерла почти за два года до твоего рождения.

– Нет! Неправда! Это не может быть правдой!

– Спроси своего отца, Манфред, – мягко сказала Сантэн. – Поезжай в Виндхук. Там ты найдешь дату регистрации смерти этой женщины.

Он понял, что это действительно правда, и тяжело опустился на стул, закрыв лицо ладонями.

– Если вы моя мать… как я могу так сильно вас ненавидеть?

Сантэн подошла к столу.

– Не так сильно, как я ненавидела себя за то, что отказалась от тебя, бросила тебя.

Она наклонилась через стол и поцеловала его в макушку.

– Если бы только… – прошептала она. – Но теперь слишком поздно… слишком, слишком поздно. Как ты и сказал, мы враги, разделенные пропастью шириной в океан. Никому из нас не пересечь ее, но у меня нет к тебе ненависти, Манфред, мой сын. И никогда не было.

Она оставила его ссутулившимся за столом и медленно вышла из комнаты.

На следующий день Эндрю Дугган ей позвонил:

– Мой информатор отозвал свое заявление, Сантэн. Он мне сказал, что документы – все документы, связанные с этим делом, – случайно сгорели. Думаю, кто-то на него повлиял, Сантэн, но ради себя самого не хочу думать, кто именно.

Двадцать пятого мая 1948 года, накануне дня всеобщего голосования, Манфред обратился к огромной толпе в Голландской реформатской церкви в Стелленбосе. Все собравшиеся твердо поддерживали Национальную партию. Никого из оппозиции в зал не пустили, за этим присматривали Рольф Стандер и его активисты.

Когда Манфред встал, чтобы заговорить, ему не сразу дали это сделать. Толпа аплодировала ему стоя, и он ожидал наступления тишины добрых пять минут. Однако, после того как овации затихли, люди сели и слушали в напряженном внимании, когда Манфред рисовал перед ними картину будущего.

– Под пятой Смэтса наша земля превратится в страну расы кофейного цвета и полукровок, а единственными белыми останутся евреи – те самые евреи, которые в этот самый момент убивают в Палестине ни в чем не повинных британских солдат. Как вы хорошо знаете, Смэтс спешит признать новый статус Израиля. Этого и следовало ожидать. Те, кто ему платит, – еврейские владельцы золотых рудников…

В толпе закричали: «Skande!» – «Позор!» – и он сделал выразительную паузу, прежде чем продолжить.

– А мы вместо этого предлагаем вам некий план, нет, больше чем план, – видение, дерзкое и благородное видение, которое гарантирует выживание и чистую, незапятнанную линию продолжения крови нашего народа. Будущее, которое в то же время защитит и все другие народы этой земли, цветных Кейптауна, индийцев, черные племена. Эта великая идея была разработана умными людьми, трудившимися из преданности и без личных интересов, – такими людьми, как доктор Теофилус Дёнгес, доктор Николаас Дидерихс и доктор Хендрик Френч Фервурд. Это блестящие умы, каждый из них!

Толпа ревом выразила свое согласие, а Манфред отпил немного воды из стакана и принялся листать свои записи, пока все не затихли.

– Это идеалистическая, тщательно разработанная и абсолютно безошибочная концепция, которая позволит всем разнообразным расам жить в мире, достоинстве и процветании, и при этом дающая каждому возможность сохранить свою индивидуальность и культуру. По этой причине мы и назвали такую политику сегрегацией. Это наше представление о том, как привести нашу землю к величию, картина, которой изумится весь мир, пример для всех людей доброй воли. Это то, что мы назвали апартеид. Это, мой любимый народ, мантия величия, которую мы готовы набросить на нашу страну. Апартеид, мои дорогие друзья, – это и есть то, что мы вам предлагаем, это сияющая картина апартеида!

Некоторое время он не мог продолжать из-за одобрительного шума, но когда наконец наступило молчание, он снова заговорил уже более деловитым тоном:

– Конечно, сначала необходимо будет лишить избирательных прав тех черных и цветных, которые уже внесены в избирательные списки…

Когда час спустя он закончил свое выступление, его вынесли из зала на руках.

Тара стояла рядом с Шасой, когда они ждали, пока комиссия завершит подсчет голосов и объявит результат по избирательному округу Хоттентотс-Холланд.

Зал был набит взволнованными людьми. Они смеялись, пели и шумно веселились. Кандидат от Национальной партии стоял в другом конце зала вместе с высокой светловолосой супругой, и их окружала толпа возбужденных сторонников, у всех на груди были розетки цветов Национальной партии.

Один из организаторов Объединенной партии нервно поманил Шасу через головы толпы, но Шаса был занят разговором со стайкой сторонниц, и на зов ответила Тара. Вернулась она уже через несколько секунд; и когда Шаса увидел ее лицо, он прервал беседу и направился ей навстречу, пробиваясь сквозь толпу.

– В чем дело, милая? У тебя такой вид, словно ты столкнулась с привидением.

– Это Оу Баас, – прошептала она. – Позвонили из Трансвааля. Смэтс проиграл Стандертону. Националисты победили.

– О боже, нет! – Шаса был ошеломлен. – Оу Баас занимал это место двадцать пять лет! Они не могут сейчас отправить его в отставку!

– В Британии отправили же в отставку Уинстона Черчилля, – сказала Тара. – Им больше не нужны герои.

– Это знак, – пробормотал Шаса. – Если Смэтс уходит, мы все уйдем вместе с ним.

Еще через десять минут по телефону пришла очередная новость. Полковник Блэйн Малкомс проиграл выборы в округе Гарденс с разницей почти в тысячу голосов.

– Тысяча голосов… – Шаса пытался осознать это. – Но это же почти десять процентов! Что происходит?

Председатель избирательной комиссии поднялся на эстраду в конце зала. Он держал в руке листок с результатами, и толпа мгновенно затихла и жадно подалась вперед.

– Леди и джентльмены, послушайте результаты выборов по округу Хоттентотс-Холланд, – заговорил чиновник. – Манфред де ла Рей, Национальная партия, – три тысячи сто двадцать шесть голосов. Шаса Кортни, Объединенная партия, – две тысячи двенадцать голосов. Клод Сэмпсон, независимый кандидат, – сто девяносто шесть голосов.

Тара сжала руку Шасы, и они пошли туда, где стоял «паккард». Они сели рядом на передние сиденья, но Тара не спешила запустить мотор. Оба были потрясены и растеряны.

– Я просто не могу в это поверить, – прошептала Тара.

– Мне кажется, что я нахожусь в бешено несущемся поезде, – сказал Шаса. – Въезжаю в темный туннель, выскочить невозможно, остановить поезд невозможно… – Он тихо вздохнул. – Бедная наша старая Южная Африка… Одному Богу известно, какое будущее тебя ждет.

Мозеса Гаму окружали люди. Маленькая комната со стенами из оцинкованного железа была набита битком. Здесь были его постоянные охранники, и главный среди них – Темный Хендрик.

Комнату освещала лишь единственная дымная керосиновая лампа, и ее желтое пламя подчеркивало черты лица Мозеса Гамы.

«Он настоящий лев среди людей», – думал Хендрик, снова вспоминая древних королей – Чаку или Мзиликази, этих великих черных слонов. Вот так они должны были созывать на совет военных вождей, так должны были отдавать приказ к битве.

– Даже сейчас упрямые буры хвастаются своей победой по всей нашей земле, – сказал Мозес Гама. – Но говорю вам, дети мои, а я говорю правду, что под взмывающим пламенем их гордыни и алчности лежит пепел их собственного истребления. Это будет нелегко, и это может затянуться надолго. Предстоит тяжелая работа, невыносимо тяжелая работа и даже кровавая работа – но завтрашний день принадлежит нам.

Новый заместитель министра юстиции вышел из своего кабинета и направился по длинному коридору Юнион-билдинг, этого массивного комплекса, подобного крепости, задуманного и построенного сэром Гербертом Бейкером на невысоком холме над Преторией. Это было административное управление правительства Южной Африки.

Снаружи было темно, но в большинстве кабинетов горел свет. Все работали допоздна. Бразды правления переходили в новые руки, и это был обременительный труд, но Манфред де ла Рей наслаждался каждой утомительной подробностью задачи, вставшей перед ним. Он весьма ценил честь, оказанную ему. Он был молод, и кое-кто поговаривал, что даже слишком молод для поста заместителя министра, но он намеревался доказать им, что они ошибаются.

Он постучал в дверь кабинета министра и открыл ее, услышав: «Ком бинне!» – «Входите!»

Чарльз Роббертс Сварт, по прозвищу Блэки, был высок ростом почти до уродства, с огромными руками, которые сейчас лежали на столе перед ним.

– Манфред! – Его улыбка походила на трещину, возникшую в гранитной глыбе. – Я вам обещал один маленький подарок, так вот он. – Он взял конверт с эмблемой Южно-Африканского Союза и через стол протянул его Манфреду.

– У меня нет слов, чтобы выразить благодарность, министр. – Манфред взял конверт. – Я лишь надеюсь показать ее преданностью вам и усердным трудом в предстоящие годы.

Вернувшись в свой кабинет, Манфред открыл конверт и развернул лежавший в нем документ. Медленно, смакуя каждое слово, он прочитал текст полной амнистии, дарованной Лотару де ла Рею, осужденному за разнообразные преступления и приговоренному к пожизненному заключению. Завтра он сам отвезет начальнику тюрьмы эту бумагу, а затем возьмет отца за руку и снова выведет на солнечный свет.

Манфред встал и подошел к сейфу, набрал цифровую комбинацию и открыл тяжелую стальную дверцу. На верхней полке сейфа лежали три папки; он взял их и положил на свой письменный стол. Одна папка была от военной разведки, вторая – из штаб-квартиры управления уголовных расследований, третья – его собственного Министерства юстиции. Понадобилось время и тщательная работа, чтобы собрать их вместе на его столе и чтобы все содержавшиеся в них записи исчезли из упоминаний в архивах. Это были единственные документальные свидетельства существования «Белого Меча».

Он не спеша прочитал все бумаги от начала до конца. Закончил Манфред далеко за полночь, но теперь он знал, что никто из упомянутых в папках людей не мог связать «Белый Меч» и Манфреда де ла Рея, олимпийского чемпиона, а ныне заместителя министра юстиции.

Взяв все папки, он вышел с ними в прилегающую к кабинету комнату, где включил шредер. Опуская в аппарат листок за листком и наблюдая, как они превращаются в тонкие бумажные спагетти, Манфред обдумывал то, что узнал из них.

– Значит, была какая-то предательница, – тихо бормотал он. – Я был предан. Женщина, молодая женщина, говорящая на африкаансе. Она знала все, от ружей в Претории до засады в горах. Но обо всем этом знала только одна женщина.

Да, со временем она получит свое, но Манфред не спешил – и без того нужно было за многое расплатиться и взыскать много долгов.

Когда последняя страница донесений превратилась в ничтожные полоски, Манфред запер кабинет и спустился туда, где на парковке стоял новенький черный «форд-седан», соответствующий его новому статусу.

Он поехал к своей роскошной официальной резиденции в элегантном пригороде Уотерклуф. Поднимаясь по лестнице в спальню, он ступал осторожно, чтобы не разбудить Хейди. Она снова ждала ребенка, и ее сон был драгоценен.

Манфред лежал в темноте, сам не в силах заснуть. Требовалось слишком многое обдумать, слишком многое спланировать, и он с улыбкой думал: «Итак, наконец-то меч власти в наших руках – и теперь мы посмотрим, кто свершит возмездие и кто теперь неудачник».

Notes

1

Да! (африкаанс)

2

Начальник, хозяин (африкаанс).

3

Старший хозяин (африкаанс).

4

Маленький хозяин (африкаанс).

5

Хватай его, сделай его (африкаанс).

6

Дядя (африкаанс).

7

Фуртреккеры – участники Великого трека, переселения потомков голландских колонистов (буров) в центральные районы Южной Африки.

8

Мой дорогой (фр.).

9

Госпожа (африкаанс).

10

Юноша (африкаанс).

11

Речь идет об Оссевабрандваге – организации африканерских националистов в Южно-Африканском Союзе, в дословном переводе с африкаанса: «Стража воловьей повозки». Воловья повозка была культовым предметом для буров-переселенцев во времена Великого трека.

12

Дерьмо! (фр.)

13

Восхитительная жизнь (африкаанс).

14

Заткнись! (африкаанс)

15

Боботи – южноафриканская мясная запеканка с пряностями. Подается с рисом.

16

Рийстафель – в переводе с нидерландского языка «рисовый стол»; формат обеда из множества разнообразных блюд, расставленных вокруг большой порции риса. Традиция появилась в колониальной Индонезии в середине XIX века.

17

Подойди скорее! (фр.)

18

Это мадемуазель де Тири из шато… (фр.)

19

Добрый день, господин (нем.).

20

Да, капитан (нем.).

21

Так точно (нем.).

22

«Германия превыше всего» (нем.).

23

Милый (нем.).

24

Внимание! (нем.)

25

Итак, мои милые, это знаменитый «Кранцлер» (нем.).

26

Простите? (нем.)

27

Здесь: красавцев (нем.).

28

Притч. 30: 14.

29

Уильям Джон Бёрчелл (1781–1863) – британский ботаник, натуралист, автор книги «Путешествия во внутренние районы Южной Африки».

30

Парень (нидер.).

31

Боже мой (фр.).

Content

Уилбур Смит
Власть меча

Notes