Виктория Селман

От самого темного сердца

Victoria Selman

Truly. Darkly. Deeply

Copyright © 2022 Victoria Selman

© Остроглазова Н.А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2023

В оформлении переплета использованы иллюстрации: Daniel Bond, Holiday62 / Shutterstock.com

* * *

В память о глубоко любимой Мэгги (2006–2020)

Тебя безумно не хватает

Вдохновением для этой книги послужили реальные истории серийных убийц. Фанаты жанра криминальной документалистики без труда отметят психологические и поведенческие черты, известные им по делам BTK, Зодиака, Убийцы с Грин-Ривер, Альберта Де Сальво, Ричарда Рамиреса и многих других. Однако персонажи этой книги, их поступки и мотивы выдуманы и родились исключительно в воображении автора.

Софи!

Так много нужно тебе рассказать, что я не знаю, с чего начать. Наверное, с коршуна. Это не самое начало, но почему бы и нет…

Завороженная, прижавшись носом к стеклу, ты следила за тем, как он кружит в воздухе, а по лужайке скользит его черная тень. Ты сказала, что он вертится на месте. Ты сама любила так танцевать.

В Массачусетсе водятся коршуны, но ты их раньше не видела. Или не помнила. Ты была совсем маленькой, когда тебя перевезли в Лондон. Конечно, ты не ожидала увидеть в столице коршуна. Голубя, воробья, порой малиновку, но никак не хищную птицу.

– Чем это он занят? – размышляла вслух мама. – Может, заблудился? Бедняжка…

– Он охотится, – ответила ты – и была права.

Среди опавшей листвы на батуте беззаботно скакал воробушек. Он был обречен. Коршун камнем упал на жертву, схватил и разодрал на том самом месте, где обычно прыгала ты.

Восторг сменился ужасом, стиснув, как хищник свою добычу.

Утолив жажду крови, коршун взмыл в небеса, оставив среди грязных листьев одни только недоеденные лапки. Птичье место преступления.

Я часто вспоминаю об этом случае как о дурном предзнаменовании. Думаю о наступающей тьме. О грядущем крушении надежд. О непостижимости всего, чему суждено произойти.

Ты заплакала, всхлипывая и давясь слезами.

– Все будет хорошо. Бояться нечего, – успокаивала тебя мама.

Она солгала, Софи. Тебе следовало бояться. И хорошо не стало.

Глава 1

Тебе кажется, ты знаешь, как все было. И мне кажется, я знаю. Но что нам на самом деле известно?

Хочется верить, что в глубине души меня всегда что-то настораживало, не давало покоя. Хотя, если честно, я ничего не подозревала. Конечно, сейчас оглядываюсь назад и гадаю, не было ли то или иное подсказкой, знаком? Но даже если так, то прояснилось все намного позже, а тогда я ничегошеньки не знала. Ничегошеньки.

Так всегда бывает, когда оглядываешься в прошлое. Воспоминания искажаются, и создается впечатление, что повсюду были расставлены предупредительные флажки, хотя на деле их не было. Сам себе перестаешь верить. Прошлое превращается в череду вопросов «почему?» и бесконечных упреков.

Почему я не поняла, что происходит? Почему раньше не догадалась?

Ответ мне известен, хотя от него не легче, а только хуже.

Никто ничего не видел. Никто ничего не понимал. Не меня одну одурачили.

Сквозь щель почтового ящика проскальзывает и с глухим стуком падает на коврик письмо. Я тут, рядом: шнурую кроссовки, собралась с духом, чтобы выгулять собаку, готовлюсь выскочить под дождь. Зря я столько выпила накануне… Мучаюсь похмельем. Как обычно, ничего нового.

Замираю, не разгибаясь, на пальцы намотаны шнурки, глазами прилипла к коричневому плоскому конверту. По имени отправителя понятно, что там.

Звенящая тишина. Слышу, как дышу, как гудит в ушах, как тяжело стучит сердце.

По верху конверта красными буквами выбито «Тюрьма Бэттлмаут»; так на ферме клеймят скот.

Желудок сводит. Сжимаю зубами язык, во рту вкус утреннего кофе смешивается с чем-то отвратительно кислым. Выступивший пот пахнет перегаром.

Он сбежал всего через полгода заключения. Ловкий фокус.

Вскрываю конверт и достаю письмо. Мэттью Мелгрену. Подчеркнуто.

«Мэттью». Как официально, ведь все зовут его Мэтти – мы, пресса, телевизионщики из криминальных шоу. Такие передачи шли по всем каналам.

Мэтти любого заворожит своей кажущейся нормальностью и обаятельной улыбкой. Красивый, образованный. Убийца, нарушающий все клише. Он не был одиночкой, не был замкнут, имел хорошую работу.

Подруга у него тоже была, и здесь ничего подозрительного. Недавно на DVD вышел простенький фильм о его взаимоотношениях с моей мамой. Продюсерам прилетело за то, что на роль убийцы они позвали настоящего красавчика. Весь «Твиттер» шумел о том, каким подчеркнуто неотразимым показали Мэтти и как невыносимо это было для родственников его жертв.

Только встревоженная общественность упустила главное: у него и сейчас нет отбоя от фанаток, которые заваливают его трусиками и порно, и по-настоящему оскорбительным для погибших женщин было бы показать Мэтти отталкивающим, переврать историю. В конце концов, будь он неказистым троллем, едва бы ему удалось привлечь своих жертв, втереться в доверие. Мне ли не знать.

Мэттью Мелгрену.

Глаза скользят дальше по тексту, дышать все тяжелее. Дойдя до конца, обращаюсь к маме. Голова раскалывается, во рту пересохло.

– Я рассталась с Томом. – Нужно говорить не об этом, но я должна собраться с мыслями.

– Софи, мне так жаль… Что случилось? Хороший вроде парень…

Фыркаю:

– Все они поначалу милые.

Слова повисают в воздухе, вызвав в нашей памяти одно и то же лицо.

– Он тебя обидел?

Я смеюсь, но без души.

– Сказал, что мне нужно чаще носить юбки.

– Софи, Софи…

Любому такой ответ показался бы глупостью, но я уверена, что мама меня понимает. Я с такой же уверенностью знала, что она горстями пьет таблетки, еще до того, как зависимость стала отражаться на речи.

– Ты мне не все сказала, верно?

Как всегда, мама видит меня насквозь. Какой смысл что-то скрывать, особенно сейчас?

– Мне пришло письмо. Из Бэттлмаута.

– Мэтти…

Даже сейчас, спустя столько лет после всего, что случилось… В ее шепоте – тоска, метание, неугасшая любовь… Я тут же вспоминаю о перочинном ножичке с перламутровой рукоятью, который храню в ящике комода. Боль помогает изгнать чувство вины, приносит облегчение. Боже, да я как собака Павлова!

Моей немецкой овчарке Бастеру тоже не чужды рефлексы. Каждый раз, когда раздается крик, неожиданный грохот или удар, он чувствует мое настроение и утыкается носом мне в ногу. Я треплю его за уши. «Хороший пес».

– Мэтти умирает, – говорю я маме без намека на радость или сожаление. – Рак поджелудочной.

– Сколько осталось?

Пожимаю плечами:

– Пара недель. Может, меньше. – Набираю побольше воздуха и медленно выдыхаю. – Пишет, что хочет поговорить. Увидеться.

– Сознаться?

В ее голосе слышится надежда, отчаянная потребность поставить точку. Мурашки по коже. Мне это необходимо не меньше, и все же…

– Возможно, но кто его знает… Он до последнего твердил, что не тот, кого все ищут.

– Ты поедешь?

– Не уверена.

Жажда получить ответы. Ужас перед правдой.

Опускаю взгляд. Руки трясутся, а с ними – крепко сжатое в кулаке письмо.

Глава 2

– Мне тоже пришло письмо, – говорит мама.

– От Мэтти?

– Нет. – В ее интонации проскальзывает разочарование, но она быстро берет себя в руки. – От тюремного капеллана по имени Билл.

– Старого?

– Что?

– Ничего. Извини. Не обращай внимания.

Старый Билл – из британского сленга[1]. Ей, как американке, он до сих пор чужд. А я так и не научилась спокойно переносить дискомфорт.

Когда нервничаю, начинаю глупо шутить. Мой психолог Дженис называет это защитным механизмом. Очередная уловка, чтобы уйти от реальности. За долгие годы я выучила немало таких приемов.

На одном из стикеров, расклеенных мамой по дому, написано: «Хватит обороняться. Пусть все видят настоящую тебя».

Ага, конечно.

– И что же сообщил этот капеллан? Билл.

– Что избавление в прощении. Что мне станет лучше, если я смогу отпустить обиду. Что я сама себе причиняю боль.

– Господи Иисусе.

– Не богохульствуй.

Не сомневаюсь, что эти двое – мама и капеллан – нашли общий язык.

– Надеюсь, ты сказала ему, куда засунуть свою проповедь о прощении.

– Я не ответила, но письмо сохранила. – Это мне уже известно, письмо она держит в коробке с фотографиями. – Если хочешь, прочитай.

– Спасибо, обойдусь.

– Вот бы все обошлось и мне полегчало…

Ее печаль отдается во мне ответной волной эмоций. Вот бы обнять ее, заверить, что все будет хорошо. Слишком поздно.

– Когда думаю о времени с Мэтти, то уже не знаю, что из этого правда, а что – мои детские фантазии.

– Какая разница?

– Для меня – большая.

Повисшее молчание таит столько невысказанного! Стольким хочется с ней поделиться… Как много всего не стоит и говорить… Обычно я ограничиваюсь мысленными разговорами.

– Его последней жертве было всего восемь лет. Как мне, когда мы с ним только познакомились. А ее сестре – двенадцать, как мне, когда его посадили.

– Мы не знаем наверняка, кто ее убил.

– У присяжных сомнений не возникло.

Мама вздыхает и прикладывается к напитку. Я представляю, что в руках у нее джин. Пока шел суд, джин по утрам вошел в привычку. И к обеду ей уже было все равно, что пить, лишь бы не трезветь.

– Ты никогда не думаешь: что, если все это ошибка? – спрашивает мама.

– Нет.

Неправда. Конечно, я задумываюсь. Как иначе?

Что сделал он, что, по его словам, сделали они, – все это преследует меня так давно, что я уже забыла, каково это – не задыхаться, не заставлять себя делать вдохи и выдохи.

Даже сейчас где-то в душе я надеюсь, что однажды проснусь и все окажется дурным сном. Что имя моего героя очищено. Что он не убил всех тех женщин, не расправился с девочкой, которая даже во сне не расставалась с плюшевым медвежонком.

Я ежедневно следила за судебным процессом по газетным заметкам, и потом читала и смотрела все, что касалось его дела. Видела снимки, изучала полицейские отчеты. Но пока он отрицает свою вину, всегда остаются сомнения. Вдруг они обвинили невиновного? Вдруг совершили ужасную ошибку? Было ли мое детство пропитано обманом? Или я сама себя обманула?

– Знаешь, он мне писал после суда. Любовное послание. Излил душу. Умолял верить ему, верить в то, что было между нами. Писал, что начал познавать свою духовность. Начал медитировать. Там, в тюрьме, участвовал в благотворительности. Даже консультировал заключенных, страдающих депрессией.

А ты и рада подачке. Клюнула. С твоей подсказки Мэтти начал с чистого листа. Поклялся в вечной любви.

– Билл сказал, что Мэтти дал ему прочитать письмо, хотел подобрать верные слова.

Зачем морочить голову одному, если можно запудрить мозги двоим?

Что-то в ее голосе поменялось, словно из шарика выпустили воздух.

– Я так ему и не ответила. Должно быть, это его очень расстроило.

– И поделом. – Прозвучало жестко. Залакированная труха. Показуха. Только тронь, я рассыплюсь.

– Так ты поедешь? – снова спрашивает мама. – Навестишь его?

Я долго не отвечаю. Она ждет, потягивая свой напиток. А я так крепко впиваюсь в свежий порез на запястье, что выступает кровь.

– Мне страшно, – наконец признаюсь я.

– Знаю, – отвечает мама шепотом.

Откуда ей знать? Она же не понимает, что я натворила.

Из блога «Досье реальных преступлений»

Почему серийные убийцы после оглашения приговора так часто обращаются в прессу? Хотят покрасоваться? Сказать последнее слово? Накормить ненасытное эго?

Заявление Мэтти Мелгрена до жути напоминает речь Кена Бенито, известного как «Душитель из Сан-Франциско», арестованного спустя десять лет после того, как Мелгрена отправили за решетку.

Эта схожесть дала почву для обсуждения, не были ли преступления Бенито вдохновлены зверствами Мелгрена. Всем известно, что последний душил своих жертв их собственным нижним бельем, завязывая импровизированную удавку бантом.

Если все так, то Бенито не единственный, кто увидел в Мелгрене героя. Поклонники пишут ему, шлют деньги и интимные снимки – некоторых дамочек страшные убийства не отталкивают, а заводят.

Вот какое заявление зачитал от имени Мэтти его адвокат:

Сегодня произошла ужасная несправедливость. Я невиновен в этих убийствах, потрясших мир и заставивших женщин бояться выходить в одиночку.

Если кто и виновен в свершившемся, то это полиция, сфабриковавшая против меня дело, не гнушаясь подлогом и ложными свидетельствами. Ничего не доказано, тем более моя вина.

Этот приговор должен был прозвучать для другого человека. Я всей душой надеюсь, что его скоро найдут и призовут к ответу, не только ради меня, но и ради семей его жертв. Они имеют право знать, что на самом деле случилось с их близкими.

И я тоже имею право.

Чем бы ни было продиктовано заявление Мелгрена, многие до сих пор недоумевают, был ли он честен. И правда ли, что маньяк все еще на свободе.

Глава 3

Мне было шесть лет, когда мы с мамой переехали из Ньютона – спального района на окраине Бостона в штате Массачусетс – в Лондон. С моим отцом она познакомилась, едва поступив в колледж. В том же году они поженились, вскоре мама родила меня. Ее отчислили, а бывшие однокурсники перешли на третий курс.

Когда отец ушел, мне не исполнилось и двух. Бабушка с дедушкой, сверхщепетильные католики, этому не обрадовались:

– Что ты наделала, Амелия-Роуз? Он просто исчез?

Ни они, ни их соседи не могли одобрить развод. В нашем маленьком городе на каждом углу стояло по церкви. И куда бы ты ни шел, всюду встречал знакомых. Все друг друга знали.

– С чего бы ему уходить? – в сотый раз спрашивала бабушка, когда они с мамой в четыре руки мыли и расставляли посуду. Бабушка ополаскивала тарелки в мыльной воде, а мама вытирала насухо. – Никто просто так не уходит от жены и ребенка.

– А он ушел.

Дедушка оторвался от газеты, сложил ее и оставил на журнальном столике. На сгибе крупным шрифтом начало заголовка: «Тело женщины найдено в Чарльз…».

– Милая, твоя мать просто пытается разобраться.

Дедушка приехал в Штаты совсем мальчишкой. С годами он растерял былую шевелюру, но мягкий дублинский акцент никуда не делся. Бабушка говорила, что сначала влюбилась в этот говор, а потом уже в деда. Именно в таком порядке. Меня бы он привлек своей добротой, но ирландские нотки и правда звучали красиво, особенно когда он пел.

По словам мамы, отец тоже говорил с акцентом.

– Я этого не помню.

– Где ж тебе помнить…

Я не слышала его голос уже целую вечность.

Мама повесила кухонное полотенце и заправила волосы за уши.

– Иди-ка сюда, Софи. Давай посмотрим картинки?

Я села поближе, положила голову ей на плечо, а она принялась читать. В ее исполнении Джон Арбакл говорил каким-то недостаточно мужским голосом, а вот Гарфилд[2] удавался ей замечательно.

Бабушка неодобрительно цокнула языком:

– Я пытаюсь с тобой поговорить, Амелия-Роуз.

Помню ее именно такой. Вот она цокает, закатывает глаза. А лицо напудрено так щедро, что сама кожа выглядит рассыпчатой.

Когда отец ушел, мы жили с бабушкой и дедушкой. Нам с мамой досталась общая спальня в деревянном доме на Годдард-стрит, где по ночам меня будили еноты, шумно рывшиеся в мусорных баках.

Однажды, устав от их постоянных набегов, я бросила из окна чашку с водой – хотела их спугнуть. Чашка разбилась вдребезги, десятки фарфоровых осколков рассыпались по дороге, и «кто угодно мог на них наступить».

– Тебе нужно научиться думать, прежде чем делать, – отчитывала меня бабушка. А наутро отправила меня с совком и щеткой на улицу. – Очень уж ты резкая, дорогуша. Такое поведение до добра не доведет.

Речь шла не столько о енотах, сколько о Тонни Синклере. Бабушку ничуть не волновало, что сопляк заслужил взбучку, которую я ему устроила. И что дрался он как девчонка.

– Так вести себя нельзя, ясно? Я не допущу, чтобы ты закончила как…

Дедушка бросил на нее предостерегающий взгляд и слегка покачал головой.

– Джорджия…

Почувствовав в нем союзника, я стояла на своем.

– Он сказал, что понимает, почему папа нас оставил. Я дала ему шанс взять свои слова обратно. Все по-честному.

Бабушка погрозила пальцем перед самым моим носом.

– Нельзя быть такой вспыльчивой, Софи Бреннан. В следующий раз попробуй объяснить, а не махать кулаками. А еще лучше просто уйди.

– Словами никого не проучишь.

Дедушка улыбнулся:

– Ты удивишься, сладкая.

Похоже, в этом вопросе у бабушки имелся кое-какой опыт. Однажды, когда все думали, что я сплю, я подслушала их разговор с мамой. Снизу доносились отдельные слова.

– Я знаю, что видела… Люди говорят… Лучше бы тебе…

Вскоре мы съехали из деревянного дома. У нас с собой было три чемодана, пакет с бутербродами и два билета на самолет.

– Мы летим в Лондон, малышка, – сказала мама.

– Не хочу туда. – Я почти плакала.

«Спор легче выиграть улыбкой, чем слезами, – говаривала бабушка. – А еще от улыбки не опухают глаза».

Одна из «жемчужин ее мудрости».

«Никогда не поздно изменить жизнь» – особый бриллиант, которым она одарила мою маму в день нашего отъезда. Они с дедушкой стояли на пороге, скрестив руки и упорно не глядя на нас.

Почему мы уезжали? Найти маме нового мужа? Тогда почему не в Штатах? Там же полно мужчин. Не скрою, мне нравился мистер Бенсон, хозяин магазинчика сладостей «Кэнди Кингдом» в торговом центре «Ньютон». У мамы появился бы мужчина, а у меня – бесконечный запас карамелек и клубничного мармелада. Беспроигрышный вариант, как сказал бы дедушка, но мама так почему-то не считала.

– Софи, ты знаешь, кто такой убежденный холостяк?[3]

Я задумалась:

– Мужчина без жены?

– Не совсем.

Вот она сидит в машине. Подбородок высоко вздернут, плечи расправлены. «Улыбаемся, улыбаемся». Улыбка была маской, под которой мама пыталась спрятать свою беззащитность и уязвимость.

Не знаю, почему она казалась мне такой хрупкой. Может, из-за полупрозрачных, как у птички, запястий и тонкой шеи.

Говорили, что мама напоминает кудрявую Одри Хепбёрн. Не ту, что мы видим в «Завтраке у Тиффани» в жемчужном ожерелье и с сигаретой в длинном мундштуке. Мама совсем не походила на кинодиву. Она была похожа на Одри в водолазке, без макияжа, с убранными в хвост волосами. Свежее личико, озаренное невинной неувядающей красотой, та же тонкая длинная шея, заостренный подбородок и большие, как у олененка Бэмби, глаза. Только волосы у мамы были с рыжиной, цвета подсвеченного солнцем виски.

Тогда я еще не знала слова «уязвимый», но чувствовала, что в ней это есть. Если бабушка – настоящий кремень, то мама – лист картона; стоит намочить – тут же размякнет.

– Почему нам нужно уезжать из Америки?

В животе защекотало. С этим ощущением я просыпалась среди ночи от страха, что под кроватью затаились монстры.

– Нет, Софи, не нужно, а мы сами так захотели.

– Захотели?

Мы могли остаться?

– Мы выбираем свободу, никто не будет дышать нам в спину. Начнем с чистого листа.

– Я не хочу уезжать.

Она вздохнула, давая понять, что теряет терпение. Я уже не в первый раз высказывала свое несогласие.

– Ты знала, что в Лондоне улицы вымощены золотом?

– Правда?

– Скоро увидим.

* * *

Мама устроилась секретаршей.

– Сразу меня взяли. На большее я не гожусь, но на счета хватит.

– Если у нас столько счетов, почему бы просто не вернуться домой?

– Мы уже дома, Софи.

На первую неделю мы остановились в отеле «Холидэй Инн», а затем подыскали квартиру на втором этаже двухэтажного здания неподалеку от Парламент-Хилл. Парламент-Хилл – зеленый оазис на севере Лондона: парк с детскими площадками, беговыми дорожками и прудами, в которых можно было плавать. А еще кафе, где продавалось мороженое и булочки с шоколадом. Туда мы любили наведываться субботним утром.

– Помнишь «Сто одного далматинца»? Здесь они ночью подняли лай.

Она ошиблась, это было на Примроуз-Хилл. Немудрено перепутать. Для нашего американского уха названия звучали почти одинаково, если специально не задумываться.

Мы посмотрели «101 далматинец» в первую же ночь, когда заселились в «Холидэй Инн». Из-за долгого перелета и смены часовых поясов спать совсем не хотелось, и мы, уютно завернувшись в одеяло, уплетали пирожные «Твинкис» из ближайшего магазина.

Что-нибудь жевать перед телевизором вошло у нас в привычку, бабушка этого не одобрила бы. Я так и слышу ее голос: «Как некультурно!». Она была бы в ужасе, если б увидела, до чего мы докатились.

Бабушке очень важно, чтобы все было культурно. В моем представлении это значило правильно держать нож и вилку и не чавкать. «Леди видно по ее манерам, Софи». Так себе мотивация – в шесть лет у меня были мечты поинтереснее, чем становиться леди.

Подозреваю, что в моем возрасте мама вела себя так же, хотя, глядя на ее нынешние утонченные манеры, представить такое непросто. Из разрозненных кусочков мозаики у меня сложилось впечатление, что мама в детстве была как мальчишка наподобие Тома Сойера, ловила лягушек, затачивала деревяшки и подбирала косточки каких-нибудь зверьков.

Не знаю, что случилось с лягушками, но их косточки она хранила в жестянке из-под сигар в глубине прикроватной тумбочки. На крышке нацарапано «Сокровища Амелии. Руки прочь!».

Коллекция показалась мне мрачноватой, о чем я ей и сказала.

– Красота есть во всем, Софи, – ответила она. – Нужно только присмотреться.

И мы смотрели. Нашим любимым занятием стала охота за «сокровищами» на Парламент-Хилл. Мы подбирали перышки, камушки и стертые стекляшки, которые я доверчиво принимала за изумруды. По вечерам мы уютно устраивались на диване, ели спагетти, смотрели «Коломбо» по телевизору или фильмы из ближайшего видеопроката. «Возвращение с Ведьминой горы». «Бриолин». «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера»[4].

«Оркестр» мама любила больше всего. Она фанатела от «Битлз» и собрала все их альбомы в виниле. В гостиной, где стоял проигрыватель, мы частенько под них танцевали. Мама плавно покачивала бедрами, а я только и умела, что скакать на месте.

Пока мы жили в Бостоне, меня отправляли спать в семь, а после переезда – почти в девять.

– Ты же растешь, – объяснила мама, хотя позже я стала догадываться, что ей просто не хотелось коротать вечера в одиночестве. Я, конечно, не жаловалась – уж точно не на это. Моим настоящим кошмаром был Дес Баннистер, разнорабочий из квартиры этажом ниже.

– Жуткий тип, – поделилась я с мамой. – От него кисло пахнет сыром, и зубы у него ужасные.

– Нельзя судить по внешности, Софи. Важно одно лишь сердце.

– Не думаю, что сердце у него лучше.

Она подергала меня за хвостик:

– Ты же его совсем не знаешь.

– Я знаю, как он обращается со своей собакой. У нее все ребра торчат. Он ее голодом морит. Видно же!

– Может, его собака просто привередлива в еде… Помнишь старого Гейба Робинсона с нашей улицы в Бостоне? Он был добрым или нет?

– А что?

– У его волкодава тоже можно было ребра пересчитать. Но Трикла уж точно не морили голодом, слишком Гейб его любил.

– Это совсем другое дело.

Мама глубоко вздохнула и склонила голову набок, как всегда делала, подбирая слова.

– Знаю, что переезд дался тебе нелегко. Знаю, какой несправедливостью кажется оставлять все, что тебе знакомо. Надеюсь, однажды ты поймешь, что все было к лучшему и что я думала о нас обеих. А пока тебе нужно постараться приспособиться, и все получится. Ладно?

– Я постараюсь, но Дес Баннистер от этого хорошим человеком не становится.

Я ковыряла носком землю, кусала губы, чтобы не расплакаться.

– Мы его не знаем. Не знаем, через что ему пришлось пройти, чем он живет.

– И что?

– То, что нельзя судить о человеке, не побыв в его шкуре.

Я подумала о том, как топали армейские ботинки Деса, подумала о его камуфляжных штанах. Вспомнила, как он пнул кружку с подаяниями у бродяжки на вокзале.

– Мне не нужно влезать в его шкуру, чтобы понять, что он за человек.

– Хорошо. Он тебе не нравится. Можно ли по нему судить обо всем Лондоне? Здесь столько всего прекрасного!

– Прекрасно, что дедушка не пытается задобрить меня, чтобы я не шумела в церкви.

Она рассмеялась:

– С каких пор тебе разонравились мятные конфеты, малышка? Я скорее имела в виду погоду. Ты хоть знаешь, какой холод сейчас в Массачусетсе?

– Наверное, сильный.

– Сильный? Такой дубак, что пальцы отмерзают, вот какой.

Она схватила меня за руки и притворилась, что кусает. Цап!

– И еще приятно везде гулять, скажи?

Я пожала плечами, не хотела соглашаться, хотя она попала в точку. Дома никуда нельзя было добраться пешком, только на машине. Пешеходные улицы стали для меня настоящим открытием.

В этом-то и заключалась проблема. Там был дом, а здесь – нет. Все говорили, как принц Чарльз. Когда я попросила намазать тост вареньем, на меня посмотрели как на умалишенную. А еще абсолютно нигде не продавали мои любимые сухие завтраки «Лаки Чармс».

– Ненавижу эти галеты «Витабикс», – говорила я маме. – Они на вкус как солома.

– Тебе почем знать? – шутила она, оторвав глаза от стикера, на котором что-то увлеченно писала.

По всей квартире были расклеены записки с цитатами. Мама называла их заметками для вдохновения. Жемчужины мудрости. Возможно, в глубине души она скучала по бабушке.

– Что там написано? – спросила я.

– «Только ты сам даешь себе определение».

– А словарь на что? – отреагировала я, довольная своим остроумием.

Мама покачала головой:

– Ни одна книга на свете. Только ты сама.

Бабушка на этом моменте, наверное, бросилась бы за Библией, но я не хотела напоминать маме, что она пока так и не записала меня в воскресную школу. Поэтому решила действовать прагматично.

– Вообще-то неплохо сказано.

Да уж. Хотя нам больше пригодилась бы цитата «Бойтесь волков в овечьей шкуре».

Глава 4

Я нахожу за изголовьем кровати один из старых стикеров, написанных ее идеальным бисерным почерком. Со временем бумага истончилась и свернулась, синяя шариковая ручка поблекла. Призрак. Шепот из давнего прошлого.

Что бы я сказала, будь у меня возможность сделать наоборот? Оставить записку той себе. Послать предостережение из будущего. Подать тайный знак.

Меня часто увлекает эта фантазия, хотя в итоге остается только чувство вины и упреки. Себе, маме. А их и без того уже немало накопилось.

И все равно не унимаюсь, не могу ничего с собой поделать. Как болячка, которая нестерпимо чешется, а расчесывать нельзя.

Я верчу в руке ветхую бумажку, играюсь. Что бы я написала?

«Бойтесь волков в овечьей шкуре»?

«Никому не верь»?

«Беги»?

Что, если все это – ужасная ошибка? Что, если он и вправду невиновен? Согласилась бы я пожертвовать самым счастливым периодом в своей жизни?

Думаю, да. Нет.

Боже! Неудивительно, что у меня все трещит по швам.

Провожу пальцем по маминым письменам. В горле стоит ком, и я чувствую, как внутренний черный пес готов сорваться с цепи. Фантом, затаившийся в ожидании шанса наброситься и придавить меня к земле. Он крадет у меня время, целые недели. Запирает в моей собственной тюрьме. Высасывает энергию, так что мне остается только сидеть, уставившись в одну точку.

В горле стоит ком, но других симптомов не наблюдается; нет того чувства, которое жжет глаза, прежде чем расплачешься. Мышцы не наливаются свинцом. Нет апатии.

Значит, это не начало нового витка депрессии. Я не стану замыкаться в себе. Одна мысль об этом пугает меня до смерти.

На маминой записке выведено: «Есть только сейчас».

Может, это знак, но я не тороплюсь звонить. Решиться – одно, действовать – другое. То же с прощением.

Я жду, когда мы с Бастером закончим обед, за которым он ест за нас двоих. У меня совсем пропал аппетит. Хоть какие-то плюсы. Наверное. С тех пор как мне стукнуло тридцать, контролировать вес стало сложнее.

Тянусь к телефону, ищу в письме номер тюрьмы. Мешкаю, но все же беру трубку, прикрываю рукой глаза.

Нет, не могу. Комок в горле начинает душить.

Завтра, думаю я, вставая. Прикидываю, не слишком ли ранний час для вина. Всего бокал, чтобы немного расслабиться.

И тут краем глаза вижу: «Есть только сейчас».

Стискиваю зубы, делаю глубокий вдох, набираю номер.

Когда берут трубку, мне уже не хватает воздуха, словно я взбежала по лестнице, а не просидела последние два часа в нерешительности за кухонным столом.

Ненавижу себя за то, что по-прежнему позволяю Мэтти задевать меня за живое. Я уже взрослая, столько лет провела, бегая от прошлого, и все же любая мелочь напоминает о нем…

Галстуки-бабочки. Отпечатки ног. Оброненная сережка. Прошлое – это не неведомая страна. Это камера пожизненного заключения без права на досрочное освобождение.

По ночам мне слышится шепот – убитые женщины взывают ко мне. Чаще всего голос совсем детский. Девочка говорит зло, обиженно. «Почему ты не сделала этого раньше? – спрашивает она. – Тогда я была бы жива. У меня тоже была мама. Каково, по-твоему, ей приходится?»

Иногда она совсем жестока. «Почему я? Чем ты такая особенная?»

Я сама себя об этом спрашиваю. Все время.

Голос на том конце провода оживляется, стоит мне упомянуть его имя. Магнетизм дурной славы.

– Мэтти Мелгрен?

– В какой день я могу подойти? – Я словно планирую визит к стоматологу.

Стучит клавиатура, в трубке цокают языком.

Я думаю о девочке с Хогарт-роуд и о том, что, по слухам, он сделал с ее языком. Нет такой стены, которой можно было бы отгородиться от прошлого.

– Вам необходимо прибыть за полчаса до назначенного времени. Возьмите удостоверение личности: паспорт или водительские права, – инструктирует секретарь. – И четвертак для камеры хранения. Вторник. Четыре тридцать.

Это не вопрос. Меня не спрашивают, удобно ли мне.

Как обычно, все козыри на руках у Мэтти.

Глава 5

Я просыпаюсь от звуков выстрелов. Показалось. Это рев автомобиля. Я в Лондоне, а не в Бостоне. Никаких пистолетов. Очень безопасно, думали мы.

Ранняя осень. Воскресное утро. Британская ранняя осень, уточняю я для самой себя.

– Теперь мы в Англии, – не устает напоминать мама, словно об этом возможно забыть. – Ты никогда не почувствуешь себя здесь как дома, если не избавишься от американского акцента.

– Это не дом, – упрямлюсь я. – И еще у меня живот крутит; я, кажется, заболела.

– Ага. Сегодня, значит, живот?

С тех пор как я поступила в школу Хэмпстед-Холл, у меня все время «болело» то одно, то другое. Про себя я звала ее «Хэмпстед-Хелл», настоящий ад. Даже пробовала грызть ногти, чтобы подхватить ленточного червя, но, вопреки мрачным обещаниям бабушки, все мои попытки чем-нибудь заразиться и отвертеться от учебы провалились.

Ужасно быть новенькой. Найди десять отличий.

Дети потешались над моим акцентом. Прозвали меня Янки. Спрашивали, не приходится ли Рональд Макдоналд моей матери мужем.

– К вашему сведению, она не замужем.

Тогда Янки превратилось в Нагулянное Помоище.

Рифмованный кокни-сленг[5]: «Янки – помои в лоханке». Ну а дальше дело за малым.

– А ну возьмите свои слова обратно! – рычала я, сжимая кулаки.

– С чего бы? Сама сказала, что у тебя нет отца.

В те времена в Британии неполные семьи были в диковинку. Не то что сейчас. К тому же, как водится у детей, у этих школьников в костюмчиках нюх на болевые точки. Стоило им почуять слабину, в них просыпалась жажда крови.

– Видела, как она смотрела на нас с отцом, когда он привез меня сегодня утром?

– Ей пришлось подарить открытку на День отца своему деду.

– Вот неудачница.

– Сами вы неудачники. И вы, и ваши тупые папаши.

Это я и пыталась буквально вбить в их головы, но они превосходили меня числом и знали, как ударить словом крепче, чем кулаком. К тому же слова не оставляют видимых следов, за которые может прилететь. Бабушку это впечатлило бы.

Меня вызвали к директору и передали записку для мамы. Через два дня – еще одну.

Моя учительница – божий одуванчик с весьма неподходящим именем мисс Бекон – по одному вызывала нас к своему столу и возвращала проверенные работы.

– Очень хорошо, Аллегра.

– Прекрасный образный язык, Юджин.

Когда очередь наконец добралась до меня, мисс Бекон молча, даже не улыбнувшись, протянула мне листок, весь исчерканный красным. Она исправила все слова, которые я написала на американский манер. Где-то не хватало букв, в других буквы были не те.

Учительница покачала головой и хмыкнула точно, как моя бабушка.

– Ты не в первом классе, Софи. Тебе не положено делать такие глупые ошибки. В сolor должна быть «u» перед «r»[6]. И так далее.

Я вежливо объяснила, что умела читать уже в три года, а в своей школе получила медаль на конкурсе правописания.

– Это не ошибки, – подытожила я.

Мисс Бекон нахмурилась так, что брови сошлись на переносице, а вертикальные морщинки у рта обозначились еще четче.

– Ты со мной споришь?

Я чувствовала, что ребята за партами не сводят с меня глаз. Некоторые гадко ухмылялись. Я высоко подняла подбородок и попробовала снова…

– Просто говорю. Я умею писать по-английски.

Никому из нас и в голову не пришло, что возможны два способа.

Мисс Бекон сжалась, сощурила черные, как паучки, глаза. Поинтересовалась, учат ли хорошим манерам там, откуда я родом.

– Этому учат не в школе.

Рот у нее вытянулся в ниточку.

– Я напишу записку для твоей мамы. Должна сказать, что очень разочарована твоим поведением, Софи.

«А я – вашим», – подумала я. Учительница, а не знает, как пишутся простейшие слова.

– Ты что-то сказала?

– Нет.

Поначалу не было ничего подозрительного. К тому же начало еще ни о чем не говорит. Если что-то идет как по маслу, не значит, что все хорошо закончится.

* * *

Солнце пробивалось сквозь жалюзи и озаряло комнату масляно-желтым светом. Я потянулась под одеялом, раздумывая о том, нужно ли подняться и посмотреть мультфильм «Сумасшедшие гонки» или остаться нежиться в кровати.

Накануне мама задержалась после работы – где-то гуляла со своей коллегой Линдой, единственной подругой, которая у нее появилась со времени переезда в Лондон. Не будь Линда такой настойчивой, сомневаюсь, что мама вообще завела бы друзей.

Мама никогда не была особо общительной. «Мне и одной не скучно, вот и все», – объясняла она. Поначалу мамы моих одноклассниц звали ее на утреннюю чашечку кофе, но, получая отказ за отказом, сдались и больше никуда не приглашали. Подозреваю, что мама была только рада.

– Помнишь, что тебе советовал доктор Норман? Негоже все время проводить в одиночестве, – поучала ее бабушка.

Я не могла с этим не согласиться. И благотворное влияние Линды было очевидно. Даже мама говорила, что подруге удается «вытащить ее из панциря».

Не знаю, что там с панцирями, но дамочка была та еще болтушка.

Борясь со сном, я прислушивалась, не вернулась ли мама. По вечерам она почти всегда была дома, а если уходила, то я мучилась беспокойством. Если с ней что-нибудь случится, хоть кто-то додумается мне сообщить?

Насколько я знала, во всем Лондоне только у Линды был наш номер телефона, и она же была единственной, с кем гуляла мама. Неутешительные факты.

– Пойдем расслабимся, – щебетала Линда, когда они уже собирались выходить.

– Давай, – соглашалась мама.

В ее тоне чувствовалась фальшь. Меня это не удивило. Перспектива «расслабиться» едва ли воодушевляла маму. Что может быть скучнее?

Я уже потирала глаза и вглядывалась в часы на прикроватном столике. Пузатый зеленый шар с глазами на макушке и светящимся циферблатом мне подарили за то, что я научилась определять время по стрелкам.

Прошла минута, другая, третья… Я снова начала проваливаться в сон, когда скрип из соседней комнаты заставил меня замереть, сковал леденящим душу страхом. Шаги. Слишком тяжелые шаги. Не мамины.

Я на цыпочках пробралась к двери, сжалась, задержала дыхание. Медленно-медленно опустила ручку, чтобы не выдать себя случайным звуком. На самую малость приоткрыла дверь, чтобы хоть что-то увидеть.

У дивана стоял мужчина – я отметила его светлые волосы, кашемировый свитер и коричневые туфли-оксфорды[7]. Незнакомец изучал расставленные на журнальном столике фотографии, брал в руки одну рамку за другой, рассматривал и аккуратно ставил на место. В его движениях было что-то методичное, неспешное. Непринужденное.

Я решила, что грабителя семейные фото не заинтересовали бы, да и не стал бы он вести себя так по-хозяйски.

Пульс вернулся в норму, дышать стало легче, и я широко отворила дверь.

– Вы кто?

Он обернулся и улыбнулся так приветливо, словно только меня и ждал.

– Привет, Софи.

Я смутилась, но спокойствие в его голосе передалось мне.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Мы с твоей мамой давно знакомы.

У него было открытое лицо, и говорил он точь-в-точь как мой дедушка, отчего сразу напомнил мне о доме.

Пока я стояла в замешательстве, не зная, что сказать, мужчина подошел ближе и вытянул раскрытую для рукопожатия ладонь. Я почувствовала себя взрослой и важной. Непривычное ощущение. Обычно взрослые меня игнорировали или звали «милашкой», как будто я была не девочка, а жадный до внимания щенок.

Пожала протянутую мне руку, большую, теплую.

– Как вас зовут?

– Мэтти. И можно на «ты».

Было в нем что-то знакомое, в глазах, во взгляде.

Гость исполнил незатейливый танец и, дурачась, спросил, как мои дела и люблю ли я ходить в зоопарк, чем снова напомнил дедушку.

Я рассмеялась и последние нотки тревоги исчезли.

– А сейчас я собираюсь испечь твоей маме блинчики. Поможешь мне?

Блинчики я просто обожала. Среди фотографий на журнальном был снимок из кафешки «Айхоп», где я уплетала целый блинный торт, залитый взбитыми сливками.

– Мама придет?

– Она еще спит. – Он посмотрел на меня заговорщически. – И мы можем сделать ей сюрприз. Что скажешь?

– Хорошо. Она любит блинчики с шоколадной крошкой.

На самом деле я говорила не о ней, а о себе.

Мэтти заулыбался – мол, его не проведешь, – но спорить не стал.

– Договорились, коллега. Шоколад так шоколад. Нам нужны лопаточка, половник и сковорода. Знаешь, где все лежит?

– Уж точно не в гостиной.

Глава 6

После того случая Мэтти стал частенько к нам наведываться, прикатывал на своем черном «Мини Купере» и приветственно махал, пока я выглядывала его в окно. Высовывал язык, хватался за голову или, никого не стесняясь, затевал дурашливый танец прямо посреди улицы.

Мама называла его кривлякой, а мне казалось, что он просто чудо.

– Твоя машина сверху похожа на большого муравья, – как-то раз заявила я, открывая ему дверь.

– А ты похожа на принцессу.

Мэтти поднял меня на руки и подкинул, так что я взвизгнула, хотя за его притворным рычанием и доносящимся из комнаты битловским «Эй, Джуд» этого было не расслышать.

На моменте, когда Маккартни увещевал Джуда не бояться, Мэтти сделал вид, что вот-вот уронит меня.

– Хочешь, чтобы я тебя отпустил?

– Не-е-ет!

В следующий миг я уже на полу, пытаюсь выбраться из его крепких объятий – у нас это называлось «играть в тюрьму». У нас были стоп-слова «потные ноги», но не прибегать к ним было делом чести, и Мэтти это прекрасно знал.

– Сдаешься? Точно? Ты же понимаешь, что теперь я тут главный!

Вытирая руки о кухонное полотенце, в дверях появилась мама. Волосы распущены, большие, как у олененка, глаза горят.

– А меня в свои игры не берете?

Мэтти отпустил меня, подошел поцеловать маму и закружил ее в танце. Я цеплялась за его ноги, чтобы он опять меня схватил, а сама готова была с криком убежать прочь, если он попробует меня поймать. «Не догонишь никогда!»

Я намеренно вела себя как назойливое насекомое. «Вот я! Выбери меня!»

Он встречался с моей мамой, но я его тоже любила. Больше, чем кого-либо другого. Иногда даже больше, чем маму.

* * *

– Чем сегодня занимались мои любимые девочки?

Мэтти клеил нам на окна стикеры охранной компании. Никакой охраны у нас не было, но Мэтти сказал, что наклейки заставят потенциальных грабителей дважды подумать, прежде чем к нам лезть. Он много думал о безопасности и всегда говорил маме вести себя осторожнее. «Одинокая женщина – легкая добыча».

– Мы играли в прятки на Парламент-Хилл, – похвасталась я.

– Надеюсь, ты не закрывала глаза, Амелия?

– Если подглядывать, какой смысл играть? – парировала мама.

– Это небезопасно. Как знать, кто прячется в кустах?

Мама закатила глаза и неодобрительно покачала головой.

– Хватит драматизировать. Все было в порядке. Вокруг полно народу.

– Преступления происходят не только в глухих переулках.

– Очень интересно. – Меняя тему, она кивнула на пакеты, которые он оставил на столешнице. – Что там такое?

– Стейк. Хотел вас немного порадовать…

Несколькими днями раньше убили Джона Леннона. Мама, как и тысячи других поклонниц, никогда даже не видевших своего кумира, была в трауре. «Выстрел в спину. Каким трусом надо быть, чтобы стрелять в спину?»

– Еще вина прихватил. «Риоха», отборное. Хорошее, должно быть.

Она поцеловала его:

– Мой принц…

Мэтти отвесил поклон, сопроводив его широким жестом.

– Миледи.

– Принцы не кланяются, – вставила я. – Это им должны кланяться.

Он расплылся в улыбке:

– К такому, пожалуй, можно привыкнуть.

– Я открою вино? – Мама уже держала в руках бутылку «Риохи».

– Может, сначала переоденешься в юбку? Грех скрывать такую фигуру.

Я сделала вид, что меня вот-вот стошнит.

– А ты разве не хочешь выглядеть как леди, тыковка?

Нет, никакого интереса, объяснила я.

Мама была покладистей, старалась угодить. «Я как раз собиралась переодеться».

Мэтти зажал меня ногами, как в тиски:

– Попалась!

– Отпусти!

Он злодейски захохотал:

– Теперь ты моя пленница!

Я брыкалась и отбивалась. Мэтти держал все крепче.

– Вовсе не собиралась она переодеваться! – Я едва дышала от напряжения.

Он сжалился и ослабил хватку.

– Если б не ты, она так и ходила бы в джинсах, как я.

Мэтти промолчал и, слегка улыбаясь, стал разбирать продукты. Я подошла посмотреть, что он купил.

– Ореховый пломбир с зефирками, ура! – С торжествующим видом вытащила из пакета большую упаковку мороженого.

– Твое любимое, да?

В магазине рядом с домом такое не продавалось. Ему пришлось специально ездить в «Баскин Роббинс» на другой конец Лондона, в Голдерс-Грин.

– Спасибо, Мэтти. Ты лучше всех!

Он смутился, пародируя Микки-Мауса:

– О! Божечки! Я даже покраснел.

Вернулась мама. На ней было свободное бело-голубое платье, точно как на принцессе Диане с обложки свежего «Вуманс Оун». Она прислонилась к дверному косяку и внимательно следила за представлением. Большие распахнутые глаза светились любовью.

– Ну и актер вы, мистер Мелгрен. – Она подмигнула мне. – Или правильно называть вас мистер Маус?

Я переводила взгляд с одной на другого, а в животе у меня порхали бабочки. Это и есть жить с отцом, в настоящей семье?

Снимок моего биологического отца хранился у мамы в ящичке, вместе с газетной вырезкой, вставленной в рамку. Маленькая девочка с фотографии, как объяснила мама, когда-то жила на их улице, но очень рано умерла. Ей было всего три года.

– Зачем ты хранишь ее фото? – удивилась я.

Она пожала плечами, склонила голову набок:

– Чтобы помнить о ней.

– А папину фотографию?

– Наверное, тоже чтобы не забывать.

Я размышляла над значением ее слов. Если она хотела вспоминать о нем, то, может, хотела снова быть с ним?

– Раньше фото висело на стене?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

Я указала на следы от кнопок.

Она только улыбнулась загадочно и обещала объяснить, когда я подрасту. Интересно, когда я подрасту, станет ли мне понятнее, почему он от нас ушел?

Отец не звонил и даже не думал нас навещать. Год за годом в свой день рождения я загадывала одно и то же, но желание никогда не исполнялось.

Я решила, что он обо мне позабыл и живет новой жизнью. Завел семью и любит их сильнее, чем нас. Много позже выяснилось, что дело было совсем не в этом, хотя детали той истории так и остались загадкой.

Тем не менее папино фото исчезло из выдвижного ящика примерно в то время, как в нашей жизни появился Мэтти. Я не задавала вопросов, рассудив, что мама, вероятно, его просто выбросила. Оказалось, что она тоже удивилась пропаже, однако решила, что от фото избавилась я. Никто и не подумал на Мэтти.

– Пора в кровать, юная леди.

Мэтти снова со мной боролся, а мама пыталась отправить меня спать, чтобы он принадлежал только ей. Она очень старалась вести себя спокойно, чтобы впечатлить Мэтти, показать, какая она хорошая мать. Я тоже не хотела ударить в грязь лицом.

– Я совсем не устала.

– Уже поздно. Пора спать, Софи.

– Еще нет.

Мэтти сообразил, как прекратить этот спор:

– Давай я расскажу тебе историю?

Я расплылась в улыбке, усердно качая головой, как игрушечные собачки на задней полке автомобиля.

Мэтти был потрясающим рассказчиком. Сумасшедшие приключения с драконами и монстрами, запертыми в башнях златокудрыми принцессами и их спасителями, смелыми рыцарями, такими как сэр Матталот, на крылатых конях.

– Не надо потворствовать ее капризам, Мэтти. Софи должна научиться делать, как ей велено.

– Ты уже слышала историю о принцессе Софи и Роковой горе? – спросил он, игнорируя мамино замечание.

– Нет. Расскажи! Расскажи! – Я хихикала от радости, что он занял мою сторону. В этом Мэтти мне никогда не отказывал.

– Отлично, это замечательная история.

Он взвалил меня на плечи и отнес в комнату; мама, поджав губы, проследовала за нами, всем своим видом выражая глубокое неодобрение. В этот момент она была как две капли воды похожа на бабушку.

– Давным-давно жила прекрасная принцесса…

– Ее звали Софи?

– Вы знакомы? – Он поднял меня вверх ногами, удерживая за щиколотки.

– Хватит, Мэтти. Ее вырвет.

С тем же успехом она могла обращаться к бездушной стене.

– Принцесса Софи – прекраснейшая из принцесс, – сказала я, чтобы он это хорошенько запомнил.

– С самыми потными ногами.

Я чуть не описалась от смеха!

Мэтти Мелгрен. Мой герой.

Он устраивал нам вылазки в Риджентс-парк и на ярмарку в Хэмпстед-Хит. По воскресеньям, пока мама еще спала, играл со мной в лудо[8] и готовил вафли. Заваливал меня подарками и возил в Голдерс-Грин за тем самым мороженым с орехами и зефирками.

Я его любила. А он убивал.

Так говорят.

С сайта Debate-it.com

Может ли Мэтти Мелгрен быть невиновным?

Барри Олтман, самозанятый, есть внуки

Если Мелгрен невиновен, то Земля плоская, а сайентология – единственная верная религия. Вся эта история нужна только для того, чтобы подогреть общественный интерес перед выходом на экраны «Маски на все случаи». Я-то ни в коем случае не стану смотреть фильм, в котором из страшного маньяка делают героя.

Мэтти Мелгрен – манипулятор и психопат. Он пользовался чужой болью, втирался в доверие, притворялся самым обычным парнем. Посмотрите «Сеансы с психопатом», обратите внимание на его глаза, когда ему задают вопросы о жертвах. Этого достаточно. Не человек, а чистое зло.

Чарльз Фултон, скептик, любитель документальной криминалистики

Я искренне считаю, что он может быть невиновен. Если изучить протоколы заседаний, становится очевидно, что все собранные против него улики – косвенные. К тому же свидетели в своих показаниях расходятся относительно его внешности и обуви.

Мне не дает покоя мысль: а что, если следствие ошиблось? Что, если это не он?

И главное, он выразил соболезнования семьям:

«Погибшие – не единственные жертвы ужасных преступлений, их близким тоже пришлось очень и очень тяжело. По-своему их боль даже сильнее, ведь этому страданию нет конца. Однако наказание невиновного едва ли прекратит их мучения».

Разве может так сказать злодей? Не думаю.

Глава 7

– Не похоже, чтобы…

Мама беседовала по телефону с бабушкой. Я подслушивала по второму аппарату, ловя обрывки разговора о кошмарах, которые преследовали меня с тех пор, как мы переехали в Лондон. Поначалу мама разрешала мне спать с ней, однако когда Мэтти оставался на ночь, мне в ее спальне места не было.

– В кровати втроем тесно.

Мэтти подвинулся, чтобы я могла лечь.

– Да ладно, Эми. Я потеснюсь.

Мама была непреклонна:

– Софи уже большая, ей нужно спать отдельно.

– Я буду вести себя тихо-тихо, ну пожалуйста…

– Нет. Я сказала, марш в кровать.

– Но мне одной страшно…

– Хочешь, я посижу с тобой, пока ты не уснешь? – предложил Мэтти, уже вставая.

– Споешь «На Рэглан-роуд»?

Ирландская народная песня о заколдованных тропах и смелости перед лицом опасности. Когда-то давно, в Ньютоне, мне пел ее дедушка.

– Конечно. Поверь, ты даже не заметишь, как засопишь.

– Я не соплю.

– Твоя мама тоже так говорит, а сама храпит громче, чем надвигающийся поезд.

– …Кошмары снятся, когда мозг борется со страхом, – говорила в трубке бабушка. – Софи что-то напугало?

Что-то в ее тоне меня задело, но я не могла понять, что именно.

Мама начала было отвечать:

– Нет, конечно, нет… – Она оборвала себя на полуслове. – Софи Бреннер, ты опять подслушиваешь?

– Нет.

– Положи трубку. Сейчас же.

Той ночью кошмар повторился. Подземелье. Дракон. И никого, кто услышал бы мои крики.

Я проснулась, сердце бешено колотилось, пижама промокла от пота. Темнота в комнате искажала очертания предметов, так что кошмары становились явью. Ветка за оконным стеклом превратилась в скрюченный ведьмин палец. Сваленная на стуле одежда казалась сгорбившимся чудовищем.

– Это просто дерево. А это всего лишь стул, – шепотом повторяла я по ночам, как мантру.

Но как проверить, что под видом обычных вещей не скрываются монстры?

Не хватало воздуха, меня трясло.

– Просто дерево. Просто стул. Просто…

Я замерла, затихла, как неживая, вся обратившись в слух.

Что это?

Шорох за дверью. Кто-то очень старался двигаться бесшумно.

Сердце забилось громче, как и доносившийся из коридора звук. Я хотела к маме, в тихую гавань ее объятий. Но как добраться до нее и не угодить в лапы чудовищ?

Господи…

Я сделала глубокий вдох, заставила себя подойти и приоткрыть дверь. Мышцы напряжены до предела, адреналин зашкаливает.

– Это ты?

Плечи у меня безвольно опустились, тело обмякло и налилось свинцом. В носу что-то защекотало, предвещая подступающие слезы.

Мэтти скрючился у окна; рукава рубашки закатаны до локтя, в неверном свете уличных фонарей виднелась глубокая багровая царапина.

– Ты поранился?

В воздухе послышался едва уловимый запах одеколона. Такого не случалось ни до, ни после. Он никогда не пользовался парфюмом.

Мэтти приложил палец к губам.

– Не рассказывай маме, чтобы не переживала.

Я закатила глаза. «Еще бы!»

– Ей только дай повод поволноваться.

Было приятно знать, что у нас есть от мамы секрет. В нашем тайном клубе было всего два посвященных.

– Принести пластырь?

– Возвращайся лучше в кровать. Не будешь спать – не вырастешь, тыковка.

Я совсем забыла об этом случае, пока четыре года спустя полицейские не принесли фотографии. К тому времени секрет Мэтти уже перестал быть секретом.

Глава 8

Мама сидит на коленях на полу у кофейного столика. Перед ней полная обувная коробка фотографий. Мама внимательно рассматривает фото за фото, отвлекаясь, только чтобы сделать глоток джина. Запах алкоголя различим еще от двери. Можжевельник. Лимон. Сосна. Запах моего детства. Детства после него, хотя настоящая беда исходила от таблеток, которые она называла «маленькими мамиными помощниками»[9].

Мама пыталась скрывать от меня свою зависимость, но это плохо удавалось. А лишившись работы, она сдалась и перестала даже делать вид, что все в порядке. Признала проблему, но отказывалась хоть что-то предпринимать.

– Я такая трусиха, что не решусь покончить с собой, – сказала она однажды. – Эти таблетки лучшее, что я могу придумать. Жаль, что забытье наступает так медленно…

Мне исполнилось четырнадцать. Мэтти уже год как сидел в тюрьме. Мама была сама не своя куда дольше.

– Не суди ее слишком строго, – просила меня Линда, когда мы наводили порядок, пока мама спала под воздействием то ли таблеток, то ли алкоголя. – Она одна из самых смелых людей, которых я встречала.

Я думала о женщине, лежавшей в отключке в соседней комнате.

– Смелая? С чего ты взяла?

Линда опустила на пол мешок, в который собирала мусор, утерла лоб тыльной стороной ладони.

– Она отказалась от всего, чтобы начать с чистого листа, построить лучшую жизнь для вас двоих. Оставила семью и переехала за океан. Без мужа, без денег. Ей не на кого было положиться. Это требует большой смелости.

Я посмотрела на хлам, на бардак, в который превратилась наша жизнь.

– Не лучшее решение. Поменяли шило на мыло.

Линда сжала губы и посмотрела на меня полным сочувствия взглядом.

– Все наладится, обещаю.

Хотелось бы, но я не могла разделить ее оптимизм.

– Ты даже не представляешь, каково это, – сказала мама тем же вечером. – Какое это безмерное чувство вины. Как набитый камнями рюкзак, который я вечно ношу за спиной и не могу снять.

– Ты не могла знать, чем он занимается. Ты не виновата.

– Весь мир думает иначе. Стоит мне выйти на улицу, как со всех сторон на меня смотрят и показывают пальцем. Вчера в магазине какой-то старик остановил меня, чтобы сказать, что мне должно быть стыдно.

– А ты что ответила?

– Что мне действительно стыдно.

Мама не поднимает головы, хотя знает, что я здесь. Я наблюдаю за той хрупкой женщиной с огромными глазами и прозрачными запястьями. Ветер поднял бы ее и унес, как пушинку.

– На что смотришь? – Дежурный вопрос, ответ на который мне и без того известен. Эту коробку частенько вытаскивают на свет.

– Как думаешь, он нас хоть когда-то любил?

Сколько еще раз мы будем вести этот разговор?

– Не думаю, что такие, как Мэтти, способны любить.

Она качает головой, давая понять, что ей виднее.

– Как он мне улыбался… С каким теплом смотрел… Разве можно такое подделать?

– Разве нет?

Глубокий, из самых глубин души, вздох.

– Не знаю. Может быть, и так. Все казалось правдой. Слова, дела, каким он был со мной. С нами.

– Правда в том, что он нам лгал.

Мама снова качает головой – в этот раз так, будто несет на себе всю тяжесть мира.

– Каким он мог бы стать… Ужасная трагедия. Помнишь, что сказал судья?

Помню ли? Как можно забыть? Об этом напоминают в каждой документалке о Мэтти, в каждом фильме, в каждом подкасте.

«Вам открывалось такое прекрасное будущее… Все это очень печально, мистер Мелгрен».

Кому какое дело до его жертв? Кто помнит о насилии? О семьях, которые никогда не будут прежними? Мать Оливии Пол до сих пор на ночь оставляет свет на крыльце в надежде, что ее малышка наконец-то вернется домой. Семья Лидии Деваль до сих пор не похоронила свою дочь.

Тем не менее замечание судьи точно схватывает проблему. У Мэтти был козырь в рукаве: он выглядел самым обыкновенным человеком. Таким, как ваши коллеги. Приятели, с которыми можно пропустить стаканчик. Такого не зазорно представить своим родителям.

Личина нормальности. Ни фотографиям, ни показаниям свидетелей не удалось сорвать с Мэтти эту маску.

«У меня до сих пор есть сомнения, что он мог такое сотворить».

«Он совсем не похож на убийцу».

«Он такой приятный и милый».

Во время процесса Мэтти не скупился на интервью, оспаривал обвинения, заявлял о невиновности, подавал апелляции. От всего этого меня мутило, но в то же время его поведение вселяло надежду. Как будто ангел и демон, сидящие у меня на плечах, нашептывали каждый свое.

Я лелеяла в себе сомнение, не могла стерпеть мысли, что он виновен. Несмотря на свой поступок. Несмотря на то, что случилось бы, если он ни при чем.

Мне не хотелось, чтобы все мое детство оказалось одной большой ложью, чтобы любовь к единственному мужчине, который ее заслужил, обернулась ненавистью. Я не хотела потерять отца, которого у меня никогда не было.

Маме со мной нелегко, хотя на самом деле мы очень похожи. Даже сейчас, столько лет спустя, я пытаюсь собрать разрозненные кусочки в понятную картину, все еще роюсь в прошлом. Не могу отпустить.

Вот, наверное, для чего я должна его увидеть. Мне нужно получить ответы, пока не поздно.

Я готова за них заплатить. И заплатить наверняка придется немало.

Глава 9

Любовь не купить. Привязанность бесценна.

Леденцово-розовый стикер с выведенной золотым маркером надписью.

В первый год отношения мамы и Мэтти были идеальными, сказочными, само совершенство. Он кружил ее в танце по комнате, и они в два голоса пели «Люблю тебя от и до». Он делал сюрпризы, дарил цветы. Приносил завтрак в постель. «Не мог разбудить такую красавицу».

Постепенно, с неизбежностью, с которой наступает прилив, все перевернулось. Подкрадывается незаметно, захватывает сантиметр за сантиметром, а ты и не замечаешь подступающей воды, пока не обнаружишь, что шорты промокли, а песочный замок превратился в бесформенную груду.

Напряжение нарастало. Непринужденные разговоры сменились неловким молчанием. Они редко улыбались и все чаще хмурились.

Мы с Мэтти по-прежнему веселились, он держал меня, а я выбиралась из «тюрьмы», но маме эти игры разонравились. Если поначалу она приветствовала наши забавы, то теперь нервничала и едва сдерживалась, чтобы не выйти из себя. То, что веселило Мэтти, убивало в ней всякую радость и пробуждало недоброе.

– Ты же не ребенок. – Ее голос звучал резко. – Хватит.

А если это не срабатывало, то она командовала:

– Пора накрывать на стол, Софи. Я не буду просить дважды.

– Не будет просить дважды? Вот и отлично, да, тыковка?

– Мэтти, ты делаешь только хуже. Софи, подойти и сделай, что велено.

Почему она так часто ворчала? Почему ей обязательно нужно было отравлять нам веселье? Что изменилось? С каких пор она стала такой строгой, превратилась во вторую бабушку?

Я думала, что она его этим отпугнет. Что Мэтти это не понравится. Как можно этого не понимать?

Поэтому от нас ушел отец? Она его сама оттолкнула?

Мэтти навещал нас реже, чем прежде. Обещал заглянуть – и не приходил. И даже когда мы были вместе, что-то в нем будто перегорело. Казалось, что он заставлял себя улыбаться. А если смеялся, то неискренне.

Я винила не только маму, но и бабушку. Я подслушала достаточно их разговоров, чтобы оценить ущерб от ее заразного недовольства.

– Год прошел, и чего ты ждешь, Амелия-Роуз? Ты хочешь нормальной жизни?

– Мне самой сделать ему предложение?

– Нет, конечно. Нужно как-то все устроить. Он, вообще, знает, что ты хотела бы выйти замуж?

– Думаю, да.

– «Думаю, да» мало. Четко говори о своих желаниях.

– Не хочу на него давить.

– Так и будешь играть в семью даже без кольца на пальце? – Бабушка цокнула языком, выказывая неодобрение. – Ты спишь с ним, я полагаю.

– Мама!

– Я к тому, что у него нет мотивации. Зачем ему связывать себя узами брака, если ты просто так все ему даешь?

– Я…

– А как Софи? Ты не считаешь, что ей не нужна полноценная семья?

Дело было не во мне. И не в бабушкиных представлениях о приличном и неприличном. Просто ее охватила свадебная горячка, от которой тогда лихорадило весь мир.

У бабушки не было паспорта, и она не выбиралась никуда дальше Нью-Йорка, что, однако, не мешало ей обожать британскую королевскую семью. Когда намечалась свадьба принца Чарльза и Дианы, бабушка ужасно разволновалась. Эмоции бурлили, как извергающийся вулкан из соды и уксуса, который я подготовила для школьной научной ярмарки.

– Мы с отцом будем смотреть трансляцию по телевизору, – срывающимся от восторга голосом сообщила она маме по телефону.

– Церемония начнется в пять утра, – донеслось бурчание дедушки. – В потемках.

Бабушка не унималась:

– Ты слышала, что платье обошлось в девять тысяч фунтов стерлингов? Девять. Тысяч! – Даже не видя ее, я могла представить, как она качает головой. – Они еще купили запасное на случай, если с этим что-то случится.

О платье принцессы Дианы мне было известно все, и даже больше. Я вела особую тетрадку с вырезками из журнальных заметок о грядущем бракосочетании, собирала мельчайшие подробности о торжестве – от количества подружек невесты до формы бусинок на атласных туфлях цвета слоновой кости.

Не помню, почему Мэтти не присоединился к нам, когда мы смотрели трансляцию. Нет, он не мог быть занят на работе, по всей стране был выходной, но к нам он пришел только вечером, когда по телевизору повторяли лучшие моменты дня.

– Какая красота! – мурлыкала я от восхищения.

Учитывая, что мне были совсем не близки всякие женские штучки и я не проявляла никакого интереса к моде, королевская свадьба на удивление захватила мое воображение.

Мэтти хрустел конфетами «M&M’s» из общей тарелки на журнальном столике, закидывая их в рот целыми пригоршнями. Когда я попробовала ему подражать, тут же получила замечание от мамы.

– Красота поверхностна, главное – внутри, – философствовал Мэтти.

– Мама всегда так говорит.

Он легко сжал ее колено:

– Твоя мама – мудрая женщина.

Дешевое сюсюканье, но ей было приятно; она поцеловала его в щеку и одарила нежной улыбкой.

– Диана прекрасна, – упорствовала я. (Раз, два, три, на меня смотри!) – Это видно по глазам.

– Разве? Твои глаза намного красивее.

Я ткнула его под ребра.

– За что? – Мэтти погладил якобы ушибленный бок. – Я же тебе комплимент сделал.

– Скорее себе. У меня такие же глаза, как у тебя. Даже по форме.

Он просиял:

– Какие мы с тобой красавчики!

Еще один тычок под ребра, так что он охнул. Вот и замечательно.

«Последняя карета останавливается перед ступенями собора Святого Павла. Двери открываются, и мы впервые видим платье принцессы по всем великолепии. Она выглядит сказочно…»

Я собрала из миски остатки попкорна.

– Больше не будут называть ее Леди Ди.

– Софи, не разговаривай с набитым ртом.

Замечание, естественно, исходило от мамы.

Мэтти подмигнул мне. Он всегда был моим союзником в войне за хорошие манеры.

– Леди Ди. Зловещее прозвище[10], если вдуматься, – размышлял он.

– Что значит «зловещий»?

Мама хмыкнула:

– Значит, что Мэтти непонятно что взбрело в голову.

– Зато я точно знаю, что у вас в голове – шоколад и попкорн. Правда, тыковка?

Репортаж о свадьбе наконец-то сменился местными новостями.

«У Риджентс-Кэнэл неподалеку от Хэмпстед-роуд найден труп обнаженной молодой женщины…»

– Рядом с Хэмпстед-роуд? – шепотом повторила я.

В километре от нашего дома. Мы втроем только вчера ходили туда за мороженым.

«В 6:30 утра убитую обнаружил местный житель, совершавший пробежку. Труп был частично скрыт листвой, которую, вероятно, разметали недавние сильные ветра. Женщина в возрасте 18–20 лет, вероятно, мертва не менее трех недель и еще не опознана. Место, где нашли труп, оцеплено, полиция ищет свидетелей».

– Это только начало, – сказал Мэтти. – Вот увидите.

Он будто хвастался, или мне это сейчас так кажется? Знание обо всем, что случится потом, окрашивает мои подлинные воспоминания.

Как наставляет Дженис, память обманчива, и полагаться на нее нельзя.

Мама метнула на Мэтти недоуменный взгляд:

– С чего ты взял?

Вопрос прозвучал жестко, с укором.

Он подался вперед, поочередно оглядел нас с мамой и, хотя никто не мог нас подслушать, понизил голос:

– Никому не рассказывайте, но мой знакомый полицейский, который работает с такими делами, сказал, что эту женщину задушили ее собственным чулком. Чулок завязали на шее в пышный бант, как на рождественском подарке.

Мама пронзила его взглядом, в котором безошибочно читалось «не при детях!». Мрачнее тучи, губы сжались в тонкую полоску.

– Что значит «это только начало»? – Мне очень хотелось все знать.

Как консультант, помогающий людям, пережившим потерю близкого, Мэтти прекрасно разбирался в психологии. «Эксперт по темной материи», – шутил он.

– Фетишизм и уровень агрессии в этом нападении указывают на убийцу особого рода, – ответил он, обращаясь скорее к маме, чем ко мне. Взрослые все время так поступали, хотя от него я ожидала другого. Потому попробовала еще раз.

– Особого рода – это как?

– Значит, он уже убивал и будет убивать снова. Этот человек получает удовольствие от преступлений, он одержим.

Мэтти не произнес «серийный убийца». Специальный термин тогда еще не появился. Оставалось совсем чуть-чуть.

Глава 10

Я не понимала, как Мэтти может быть уверен, что убийца нападет снова, но он оказался прав. Убийство на Хэмпстед-роуд было только началом.

В потерпевшей опознали Шерил Норт, восемнадцатилетнюю бродяжку, прибывшую в Лондон из Ливерпуля в поисках лучшей жизни всего за полгода до трагической кончины.

– Точно как Дик Уиттингтон[11], – заметила мама.

– Дику Уиттингтону не проломили череп, – возразил Мэтти.

Я удобно устроилась на диване и смотрела «Смурфиков», положив ноги на колени Мэтти, а тот перебирал мои пальчики: «Этот пальчик – в лес пошел, этот пальчик – гриб нашел…»

– Сделай громче, – скомандовал он, когда после мультфильма начался выпуск новостей.

Я замешкалась; Мэтти забрал пульт и прибавил звук сам, не дойдя до мизинчика.

«Шерил, как и я, приехала в Лондон искать работу, – рассказывала женщина, наполовину завернувшись в спальник и обхватив колени руками. – Пока не приедешь, думаешь, что здесь все иначе, что тут открываются большие возможности. – Горький смешок. – А выходит все не так, как по телику».

Камеру перевели на репортера с лохматым микрофоном. На фоне показалась станция «Юстон», на которую приехал поезд Шерил в Лондон. Первую ночь она провела в хостеле. Через две недели деньги закончились, и она оказалась на улице.

«Все больше молодых людей каждый день приезжают в Лондон в поисках новых возможностей. Однако в городе, где и без того два с половиной миллиона безработных и место найти нелегко, они только пополняют печальную статистику. Приезжие становятся легкими жертвами, их нещадно эксплуатируют, да и жизнь здесь все опаснее».

– Мэтти, переключи. Сейчас начнется «Джим все починит».

Обычно он потешался над ведущим, которого называл «пугалом»: «С этим мужиком что-то не то, и дело не в прическе». Но сегодня Мэтти только предостерегающе поднял палец – мол, не мешай.

Я фыркнула и пнула столик, но он и бровью не повел.

«Также в марте пропала без вести Оливия Пол, студентка из Северного Лондона, внешне очень похожая на мисс Норт».

На весь экран показали фотографию улыбающейся девушки лет восемнадцати-девятнадцати с вьющимися волосами.

– Думаешь, ее тоже убили? – поинтересовалась я у Мэтти.

Он приподнял левую бровь:

– Возможно.

Не знаю, почему меня застала врасплох его прямота. Он никогда не миндальничал, не смягчал формулировки, но в этот раз что-то в его тоне больно кольнуло.

Мэтти скосился в мою сторону и развел руки для объятия.

– Иди-ка сюда, тыковка.

Секунду назад я готова была заплакать, но от его слов в глазах перестало щипать. От него пахло шоколадом и кедром, и я совсем расслабилась.

Мы немного посидели вдвоем, слушая каждый свое: Мэтти следил за новостями, я – за тиканьем его наручных часов, дыханием, за ним.

«Кэрол, мама мисс Пол, просит дочь выйти на связь и сегодня записала эмоциональное обращение:

– Ливи, я тебя очень люблю. Если ты это смотришь, пожалуйста, позвони мне, скажи, что с тобой все в порядке. Мы обе тогда наговорили лишнего, но видит Бог, я совсем на тебя не злюсь. Только бы ты вернулась домой».

Мы с мамой тоже недавно повздорили.

– Ты сказала, что голодная и тебе нужно положить больше бутербродов. Про то, что продаешь их одноклассникам, ты не рассказывала.

– Ты сама все время говоришь, что мне нужно научиться вести счет деньгам. На твоих бутербродах с яйцом я заработала пятьдесят пенсов.

– Которые в воскресенье ты отдашь на благотворительность.

Я горела от негодования до обеда. Потом появились другие поводы для беспокойства.

– А ты тоже думаешь, что Оливию Пол убили? – спросила я у матери.

Она замерла над миской, в которую кидала листья салата.

– Кто тебе это сказал?

– Мэтти.

Мама напряглась, сжала губы.

– Ему не следовало так говорить.

Напряжение нарастало.

– Так ты думаешь, она жива?

– Думаю, тебе не нужно об этом волноваться. Ужин почти готов. Руки помыла?

Я хмуро поплелась прочь. Точно решила, кому теперь буду задавать вопросы, а кому нет.

Ссора назревала еще с ужина, и тем вечером, стоя у двери своей комнаты, я прислушивалась к их ссоре с Мэтти.

– Чем ты думал, рассказывая ей об убийстве?

– Это по телевизору показывали.

– Что на тебя нашло?

– Она сама спросила. Мне нужно было солгать?

– Об этом? Да.

– Мне кажется, что детям нужны честные ответы, Эми. Иначе они перестанут тебе доверять.

У меня в груди разлилось тепло. Наконец я могла на кого-то полагаться. Только много лет спустя мне пришло в голову, что именно в этом был его расчет. Я всегда подслушивала, и, зная это наверняка, Мэтти мог разыгрывать сцены специально для меня.

Его прогноз об убийстве тоже оказался верен.

Они с мамой перешептывались на диване, обсуждали сюрприз к моему дню рождения. Я лелеяла надежду, что мне подарят гоночный велосипед, на который вполне прозрачно намекала. Я напрягла слух, но до меня доносилось только какое-то невнятное шипение, похожее на шум волн.

По интонациям казалось, что Мэтти на чем-то настаивал. Мама сидела, сложив руки на груди, и говорила мало.

Он насмешливо взглянул на нее.

– И не говори, что тебя это не порадует, – сказал он обычным голосом.

Оглянулся на меня. Я сидела за кухонным столом в окружении кистей, красок и банок с водой.

– Что делаешь, тыковка?

– Задание по математике.

Не он один умел лукавить.

– Положи что-нибудь на стол, шутница, – сказала мама. – Можешь взять газету, я ее уже прочла.

Я открыла разворот. Взгляд привлек заголовок «Еще один труп в Северном Лондоне».

Оливия Пол?

По спине пошли мурашки, словно по позвоночнику заползали насекомые.

Я украдкой посмотрела на маму, чтобы убедиться, что за мной не наблюдают, и быстро пробежала глазами статью, пока до нее не дошло, чем именно я занята, и она не отобрала газету. В последнее время мама рьяно ограждала меня от новостей. Ее новым любимым словом стало «негоже».

«Сегодня в полиции подтвердили, что труп, найденный в лесном массиве в Хайгейте на севере Лондона, принадлежит школьной учительнице Кэти Эпстайн, которая пропала в прошлую пятницу после встречи с друзьями».

Не Оливия. Кто-то другой.

«Мисс Эпстайн была найдена обнаженной и жестоко избитой. Горло перерезали так глубоко, что был поврежден спинной мозг. Хотя в полиции подтверждают схожесть этого преступления с убийством Шерил Норт, чей труп был обнаружен у Хэмпстед-роуд, им еще предстоит удостовериться, что в обоих случаях действовал один и тот же преступник».

Под статьей напечатали фото жертвы. Мышцы у меня одеревенели. В животе что-то неприятно заерзало.

Две женщины, ведущие абсолютно разный образ жизни. Раздеты, истерзаны и выброшены, как мусор. Обе маленькие и худенькие с вьющимися волосами до плеч, похожие на пропавшую без вести Оливию Пол.

Больше всего меня напугало другое – обе они невероятно напоминали мою маму. Походили на нее, как родные сестры.

Глава 11

Теперь, оглядываясь назад, учитывая все, что мне сейчас известно, легко решить, что убийства стали моим наваждением. Можно подумать, я только и смотрела новости да вызнавала подробности местных происшествий.

На самом деле все эти ужасы происходили на задворках нашей обычной будничной жизни. Во всяком случае, поначалу.

Но женщины продолжали пропадать, и по округе пополз страх. Об убийствах толковали в очередях. Домохозяйки перешептывались у школьных ворот. Даже учителя без устали твердили нам о том, как важно проявлять бдительность и осторожность. Насчет избегания незнакомцев инструктировали теперь не только малышню.

Маньяк предпочитал хрупких брюнеток с вьющимися волосами, но нападал, только если подворачивалась удобная возможность. Он не выбирал жертв по каким-то признакам – ничто не имело значения, только доступность. Специализировался на тех, кто оказался ночью на улице без сопровождения.

Люди вооружились свистками, носили их с собой повсюду. Перед выходом звонили домой предупредить, что идут. Подходили к двери уже наготове, зажав в руке ключи. Тем не менее, несмотря на все предосторожности, убийца нападал вновь и вновь.

Если б он орудовал в конкретном районе или охотился только на определенных людей, полиция, как мне представляется, давно вышла бы на него. Но он был умен и никогда не охотился в одном и том же месте, а на бродяжек нападал не чаще и не реже, чем на респектабельных дам. Любая, окажись она не в том месте и не в то время, могла стать очередной жертвой. В их числе мама – судя по фотографиям потерпевших, убийца предпочитал именно таких.

– Возьми лучше такси, – наставляла Линда. – Одной ходить небезопасно. Особенно сейчас, когда рано темнеет.

Мама только отмахивалась от таких разговоров и отвечала, что не готова вечно трястись за свою жизнь.

Когда в лесопарке неподалеку от Лорд-Крикет-Граунд в Сент-Джонс-Вуд, в пруду на Хэмпстед-Хит и в луже крови на спортивной площадке в Тоттеридже обнаружили еще три трупа молодых женщин, полиция, как обычно бывает в таких случаях, не спешила раскрывать детали убийств. Однако в прессу просочилась одна маленькая подробность: на нескольких местах преступлений остались следы босых ног. Выяснилось еще кое-что.

Жертву, найденную в пруду, опознали как Бренду Марш, шестнадцатилетнюю девушку, которая три недели назад сбежала из дома и пропала. Чтобы тело ушло на дно, маньяк затолкал ей в горло и вагину камни. Он становился изобретательнее и, по утверждению криминологов, не испытывал ни малейшего раскаяния.

– Кто на такое способен? – спрашивала мама у Мэтти, бросив на меня быстрый взгляд.

– Просто невероятно, да? – чуть ли не с гордостью ответил он. Или мне это сейчас только чудится…

Тем утром мне вручили подарок на день рождения, тот самый, о котором они с мамой шептались на диване. Сюрпризом оказался не велосипед, а белая мышь. Мне было одиннадцать, и я не придумала ей имя оригинальнее, чем Снежок.

Мэтти, улыбаясь, следил за тем, как мышка залезала по моей руке под свитер и выбегала из другого рукава.

– В детстве у меня тоже была мышь, малюсенькая-малюсенькая.

Мама странно на него посмотрела, велела отпустить Снежка и задуть свечи.

– Все правильно, тыковка. Ты же не хочешь подпалить ему шерстку? А теперь загадывай желание.

Когда полиция прочесывала канал, мы с Мэтти развлекались. Он завязал мне глаза платком и спросил, умею ли я играть в жмурки. Повязка оказалась слишком тугой и пахла приторно-сладкими дешевыми духами. Я попробовала ее ослабить, но Мэтти запретил подглядывать. Он раскрутил меня на месте, а затем отпустил:

– Поймай нас!

У меня кружилась голова, тело не слушалось, я сильно ударилась о ножку стола и вскрикнула.

– Ты сделал ей больно!

– Боже, Эми, я же не специально…

Я тщетно стягивала повязку; она давила так, что в глазах сверкали искры. Мама принялась развязывать узел сзади.

– Что за идиотская игра…

– Расслабься, Эми. Давай повеселимся.

– Ничего страшного, – сказала я, отворачиваясь от мамы. – Мэтти, раскрути меня еще.

На этот раз я не проронила ни звука, когда снова ударилась.

Тем вечером, набегавшись и наевшись конфет, я не могла уснуть. Лежала и думала, не пойти ли к ним и пустят ли меня с ними посидеть, когда что-то в доносившихся голосах прервало мои размышления.

Мэтти говорил по обыкновению спокойно, а мама, казалось, нагнетает обстановку. Раздражаясь, Мэтти становился очень тихим, включал все свое самообладание. Как родитель обращается к своему несмышленому чаду, говорил терпеливо и сдержанно. Изо всех сил старался не вспылить.

Я никуда не пошла и осталась подслушивать, злясь на маму, что целого дня ей было мало и она продолжает наезжать на Мэтти. Неудивительно, что он нас уже видеть не хочет, подумала я и вспомнила об отце. Где он сейчас? Почему ушел? Непонятно…

– Ты прекрасно знаешь мое отношение к браку, – объяснял Мэтти.

– Мне уже тридцать, мама совсем меня замучила, я хочу показать ей…

– Я думал, что встречаюсь с тобой, а не с твоей мамой.

– Ты же меня любишь?

– Конечно, люблю. Разве я это еще не доказал?

– Тогда в чем проблема? Ты понятия не имеешь, каково мне. Что думают люди?

– Так это из-за людей нужно жениться? Из-за того, что они думают? Ты меня удивляешь, Амелия-Роуз.

Амелия-Роуз? Раньше он ее так не называл.

Мне было слышно, как Мэтти прошел к выходу, как щелкнул замок. Он не кричал, не хлопал дверями. Просто ушел.

Тогда мама бросила чем-то об стену. Разрыдалась. И с грохотом захлопнула дверь своей спальни.

Глава 12

Мы гуляем по Парламент-Хилл. Не знаю, почему я так и не смогла уехать из этого района. Чувство вины преследует меня, как привидение, не находящее упокоения.

– Что мы наделали, Софи? – спрашивает мама, в ее бездонных глазах стоят слезы. – Все эти женщины… бедная малышка…

– Мы не могли знать. Он всех обманул.

– Разве? Или он таким не был?

Каждый раз одно и то же. Все разговоры о том, что нам следовало сделать, как мы не распознали, что живем с чудовищем, заканчиваются одинаково: был ли он и вправду монстром? Действительно ли он серийный убийца, на чьих руках кровь всех этих жертв, или за решетку отправили невиновного? Неожиданная развязка, змеиный укус…

Если он ни в чем не виноват, значит, виновна я. Как стыдно! Современный Иуда. Ничего хорошего.

Я должна узнать правду, но подарит ли она свободу? Или зароет меня еще глубже? Мой психолог часто задает такие вопросы, но ответа на них у меня нет.

– Я уже не знаю, кто такой Мэтти, – в который раз объясняю я. – Даже о себе ничего не знаю. Кто я? Словно берешь дамский роман и, перевалив за середину, понимаешь, что это вовсе не то, чем казалось, а настоящий ужастик.

На этом моменте Дженис подается вперед, сложив руки на коленях и по-птичьи наклоняет голову. С этой обходительной женщиной с вкрадчивыми манерами и выбивающимися из пучка прядками волос я вижусь еженедельно, она меня спасает, как якорь, и все же ее помощь бесполезна.

– Это не его история, Софи, – говорит она. – Ты творишь ее сама, и тебе решать, какой будет финал.

Я ковыряю заусенцы, как обычно, до крови.

– Вы ошибаетесь. Это всегда была его история. Тогда и сейчас.

Дженис предсказуемо возражает, приводит заезженные аргументы под новым соусом, но ей меня не убедить. Газетам и издателям тоже не удалось добиться от меня продажи прав на, как они это называют, «мою версию».

Один особенно назойливый журналист из бульварной газетенки предложил назвать статью «Дочь серийного убийцы. Жизнь с Мэтти Мелгреном». Когда я запротестовала, что не прихожусь ему дочерью, мне было сказано, что того, насколько мы были близки, достаточно. Хотя тест ДНК этой близости не показал бы.

Я заблокировала настырного писаку, но он, конечно, был прав. Именно в этом заключалась проблема, поэтому мне так сложно было пережить вынесенный Мэтти приговор. Он не просто встречался с моей мамой. Он почти стал для меня отцом, другого у меня не было.

Поэтому я не могу отмахнуться от того, что произошло с теми женщинами, не могу отогнать это воспоминание как нечто чуждое. Я отравлена ядом преступлений, его это рук дело или нет, будто мы один организм.

Дорожка извивается, и нам открывается вид на чуть зыбкие в тумане красоты столицы. Волшебный замок возносится к облакам. Лондонское колесо обозрения, деловой квартал Канэри-Уорф, собор Святого Павла, в котором венчались Чарльз и Диана в день, когда обнаружили труп Шерил Норт.

Делаю глубокий вдох и, как меня учили, пытаюсь сосредоточиться на текущем моменте. Холодный свежий воздух пахнет землей и осенью, поют птицы, заходящее солнце, пробивающееся сквозь деревья, подсвечивает желто-красные, словно вымазанные кровью, листья.

Сердце уже не пытается вырваться из груди. Я иду по лужайкам Парламент-Хилл, а рядом, виляя бедрами, трусит Бастер. Проходя мимо собачников, обмениваюсь формально-небрежным «здрасте». Не останавливаюсь. Дальше по тропинке, мимо кафе и детской площадки.

Передо мной беговая дорожка. Сегодня здесь никого нет, а мне все же видятся двое. Молодая женщина чуть за двадцать. Стройная. Темные кудри. И мужчина с золотистыми волосами.

Меня пробирает мороз, волной по телу проходит электричество, волоски на шее встают дыбом. Похлопываю себя по боку и ускоряю шаг:

– За мной, Бастер!

Прошло двадцать лет, а я так и не смогла подойти ближе.

Глава 13

«Утром полиция сообщила, что они занимаются поисками особо опасного преступника, который, как полагают, за последние три месяца совершил не менее шести убийств. Тем временем быстро растет число женщин, пропавших без вести на севере Лондона. Только на этой неделе появилась информация об исчезновении еще двух.

Подробности этой истории расскажет Эндрю Малвени.

Местные жители требуют принять меры, чтобы остановить череду убийств. Женщина, чья квартира расположена в Хагейт, неподалеку от места, где была найдена вторая жертва, сказала, что боится выходить из дома. Мы получили много таких комментариев.

Сообщается, что спрос на услуги такси в Северном Лондоне с июля увеличился на сорок пять процентов. Продажи «тревожных кнопок» выросли втрое.

Из официальных источников известно, что все убитые похожи внешне – брюнетки с вьющимися волосами. Жертвами становятся невысокие молодые женщины в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет. Однако в полиции подчеркивают, что бдительность должны сохранять все, независимо от внешности.

В Скотленд-Ярде считают, что за всеми убийствами стоит один и тот же психопат. Однако на утренней пресс-конференции инспектор Гарри Коннор, возглавляющий расследование, сообщил, что нельзя отрицать возможности, что орудуют несколько преступников или подражателей.

Эндрю Малвени, новости Третьего канала, Лонд…»

Мама выключила телевизор и оборвала репортера на полуслове:

– Я запретила тебе это смотреть.

Она крепко стиснула челюсти, как делала бабушка, когда говорила мне не чавкать.

– Тебе нужно найти другую работу. – Я продолжала смотреть в погасший экран, теребя заусенцы.

– С чего бы?

– Так ты будешь ближе к дому. Сама видишь, что творится…

Мама прикусила губу и склонила голову, словно птичка прислушивалась к дождю.

– Да, происходит страшное, но это уже слишком.

– Мама, пожалуйста! Ты возвращаешься в темноте. Так небезопасно.

– Абсолютно безопасно, малыш. Вокруг полно людей.

Неправда. Дорога от работы домой проходила по безлюдным местам, но от моих возражений она только отмахивалась и называла меня трусишкой.

– Может, хоть волосы выпрямишь?

Она засмеялась:

– Только представь, что на это скажет Мэтти.

Да уж, можно представить. По его мнению, волосы были ее самой привлекательной чертой. «Ничего не меняй, Эми».

Я посмотрела на маму, положила голову ей на плечо.

– Тебе тоже страшно?

Она начала было отвечать, но зазвонил телефон.

– Алло!.. Привет, Мэтти.

Они снова разговаривали. Спор, который я подслушала в свой день рождения, отправился на свалку их все менее романтической истории.

– Медовый месяц когда-то заканчивается, Эми, – размышляла Линда. – Сказка проходит, но отношения остаются.

За этим последовала путаная метафора про утопленников и «Скорую помощь».

– Мрачные у нее шуточки, – сказала однажды мама и со смехом добавила, что темная сторона ей нравится. – Эта перчинка делает человека интереснее.

Я раздумывала над словами Линды и пришла к выводу: то, что мама и Мэтти прекратили играть в голубков и стали самими собой, даже к лучшему. Они вступали в новую, более важную и глубокую стадию отношений. Да, я тогда читала много подростковых романов Джуди Блум вроде «Всего семнадцать».

Мама прикрыла рукой телефонную трубку:

– Мэтти приглашает на ланч. Пойдем?

– В «Пиццу Хат»?

– Конечно.

В ответ я подняла большой палец.

В ресторане Мэтти заказал к своей пицце «Суперсуприм» дополнительную говядину, ветчину и пеперони, а потом заполировал все пломбиром с фруктами и сиропом.

– Ты же лопнешь! – Я не могла скрыть восхищения. – Где ты так проголодался? Марафон пробежал, что ли?

– Софи!

– Что?

– Тебе не положено…

Мэтти не слушал маму и наклонился ко мне:

– А ты ничего не съела. В чем дело?

Мама ответила за меня. Эта привычка ужасно раздражала, особенно если учесть, что, когда мне случалось перебить ее, она приходила в бешенство.

– Софи переживает из-за убийств.

– Правда, тыковка?

– Говорят, жертвы похожи на маму, и что, если…

Я не смогла договорить – не хотелось, чтобы они увидели мои слезы.

Они переглянулись.

– И ты переживаешь, что…

– На нее могут напасть.

Мэтти покачал головой, мягко улыбнулся:

– Эти женщины сами подвергали себя опасности, Софи. Ходили по ночам в одиночестве. Вот что довело их до беды, а не внешность.

– Ты винишь их? Убийца – монстр. По телику сказали, что он настоящий псих.

– Довольно! – Мама осекла меня так, будто я произнесла бранное слово.

Я посмотрела на нее:

– Почему нельзя говорить «псих»?

Мэтти глубоко вздохнул, аккуратно разложил на тарелке приборы и промокнул рот салфеткой.

– Обещаю, тебе не о чем волноваться. С твоей мамой ничего не случится. Он ее не тронет.

Тогда его слова меня успокоили. Сработала детская доверчивость.

Теперь же у меня масса вопросов. Например, как он мог так уверенно заявлять, что мы в безопасности?

Очевидный ответ не дает мне покоя, как и то, почему я не задалась этим вопросом еще тогда.

Из «Херальд газетт»

В новом документальном фильме о монстре голос Мелгрена меняется, когда его спрашивают о жертвах.

В новом документальном сериале «Сеансы с психопатом» покажут записи бесед серийного убийцы Мэтти Мелгрена, записанные в тюрьме Бэттлмаут, где он отбывает пожизненное заключение без права досрочного освобождения.

Программа выходит к пятнадцатой годовщине приговора по делу об убийствах девяти женщин в Северном Лондоне и восьмилетней девочки в ирландском Грейстоуне, совершенных в начале 1980-х годов.

В рекламном видео Мелгрен заявляет:

«Важно, чтобы люди услышали мою версию истории. Меня выставляют исчадием ада, монстром с чудовищными наклонностями, которые я не в силах контролировать. Но я не такой. Я обычный человек, отправленный в тюрьму за преступления, которые не совершал. Только представьте, каково это – не сделать ничего дурного и провести всю жизнь за решеткой».

В другом коротком видео репортер обращается к зрителям:

«Когда я спросил его об убийствах, Мэтти заговорил по-другому: более низким голосом, медленно, взвешивая слова. Так ведут себя, когда сгорают от желания. Так обращаются к объекту страсти».

Режиссером выступил лауреат премии «Эмми» Генри Сэлинджер, автор «Меня зовут Мэтти» – художественного фильма с Джеффри Дином Морганом, который осветлил волосы, чтобы сыграть Мелгрена.

Из газеты «Трибьюн»

«Когда я спросил его об убийствах, Мэтти заговорил по-другому: более низким голосом… Медленно… Так ведут себя, когда сгорают от желания. Так обращаются к объекту страсти», – рассказал Том Ричардсон, интервьюировавший серийного убийцу Мэтти Мелгрена для нового документального фильма.

Правда ли это? В самом деле? Или мы наблюдаем очередную попытку приписать Мелгрену то, чего нет? Рисуем образ типичного убийцы – и этим сами совершаем преступление.

Как часто случается в подобных передачах о Мелгрене, из-за его приятной внешности и незаурядного ума журналисты описывают его как «убийцу, которого невозможно понять». Единственное, что можно сделать, чтобы получить разумный ответ на вопрос, как такой внешне пристойный человек мог совершить столь чудовищные злодеяния, – сорвать все маски и обнаружить монстра, который за ними скрывается. В этом и проблема.

Как это ни прискорбно, присяжные слишком часто не решаются обвинить красивых образованных юношей в изнасиловании, потому что не хотят «ломать им жизнь». И в той же мере глубоко неправильно стараться непременно выставить Мелгрена антигероем.

Заявления о меняющемся голосе, когда речь заходит о зверски убитых им женщинах, – это низкий прием, который служит только одному: самый обыкновенный мужчина предстает перед нами невероятным злодеем.

Глава 14

«У меня столько вопросов. Мне не дает покоя ее судьба, если она еще жива…»

Вчера по телевизору в очередной документалке о Мэтти показывали мать Оливии Пол. Прошло уже двадцать лет с оглашения приговора, а общественность не теряет интереса к его персоне. Жадные до подробностей люди хотят узнать, кто прячется под маской.

Они задаются вопросом, как совершенно нормальный с виду человек может оказаться по-настоящему страшным преступником? Что побудило состоявшегося, умного и привлекательного мужчину насиловать и убивать? Как ему удавалось так долго скрывать свою истинную натуру?

Мне тоже интересно, у меня на то свои причины. Я тоже хочу знать почему, когда и что, если…

За эти годы интернет стал мне одновременно и лучшим другом, и злейшим врагом. Он дает надежду, которая меркнет, едва успев появиться; дает обрывки информации, которые на поверку оказываются пустышками или фальшивками. Например, предполагали, что Мэтти подставили (об этом часто пишут). Говорили, что улики сфабрикованы. Была еще версия, что за всем этим стоит серийный убийца из другого города.

В Сети я находила море полицейских отчетов, расшифровок судебных заседаний, фотографий из дела. Показания свидетелей, интервью с другими заключенными, переписки на форумах. Сколько же было таких форумов!

Омут информации и дезинформации, в который я кидаюсь очертя голову, одержимая, словно Мэтти. Ни одно убийство не могло сравниться с головокружительным удовольствием от первого нападения, и тем не менее он вновь и вновь пытался испытать это чувство, пока не попался.

Все еще сложно поверить, что добрый и любимый мной мужчина преследовал, ловил и резал женщин. Затаивался после каждого нападения. Однако другие описывают его так ясно, словно сомнений и быть не может.

Ричард Кляйн, криминолог из ФБР, назвал его «тенью, ночным зверем, не оставляющим следов». В прессе подхватили это прозвище. Думаю, Мэтти льстило имя Тень, которое за ним закрепилось. Ему всегда важен был образ, а данный с легкой руки Кляйна «творческий псевдоним» был куда выразительнее ничем не примечательного «Убийцы из Северного Лондона», как его было окрестили поначалу.

За многие годы я прочитала тонны литературы о работе профайлеров. Отчаянно пытаясь понять Мэтти, завалила тумбочку у кровати томиками Кляйна, Рескина и Дойла. Мне нужно было залезть к нему в голову, пролить свет на мучающие меня «почему?», «когда?» и «что, если?».

Мой главный помощник – интернет – манит, как безжалостная красавица из одноименной баллады Китса. Не могу противиться искушению нажатием пары клавиш проникнуть в сокровищницу информации. Все надеюсь узнать что-то новое. Эмоциональные качели от безумной радости, когда мне кажется, что я наконец поймала нить, до мгновенного опустошения от того, что нить ведет в никуда.

У меня больше нет друзей. Некому позвонить, не с кем поболтать. Нет никого, кому можно не врать на вопрос «Как дела?». Дженис не в счет. Я ей за это плачу.

После ареста Мэтти все от меня отвернулись, хотя в газетах то и дело цитировали какой-нибудь «источник, близкий к дочери Мэтти».

Ничего, что я ему не дочь? Что ни с кем не делилась? Что у меня нет близких?

Переехав в Лондон, я хотела, чтобы меня приняли как свою. После его ареста – чтобы оставили в покое. Выяснилось, что у нас с бывшими подружками нет ничего общего. Их волновали наряды и мальчики, а я представляла, куда заводят такие интересы. Когда они обсуждали чью-то улыбку, я вспоминала, что Мэтти тоже очень мило улыбался.

Прошло двадцать лет, а я все еще одна, сама по себе. Редко хожу на свидания, а если завожу отношения, то ненадолго. О серьезных намерениях и речи быть не может. Свои секреты доверяю только Бастеру, он их не выдаст. Совета от него не дождешься, но обнимать его – дорогого стоит.

– Проблема в том, что мы были слишком доверчивы, – говорит мама.

– Да, раньше. Уже нет, – отвечаю я.

Маятник качнулся в другую сторону. Я разучилась доверять.

Доверять – значит позволять себе быть уязвимой, верить, что открываешь сердце человеку, который его не разобьет.

Способна ли я на это после всего, что случилось? Я даже себе не доверяю.

Глава 15

– Тебе нужно ему довериться, – наставляла маму Линда. – Хватит мучить беднягу постоянными сомнениями.

Весь декабрь Мэтти где-то пропадал. Сказал, что уехал в Ирландию навестить родителей в Грейстоуне. Эта деревушка в округе Виклоу – богом забытое место, настоящая глушь. Гуляй хоть дни напролет – не встретишь ни души.

– Мило, – ответила мама, когда он упомянул предстоящую поездку. – Тишь да гладь. Что скажешь, Софи?

Видимо, он не понял намека.

Из его скупых рассказов о родителях складывалось впечатление, что нрав у них крутой. Вот почему, как мама объяснила Линде, он не позвал нас с собой.

Линда снова навестила нас. Потянулась еще за одним песочным печеньем «Уокер» и макнула его в чай. За пять лет в Великобритании я так и не смогла постичь это пристрастие англичан к мокрому печенью.

– Возможно, он стыдится их бедности, и потому не взял вас.

– Думает, я буду его осуждать? – ужаснулась мама.

Линда низко опустила подбородок и почесала нос. Бабушка сказала бы, что нельзя делать такое лицо, а то такой и останешься.

– Уверена, в душе он это понимает. Но вспомни, как он одевается. Запонки, пиджаки, идеальная стрижка…

– О чем ты?

Линда пожала плечами:

– Внешний вид, приличия несомненно ему важны.

– И?..

– И он хочет, чтобы его представляли определенным образом, а если ты увидишь, откуда он родом…

– То стану хуже о нем думать?

– Он может этого опасаться.

– Просто смешно.

– Что не отменяет моей правоты.

Мама прикусила губу, теребя крестик:

– Думаешь, поэтому он так и не сделал мне предложение?

– Бог знает, что у мужчин на уме, Эми…

Я приникла к стеклу, наблюдаю, как падает за окном снег; слышен щелчок зажигалки, Линда затягивается и протяжно выдыхает.

Оглядываюсь на маму, не сомневаясь в ее реакции.

Дедушка выкуривал по три пачки в день и бросил, только когда ему удалили половину легкого. Мама сказала, что после операции он смягчился. «Сейчас и не скажешь, а до того характер у него был не сахар. Чуть что – впадал в ярость, стоило задеть его самолюбие. Ты немного на него похожа…»

Сомнительный комплимент.

– Курение убивает, – с укором сказала она Линде.

– Всем когда-то умирать, Эми, – не смутилась та и выпустила ровное колечко дыма.

– Ты как Риццо из «Бриолина»[12], – отметила я.

– Нечем восхищаться, – осадила меня мама. – Видела бы ты ее легкие.

Линда хмыкнула и покачала головой.

– Занятное настроение у тебя сегодня, Амелия-Роуз.

– Прости. Это все из-за Мэтти. И погоды. Из-за снегопада Софи уже неделю не ходит в школу.

Я подышала на стекло и нарисовала улыбающуюся рожицу. Сказала маме, что, по мне, так все отлично.

– Попроси маму сходить на Парламент-Хилл покататься на санках.

– Пойдем, мам?

– Когда погода наладится.

– Говорят, так холодно не было с начала века, – вставила ее подруга, умудряясь оставаться по обе стороны баррикад.

– По всей стране жизнь остановилась. Что не так с британцами? Им известно, что существуют снегоуборщики?

– Покатаемся на санках, согреемся… – Я перевела разговор в интересное мне русло.

– Нет, Софи.

– Линда права. У тебя ужасное настроение, – пробубнила я.

– Что ты сказала?

– Что Линда права. Могли бы повеселиться.

Мама поглядела на меня, прищурившись, и они вернулись к обсуждению своих тревог по поводу молчания Мэтти.

– Он три недели не звонил. Даже в Рождество. Софи просто рыдала.

С моей гордостью не церемонились.

– А вот и нет! – возмутилась я, но меня не слушали.

– Эми, сейчас не пятидесятый год. Можно самой ему позвонить.

– Он не оставил номера.

– Серьезно? Ты не пробовала узнать в справочной?

– Не получится, она даже не знает их имен, – не без злорадства сообщила я.

– Она?! Так ты называешь мать? – вскинулась мама.

– Ты ведь женского пола.

– Марш в свою комнату!

– Почему? Я же только…

– Сейчас же!

Я метнулась вон, с грохотом хлопнув за собой дверью, села у порога и обняла колени. Раздумывала, как накажу ее, когда она постучит, – долго ждать извинений не придется. Но она не пришла.

Неудивительно, что Мэтти не звонит. Кто захочет ей звонить?

Я приоткрыла дверь, проведать обстановку. Ничего не поменялось. Они с Линдой сидели на диване и поедали уже вторую пачку печенья, на этот раз с шоколадной крошкой.

– Он там кого-то нашел. Других объяснений нет.

В животе все перевернулось. Глаза жгло.

Неужели правда? Мэтти от нас ушел? Бросил, как мой отец? Увидимся ли мы еще?

Линда отвечала утомленно, словно не в первый раз:

– Господи, Эми… Он тебя любит. Дай ему каплю свободы.

Я ухватилась за эту соломинку, лишь бы Мэтти вернулся.

Мама все время меня контролировала, душила заботой. Может, с Мэтти было так же? Тогда понятно, почему он сбежал в Ирландию и не звонил. Хотел перевести дух. Отдохнуть от мамы, которая постоянно что-то за него домысливала, наседала со свадьбой, придиралась к каждому слову и поступку…

В тот момент я решила, что, если он вернется, я сделаю все, чтобы ему было легче. Встану за него горой, как он сам всегда за меня заступался.

– Ты моя самая любимая девочка, яблоко от яблони, – говорил Мэтти, что бы это ни значило.

Однажды я поинтересовалась, что он имеет в виду, а Мэтти только засмеялся и переадресовал вопрос маме.

– Господи, верни его домой, – молилась я шепотом, крепко зажмурив глаза. – Если ты это сделаешь, обещаю, я больше не позволю маме его обижать.

С этого все началось? С того, что я закрыла на все глаза и отказывалась верить, что он может быть не прав? Или я делала так задолго до этой слезной молитвы? И мама тоже?

Дженис любит говорить: «Нутром чуешь раньше, чем успеваешь понять».

Неужели мама что-то чувствовала? Подозревала, что он только кажется идеальным? Поэтому сомневалась в нем? Заваливала вопросами?

Или хуже того: ее вечное нытье довело его, разозлило, вывело из себя?

Заставило убивать тех, кто был на нее похож?

Глава 16

Январь 1982 года. С прошлого сентября о новых убийствах не сообщалось, и напряжение, охватившее нашу округу, пошло на спад. Все с облегчением выдохнули.

«Убийства прекратились. Возможно, нападавший попал в тюрьму за другое преступление или даже покончил с собой», – сообщала газета «Пост» в одной из своих передовиц.

Близились ненавистные выпускные экзамены. Нам задавали ежедневно читать новости, желательно из нескольких газет с разными политическими взглядами. И уж совсем чудесно, если в подборке серьезные издания будут соседствовать с желтой прессой, наставляла нас классная руководительница миссис Коутс, любительница давать задания со звездочкой.

Мисс Бекон давно осталась в прошлом, как мой американский акцент и неспособность влиться в коллектив. Первое меня радовало, второе немного огорчало, третье стало спасением. Я пыталась убедить себя, что прекрасно справляюсь без друзей, но, как говорила мама, человек – не остров. Забавно услышать такое именно от нее, но менее справедливым утверждение не становится.

Пока я не завела друзей, на меня находила особо мучительная стеснительность: так ли стою, так ли держу руки? Да и разглядывать школьную доску объявлений никогда не было интереснее.

Теперь же мне было с кем поговорить, с кем сесть за обедом, с кем прогуляться до дома. И хотя веснушчатая задира Салли Снайдерс по-прежнему камнем лежала на моей идеально гладкой дороге, я научилась отпинывать ее с пути.

Мамина любимая присказка про то, что нельзя судить о человеке, не побывав на его месте, в случае с Салли работала так: мама предположила, что Салли обижала других, поскольку боялась, что обидят ее.

– Подозреваю, что она борется с неуверенностью в себе за счет окружающих.

Когда мама вышла из комнаты, Мэтти шепнул мне, чтобы я выбросила подобные глупости из головы.

– Тебе нужно поставить девчонку на место. Покажи, кто сильнее, и она отстанет.

Этот подход был мне по душе, как и мысль ударить Салли по лицу. Между тем предыдущая попытка разобраться с обидчицей на кулаках закончилась полным провалом, о чем я и сообщила Мэтти.

– Слышала выражение: «От палки или камня тело заболит…»?

– «…а слово не заденет и мимо пролетит».

Он кивнул и добавил:

– Поверь мне, все наоборот: словом можно уничтожить.

Так могла сказать моя бабушка, а ирландский говор Мэтти напомнил о дедушке.

Весь вечер я подбирала нужные слова, которые больнее всего ударят по Салли.

На следующий день, стоило мне переступить порог класса, Салли просияла:

– Вот и наша Мисс США.

Все притихли, предвкушая утреннее представление.

Я смерила ее взглядом, как Клинт Иствуд в любимом фильме Мэтти «Вздерни их повыше». Мэтти рассказывал, что смотрел его когда-то с отцом.

– Смейся над моим акцентом сколько влезет, Салли Снайдерс, все равно останешься жирной уродиной.

Раздались смешки. Одноклассники придвинулись ближе.

Снайдерс прошипела:

– Зато я типа правильно говорю.

– Типа?

Снова смех, кто-то из толпы подбадривает: «Так ей, Софи!»

Мы препирались, пока Снайдерс не признала поражение. Когда все разошлись, она предложила мне дружить и пригласила к себе на чай после уроков.

Мне не особо хотелось проводить с ней больше времени, чем необходимо, но меня учили никогда не отвергать извинения, что я и сделала:

– Наверное, смогу заглянуть…

В тот день Салли подарила мне книжку с наклейками и журнал «Джеки», которые я тоже учтиво приняла.

Когда мы перешли в класс миссис Коутс, я уже несколько лет как никого не била и даже писала слова по всем правилам британского английского. Но оставались и темные пятна.

Меня регулярно спрашивали про папу, а я не находила что ответить. К тому же близился День отца – каждый июнь я с ужасом думала, что на уроке труда мы снова будем готовить поздравительные открытки любимым папам.

«Мисс Блайт, но у Софи же нет отца…»

«Конечно, есть. Как бы я родилась?»

Жить без отца – полбеды. Жить с матерью – проблем не оберешься.

Моя была не похожа на других мам. Она не пекла кексы, не завтракала в кафе с подружками. Из-за работы она не могла посещать школьные концерты и участвовать в благотворительности. Мамы моих одноклассниц сплошь были домохозяйками, днем хлопотали по дому, а вечером ходили с мужьями в театры и рестораны. Мама работала в бухгалтерии, а вечера коротала за книгой.

Когда тебе одиннадцать, нелегко быть не такой, как все.

– У тебя прекрасная мама, Софи Бреннан, – сказал Мэтти, когда я стала было на нее жаловаться. – Вкуснее ее яблочного пирога я в жизни не ел. А еще она потрясающе играет в джин рамми[13], – добавил он, видя, что похвала ее кулинарному таланту меня совсем не впечатлила.

– Не так уж потрясающе, я всегда у нее выигрываю.

– Она поддается.

Я помялась с ноги на ногу и уставилась в пол.

– Была бы она как все…

– Может, им лучше брать пример с нее?

Я упрямо возразила:

– Нет. Ни в коем случае.

– Думаешь, мамы-наседки твоих одноклассников смогли бы в одиночку прокормить семью и воспитать ребенка? Хватит ли им ее упорства и изобретательности?

– Но я бы хотела…

Он положил руку мне на плечо:

– Вырастешь – поймешь.

– Возможно, – сказала я, хотя очень в этом сомневалась.

Пока Мэтти был в Ирландии, кое-что произошло, и, как он предсказывал, я действительно посмотрела на маму другими глазами.

Однажды у нас на пороге появилась заплаканная Люси Аллен. Она училась со мной в одной школе и жила где-то неподалеку. «На ней лица не было», – потом рассказывала мама.

– Ты не видела Моцарта? – всхлипывая, спросила Люси.

Моцарт – ее такса, старая, хромая и больная. Из-за проблем с легкими пес хрипел, как заядлый курильщик.

– Он потерялся в парке. Если не найду, родители меня убьют.

За моей спиной возникла мама, на ходу набрасывая пальто.

– Мы поможем искать. Надевай обувь, Софи.

Люси шмыгнула носом.

– Я не знаю, где…

– Если стоять здесь и плакать, его точно не найдешь. Пойдем.

Поиски заняли несколько часов. Вечерело, на фоне серого неба вырисовывались черные силуэты деревьев.

Люси подняла руки:

– Я сдаюсь. Ничего не получится. Мы никогда его не найдем.

Мама была настроена решительно:

– Нельзя сдаваться. Только представь, как ему страшно одному в темноте…

Вдруг я заметила, что совсем стемнело и в парке безлюдно. В голове прозвучал голос Мэтти: «Легкая добыча».

– Может, нам вернуться? – Я посмотрела на маму, на то, как ветер играет ее кудрями. – Здесь опасно.

– Абсолютно безопасно. Я никому не дам тебя в обиду.

– Но что, если…

Я не могла заставить себя сказать об убийце. Говорить о нем дома за закрытыми дверями – одно, а произнести его имя здесь – почти что призвать. Как черта помянуть.

Мама не разделяла мои суеверия:

– Если нервничать, лучше никому не станет. А теперь думай. Что бы ты делала на месте Моцарта?

– Искала бы еду.

В маминых глазах промелькнула искорка озарения, и она уверенно зашагала в сторону кафе, так что мы за ней едва поспевали.

– Кто тут у нас?

Такса сидела у входа в кафе и ждала, что ее впустят.

– Твоя мама лучше всех, – сказала на обратном пути Люси. У ее ног семенил Моцарт.

– Да, классно она догадалась про кафе.

Подруга покачала головой и, дотронувшись до моей руки, повернула к себе.

– Не в этом дело. Кто еще весь вечер искал бы чужую собаку?

– Ей несложно.

– Вот именно.

Глава 17

«Можете читать любые газеты – главное, чтобы умели свободно обсуждать новости. У вас должно быть свое мнение обо всем, что происходит в мире». Это наставление на рождественские каникулы миссис Коутс повторила еще раз, когда мы вернулись к учебе и раскладывали по партам книги.

Пожалуй, именно тогда во мне по-настоящему разгорелся интерес к убийствам. Хотя с прошлой весны новых трупов не появилось, Тень оставался излюбленной темой журналистов.

В начале восемьдесят второго особых новостей не было – разве что в те три дня, пока искали пропавшего Марка Тэтчера[14]. Рассуждения об убийце заполняли полосы газет и мои мысли. Раньше я довольствовалась случайно услышанными обрывками фраз из телевизора, теперь же в моих руках была вся возможная информация. Я наизусть знала даты, факты, целые теории.

– Ты в курсе, что женщины в три раза чаще становятся жертвами своих близких, чем незнакомцев? А треть погибших до этого пытались уйти от своих партнеров, – делилась я с мамой вскоре после истории с Моцартом. Мэтти не появлялся уже почти четыре недели.

– Ужасно.

Я кивнула:

– Думаешь, наоборот тоже бывает?

– Что ты имеешь в виду? – переспросила мама.

– Женщины убивают своих мужей?

Она отодвинула от себя тарелку с кашей:

– Сменим тему, Софи. К чему говорить об этом с утра пораньше?

К завтраку поспели свежие новости:

«По результатам расследования убийств, в которых жертвами безжалостного палача стали шесть женщин, найдены повторяющиеся детали, и в полиции делают вывод, что все они совершены одним и тем же человеком. Череду случайных убийств, когда убийца нападает вновь и вновь, не имея никакого мотива, в ФБР принято называть серийными».

Мы выяснили, что в Северном Лондоне усилили патрули, а в Скотленд-Ярде делают «все возможное» для поимки убийцы. Я постоянно умоляла маму сменить прическу и носить каблуки, чтобы казаться выше, но она отказывалась мне «потакать».

Любая новость, если в ней давно не появляется ничего нового, когда-то иссякает, и о ней перестают писать. Убийства прекратились, и Тень больше не мелькал на страницах газет, уступив место другим историям.

Во время матча между регбистами из Англии и Австралии на поле выбежала обнаженная Эрика Роэ. Песня группы «Мэднесс» обосновалась в главной десятке синглов. Королева открыла Центр искусств Барбикан.

Жизнь вернулась в нормальное русло. Мне перестало мерещиться, что за мной следят, что за каждым углом таится опасность. Я перестала прислушиваться к подозрительным шагам на лестнице и звуку мотора под окнами – наш сосед Дес Баннистер часто возвращался домой ночью. Перестала спрашивать себя, почему все жертвы так похожи на маму.

Погода наладилась, снег почти растаял, сизые тучи рассеялись. На кристально-синем небе ясно заулыбалось зимнее солнце.

– Антропоморфизм[15], – заметила мама. Она начала привыкать к отсутствию Мэтти, и ее настроение улучшилось. – Возьми это слово на заметку, впечатлишь экзаменаторов.

Я тихо ненавидела этих безликих судей, от чьей прихоти зависело мое будущее. С ужасом думала о выпускных экзаменах в начальной школе и о том, как с треском их провалю. Друзья разделяли мои тревоги, но ни для кого ставки не были так высоки.

Чтобы поступить в престижную частную школу с поездками за границу и первоклассными научными лабораториями, мне нужна была стипендия. Мама столько не зарабатывала.

– Без шансов, – вздыхала я.

– С шансами, – успокаивала мама.

Она бросила учебу, когда забеременела мной. «У меня не было возможности чего-то добиться в жизни». И, как это бывает с родителями, которые желают дать детям то, что не получили сами, мама хотела, чтобы у меня было «самое лучшее образование» и я могла «оставаться собой и делать все, что захочу».

– Очень одаренная. Старательная. У нее блестящее будущее, – хвалили меня учителя.

Однако прежде нужно было сдать экзамены. Над моей кроватью висел календарь, в котором я зачеркивала дни подготовки.

Сейчас мне не хотелось обсуждать учебу, не хотелось даже слышать об этом:

– Давай просто погуляем.

Мы стояли на Парламент-Хилл, и я уговаривала ее купить мне воздушного змея.

– Это идеальное место для запускания. Открытое. И так высоко.

– Помнится, в прошлый раз змей застрял на дереве.

– Я подросла и теперь знаю, что делаю.

Она засмеялась:

– Не вижу связи.

Мы взяли в кафе горячий шоколад и расположились на скамейке. От стаканчиков поднимался пар, а мы сидели и неспешно наблюдали, как вокруг течет жизнь.

Я выпустила изо рта облачко пара, и оно закружилось в воздухе.

– Как дракон.

– Я тебя люблю, – сказала мама.

Слова прозвучали неожиданно; я не могла вспомнить, когда слышала или говорила их в последний раз, и только улыбалась в ворот пальто.

Мы сидели на морозе, прижавшись друг к другу, и никуда не спешили. Впервые за долгое время никто не заговорил о Мэтти. При виде того, как папа с мамой вели за руки маленькую девочку, что-то во мне екнуло, но быстро прошло.

Я взяла мамину ладонь в свою:

– Мама, я тоже тебя люблю.

Мимо, покачивая ушами, промчался спаниель с зажатым в пасти шоколадным круассаном. За ним гнался старичок в кепке и зеленой стеганой куртке.

– Вернись, скотина! Отдай мой завтрак!

Мама, едва сдерживая улыбку, поймала мой взгляд, и мы от души расхохотались. Не от курьезности погони – просто было приятно посмеяться вместе.

Она обняла меня, притянула к себе и прошептала на ухо:

– Все будет хорошо.

– Да.

Когда мы вернулись, на автоответчике мигала красная лампочка. Мама включила запись, а мне предложила выбрать занятие на вечер:

– Хочешь играть в «Скраббл» или смотреть кино…

Голос на пленке оборвал ее на полуслове:

– Это Мэтти. Я вернулся.

Глава 18

«Я вернулся»…

За все это время он ни разу не вышел на связь. Ни единого звонка. Ни открытки. Ничего. Растворился. Пропал без следа. Точно как Оливия Пол, чья мать в тот вечер снова призывала с экрана сообщить информацию о дочери.

Пока не включился автоответчик, мама почти что пришла в себя. Исчезло отчаяние первых недель без Мэтти. Понемногу она смирилась, перестала мучиться вопросами, где он и что делает, больше не вспоминала его в каждом разговоре. Даже не заметила, как начала жить своей жизнью.

Иногда в ее рассказах мелькал какой-то Барри с работы, судя по всему, ничем не примечательный бухгалтер. Он пускал шутки в духе «Я боюсь за календарь. Его дни сочтены», – и мама находила их уморительными. Для меня оставалось загадкой почему – ведь Мэтти был намного остроумнее и никогда не опускался до примитивных шуточек.

Я очень скучала. Просыпалась и засыпала с мыслями о нем. Невыносимо было думать, что мы больше не увидимся и я когда-нибудь забуду его голос так же, как забыла голос отца.

Тем не менее во мне тоже произошли изменения; я уже не так злилась на маму за уход Мэтти. Не винила ее за пустоту, которая осталась после него.

Она часто была с ним неприветлива и несправедлива. Хотя и он бывал не в настроении, если вспомнить. У него в последнюю минуту менялись планы, или он вообще не приходил… И даже когда мы проводили время вместе, мыслями был где-то далеко.

– Опять витаешь в облаках? – говорила в таких случаях мама.

– Ты что-то сказала?

Меня это смешило, даже если ответ не задумывался как шутка. Секунду Мэтти сидел с удивленным лицом, затем тоже хохотал, словно до него только дошло.

На Рождество мне подарили дневник, и я фантазировала, что стану, как Адриан Моул из книжек Сью Таунсенд[16]. Пять дней подряд я фанатично записывала все свои рассуждения.

«Да, с мамой бывает сложно, но нельзя из-за этого отворачиваться от своей семьи. Нельзя не звонить. Нельзя, чтобы они не могли позвонить тебе».

И вот из автоответчика доносится «я вернулся»…

В миг все изменилось. Все станет, как прежде, все будет хорошо.

Разочарование – гадкое дитя надежды. Возможно, если б я не настроилась на перемены к лучшему, не было бы так больно, когда все пошло под откос.

Однако тогда, у телефона, мы обе верили в лучшее. Улыбались до ушей, словно Мэтти уже пришел.

– Давай устроим ему сюрприз, – предложила мама. Щеки у нее разрумянились, лицо сияло.

За все это время мы ни разу не были у Мэтти в гостях. Всегда или он приходил к нам, или мы вместе шли куда-нибудь гулять. Оказалось, что он жил совсем рядом в двухэтажном многоквартирном доме на Хэмпстед-роуд-лок.

Мама долго держала палец на кнопке звонка, подергала ручку.

– Дай ему шанс, – попросила я.

Я прекрасно знала, как она умеет разозлить. В любом случае нельзя было его снова потерять.

В глазке на секунду промелькнула тень, послышался звук открывающегося замка, лязг дверной цепочки.

Он стоял на пороге одетый, как с картинки. Из треугольного выреза светло-голубого свитера выглядывала строгая белая рубашка, на коричневых брюках – идеально отутюженные стрелки.

– Мои любимые девочки! Какой приятный сюрприз!

Он обернулся, не убирая руки с дверного косяка. Не давал зайти.

Мама тоже заглянула через его плечо вглубь квартиры.

– Ты нас не пригласишь?

– Тут такой бардак, – весело предупредил он. Как же я скучала по его смеху, по морщинкам вокруг глаз. – Если вас не смущает, прошу!

Он шагнул в сторону и сделал рукой гостеприимный жест:

– Добро пожаловать в дом Мелгрена.

Мама наморщила нос:

– Чем тут пахнет?

– Трубы засорились, а сантехника не дозовешься.

– Поговори с Десом. Он поможет.

Мэтти подмигнул мне и скорчил страшное лицо. Между собой мы называли соседа Зомби-Дес. Мама это не одобряла: «Он не виноват, что не очень-то общительный».

Я захихикала, взяла Мэтти за руку, как недавно держала в парке маму. У него была рука побольше, и моя ладошка целиком тонула в его.

– Рада, что ты вернулся, – призналась я.

– Я тоже, тыковка.

Он притянул меня к себе и поцеловал в макушку. Все мои тревоги из-за его бесследного исчезновения и злость потери развеялись. Наш Мэтти, куда мы без него…

Мама не была готова так легко все забыть.

– Рада меня видеть? – прошептал он ей на ухо, как провинившийся ребенок. – Ты меня еще любишь?

Она отстранилась:

– Шесть недель. В Ирландии нет телефонов?

– Этой зимой – нет.

Она вскинула бровь и посмотрела на него с явным недоверием.

– Сильнейшие снегопады. На почте сказали, что такого не бывало сто лет. Не успел я приехать, как у них оборвало все провода. Меня мучило, что вы переживаете. Вы, наверное, решили, что я про вас забыл. А когда я не позвонил на Рождество… – Мэтти покачал головой. – Прости, Эми.

Она пожала плечами:

– Я догадалась, что все из-за погоды.

– Умница, я и не сомневался.

Даже если он осознал, что противоречит сам себе, то не подал виду.

Я посмотрела по сторонам:

– А ты не преувеличивал. Ну и помойка!

Мама залилась краской:

– Софи!

– Что? Ты сама сказала, здесь плохо пахнет.

Мэтти хмыкнул:

– Устами младенца… Квартира – кошмар. Как место преступления.

Я снова заметила, как он всегда встает на мою сторону, даже когда ему это не выгодно. Тогда это казалось мне знаком любви, и только потом, когда я избавилась от детской доверчивости, до меня дошло, что дело было в другом.

Он не врал о беспорядке – в квартире как будто и вправду произошло что-то плохое. На диване свалена мятая одежда. Рядом валяются пустые бутылки из-под шампанского.

Я подняла поводок на толстой серебряной цепи с кожаной ручкой:

– Ты завел собаку?

Он аккуратно забрал у меня поводок и посмотрел на маму.

– Откуда это?

Я разволновалась, в животе словно лопались пузырьки лимонада. Я пританцовывала от счастья, улыбалась во весь рот:

– Ой, Мэтти! Это нам? Ты купил нам щенка? На Рождество?

Глазами искала, где спрятался черный влажный нос, прицокивала, подзывала. Мэтти, посмеиваясь, отрицательно покачал головой:

– Прости, тыковка. Это поводок от собаки моей мамы; раньше она держала собаку, бигля. Тот еще пройдоха: отвернешься от тарелки, а он уже съел твой обед. Маму это очень веселило, а мне было не до смеха.

Мэтти, как мы знали, был жаден до еды. Разрешить мне украсть хотя бы одну палочку картошки фри было невиданной щедростью с его стороны.

– Чем вас угостить, леди? У меня тут апельсиновый лимонад, кола…

Мама не дала ему договорить:

– И давно ты начал курить? – Она подняла и показала ему полупустую пачку «Мальборо».

Он повел плечами и покрутил головой:

– Сигареты – отличный повод завести разговор. Помогает расслабить собеседника.

– Твоих пациентов? – уточнила я.

Он ответил улыбкой:

– А кого еще?

Мама стояла в замешательстве, как будто решала в уме сложное уравнение. Мэтти приступил к уборке. Я воспользовалась возможностью осмотреть комнату.

– Вот круто!

На стуле висел бинокль. Я приставила его к глазам. Картинка была размытой; бинокль был настроен так, чтобы рассматривать что-то вблизи, а не вдалеке.

Мэтти ухватил меня за нос, взял бинокль и убрал в выдвижной ящик.

– Давай тоже купим, мам? Я буду как Шпионка Гарриет[17].

Я как раз читала книжку о ее приключениях.

– Мам?

Она что-то взвешивала на руке. У нее было странное выражение лица, и я ощутила, как у меня забился пульс. В воздухе повисло напряжение.

– Что такое, Эми?

Слова Мэтти прозвучали непринужденно, но чувствовалось, что за ними кроется беспокойство. Так говорят дети, когда понимают, что наказание неизбежно.

Мама медленно, как фокусник, разжала ладонь и продемонстрировала маленькую круглую золотую сережку. Посмотрела на пустые бутылки, смятую одежду.

– У тебя здесь была женщина, Мэтти?

Она говорила напряженно, подозрительно прищурив глаза.

Кровь прилила к щекам, в животе открылась зияющая пропасть. Мэтти никогда бы нам не изменил. Да?

Он зашелся смехом и назвал ее зайчишкой-глупышкой.

– Ты серьезно?

– Это точно не моя сережка.

Я сложила в голове пазл и немного успокоилась.

– Это маме, правда? Раз уж ты не купил щенка.

– Для твоей мамы я приготовил кое-что другое. – Он игриво посмотрел на нее, она не ответила на его призывный взгляд. – Кстати, о подарках… – Мэтти порылся в спортивных сумках и вытащил кубик Рубика. – Лови!

Я не успела среагировать, как кубик попал мне в лицо.

– Прости, тыковка… Больно?

Веко пульсировало, но я ответила, что нет.

– Точно? Глаз покраснел.

– Ты же не специально.

– Я все еще жду ответа. Откуда эта сережка? – чеканя слова, повторила мама.

– Моей мамы, как и поводок.

– Как много ее вещей перекочевало в твой чемодан… Ты вообще ездил в Ирландию?

– Конечно, ездил.

– Телефон выключен, а в квартире полно пустых бутылок…

– Люблю себя побаловать. В чем дело, Амелия-Роуз?

Ее плечи обмякли и, раскрыв руки, мама шагнула ему навстречу:

– Просто скажи мне правду, Мэтти.

– Это правда.

– Неужели ты думаешь, я поверю, что ты пил шампанское в одиночестве, а материна сережка случайно оказалась в твоем багаже?

– Я не ожидаю, что ты поверишь. Но что тогда ты здесь делаешь, если так плохо обо мне думаешь?

Много лет спустя мама вспоминала: «В его голосе звучала такая горечь, что я почти купилась».

Из блога MattyMania.com

Мэтти Мелгрен НЕВИНОВЕН!

Нужны доказательства? Пожалуйста.

До своего ареста Мэтти помог полиции раскрыть дело Кларенса Уолша, известного как Ночной Душитель, который ранее обращался к Мэтти как к психологу, когда в пожаре в их доме погибла его дочь Дьердре.

Еще интереснее то, что оба мужчины до своего приезда в Лондон в восьмидесятых годах, в семидесятых искали работу в Бостоне в американском штате Массачусетс. Однако мы не знаем, были ли они знакомы в то время.

Доподлинно известно, что у Уолша, как и у Тени, фетишем были ноги.

Доказывает ли это, что полиция арестовала не того? Что Мэтти, возможно, подставили?

Такой сценарий очень вероятен.

5 комментариев

Бренда725

Может быть, он выставил Уолша козлом отпущения? Признак вины, а не невиновности?

Шокоголик1975

Мэтти и Ночной Душитель встретились в 1970-х и могли сговориться…

СьювЛондоне

Кто поджег дом Уолша? Вот что хотелось бы узнать.

Мамаэнджи

Это одно из дел, которые так и останутся загадкой.

ТоммиБ

Не понимаю, при чем здесь ноги…

Глава 19

– Невозможно, – сказала мама Линде. – Других объяснений, откуда у него все эти вещи, быть не может.

Несмотря на все аргументы, она просто отказывалась верить в отсутствие тайной женщины у Мэтти.

Когда мама заводила о нем разговор, мне хотелось врезать кулаком по стене, хотя, если посмотреть на происходившее тогда с позиции взрослого, дело было в низком уровне доверия. Мама всегда в нем сомневалась. Она была воспитана в христианской семье, с неизменной Библией на прикроватном столике, и видела мир черно-белым, как ей внушили родители. Жаль, что об этом забывают, когда обвиняют ее в том, что она знала о злодействах Мэтти и ничего не делала.

Если кто и закрывал глаза на правду, так это я.

– Ты можешь от него отстать? Хоть раз поверить ему?

По ней было не догадаться, но после исчезновения на Рождество она очень боялась его снова оттолкнуть. Я боялась того же.

Мэтти вернулся, и я вспомнила, как пусто было на душе, когда он уехал, как я по нему тосковала. С ним наша квартира становилась Домом. С ним у нас была полноценная семья.

Отношения между нами тремя менялись – так незаметно движутся континенты, которые мы изучали на уроках географии. Я сблизилась с Мэтти и отдалилась от мамы; утро с горячим шоколадом на скамейке осталось далеко в прошлом.

Может, во мне начали буйствовать гормоны, и разобщение – первый признак приближающегося взросления. Или я просто пыталась удержать Мэтти. «Я на твоей стороне. Не уходи, пожалуйста».

В бессознательной попытке понравиться я рассказывала ему свои секреты, создавала особые доверительные отношения. Мы объединились в союз, а мама осталась за бортом.

Я впервые влюбилась. Красавчик-отличник Джоуи Питерсон не обращал на меня ровным счетом никакого внимания.

– На математике он сидит передо мной, и я весь урок разглядываю его затылок. Маме не рассказывай. Сам знаешь, какая она…

Мэтти постукал себя пальцем по носу.

– Слово скаута!

Скажи я такое Линде, она так спокойно не отреагировала бы. «Думаешь, мама никогда не влюблялась? Поговори с ней».

Ага.

– Ты же парень. Что мне делать? Признаться?

Мэтти отрицательно покачал головой:

– Ни в коем случае.

– Но…

Он откинулся на спинку дивана и закинул ногу на колено.

– Мужчины – охотники, тыковка. Им нравится самим схватить добычу. Подать им мясо на блюде – значит лишить самого интересного. – Он говорил медленно и убедительно. – Если хочешь ему понравиться, заставь его думать, что он тебя не волнует.

Я посмотрела на Мэтти как на сумасшедшего. Этот взгляд я хорошо натренировала за последнее время, как и сардоническое закатывание глаз.

Он улыбнулся и поднял брови:

– Поверь, парни любят сложные задачки.

Да уж, мама была не из простых, но не думаю, что Мэтти имел в виду такие сложности. За пару дней до этого я подслушала их телефонный разговор. От этой вредной привычки грех было отказываться.

Мама говорила, что не понимает его.

– Почему ты так себя ведешь?

– Как?

– Холодно.

– Я веду себя обычно, ты все выдумываешь.

– Ты не приехал на прошлых выходных.

– Говорю же, работал.

– И на позапрошлых…

– Издеваешься? У меня уже несколько недель работы по горло.

– Тем не менее, как я ни позвоню, ты спишь. Как тогда…

– Возьми себя в руки, Эми, и не говори ерунды.

– Ты вообще не звонишь.

Мэтти устало вздохнул:

– Ты сама звонишь так часто, что мне ничего не приходится делать.

Когда он пришел в гости, беседа проходила в том же духе.

– Принес вам угощение! Та-да! – сказал Мэтти, красивым жестом доставая из-за спины бутылку «Лоран-Перье». – Эми, ты когда-нибудь пила розовое шампанское?

Мама сощурила глаза, как делала, если сомневалась, что я действительно закончила домашнее задание.

– Нет, «Лоран-Перье» не пробовала. Оно стоит пятьдесят фунтов за бутылку.

– Значит, есть особый повод.

– Его ты пьешь с ней?

– Нет никакой «ее». Господь немилосердный!..

Мама вздрогнула. Мэтти отлично знал, что она не терпела богохульства.

Так продолжалось долго. Стены смыкались. Что творилось с мамой? Где была прекрасная женщина, которая устраивала завтраки в постели и выискивала на берегу красивые стеклышки? Которая засиживалась допоздна и до дыр заслушивала пластинку про сержанта Пеппера? Почему, всегда легкая на подъем и заводная, рядом с весельчаком Мэтти она растеряла всю свою жизнерадостность?

Я видела, что он тоже пресытился, это сквозило в его поведении. Он сутулился и двигался медленно, как лунатик. Бледное и опухшее лицо с темными кругами под глазами. А ведь он всегда говорил, что много спит…

– Какие у тебя проблемы? Почему ты ему не веришь? – Мне нужны были ответы.

Они снова повздорили. Мама сидела за столом на кухне, поглаживая бокал шардоне. Она не привыкла к алкоголю и разбавляла вино сладким апельсиновым соком.

Мама провела пальцами вверх и вниз по ножке бокала.

– Боюсь, ты не поймешь.

– Зато я понимаю, что так ты его оттолкнешь, как оттолкнула папу.

Она напряглась, лицо окаменело.

– Иди в свою комнату, Софи.

– Господи…

– Я сказала, идти в комнату. И не смей поминать Господа всуе.

Меня охватила ярость:

– Может, ты его больше не любишь, но я люблю. Такого отца у меня никогда не было.

– Он тебе не отец. И мне не муж.

– Неудивительно.

Она покраснела:

– В комнату. Сейчас же! Я не буду повторять.

Вернувшись, Мэтти заполнил зияющую пустоту. Но пропасть между мной и мамой только ширилась.

Глава 20

Пришла весна, а они все еще ссорились. Угроза войны нарастала, как в прямом, так и в переносном смысле. В моих воспоминаниях эти два конфликта соединяются в один. Мама нападала на Мэтти. Маргарет Тэтчер готовилась атаковать Аргентину.

А в Северном Лондоне нескольких женщин ожидала скорая смерть.

На занятиях я не могла сосредоточиться, поздно сдавала домашнее задание и в наказание частенько оставалась после уроков.

Однажды миссис Коутс попросила меня задержаться «на пару слов».

– Тебя что-то тревожит? – добродушно поинтересовалась она.

– Нет.

Я давно выросла из возраста, когда говоришь учителю чистую правду.

– Точно? – Она подняла подбородок, за стеклами очков блеснули проницательные темные глаза. – Ты же хорошая девочка, Софи. Однако отметки ухудшаются. Столько четверок…

Я заверила ее, что все хорошо и я постараюсь заниматься лучше, однако заерзала под ее взглядом.

– В этом возрасте бывает сложно. Не такая я старая, чтобы не помнить, каково это – быть одиннадцатилетней.

Удивительно. Нам она казалась древней, как и все взрослые. Кроме Мэтти, эдакого Питера Пэна. Как он умел веселиться, дурачиться… Мама этого терпеть не могла. Особенно когда мы играли в «тюрьму». Особенно когда мы играли без нее.

– Хватит. Наведи у себя порядок, Софи. Устроила свинарник.

– Это моя комната.

– В моем доме.

– В квартире, к тому же съемной.

Следующим доставалось Мэтти. Я почти засыпала, когда меня будили их споры на повышенных тонах.

– Это янтарь; я подумал, он очень идет к цвету твоих глаз.

– Без коробки?

– Так продавался.

Тишина звенит громче слов.

– Это ее, да?

– Что?

– Думаешь, я позабыла о сережке?

– Господи Иисусе, Эми! Я же сказал…

– Я слышала. Но и я тебе кое-что говорила.

– Просто хотел сделать тебе приятное. Не нужно ожерелье – не бери.

– Миссис Коэн замечала, как ты возвращаешься домой поздно ночью…

Миссис Коэн, соседка Мэтти, любительница подглядывать из-за занавески. Мы столкнулись с ней, когда хотели сделать ему сюрприз по возвращении из Ирландии. С тех пор мама называла ее «Суп-с-мацой»: сильный еврейский акцент запомнился нам ярче, чем фаршированная рыба, которой она нас потчевала. «По рецепту моей венгерской бабули».

– У миссис Коэн прогрессирует Альцгеймер. Ей всякое мерещится.

– Тебе что, мало нас? В этом дело? Почему ты ведешь себя так… – Мама подбирала слова, но не нашлась, как закончить предложение.

Мэтти помедлил с ответом.

Я на цыпочках прокралась к двери, чтобы сквозь щелочку посмотреть на происходящее в гостиной.

– Я никогда тебе не рассказывал…

Голос бесцветный, сам на себя не похож. Мама опустила плечи. Через просвет двери я видела, как она положила ладонь ему на руку и придвинулась.

– Не рассказывал о чем?

Опять тишина, которую не смеешь нарушить.

– Мой отец мне не родной.

– О чем ты?

– Мама переспала с каким-то левым мужиком. Даже фамилии его не знала.

Мэтти не был из праведников, как мои мама и бабушка, но в его голосе слышалось отвращение. Мрачная бездна стыда.

– Все эти годы я называл ее мужа папой. А он мне не отец.

– Он тебя вырастил. Любовь к тебе делает его твоим отцом. Это важнее, чем кровное родство.

– Может быть, – Мэтти горько усмехнулся. – Но кем это делает мою мать?

Глава 21

«Кем это делает нас?»

Я на Парламент-Хилл, разговариваю с мамой, пока Бастер роется в опавших листьях. Когда я была ребенком, мне казалось, что с листвой деревья сбрасывают свою душу, чтобы возродиться весной. Раньше в Ньютоне я читала Библию, ходила в воскресную школу и молилась перед едой. Думаю, это вполне объясняет причудливость моих фантазий.

– Только посмотри, как они покачивают костлявыми руками, – говорила мама, когда мы гуляли по зимнему лесу.

От этого голые деревья еще больше казались мне страшными мертвецами. Как та ветка, что стучала ночью в окно моей комнаты. Я накрывалась с головой и представляла, что кто-то просит меня: «Впусти…»

Так было до появления Мэтти. С ним я перестала бояться темноты. Когда он говорил, что защитит меня, я верила.

– Видно, как ей нужен отец, – сказала бабушка маме. – Пора бы твоему ухажеру сделать предложение, Амелия-Роуз, чтобы ты не была бесчестной женщиной.

– Я и так порядочная, мама.

– Вот поэтому ты и не замужем. Дерзость тебя не красит.

Общество дьявольски озабочено внешними приличиями. Будь по-другому, Мэтти пришлось бы сложнее.

– Кем это делает нас? – повторяет вопрос мама.

– Дурами, вот кем, – отвечаю я.

Сами позволили ему завладеть нашими умами. Сами себя обманывали и не хотели замечать происходящего прямо у нас под носом.

– Если он действительно все это совершил…

Как обычно, вместе с «если» на мои плечи ложится тяжкий груз. «Если» – самое нагруженное смыслами слово.

Что, если Мэтти невиновен?

Что, если посадили не того?

Что, если я сделала величайшую ошибку в жизни?

Если… если… если…

– Ты знаешь, что они винят нас? Семьи, – мама говорит с такой покорностью и болью, без которых я ее уже не помню.

– Я их понимаю.

Она соглашается:

– Сама нас виню.

Я думаю о жертвах. Думаю о детях, выросших без маминой заботы, без колыбельных и бережно наклеенных на коленки пластырей. Об отцах, которым не суждено было отвести дочерей к алтарю. О матерях, которые не теряли надежду снова увидеть детей живыми.

Они считают нас виноватыми. Это читается в глазах, когда телевизионщики берут у них интервью. При упоминании наших имен они меняются в лице, поджимают губы и стискивают челюсти.

Думая о них, я тоже превращаюсь в один сплошной ком: рот, горло, все внутри меня сжимается.

Куча убийц вели ничем не примечательную с виду жизнь; ходили в церковь, водили детей в школу, отдыхали у бассейна по выходным. Обманывали женщин, которые их любили. Все это, однако, не приносит облегчения. Становится только тяжелее от того, что нас так же одурачили.

– Да, все это совершил он, – пытаюсь я убедить нас обеих. – Он, а не мы.

– Это не значит, что мы совсем ни при чем. Если он вправду сделал все, что ему приписывают.

Если…

– Почему?

– Потому что мы закрывали глаза на преступления, а значит, словно сами их совершили. Мы бездействовали, и те женщины погибли.

В голове возникает нож с перламутровой рукоятью, который я храню в выдвижном ящике. В таком же ящике мама когда-то хранила фотографию погибшей малышки и папину фотографию со следом от булавки.

Мэтти был мне бо́льшим отцом, чем Джейм Бреннан. Джейм. Без «с» на конце. Претенциозное имя, которое, по его мнению, делало его особенным. Когда я смотрела «Молчание ягнят», меня насмешило, что отца звали так же, как Баффало Билла. Джейм Гамб. И почему все вокруг напоминает мне о серийных убийцах?

Как обычно, мама озвучивает мои мысли:

– Мэтти с самого начала заменил тебе отца.

Я вытираю глаза рукавом свитера. Не хочу, чтоб кто-то увидел слезы. У меня еще осталась капля гордости.

– Он приходил на все мои школьные концерты.

Можно было добавить «в отличие от тебя», но я молчу. Ради моих выступлений Мэтти отпрашивался с работы. Садился в первом ряду, повесив на шею до смешного громоздкий «Никон».

– Боже, как мне было неловко… Такая громадина! И он так смешно настраивал объектив, чтобы получился хороший кадр…

Мама улыбается мечтательно:

– Ох, уж эти его фотографии…

– Помнишь, как он тебя снимал, пока ты не видишь, а ты бесилась, что на всех кадрах вышла «с худшей стороны»?

– А как он фотографировал прохожих в парке?

– Он вроде называл это «человеческим сафари»?

– «Люди в дикой природе».

– Да, точно.

С минуту мы вспоминаем обычного человека, которого так любили. Кто наполнял смыслом нашу жизнь.

Только он не был обычным. Нашу жизнь менял к лучшему, у других же ее забирал.

Если…

– Пора возвращаться, – вместо ответа предложила я. – Холодает.

Прохожий в охотничьей шляпе[18] бросает на меня странный взгляд.

Мэтти сказал бы: «Черт с ними, пусть смотрят».

Глава 22

«Черт с ними. Почему тебя волнует чужое мнение?»

Я поделилась с Мэтти секретом, что умру, если кто-то узнает о моей любви к Джоуи Питерсону.

Мы были дома одни. Мама отправилась на вечеринку с коллегами по поводу выхода на пенсию партнера бухгалтерской фирмы, в которой работала секретаршей. Мэтти остался присматривать за мной. Редкий случай – обычно они везде ходили вдвоем.

– Как я выгляжу? – спросила перед уходом мама. Она покрутилась, демонстрируя наряд, и застеснялась – на щеках проступил румянец.

На ней было новое красное платье с открытыми плечами и большим бантом на груди. Мы нашли его в «Уэллис» на прошлой неделе. Мэтти должен был пойти с нами, но не явился. «Проспал», – объяснил он, что было странно, поскольку мы вышли из дома после обеда. «Уж скорее не хотел таскаться по магазинам», – рассудила мама.

Мэтти подвигал губами и потер подбородок.

– Выглядишь потрясающе, только… Не знаю…

Улыбка сошла с маминого лица. Она поправила юбку и новыми глазами посмотрела на платье, которое так ей нравилось.

– Что не так?

Мэтти пожал плечами:

– Не уверен, что оно подходит к формату вечеринки. Там будет твой начальник. Может, тебе надеть что-то менее… вызывающее?

– У меня есть черная туника, можно примерить. Старомодная, правда…

Мэтти кивнул:

– Хорошая идея.

На заднем плане шли новости; мы приглушили звук, пока ждали сериал «Дуракам везет». Мама называла его «идиотским», но мы с Мэтти ухахатывались над главным героем. Особенно хороша была серия про надувную куклу.

«Полицейские выражают опасения по поводу безопасности двух молодых жительниц Северного Лондона, о которых ничего не было слышно с апреля. Всех, кто располагает какой-либо информацией, просят сообщить об этом в полицию и призывают женщин не выходить на улицу ночью. Инспектор Скотленд-Ярда Гарри Коннор рекомендует по возможности передвигаться по двое, избегать безлюдных мест и обращаться по номеру 999, если заметите что-то подозрительное».

– Думаешь, это он? – спросила я у Мэтти.

Он только пожал плечами и сказал, что мне нечего бояться.

Мама переоделась и вернулась в комнату. Черное платье, как она и говорила, было старомодным; Нэнси Рейган выбрала бы такое по случаю похорон.

– Что-то я сомневаюсь… Что скажешь, Мэтти?

Он отвел глаза от экрана:

– Ты что-то сказала?

– Платье. Так лучше?

– Ага. – Он снова смотрел в телевизор. – Намного.

Когда мама ушла, я призналась ему, что красное платье мне нравилось больше.

– Мне тоже. Ей нужно быть увереннее в себе.

– Ты же сказал…

– Хочешь пиццу? Давай закажем?

– Мама приготовила запеканку.

– Оставим на завтра.

Я улыбнулась:

– Ну ладно.

Он просиял и отдал мне честь:

– Будет сделано.

Мэтти вернулся, когда я сидела на кухне и делала задание по математике. «Джоан выбирает из десятка яблок, одно из которых червивое. Какова вероятность, что она возьмет его?»

– Пиццу доставят через полчаса.

Я подняла глаза и «Отлично!» замерло у меня на губах. Передо мной стоял Мэтти. Абсолютно голый. Лицо у меня горело, я не знала куда спрятать глаза.

– На тебе нет одежды, – запинаясь, сказала я, будто ему было невдомек, что он расхаживает по квартире в чем мать родила.

Мэтти подошел ближе, плюхнулся на соседний стул и потянулся за грушей из тарелки с фруктами.

У меня свело живот. Лицо просто пылало.

– Почему ты не…

– Я ходил в душ. Не нашел полотенце.

– Оно в ванной.

Я не отрывала глаз от стола, лишь бы его не видеть.

– Там только твои и мамины.

– Достань запасные из шкафа.

– Где он, покажешь?

Я указала пальцем, не поднимая головы.

Мэтти хохотнул:

– Божечки, Софи… Не думал, что ты такая скромница. – «Божечки». Он говорил, как герой «Семейки Брейди»[19]. – Ты что, голых мужчин никогда не видела?

Я покачала головой. В животе все переворачивалось. В висках стучало.

– По-моему, ты делаешь из мухи слона.

Он вел себя так спокойно. Может, я действительно слишком остро реагировала? Мама иногда ходила по дому в одном белье. Такая ли большая разница?

Только лучше мне не становилось.

– Думаешь, отцы твоих друзей никогда не показываются нагишом?

– Не знаю. Может быть.

– Все так делают, глупышка… Ну все, я высох, можешь расслабиться.

Я не рассказала маме об этом случае, и к тому моменту, когда стало известно об очередном убийстве, неприятное воспоминание было закопано так глубоко, что уже не возвращалось.

Однако в тот вечер я больше ни о чем думать не могла. Мозг говорил одно, тело – другое. Я так ждала пиццу, предвкушала потрясающий ужин, но не проглотила ни кусочка.

Мэтти, напротив, дал волю аппетиту и съел все один.

Глава 23

Я давлюсь тостом и кладу его обратно на тарелку. Делаю глоток обжигающего кофе, чтобы не задохнуться.

«Вторник. Четыре тридцать».

Произношу это вслух, голос звучит как похоронный марш.

Накануне я спросила Дженис, обязательно ли мне идти. Мы говорили по телефону, и я хваталась за трубку, как за соломинку.

Она уже давно дала мне свой номер «на экстренный случай». Понятно, что имеется в виду. Мои шрамы на запястьях как иероглифы. Мама так и не освоила этот язык.

В тот день я зашла слишком далеко. Отойди от края. Береги себя.

На этот раз меня не манила пропасть, однако перспектива увидеть Мэтти тянула на чрезвычайную ситуацию. Дженис назвала бы это триггером.

– Обязательно, да?

– Как ты сама думаешь? – Она говорит спокойно, взвешивая слова.

Меня бесит ее манера отвечать вопросом на вопрос.

– Я точно не хочу идти.

– Хочу и нужно – разные вещи.

Я сжала губы и промолчала.

– Софи, ты слышишь?

– Да.

Говорю как надувшийся ребенок. Мама всегда меня ругала за этот тон. «На обиженных воду возят». Уж очень она любила всякие присказки.

– Ты думаешь, что так мне будет лучше. Типа исцеление. А если выйдет наоборот? Все эти годы… Может, встреча с ним станет последней каплей.

– Мы это обсуждали. Душевную травму можно вылечить, только если встретиться с тем, что ее нанесло. Ты травмирована, Софи. Мэтти в тюрьме. Мама…

Я крепко зажмурилась, шумно вдохнула носом.

– Я хочу сказать, что ты тоже стала жертвой.

– Не такой, как другие.

– Нет, но и ты пострадала. Тебе нужно с ним встретиться и избавиться от чувства вины.

Я фыркнула так, как, по мнению бабушки, леди делать не пристало.

– Едва ли он вдруг во всем сознается.

Я могла вообразить, как Дженис пожала плечами, а уголки губ опустились – она всегда так делала.

– Кто знает, в чем он признается перед смертью…

– Если он действительно все это совершил. – Мне до сих пор невыносимо произносить «Мэтти» и «убийство» в одном предложении. – Что, если он невиновен? Что, если я ему поверю? Едва ли это поможет справиться с чувством вины, а?

На другом конце провода Дженис вздыхает:

– Нет. Хватит «если». Правда даст определенность, и ты справишься.

– Мне нужно пойти.

Это не вопрос.

– Да.

Если б мы сидели в ее стерильном кабинете с бежевыми стенами, светлой мебелью и белыми шторами, она положила бы свою ладонь поверх моей. Обычно я не выношу прикосновений, но Дженис – другое дело. Мне нравится это ощущение близости, почти материнской заботы.

Кладу трубку. И в груди больно разливается воспоминание о маме. Той, которая была у меня, пока не появился Мэтти, пока все не пошло наперекосяк. В последнее время это случается часто. Наверное, поэтому мы так много разговариваем.

Бастер поднимает голову, грузно вылезает из своей лежанки, топает ко мне и кладет морду на колени. Глажу его бока, ногой ощущая тепло его мокрой пасти.

– Хороший пес.

Я спасла его, забрав из приюта, но он спас меня не меньше. Теперь не проваляешься весь день в кровати, жалея себя. В любую погоду нужно идти на прогулку. Кормить, ухаживать. Заботясь о нем, я забочусь и о себе.

Смотрю на дату, обведенную в календаре красной ручкой. Злая шутка. Сегодня все напоминает о крови и смерти. Эту ручку мне подарил Мэтти.

Снова повторяю шепотом:

– Вторник. Четыре тридцать. – Обхватываю голову руками. – Боже…

С похмелья болят глаза, ноги и руки налиты свинцом. Накануне я хорошо приложилась к бутылке, только это не помогло. Никогда не помогает, а я все пробую. Говорят, это и есть безумие – вновь и вновь повторять одни и те же ошибки и ждать другого результата.

Бастер обнюхивает меня и возмущенно лает, словно говоря: «Пошевеливайся! Пора гулять!» – и призывно смотрит на висящий на крючке поводок.

Я сдаюсь и тяжело встаю. Глажу по большой голове, стараясь не задеть больное ухо. Еще до того, как я его приютила, ему порвал ухо в драке какой-то питбуль, которому досталось не меньше. Эти ублюдки, бывшие хозяева Бастера, рану не лечили. Видимо, считали, что так пес выглядит злее и на него будут ставить охотнее.

У нас обоих есть шрамы, думаю я, и тут же в голову приходит другой образ: фотографии выловленных в реке тел. Я пытала себя этими снимками из интернета. Синяки. Отеки. Пустые стеклянные глаза.

Однажды я спросила у мамы:

– Что в нас особенного? Почему он и нас не убил?

Она посмотрела так грустно, словно несла на себе все бремя мира.

– Он нас убил.

Тогда ее ответ был мне непонятен. Сейчас я понимаю ее слишком хорошо.

Глава 24

– Я не знаю, что делать. Меня это просто убивает.

У мамы с Мэтти по-прежнему не клеилось. Что бы она ни сказала, его бесило. Я постоянно боялась, что они расстанутся и он снова пропадет. Оставит меня с ней наедине.

Возможно, веди он себя со мной так же, я бы думала иначе. Только так уж было заведено: «Мэтти и тыковка против всех». Так он выразился. Словно мы – отец и дочь. Однажды он даже назвал меня дочкой, когда покупал мороженое. Оговорился, а я не поправила. «Ванильный рожок для моей дочки».

Думаю, наша с ним близость мешала маме, подчеркивала, что проблема в ней, что она все делает неправильно.

– Знать бы, что…

Двадцать четвертое сентября. Ко мне на день рождения собирались одноклассники из новой школы. Только девочки, хотя я была не прочь пригласить и нескольких мальчиков. В том возрасте мне хотелось с ними дружить, но я стеснялась подойти.

Идею устроить вечеринку подкинул Мэтти:

– Нужно хорошенько отпраздновать. Я все устрою.

Пару дней до того в сточной яме в Айлингтоне обнаружили еще два тела. Обе женщины задушены собственным бельем и оставлены под листвой с раскинутыми, как на распятии, руками. Одна из них раньше жила в Бирмингеме. Сбежала из дома. Дворник, убиравший мусор, чуть не отрезал ей голову лопатой. Вторая – юрист по семейным делам – совсем недавно получила членство в коллегии адвокатов.

Лишь много лет спустя, когда Мэтти уже давно сидел за решеткой, я сопоставила даты. Впрочем, Дженис считает, что это, возможно, простое совпадение. «Оглядываясь назад, легко увидеть знаки там, где их не было».

На кухне играло радио. Мама делала крем для торта – взбивала масло с сахаром.

«Старший инспектор Гарри Коннор, возглавляющий расследование убийств в Северном Лондоне, призвал преступника явиться с повинной.

– Очевидно, что у вас есть проблема. Вам плохо. Пожалуйста, выйдите на связь. Вместе мы справимся. Позвольте вам помочь».

Мэтти фыркнул и помотал головой:

– На что они надеются?

– Похоже, они готовы на все. – Мама покосилась на меня и понизила голос. – Хотя как не попробовать? Одна женщина у меня на работе напрочь отказывается выходить на улицу после заката.

– Вся столица помешалась. Никто не чувствует себя в безопасности. Кстати, могу я наконец поставить вам на дверь еще один замок?

Мама только покачала головой:

– Не надо, Дес уже все сделал.

По лицу Мэтти пробежала тень.

– Когда?

– На днях. Мы столкнулись на лестнице, я пожаловалась, что замок заедает, а он предложил помочь.

– Еще бы…

– На что ты намекаешь?

– Этот мужик к тебе неровно дышит.

– Не говори ерунды.

Мэтти пожал плечами:

– Говорю как есть, Эми.

– Глупости.

Мама сама не верила в то, что сказала. Только слепой мог не увидеть, что наш сосед с ума по ней сходил. Стоило ей поздороваться с ним, и старый Чернозуб краснел, как помидор.

Мэтти погладил себя по плечам и выпятил губу.

– Ну и жара, хоть бы ветерок подул…

Стояло бабье лето. Днем можно было гулять в шортах и футболках, но к вечеру хотелось погреться у огня.

Так он и сказал. Я только потом поняла, что он обронил еще одну подсказку.

– Давай затопим камин, Эми. Будет уютно.

Я запомнила каждое слово, потому что давно не слышала такой нежности в его голосе. А еще было что-то неправильное в том, как сильно я его приревновала.

Начали собираться гости: шумные девчонки в юбках с оборками и рваных шортах.

– У тебя шикарный отец, – шепнула мне на ухо одна из них.

– Он мне не отец.

– Серьезно? У вас глаза похожи.

– Дамы, я приготовил для вас игру. – Мэтти позвал всех на улицу.

У нас был общий двор с Десом Баннистером, только он им никогда не пользовался.

– Боится, что солнечный свет его убьет, – пошутил Мэтти, изображая клыки. – «Спасите! Только не свет!»

Мама его одернула:

– Нехорошо так. Он не виноват, что…

– Такой жуткий? – закончила за нее я.

Мэтти захохотал и хлопнул меня по поднятой ладони. «Хорошо сказано, тыковка».

Как только мы въехали в нашу лондонскую квартиру, мама поставила для меня во дворе горку. С нее были видны верхушки деревьев в Парламент-Хилл и красно-коричневая полоска беговых дорожек.

– Это «домик», – объявил Мэтти, указывая на горку. – Я сосчитаю до сорока и начну искать.

Не будь это Мэтти, никто даже не подумал бы играть. Мы перешли в среднюю школу и выросли из пряток, однако Мэтти нас увлек, и все поддались его чарам.

– Кто хочет торт? – ослепительно улыбаясь, прощебетала мама, высоко подняв поднос с тортом на манер официантки. Она даже набросила салфетку на руку. Щеки ее порозовели.

Видно было, как она стесняется, не хочет показаться моим столичным друзьям бедной провинциалкой. «Они знают, что у тебя льготное питание? Какие машины у их матерей? Они все пойдут в университет?»

Стоило ее пожалеть, а вместо этого я почувствовала раздражение, словно ее неловкость, как зараза, могла перекинуться на меня.

И почему она не ведет себя как Мэтти? Легко, весело… Почему она всегда выпадала из компании других мам? Неужели так сложно поболтать с ними за чашкой кофе?

Она держала поднос с таким довольным и гордым видом, что я готова была умереть от стыда. Торт был ужасен: кривой и некрасивый. Мамы моих друзей на дни рождения заказывали торты в «Шеррардс» в Хэмпстед-Виллидж. По сравнению с покрытыми розово-белой глазурью произведениями кондитерского искусства мамин «шедевр» годился только для благотворительной столовой.

Девчонки, ухмыляясь, переглянулись. Я вспыхнула от смущения и огрызнулась:

– Не сейчас. Мы играем.

Мама поникла:

– Гости скоро разойдутся.

Я пожала плечами:

– Съедим без них.

– Я весь день пекла.

В наступившей тишине мной овладело чувство вины, и я уже готова была смилостивиться и уступить, когда Мэтти окликнул:

– Девочки, я считаю. Раз…

С визгами восторга подружки бросились врассыпную. Я тоже спряталась, молча. Я поступила плохо и знала это.

Из укрытия мне было видно, как Мэтти, зажмурившись, досчитал до сорока. «Десять, двенадцать, пятнадцать…» Мама так и стояла на веранде, стараясь не показывать, как ей больно.

А в окне дома темнел силуэт Деса Баннистера. Он шпионил за ней, пожирая взглядом.

Отрывок интервью ведущего шоу «На диване» Роба Хилла с Мэтти Мелгреном

Мэтти Мелгрен

Конечно, я злюсь. А что бы почувствовали вы, если б вас упекли за то, что совершил кто-то другой? Если б вам всю жизнь пришлось провести в четырех стенах, отбывая наказание за чужие грехи?

Ко мне относятся как к монстру, хотя я всю жизнь только тем и занимался, что помогал людям. Боже, я же работал с теми, кто потерял близких. Будет убийца помогать людям справиться с болью и утратой?

И да, вся эта несправедливость, из-за которой я лишился нормальной жизни, приводит меня в бешенство. У меня одна надежда – что справедливость восторжествует и все поймут, как ошибались.

Роб Хилл

Давайте проясним. Вы настаиваете на своей невиновности?

Мэтти Мелгрен

Я абсолютно невиновен. Совершал ли я ошибки? Да, как и все. Я мог быть ласковее со своей подругой. А в детстве я воровал комиксы и прогуливал школу. Но убийство? Господи, конечно, нет!

Роб Хилл

Тогда что, по-вашему, произошло с теми женщинами?

Мэтти Мелгрен

Вам прекрасно известно, что я думаю. Сколько можно повторять? Более того, я почти уверен, что человек, который вам нужен, пытался убить и мою подругу.

Роб Хилл

Полиция исключила его из списка подозреваемых.

Мэтти Мелгрен

Легко кого-то исключать, если изначально не рассматривать его всерьез. Давайте начистоту: никто так и не разобрался в том, что случилось в ночь, когда произошел пожар…

Глава 25

Я проснулась от нестерпимой жары – вмиг перенеслась из сна о заснеженной Лапландии в пустыню Сахара. Поерзала в кровати, выбираясь из-под одеяла. Волосы прилипли к вспотевшей голове.

Полную тишину нарушало только биение сердца и хриплое дыхание. Мне не хватало воздуха. Я закашляла. Голова ватная. Глаза режет. В темноте циферблат часов ничего не показывал, а мебель громоздилась бесформенной массой. Ночи стояли холодные, а в комнате было пекло.

У меня жар? Заболеваю?

Потрогала лоб, как это делала мама. «Холодный, как лед, Софи».

Почему тогда так жарко и хочется пить?

Полусонная, я вылезла из кровати и шагнула к двери. Полцарства за стакан воды.

Не знаю, что заметила первым. Жар? Дым? Огонь?

Я не могла пошевелиться, меня будто пригвоздили к полу. Тело не слушалось. Мышцы одеревенели.

Кажется, я закричала. Позвала на помощь. Позвала Мэтти. Только его.

Голос, сдавленный от удушья. Не мой. Но мама услышала и прибежала. Дверь спальни распахнулась.

– Софи, что… Боже!

Мы обе зашлись кашлем, горло раздирало. Глаза слезились, и мы пытались моргать, чтобы хоть что-то разглядеть. Ребра с каждой секундой все туже сдавливал невидимый ремень.

– Столько дыма… Окно! – Маме сложно было говорить.

Слезы, скатываясь по щекам, жгли, как кислота. Ноздри заполнил едкий смрад. На кухне плясали языки пламени.

– Закрыто, – голос мамы доносился откуда-то издалека.

Она дергала за раму, бешено крутила головой, как дерево в бурю. Опустилась на четвереньки и поползла ко мне. Не раздумывая, я сделала то же самое, и мы встретились в непроницаемой пелене густого дыма.

– Нужно выбираться. Ползи.

– Где Мэтти…

– Держись за меня.

Я схватила ее руку. Пот тек по спине, по лбу, затекал в глаза.

– Где…

Она сбросила пеньюар и свернула в комок.

– Дыши через ткань.

Я хотела сказать ей, что боюсь. Извиниться за то, что так вышло с тортом. Вместо слов полились слезы.

– Все будет хорошо. Слышишь?

Я кивнула, шмыгнула носом. Хотелось ей верить. Хотелось казаться храброй.

– Готова? – Мама закашлялась. – Ползи вдоль стены. – Снова приступ кашля. – Не отпускай…

От входной двери нас отделяло метров девять, но мы добирались до нее целую вечность. От жара и дыма двигаться было трудно, голова отяжелела. Мы ползли на животе, как змеи.

Два метра, один…

Мама потянулась к ручке, стала ее трясти.

– Боже мой!

Никогда не забуду, как она на меня посмотрела. Огромные глаза на бледном, как смерть, лице.

– Заперто. Где ключ?

Почему он не в двери? Мы всегда его там оставляли на ночь на случай пожара.

Мама ощупью проверила крючки. Помотала головой.

– Нет.

В ее голосе звучал ужас. Я отвернулась и заплакала навзрыд. Боковым зрением видела оранжевые всполохи.

Мама забарабанила в дверь. Кричала, но никто не отзывался.

Прыгать из окна было слишком высоко, выбить дверь не хватало сил. Огонь распространялся по стенам.

В темноте зашевелилась мрачная тень волка; думаю, это было мое тотемное животное.

«Сопротивление бесполезно». Мэтти обожал «Звездный путь»[20].

И тут…

– Вот он! – Я взмахнула нашим ключом к спасению. – Закатился под коврик.

Не знаю, как я догадалась искать там. Позже мама сказала, что «Бог нас бережет».

Я трясущимися руками передала ей ключ. Как в замедленной съемке, она вставила его в скважину, повернула, и мы выбрались наружу. Пьянящий свежий воздух наполнил легкие, мы вздохнули с облегчением и, спотыкаясь и поддерживая друг друга, спустились по лестнице, как жертвы кораблекрушения.

Дес Баннистер отворил дверь и высунул зализанную голову.

– Что происходит? – Он с ног до головы разглядывал маму с любопытством и вожделением.

– Пожар, – прохрипела мама, не осознавая, что стоит перед ним в одной сорочке.

Дес побледнел:

– Пожар?

Не оглядываясь, он выбежал на улицу. Из его квартиры слышался лай.

– Ваша собака! – крикнула я ему вдогонку, когда мы, щурясь и моргая, выбрались из здания. Несмотря на ночное время, на улице было светло как днем.

Вдалеке послышался вой приближающихся сирен. Синие отблески на асфальте. Соседи распахивали шторы.

– В доме собака! – кричала я спешащим пожарным. – Спасите ее.

Я пять раз повторила это Десу, а после хотела вернуться за псом сама, но мама меня удержала. «Очень опасно».

Я рыдала и не могла остановиться. Вот ублюдок… Как можно бросить собаку на верную смерть?

Пока пожарные тушили огонь, один из них сказал маме, что возгорание произошло из-за включенной духовки. «Дверцу не закрыли, от температуры расплавились ручки, загорелись полотенца. Вам обеим, честно говоря, повезло. Могло быть намного хуже».

Мама в замешательстве помотала головой.

– Я сегодня не включала духовку.

– Просто будьте осторожны. – Пожарный ей не поверил, однако из вежливости не подал виду. – Духовку можно включать надолго, но дверца должна быть закрыта. Для пожара достаточно одной искры.

Мама покорно кивала, раздумывая о том, как это могло произойти, если на ужин у нас был только салат.

Я повернулась к ней:

– А что с Мэтти?

– Кто такой Мэтти? – заинтересовался пожарный.

– Мой друг.

– Он там?

Она отрицательно покачала головой:

– Сказал, что сходит домой за свитером, но…

– И не вернулся?

– Устал, наверное.

Пожарный заваливал ее вопросами:

– Вы сказали, что не смогли открыть окна?

– Должно быть, сама их закрыла. Не помню.

Я спросила, почему она не воспользовалась ключом. Его всегда оставляли в оконном замке.

Она потерла затылок, нахмурилась:

– Его там не было…

– А за батареей искала? Может, упал?

В безопасности и на свежем воздухе мой мозг начал работать как следует.

– Не нашла. Из-за паники… – Мама отвечала не мне, а пожарному, как ученик отвечает урок.

– Понятное дело, – согласился он. – В такой-то ситуации.

На следующий день я слышала, как мама говорила с Мэтти, его голос доносился из трубки. Она царапала ногтем закопченные стены: «Чтобы все привести в порядок, нужно несколько недель».

– Говорят, если б она не проснулась, мы погибли бы.

– Верно. Если не от огня, то от удушья. Эми, ну как ты могла не выключить духовку? Ты меня удивляешь.

…Странно, с тех пор мы с мамой всего однажды обсуждали тот пожар. Это произошло вскоре после ареста Мэтти.

Мама сгорбилась на диване со стаканом джина. Времена, когда спиртное разбавлялось апельсиновым соком, давно прошли.

– Так и не поняла, что случилось, – невнятно призналась она.

– Поняла что?

Пьяная, она всегда начинала говорить с середины предложения.

– Духовка. – Ее утомляла моя непонятливость. – Я точно знаю, что не включала ее в тот день. А окна? Я их не закрывала. Зачем? Высоко и выходят на улицу. Никто не залезет.

– Зато через них можно позвать на помощь.

– Вот именно.

Глава 26

У соседей в саду играют дети:

– Помогите, помогите!

В играх крики о помощи звучат высоко, от настоящего страха кричат иначе.

Кричали ли убитые Мэтти женщины? Те, которых он, как говорят, убил. О чем они думали в последние секунды? О чем молились? О чем сожалели? Что было у них на уме? Молили о пощаде? Или язык проглотили от ужаса?

Сегодня я могу думать только об одном. Этот день на календаре обведен красной ручкой. Провожу по глазам ладонью, делаю глубокий вдох. На пять счетов вдох, на пять счетов выдох. Как учила Дженис. «Сосредоточься на ощущениях. Дыши, чтобы успокоиться».

Чтобы отвлечься, подхожу к окну. В руке кружка с кофе, пар греет лицо.

В соседском дворе резвятся двое, мальчик и девочка. Лет восьми-девяти. Мне было столько же, когда мы познакомились с Мэтти.

Это внуки моей соседки. Белокурые, круглолицые. Пальто нараспашку, из рукавов свисают перчатки на резинках. Дети бегают друг за другом вокруг деревьев, смеются.

– Ангелочки! – умилялась я. Их детская неиспорченность подкупала. – Такие милые…

Дженис хмыкнула:

– Я люблю их больше всего на свете, но это те еще дьяволята, Софи. Внешность обманчива.

Сама знаю, хотя она не со зла. Я никогда публично не говорила о своих отношениях с Мэтти. Не давала журналистам себя фотографировать, ни с кем, кроме Дженис, не делилась. Да и ей рассказывала далеко не все. Слишком стыдно признаться.

Она называет это «виной выжившего».

Ошибается. Я не чувствую вины за то, что меня-то он не убил. Я виню себя за то, что сама сделала. И за то, что не сделала этого раньше. Вот почему мне так плохо.

Когда мы только притирались друг к другу, Дженис убеждала меня, что нужно «обрести свой голос». Рассказать всем свою версию произошедшего. Она считала, что, если высказаться и люди услышат мою историю, это освободит меня, исцелит.

Я так этого и не сделала, не посчитала себя вправе.

Как я могла не знать? Почему не видела, что творится? Что, если бы действовала раньше?

Делаю глоток кофе, чтобы исправить ошибки вчерашнего возлияния, успокоить раскалывающуюся голову.

Вторник. Четыре тридцать.

««Завтра, завтра». Так тихими шагами жизнь ползет»[21].

– Помнишь ту поездку? – спрашиваю у мамы.

– Ты решила, что Мэтти пытался тебя убить, и отказывалась ехать с ним в машине.

– Ты меня винишь?

– Себя. За то, что не видела правды.

– А в чем была правда?

– Не знаю. – Голос у нее тяжелый, как надгробная плита.

Слышно, как позвякивают кубики льда в бокале. После обеда мама ленилась добавить лед.

– Поездка была до или после пожара? – уточняю я.

– Думаю, после. Не уверена… Все путается в голове.

– И у меня. Никак не сложу кусочки пазла воедино.

В то утро я собирала из тысячи деталек изображение Парламент-Хилл. Мозаику мне подарили на день рождения бабушка с дедушкой. На открытке идеальным бабушкиным почерком, не в пример моим каракулям, было выведено: «Развивай терпение и сосредоточенность».

– Всегда об этом мечтала, а? – издевался Мэтти, пока я срывала оберточную бумагу.

Кусочки были такие мелкие, что у меня ушел час только на то, чтобы собрать углы.

– Не хочешь передохнуть, тыковка? Поехали со мной, оставим маму наедине с ее смешной книжкой да Седа.

– Маркиза де Сада, – поправила мама, наигранно закатывая глаза. – К тому же книга не смешная, это классика.

Она читала только «классику» и, вооружившись карандашом, отмечала лучшие абзацы.

– Де Сад, да Сед… Какая разница?

– Понимал бы, если бы брал в руки что-то толще газеты.

– Ну да. Пошли, – позвала я Мэтти. – Душно здесь.

Он засмеялся.

– Брысь, оба, – скомандовала мама.

– Куда едем? – спросила я, располагаясь на заднем сиденье. Пристегиваться в то время было не обязательно.

Мэтти повернул ключ, мотор взревел.

– Слышала, как рычит? Повеселимся, Софи?

Не успела я ответить что-то остроумное, вроде того, что «Мини Купер» – это не «Феррари», как машина рванула вперед и покатилась под горку так быстро, что у меня дух захватило.

– Господи, Мэтти! Какого черта!

Он меня будто не слышал. Уставился в одну точку, глаза горят, руки крепко сжимают руль. Мы продолжали набирать скорость; стрелка спидометра взлетела, как прыгун с шестом.

– Тормози!

Я вжалась в спинку, вцепилась в ручку на дверце, костяшки пальцев побелели. В ушах оглушающе бился пульс.

Мэтти бросил на меня быстрый взгляд, уголки его губ дернулись.

– Не боишься, тыковка?

Он брал меня на слабо. Не дождавшись ответа, стал выкручивать руль то влево, то вправо. Машину шатало по дороге, а меня бросало из стороны в сторону.

– Вот это аттракцион!

– Осторожно!

По пешеходному переходу шла старушка с тросточкой. Три метра, два, один. Она подняла голову, в ужасе открыла рот и замерла.

Мэтти не затормозил. Вместо этого развернул машину на сто восемьдесят градусов. Я больно ударилась головой о дверцу; череп раскалывался, в глазах замелькали искры. Мозг пульсировал.

– Объехали! – Мэтти торжествовал, и его не волновало, что теперь мы ехали по встречке прямо в огромный грузовик. Водитель грузовика отчаянно жал на клаксон.

– Боже!

На уроках физики нам рассказывали, что сила – это масса, умноженная на ускорение. Мы двигались со скоростью восемьдесят километров в час, и при столкновении с грузовиком из нас с Мэтти получился бы кетчуп.

Инстинктивно я закрыла лицо руками и зажмурилась. Раздался волчий, звериный, пронзительный крик. Это кричала я.

Во рту пересохло, я все взмокла. В воздухе тошнотворно-сладко пахло бензином.

– Можешь открывать глаза.

Грузовик скрылся, машина ехала с нормальной скоростью. А меня била дрожь.

Мэтти посмотрел на меня, и я увидела, какие широкие у него зрачки. Вдруг с едва уловимым кивком он остановил машину у обочины и заглушил мотор.

– Ты же не плачешь, тыковка?

– Да что с тобой такое? Зачем ты?..

– Просто пошутил, Софи.

Я уже вылезала из машины.

– Ты куда?

– Я с тобой домой не поеду.

Он уговорил меня вернуться. И всю обратную дорогу делал вид, что ничего не произошло.

* * *

– Блудный сын вернулся… – Мама заметила мое заплаканное лицо и бросила на Мэтти вопрошающий взгляд. – Что случилось, малышка? – Она потрогала мой лоб. – В чем дело?

– Ни в чем. Мэтти пытался меня убить.

– Пытался убить? – Она сказала это очень тихо.

– Вел машину, как псих. Старался разбиться. Ехал сто километров в час там, где можно только пятьдесят. Прямо на грузовик.

Мама выпрямилась, не сводя с Мэтти яростного взгляда. И так сжала челюсти, что изменилась в лице.

– О чем ты думал?

Я полагала, она скажет, что я преувеличиваю. Оттого, что мама сразу же встала на мою сторону, мне стало только хуже.

– Да ладно, Софи, – примирительно сказал Мэтти самым сладким голосом. – Я же дурачился. Решил, что тебе весело.

Мама меня опередила.

– Весело? – выплюнула она.

– Зачем ты поднимаешь шум из-за такой ерунды?

– Серьезно?

Мэтти закрыл глаза и покачал головой, будто она делала из мухи слона.

– Расслабься, Эми. Боже…

– Не надо говорить мне «Боже». И не смей указывать…

Он повесил голову и умоляюще смотрел щенячьими глазками. Быстро переобулся.

– Прости, тыковка. Ты же знаешь, что я не дам тебя в обиду?

Весь оставшийся день Мэтти вел себя забавно и мило; помог собрать пазл, сходил за шоколадкой. Вечером мама наклеила новый стикер: «Преодоление страхов – ключ к переменам».

ВНИМАНИЮ ИНСПЕКТОРА ГАРРИ КОННОРА

ЭТО ТОТ, КОГО ВЫ БОИТЕСЬ.

ГАРРИ КОННОР ПОПРОСИЛ МЕНЯ «ВЫЙТИ НА СВЯЗЬ», И Я ВЫШЕЛ. МОЖЕТ, ЕЩЕ НАПИШУ, ПОСМОТРИМ…

Я УБИЛ ШЕРИЛ НОРТ. ЕЕ ОКРОВАВЛЕННАЯ БЛУЗКА – ТОМУ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ. ЭТО Я УБИЛ ДЕВУШЕК В ЛЕСУ И В МУСОРНОЙ ЯМЕ.

ВОТ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО. ДЕТАЛИ, КОТОРЫЕ ИЗВЕСТНЫ ТОЛЬКО МНЕ И ПОЛИЦИИ:

1. ШЕРИЛ НОРТ УБИТА МОЛОТКОМ С КРУГЛЫМ БОЙКОМ.

2. ПОСЛЕДНЮЮ ЖЕРТВУ НАШЛИ ЛЕЖАЩЕЙ НА СПИНЕ С РАЗДВИНУТЫМИ НОГАМИ.

3. С ЖЕНЩИНАМИ СО СВАЛКИ Я СДЕЛАЛ ТО ЖЕ, ЧТО С ОСТАЛЬНЫМИ.

БЕДНЯГА ГАРРИ СКАЗАЛ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ «ПРОБЛЕМА». ПОСЛУШАЙ, ГАРРИ, ПРОБЛЕМА У ТЕБЯ, А НЕ У МЕНЯ. И Я НИКУДА НЕ ДЕНУСЬ.

P.S. ВЫ УЖЕ НАШЛИ ДЕВУШКУ С ХОЛМС-РОУД? ЕЙ НРАВИЛСЯ РАЗВРАТНЫЙ СЕКС, И У НЕЕ ЯЗЫК БЕЗ КОСТЕЙ. САМИ УВИДИТЕ, КОГДА НАЙДЕТЕ…

ЧТО БЫ ТЫ НИ ГОВОРИЛ, Я НЕ БОЛЕН. И НЕ СУМАСШЕДШИЙ.

НО ЭТО НЕ ОСТАНОВИТ ИГРУ.

ИСКРЕННЕ ВАШ.

Глава 27

«Продолжается расследование убийств семи женщин, произошедших в Северном Лондоне за последние пятнадцать месяцев. Сегодня утром полиция получила, цитируем, «новую и страшную загадку» от человека, выдающего себя за убийцу.

Анонимное письмо с пометкой «Вниманию Гарри Коннора» поступило в редакцию газеты «Трибьюн». В нем автор дразнит инспектора Коннора и хвалится, что совершил очередное, восьмое по счету преступление.

Сообщается, что текст напечатан заглавными буквами, и по размытой копии невозможно отследить отправителя. Однако в конверт был вложен окровавленный лоскут ткани, который, как утверждает автор письма, был оторван от блузы Шерил Норт, восемнадцатилетней бездомной, чей труп в прошлом июле нашли в канале неподалеку от Хэмпстед-роуд-лок на севере Лондона.

Послание начинается страшно: «Это тот, кого вы боитесь. Я убил Шерил Норт. Ее окровавленная блузка тому подтверждение. Это я убил девушек в лесу и в мусорной яме». Далее следуют детали, известные только убийце. Он напрямую обращается к Коннору и намекает, что на Холмс-роуд может быть спрятана еще одна жертва».

Мы втроем сидели на диване и ждали, когда покажут «Династию». Мама закинула ноги на колени Мэтти, и тот перебирал ее пальцы. Он был в приподнятом настроении, смешно пародируя акцент какого-то мужика с работы.

Когда в новостях заговорили о послании от убийцы, Мэтти весь превратился в слух.

– Что думаешь? – спросил он у мамы, вскинув бровь.

– Напоминает Зодиака.

Мэтти фыркнул и замотал головой:

– Зодиак был неразборчив. Пользовался оружием. А этот действует более… изощренно.

– То есть он хуже, – уточнила я.

– Он так о себе не думает.

– Как же иначе?

– Каждый считает себя главным героем своей истории, тыковка. У него есть свои причины так поступать. – Он бросил взгляд на маму – убедиться, что она его тоже слушает. – Даже если окружающим не хватает фантазии его понять, для него все имеет смысл.

– Нельзя же убивать людей.

Мэтти повел плечами:

– Как я и сказал, на то у него есть свои причины. Что думаешь, Эми?

– Думаю, что ты разбираешься в этом лучше нас. А еще – что мне не хочется говорить об этом сразу после ужина.

– Мэтти помогает семьям погибших. При чем здесь убийцы?

Он внимательно посмотрел на меня:

– Ты представить себе не можешь, что можно узнать о горюющем человеке. Все потайные двери открываются нараспашку.

– Когда у кого-то горе, они рассказывают об убийствах?

– Иногда. И не только те, кто пережил утрату. Просто невероятно, насколько распространены жестокие фантазии.

Мама сурово посмотрела на него – мол, хватит об этом.

– Хочу сказать, что дальше будет только хуже.

Я невольно перевела взгляд на маму, на ее темные вьющиеся волосы.

– Почему ты так думаешь?

Мэтти подался вперед и, словно кто-то записывал за ним под диктовку, отчеканил:

– Потому что теперь он играет на публику.

– Ты меня не слышал? Говорю же, хватит, Мэтти.

Начался сериал, и на экране появилась Алексис Кэррингтон.

– Такая стерва, – процедила я с чувством.

– Софи, мне не нравятся такие выражения.

Мэтти усмехнулся.

– Зато, могу поспорить, ей нравится твоя реакция. – Он широко зевнул и потянулся. – Я схожу за шоколадом. Хотите чего-нибудь вкусненького?

– По-моему, в морозилке есть несколько рожков мороженого.

Мэтти пропел строчку из рекламы мороженого «Корнетто» с забавным итальянским акцентом.

Я запустила в него подушкой:

– Ты ужасно поешь.

– А ты – целишься.

Не все складывалось идеально, но атмосфера определенно была лучше, чем накануне.

* * *

– Мэтти, если ты не собираешься жениться, то мне, пожалуй, стоит снова ходить на свидания. – Мама высказалась вполне определенно.

Я читала «Семнадцатилетнюю»[22], лежа в кровати. Они стояли в коридоре, мама почти перешла на крик, а Мэтти оставался невозмутим. Все их ссоры проходили так. Она выходила из себя, Мэтти же не терял самообладания.

– Если ты действительно этого хочешь…

– Уж точно не хочу быть с мужчиной, который не может определиться после четырех лет отношений.

– Разве я не доказал серьезность своих намерений?

– Кольца все равно нет.

– Жаль, что ты не понимаешь.

– Жаль, что я не понимаю?.. Тогда уходи.

В животе у меня стало нехорошо. Так бывает, когда падаешь. Тошнотворное чувство.

Входная дверь захлопнулась. Что-то ударилось о стену. Звук бьющегося фарфора. И почти сразу в дверь позвонили.

Напряжение прошло, и я вдохнула полной грудью. Выглянула в коридор и увидела, как мама быстро оглядела себя в зеркале, прежде чем открывать.

– Дес?

Она поникла.

– Я… хотел убедиться, что у вас все хорошо. Слышал крики и… – Дес звучно прочистил горло. – Ты всегда была к нему слишком добра.

– Спасибо за заботу. У меня все хорошо.

Мама хотела было закрыть дверь, но та уперлась в черный армейский ботинок.

– Я могу побыть здесь немного, если хочешь. Чай заварю или…

– Очень мило с… – Она осеклась и выпрямилась – так от воды расправляет листочки увядающее растение. – Мэтти? Ты вернулся.

– Ты – моя родная душа, Эми. Без тебя все теряет смысл.

Дес шагнул Мэтти навстречу, преграждая дорогу.

– Послушай, приятель. Не хочу совать нос не в свое дело…

– И не суй, – бросил Мэтти с таким лицом, как будто только что наступил в собачье дерьмо.

Мама бросилась в его объятия:

– Прости меня.

– И ты меня, малыш.

Старый Чернозуб с отвращением посмотрел на обнимающуюся парочку и отполз обратно под свою корягу.

* * *

– Мэтти ушел? – спросила я наутро.

Мама отправила в тостер кусочек хлеба и поставила чайник.

– Он ночью дежурил в кризисном центре. Не мог их подвести.

– Мэтти – хороший человек, мама.

Она улыбнулась:

– Знаю. Мне нужно меньше думать о плохом.

Если б я только могла отправиться в прошлое и сказать ей, что она заблуждается… Что именно о «плохом» и надо было думать…

Охота на злодея

Сегодня в Скотленд-Ярде подтвердили, что в Северном Лондоне, в районе Арчуэй-роуд, там, где проходит старая железная дорога, был найден труп медсестры из больницы Ройял-Фри.

Молодая женщина, в которой опознали Фэру Лоусон, вместе с тремя подругами снимала дом на Холмс-роуд в Кентиш-Тауне.

Неделю назад в газету «Трибьюн» поступила анонимная записка, автор которой взял на себя ответственность за серию убийств, произошедших в Северном Лондоне за последние пятнадцать месяцев. Автор задал холодящий кровь вопрос:

ВЫ УЖЕ НАШЛИ ДЕВУШКУ С ХОЛМС-РОУД?

Жители Северного Лондона живут в страхе с тех пор, как, начиная с июля прошлого года, с улиц стали пропадать девушки. Серийный убийца не оставляет улик, и его личность до сих пор не установлена, несмотря на заверения инспектора Гарри Коннора:

«Это злодей, и он опасен, однако мы все ближе к его поимке. С каждым новым преступлением он понемногу выдает себя. Выбор жертв, то, как он убивает и что делает с телами, – все это зацепки, по которым мы его отследим».

Однако по сей день в деле нет никаких подвижек. Тем временем Мэл, мать Фэры Лоусон, передала в СМИ фотографии дочери с просьбой к свидетелям сообщить о том, что им известно.

«Фэра видела в людях только хорошее. Добрейшая душа, она всю жизнь помогала другим. Мне невыносимо больно от мысли о том, как жестоко с ней расправились».

Глава 28

Я смотрю на фото Фэры Лоусон, восьмой жертвы Тени. Прокурор показывал снимок на суде над Мэтти. Подруги-медсестры, с которыми на фотографии она сидит за обеденным столом, отзывались о ней так: «Добрейший человек. Никогда не отказывала в помощи. У нее вся жизнь была впереди».

Во время судебного процесса прокурор зачитал их показания, что, по словам адвокатов Мэтти, настроило присяжных против обвиняемого. У присяжных, в отличие от меня, не было и мысли искать оправданий его преступлениям.

Прокурор Тристан Амброуз вторил подругам Фэры Лоусон: «Девушка с блестящим будущим, пока обвиняемый так жестоко не лишил ее жизни».

Адвокат Мэтти возразил, сославшись на то, что такая формулировка предвзята и не относится к делу. А по-моему, очень даже относится. Она могла прожить целую жизнь, которой, возможно, лишилась из-за меня.

Мы с мамой не присутствовали на суде. Не знаю, пойди мы туда, стало бы от этого лучше или хуже. Читать судебные стенограммы – одно, видеть реакцию Мэтти на предъявляемые обвинения – совсем другое.

Неужели, как писали некоторые журналисты, он действительно пришел в восторг, когда были представлены посмертные изображения жертв? Газетные заголовки кричали о том, как он каждое утро озарял зал суда ослепительной улыбкой. Но что скрывалось за ней? Высокомерие? Или нервное напряжение?

Может, он и не снимал маску, пока был с нами, но пять лет – долгий срок. За это время успеваешь узнать человека очень близко, а по малейшим изменениям лица и голоса угадываешь его истинные чувства.

Что прочитала бы я по его лицу, если бы присутствовала на заседаниях? Какие подсказки нашла бы в его глазах? О каких тайнах они мне сообщили бы?

Журналисты, освещавшие процесс, изо дня в день смаковали каждую деталь происходившего в суде Олд-Бейли. Все они сходились в одном: Мэтти был уверен в себе, спокоен, перекидывался шуточками с юристами, улыбался толпе.

Толпа собралась такая, что не помещалась в зале заседаний. Женщины выстраивались в очередь и часами ждали на морозе, чтобы попасть хотя бы на галерку. Несмотря на постоянный поток все новых страшных подробностей и фотографий с мест преступлений, красавчик Мэтти влюблял в себя сотни воздыхательниц.

Девушки не могли поверить, что он виновен. На зарисовках и видео из зала суда они накручивают локоны на пальцы и строят ему глазки.

– Я его не боюсь, – заявила в одном интервью миниатюрная брюнетка с вьющимися волосами – его типаж. – Он совсем не похож на убийцу.

Провожу пальцами по лицу Фэры Лоусон. Тогда она казалась мне взрослой, а сейчас я вижу, что она была совсем юной.

«Что он с ней сделал, с моей девочкой? – сказала ее мама интервьюеру из «Ньюснайт». – Выбросил, как мусор. Оставил на съедение крысам…»

Перебираю пожелтевшие от времени газетные вырезки. Чернила потускнели и стерлись.

Дженис думает, что я их выбросила, как и обещала. Она называет мою одержимость прошлым «саморазрушительной». Говорит, что мне нужно отгонять эти мысли и перестать ими упиваться. Дженис не понимает, что я не могу закрыть глаза на произошедшее, пока не узнаю точно, что он сделал. Если он это сделал.

Я не присутствовала на процессе, и сейчас приходится взвешивать свидетельства самостоятельно. По-своему, только я могу его судить, в отличие от сторонних присяжных. Тем не менее долгие годы поисков не приблизили меня к разгадке.

Не помню, кто сказал, что мы – это наши воспоминания. Для меня это больной вопрос. Если я не доверяю своим воспоминаниям, то как же могу доверять себе?

Еще одна статья: на первой полосе опубликовано второе письмо убийцы в «Трибьюн». В очередной раз перечитываю, хотя и без того знаю его слово в слово. Не нахожу ничего нового, а по спине все равно бегут мурашки. Привидение над моей могилой.

Командую себе «хватит», убираю вырезки и плотно закрываю коробку.

Собирать заметки предложил Мэтти. Что это подтверждает? Его вину или невиновность? Это какая-то двойная игра? Хвастовство?

В любом случае маме эта идея пришлась не по душе:

– Какая жуть!

То же я могла бы сказать о коллекции косточек, которую она собирала в детстве.

Я пыталась объяснить ей, что так справлялась с происходящим. С тех пор как преступления возобновились, меня не покидал страх, что убийца придет за мамой, только она меня и слушать не хотела. И тем более не поменяла свой обычный маршрут, которым возвращалась с работы.

– Есть вещи, которые нам неподвластны, – сказала она мне, издалека разглядывая коробку с заметками. – А есть то, чего лучше не знать.

– Почему?

– Потому что понять – значит разрешить.

О чем-то подобном накануне писали в газете.

– Может, Софи обнаружит то, что ускользнуло от внимания полиции, – подмигнул мне в знак поддержки Мэтти. – Если убийца допустит промах, то попадется.

– Я не была бы так уверена. Прошло полтора года, а никто не попался.

– Самоуверенность ведет к провалу.

Я почувствовала нарастающее напряжение и сменила тему.

– В кино показывают «Инопланетянина». Пойдешь сегодня с нами? Там инопланетянин поселился в обычной семье. Говорят, классный фильм.

– Извини, тыковка, не могу. У меня дежурство в кризисном центре.

На следующий день редактор «Трибьюн» получил второе письмо от Тени.

Глава 29

Мама отвозила меня в школу. Стоял конец января. Со второго анонимного письма в «Трибьюн» прошло два месяца.

Каждое утро мы просыпались в потемках, соскабливали лед с лобового стекла и включали обогреватель на полную мощность. Сказать по правде, погода не лучше, чем в Массачусетсе, разве что пар изо рта не застывает кристальным облачком и морозный воздух не обжигает легкие.

Мама пристегивает ремень безопасность. Теперь того требует закон.

– Включить музыку?

– Конечно.

В колонках бодро заиграла песня «Наш дом», я отбивала пальцами ритм.

– Это «Мэднесс»?

– Что?

– Так группа называется.

– Да, они, кстати, из Северного Лондона, из Кэмдена, – мама улыбнулась. – Почти соседи. Грустные слова. Такая ностальгия…

– Просто в твоем возрасте прошлое кажется таким хорошим.

– Большое спасибо, но я пока хожу без палочки…

Ей тогда было столько же, сколько мне сейчас. Разве это возраст? Хотя я чувствую себя старой. И далеко не все в прошлом видится мне в хорошем свете. Прошлое не оставляет меня и мало отличается от настоящего. Жестокость, гнев, безумие. За прошедшие десятилетия существенных изменений не произошло: люди продолжают убивать друг друга, воруют, обманывают близких.

Песня затихла, начался выпуск новостей: «Сейчас ровно восемь, и в эфире утренние новости…»

Я не успела переключить станцию.

«Накануне редактор газеты «Трибьюн» Эдвин Берк сообщил полиции, что получил второе письмо от человека, который заявляет, что с июля 1981 года убил восемь женщин в Северном Лондоне. Письмо содержит всего три строчки, набранные заглавными буквами, и адресовано инспектору Гарри Коннору, возглавляющему расследование.

ВЫ УЖЕ НАШЛИ ЛИДИЮ ДЕВАЛЬ? В ГАЗЕТАХ НИ СЛОВА…

В Скотленд-Ярде уже подтвердили, что женщина с таким именем числится пропавшей без вести с октября прошлого года».

…Октябрь 1982 года, вскоре после пожара и нашей безумной поездки. Мэтти тогда несколько недель пребывал в мрачном настроении, отменял наши встречи или вовсе про них забывал. Даже не пришел ко мне в школу на вручение наград.

Я ужасно нервничала, боялась, что споткнусь на сцене или забуду поблагодарить. Мама тоже казалась взволнованной, поправляла мне прическу, уговаривала надеть платье. С тех пор как мы переехали с Годдард-стрит, кое-каким приличиям я научилась, однако платья и юбки все так же терпеть не могла.

Мама отошла на два шага и оценивающе оглядела мой наряд:

– Ты выросла. Не коротко ли?

– Штаны точно не коротки.

Глубокий вздох, протяжный выдох.

– Так тоже хорошо. – Она посмотрела на свое отражение, покусывая нижнюю губу. – Интересно, в чем придут другие мамы? Наверное, сплошь «Ральф Лорен»… – Еще вздох и легкая улыбка. – Ты красавица, солнышко.

Затем мама посмотрела на часы и нахмурилась:

– Где запропастился Мэтти? Он должен был приехать минут сорок назад.

Она зашагала по комнате, сказала, что подождем еще десять минут. «Мы и так опаздываем».

Всю дорогу мама сетовала на опоздание Мэтти, высматривая его машину.

– Может, он думает, что мы встречаемся на месте?

В школе его тоже не оказалось. Так и не приехал.

– Мэтти не будет? – спросила меня девочка, которая на моем дне рождения назвала его «шикарным». Мы сидели в ожидании вызова на сцену.

– Я тоже думала, что он, как обычно, сядет в первом ряду со своим огромным фотоаппаратом, – вставила другая.

В ответ я притворно уверенно бросила, что он «обязательно придет».

Выходя на сцену, я засмотрелась в зал – искала его – и действительно споткнулась. Мэтти не был мне отцом, но он был членом моей семьи. Так хотелось, чтобы он смотрел и радовался за меня…

– Почему он не пришел? – выспрашивала я у мамы, когда церемония закончилась.

– Не знаю, – задумчиво ответила она. – Что-то случилось, наверное.

Мэтти не позвонил и не ответил на ее звонок. Мы поехали к нему, но никто не открыл. Шли дни. Он как сквозь землю провалился, без объяснений и извинений.

Наконец вечером в пятницу Мэтти явился к нам на порог с бутылкой дорогого шампанского.

– Игристое, – сообщил он, весьма довольный собой.

Может, перепутал даты?

– Что мы празднуем? – осторожно поинтересовалась мама.

– Разве для шампанского нужен особый повод?

Она захлопнула дверь перед самым его носом.

– Что опять не так?

– Хуже всего, что он как будто ничего не понимает, – поделилась со мной мама.

Как же она ошибалась! Если все, что открылось о Мэтти потом, было правдой, то школьная церемония – далеко не худший его проступок.

РАЗЫСКИВАЕТСЯ

ЛИДИЯ ДЕВАЛЬ

Пропала 13 октября 1982 года

Белая

Рост 158 см

Вес 45 кг

Глаза карие

Волосы темные, волнистые, до плеч

Возраст 20 лет

В последний раз ее видели 13 октября в 23:30 в районе Крауч-Энд. На ней был желтый свитер и синяя джинсовая юбка.

В тот день Лидия не вернулась домой и, возможно, стала жертвой преступления.

ЕСЛИ ВЫ ВИДЕЛИ ЛИДИЮ ИЛИ КОГО-ТО ПОХОЖЕГО НА НЕЕ, НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО СООБЩИТЕ ОБ ЭТОМ ПО НОМЕРУ 999.

Глава 30

Лидию Деваль так и не нашли. Она обожала Мадонну, любила ночные дискотеки и приехала в Лондон поработать и подтянуть английский. В день убийства, когда Лидия не вернулась домой в Белсайз-парк, что в двух станциях метро от нас, в семье, где она работала няней, решили, что Лидия отправилась на поиски приключений, и уже через сутки нашли себе другую помощницу. По Лидии скучал только маленький мальчик, ее подопечный.

По сей день неизвестно, что с ней случилось и была ли она действительно убита Тенью. В конце концов, в столице ежегодно пропадают тысячи людей. Возможно, Лидию Деваль убили. Может, она просто исчезла.

«От неизвестности становится еще сложнее смириться с ее гибелью, – цитировала газета «Пост» ее сестру Хлою. – Лидия подходит под типаж жертв Мелгрена, но без его признания правды мы не добьемся. Мама похоронила дочь и даже не знает, что с ней произошло. А я… В нашем последнем разговоре я наговорила сестре лишнего. Мне уже никогда это не исправить, не извиниться перед ней. Не сказать ей, как я ее люблю.

Жертвы Мелгрена мертвы, но их семьи живут с этой болью и потерей. Им тяжело даются самые обыкновенные дела – помыть посуду, посмотреть телевизор… В любой момент горе сбивает с ног».

Дальше она умоляла Мэтти сознаться во всех своих преступлениях и рассказать, что он сделал с Лидией. Она хотела знать имена жертв. Кто из пропавших без вести женщин погиб от его рук?

«Если в вас осталась хоть капля человечности, расскажите нам», – умоляла она.

Однако по сей день в каждом разговоре Мэтти настаивает на своей невиновности. У нас с Хлоей разная боль, но, как и она, я жажду знать правду. Как и ее, меня затягивают зыбучие пески неопределенности.

Мэтти – это Тень? Он убил всех тех женщин? Скольких еще?

* * *

– Новая жертва.

Мэтти зашел к нам с пакетом рогаликов и газетой под мышкой.

Мама пила кофе на кухне. С него начиналось любое утро. «Пока не выпью чашку кофе, я не человек». После ареста Мэтти она перешла на другие напитки.

Он кинул газету на стол и пальцем постучал по заголовку:

– Видела?

«Следующая жертва Тени. Еще одна женщина убита и брошена, как мусор».

– Боже! – Мама посмотрела ему в глаза и глубоко вдохнула. – Сколько уже?

– Девять.

– Следишь за ними, да? – подколола его я.

– Хороший каламбур, тыковка.

Я не поняла.

Мама прочитала новость вслух. Ограждать меня от новостей все равно не получалось.

– «Местных жителей повергло в шок известие о том, что в кустах у беговых дорожек на Парламент-Хилл найден труп семнадцатилетней Джеммы Николс. Предполагается, что она также стала жертвой Тени». – Она тяжело вздохнула и покачала головой. – Я только в пятницу там проходила. Подумать только…

Мэтти посмотрел на нее укоризненно:

– Я тебя предупреждал, что в парке небезопасно.

– Но…

– Поверь мне, Эми. Недавно я видел там наркоманов.

Я закатила глаза. Он все время преувеличивал, искал опасность там, где ее не было. Например, говорил, что, если я одна буду кататься на велосипеде, на меня могут напасть. А если возвращаться домой затемно, то меня ограбят. Уйду далеко от дома – порежут на кусочки. «Мир не такой, как ты думаешь, тыковка. Хищники могут скрываться там, где их не ждешь».

– Тут написано, что кто-то заметил труп, когда совершал пробежку, но не стал сообщать в полицию, приняв его за манекен, – озвучила мама.

Мэтти хмыкнул:

– Шутишь.

Она посмотрела на меня, словно спрашивая: «Ты тоже слышала?»

– По-твоему, это смешно? Девочке было всего семнадцать, ее убили и выбросили, как мешок с мусором.

– Ужасно. Мне жаль.

– Какое извращение, – подытожила мама и продолжила читать одними губами; казалось, она беззвучно молится. Прошептала: – Задушена. Ягодицы изрезаны…

– Ходила ночью одна, – вставил Мэтти. – Что ж они никак не научатся?

– Женщины имеют право ходить ночью, не боясь, что их убьют, – парировала я.

Мама подняла взгляд от газеты, между бровями залегла складка.

– Тут ничего не сказано о том, что она была одна.

Мэтти повел плечами:

– Так всегда бывает.

Я замотала головой:

– Откуда ты знаешь?

Мама опрокинула чашку, и кофе коричневой рекой разлилось по газете.

– Черт, все зальет. – Мэтти схватил бумажные полотенца.

– Заставляет задуматься, – сказала мама, глядя, как он вытирает стол.

– О чем?

– Столько времени орудует, а не совершил ни единой ошибки…

– Поразительно, да? – Мэтти согласно кивнул.

Глава 31

– Куда они ведут Деса?

Мама мыла оставшиеся после завтрака тарелки.

– Кто они?

– Вон, посмотри.

Она подошла к окну, и мы вместе наблюдали за разыгрывающейся на улице сценой.

– Его сажают в «Хонду».

Один мужчина в костюме придерживал пассажирскую дверцу, другой за шею заталкивал Деса внутрь.

– Ему потом руки придется мыть, – пробормотала я.

– Нужно быть добрее, Софи, – сказала мама и в задумчивости спросила вслух: – Что происходит?

– Срочно нужен сантехник?

– Очень смешно. – Она вздернула подбородок и приложила к губам большой палец. – Что-то случилось. Наверное, стоит позвонить в полицию.

Нам даже в голову не пришло, что мужчины в костюмах и были полицейскими.

Я отворила окно. Перед сном мама по нескольку раз проверяла, что ни одно не закрыто. После пожара мы хорошо усвоили урок.

– Что ты делаешь? Холодно.

– Тише, я хочу послушать.

– Опять ты за свое, – фыркнула мама, но меня не остановила.

– А как же Бейли? – донесся до нас снизу грубый голос Деса.

– Кто это?

– Мой пес.

Его противный шотландский акцент был хуже отвратительной кровяной колбасы, которую он вручил нам на Рождество.

– За него не беспокойтесь, – заверил его один из людей в костюмах.

Я оглянулась на маму:

– Предложим присмотреть за Бейли, пока Деса нет дома? Так будет правильно. По-соседски, – добавила я, для верности копируя ее выражение лица.

– Судя по всему, за псом присмотрят.

– А если нет?

– Видно будет. И какой, по-твоему, будет реакция Деса, если он узнает, что мы за ним шпионили?

– Все же…

– Довольно. Иди чисти зубы, а то в школу опоздаешь.

Иногда своего добиться легче, если притвориться, что уступил.

Пока она не видела, я стащила из холодильника пару кусков ветчины и на выходе просунула их в щель почтового ящика в двери Деса.

Вечерние новости прогремели, как гром среди ясного неба. Мы с Беа Рутерс, моей одноклассницей, возвращались из школы по Саут-Энд-роуд мимо прудов. Мы с ней не были подружками, но Мэтти убедил маму, что в двенадцать лет ходить одной небезопасно даже днем.

У киоска на железнодорожной станции собралась толпа.

– Что происходит?

Протиснувшись между собравшимися, я прочитала объявление:

«ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ: ТЕНЬ АРЕСТОВАН».

– Не может быть!

– Наконец-то, – выдохнула Беа.

– У тебя есть деньги? Давай купим газету?

– Ты очередь видела? Я так долго стоять не хочу.

– Тебе не интересно, кого поймали?

– Пойдем, по телевизору покажут.

– Очередь быстро движется…

Беа уже шагала прочь, покачивая хвостиками. Я секунду помедлила, пытаясь рассмотреть газету получше, но, кроме набранного крупными буквами заголовка «Тень арестован», ничего прочитать не удалось.

Вернувшись домой, я плюхнулась на диван и не успела взять пульт, как услышала завывания Бейли.

Дес еще не вернулся? Бедный пес, должно быть, голодает…

Ветчины в холодильнике не оказалось, и на этот раз я просунула в щель почтового ящика бутерброд с арахисовой пастой.

По телевизору транслировали пресс-конференцию. Выступал инспектор Коннор:

«Сегодня в семь часов утра в своем доме на Парламент-Хилл по делу об убийствах девяти женщин в Северном Лондоне был арестован тридцатисемилетний мужчина. Его арест стал возможен благодаря звонку свидетеля, который утверждает, что видел подозреваемого неподалеку от места преступления в момент убийства Джеммы Николс. Сейчас мужчина находится под стражей, производится допрос. Информация о полицейском участке, в котором он содержится, как и его имя будут раскрыты позднее. Обвинения подозреваемому еще не предъявлены. В его доме не найдено никаких улик. Однако полицейские обнаружили коллекцию порнографии и женские туфли на высоком каблуке. На данный момент связь этих вещей с погибшими не установлена».

Оглядываясь назад, я удивляюсь, почему сразу не сложила два и два. Время и место ареста точно совпадали со сценой, которую я утром наблюдала из окна. И тем не менее я ни о чем не догадалась. Возможно, меня ослепила вера в то, что плохое случается только с кем-то незнакомым. Или я в принципе не замечала никаких странностей, происходивших прямо у меня под носом?

Мы с Дженис спорили об этом до тошноты. Я до сих пор считаю, что верно второе. Я вела себя как страус, по шею зарывший голову в песок.

Разве то, как долго я соображала, кто такой Мэтти, ничего не доказывает?

Глава 32

Мама тоже не догадалась, что арестован Дес. Забавно… Спустя совсем немного времени она весьма поспешно присоединилась к обвинениям против Мэтти.

В день ареста Деса Мэтти принес на ужин китайскую еду из «Сингапур Гарден».

– Что за повод? – поинтересовалась я. Мы брали китайскую еду только по особым случаям.

– Просто хороший день, – ответил он радостно. – Дело, над которым я работаю, продвигается.

Широко улыбаясь, подошла мама.

– Какой пир! – Из пакетов вкусно пахло спринг-роллами и уткой по-пекински. – Что празднуем?

– Хотел бы я сказать, да вот…

Объяснение было не новым, и мама подняла руки – сдаюсь.

– Конечно-конечно. Совершенно секретно.

Мэтти чмокнул ее в нос.

– Морскую капусту купил? – спросила я.

– Взял почти все, что было в меню.

– А сливовый соус забыл, – упрекнула я, роясь в пакетах.

Он наклонился и помог мне отыскать баночку с соусом.

– Вы несправедливы ко мне, мэм, – и тут же зажал мне голову, затевая игру в «тюрьму».

– Прекрати!

– Ты будешь меня умолять…

Мама наблюдала за нами со странным выражением.

– Она выросла из этой игры, Мэтти.

– Если выросла, то легко выберется, – возразил он и все же разжал хватку.

Мы ужинали перед телевизором. Смотрели свежий репортаж об аресте, но ничего нового в нем не сообщалось.

– Не понимаю, – почти возмутилась я.

– Чего не понимаешь, тыковка?

– На горячую линию поступают сотни звонков. Почему они отреагировали именно на этот?

Мэтти посмотрел на маму, давая понять, что у него есть интересная история.

– Я слышал, что звонил свидетель.

– Правда? – удивилась мама.

– Угу.

Мэтти в два укуса проглотил спринг-ролл. Я поспешила ухватить себе один, пока он все не съел.

– И что? Многие говорят, что что-то видели.

– Я слышал, этот свидетель был особенный.

– Какой?

– Он описал одежду жертвы.

– Странно… Я думала, ее обнаружили голой.

– Это было уже после, – он выделил последнее слово голосом. – А свидетель видел ее до убийства и точно описал одежду. Так в полиции поняли, что ему можно верить, что он не один из тех, кто гонится за минутной славой.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила мама.

– В клинике говорили. Чей-то друг участвует в расследовании.

– Информация наверняка секретная, – сказала мама, возвращаясь к их предыдущему разговору.

Мэтти пожал плечами:

– Просто делюсь тем, что знаю.

Он взял лоток с креветками и жестом пригласил нас угощаться. Китайская еда – единственное, чем он готов был поделиться, и то лишь когда наполнит свою тарелку.

– Посмотрим «Вечерний разбор»? Там точно будут подробности.

В начале передачи снова показали заявление Гарри Коннора об аресте. Затем Фиона Дженсен, новая ведущая, беседовала с Эндрю Уилсоном, профессором криминологии из университета Йорка.

– Выступает по национальному телевидению – странно, что он забыл подстричь волосы в носу, – язвил вполголоса Мэтти.

Мама шикнула на него, а сама вся обратилась в слух.

«Коллекция туфель, конечно, ничего не доказывает, но факт очень занятный», – прокомментировал результаты обыска профессор Уилсон.

Фиона Дженсен вскинула бровь и попросила рассказать подробнее.

«Как нам известно, на нескольких местах преступлений были обнаружены одинаковые следы босых ног, из чего следует, что в какой-то момент убийца снимает обувь».

«Чтобы не запачкаться кровью?»

«Возможно. Но, как я предполагаю, он делает так, чтобы установить более близкий физический контакт с жертвой. Похоже на половое извращение, парциализм. Вероятно, у него подофилия».

«Подофилия?»

«Его возбуждают ноги. Это его фетиш, если хотите».

Фиона задумалась и попросила профессора поделиться со зрителями другими догадками.

«Желание убивать исходит из самой его натуры. Это неизлечимо».

«Что это значит?»

«Он не прекратит убивать, пока его не остановят. На какое-то время он способен усмирить себя, но навязчивые мысли непременно возвращаются, и он не может им не поддаться».

У меня по телу пошли мурашки. Я посмотрела на реакцию мамы и Мэтти. Мама обняла себя, словно замерзла. Мэтти же впитывал каждое слово, иногда согласно кивая, будто профессор зачитывал написанную им речь.

Я решила, что все дело в работе Мэтти. Как психолог, он разбирался в таких вопросах, и его, в отличие от нас, ничего не шокировало.

«Что вы можете сказать о складе характера убийцы? Его психике?»

Уилсон переплел пальцы, подражая Фионе и устанавливая с ней контакт. Так нам объяснил Мэтти.

«Он одержим необходимостью все контролировать. Об этом свидетельствует его манера заигрывать с полицией и то, как он избавляется от тел. Он наслаждается властью, которую имеет над другими. Демонстрирует свою силу. Играет в игру».

Мэтти презрительно усмехнулся:

– Без ученой степени до такого не додумаешься, а?

Мама призвала его к тишине.

«Опишите этого человека», – попросила Фиона.

«Ему сложно заводить романтические отношения. От этого он нападает на одиноких женщин. С другой стороны, возможно, дело в том, что они – самая легкая добыча. В таком случае любая может стать его жертвой, если окажется в неподходящем месте в неподходящее время».

Я посмотрела на маму, мысленно умоляя ее запомнить услышанное.

«Значит, он сам одинок, профессор? Не уверен в себе, не пользуется популярностью у женщин?»

«Может быть, хотя нельзя исключать вероятности, что он ведет двойную жизнь. Может прикидываться верным мужем и заботливым отцом».

– Попался, – произнес Мэтти с притворным вздохом. – Признаюсь…

Мама недобро на него посмотрела:

– Мэтти, не смешно.

С тех пор я часто вспоминала его слова. Сказал бы он так, если б действительно был виновен? Стал бы привлекать к себе внимание?

Или, как объяснял профессор, все для него было игрой?

Однако еще больше меня мучает другой вопрос: почему мы так легко отмахнулись от его признания?

Глава 33

Дес Баннистер вернулся домой под утро. Я не спала, лежала и размышляла над словами профессора Уилсона. Пыталась представить себе, что убийца может быть чьим-то братом, другом, отцом. Что кто-то его любит, целует на ночь, выхаживает бульоном, когда у него жар…

В голове не укладывалось: как можно любить того, кто вновь и вновь убивает ни в чем не повинных людей? Как можно жить с ним и не видеть, что он творит? И даже незнание делает их соучастниками.

На те же вопросы лет за десять до того приходилось отвечать жене Джерри Брудоса[23] после его ареста. «Вы никогда не задумывались, чем он занят у себя в гараже? Почему он закрывался там и пускал вас, только если вы звонили в звонок?»

Прошло время, и похожие вопросы адресовали нам с мамой: как вы могли не знать? Вы же чувствовали неладное? Неужели у вас не возникло подозрений?

В то утро мои размышления прервал доносившийся снаружи шум заведенного двигателя. Грубый голос Деса эхом разнесся по пустой улице:

– Я этого так не оставлю. Надеюсь, мой пес в порядке, а не то…

Наверное, он все же любил Бейли.

Я выскользнула из кровати и посмотрела сквозь жалюзи. Дес выходил из той же «Хонды Аккорд», которая увезла его утром. Мне не раз приходилось слышать, как он заваливался домой среди ночи пьяный, судя по грохоту, с которым Дес поднимался по ступенькам. В этот раз он впервые на моей памяти приехал домой на машине с водителем в костюме.

Тогда я все еще ни о чем не догадывалась, не сопоставила его отъезд с новостями.

Мы с мамой завтракали. Она пила кофе, я уплетала сухой завтрак «Чириос» с молоком. Мама давно отказалась от мысли насильно впихивать в меня галеты «Витабикс».

Как, наверное, во всех квартирах Северного Лондона в то утро, у нас работало радио. За отведенные тридцать шесть часов, на которые можно задержать человека без предъявления обвинений, полиция сделала все возможное.

– Когда время истечет, варианта два: или судить, или отпустить, – объяснял нам накануне Мэтти. – Часики тикают. Скоро они выяснят, удалось ли им поймать убийцу, который уже два года держит в страхе весь район.

Я подавилась хлопьями и закашляла.

– Тсс! – Мама прибавила громкость.

«Вчера на Парламент-Хилл был взят под стражу подозреваемый в восьми убийствах в Северном Лондоне. Задержание стало результатом одной из самых масштабных полицейских операций в истории современной Британии. Охота на убийцу началась в июле 1981 года, когда в канале на Хэмпстед-роуд-лок обнаружили труп бездомной женщины. Полиция обратилась к возможным свидетелям, и на горячую линию поступило более десяти тысяч звонков. Один из них привел следствие к арестованному накануне подозреваемому».

Мы с мамой переглянулись и замерли.

Ему предъявили обвинения? Сообщат ли его имя?

«Сегодня рано утром задержанного отпустили. В полиции сообщают, что улик для продления ареста недостаточно».

Мама шепотом чертыхнулась, чего никогда не делала.

«В Скотленд-Ярде отказались комментировать информацию о том, что подозреваемый – разнорабочий и уже задерживался ранее за домогательства».

Мама выключила приемник и вылила остатки кофе в раковину.

– Его все ищут, весь город стоит на ушах, а он опять улизнул и снова будет убивать.

– Как ему это удается?

Мама провела рукой по своим кудрям, и я увидела у нее седые волосы, которых никогда раньше не замечала.

– Кто знает? – ответила она со вздохом. – Интересно, да?

– Что интересно?

– Улыбнется ли полиции удача…

Я вспомнила слова профессора Уилсона.

– Только если он совершит ошибку.

Мы и подумать не могли, что вскоре так и произойдет. Он попадется. И мы вместе с ним.

С сайта morbidophile.com

Пролить свет на Тень

Сайт «Morbidophile»[24], посвященный расследованию настоящих преступлений, создан Эммой Г. Лоуэри. Здесь подробные разборы преступлений, совершенных по всему миру.

Чтение займет 4 минуты

Жестокие убийства как минимум восьми женщин и одного ребенка, совершенные Тенью в начале 1980-х, относятся к числу самых страшных преступлений в истории Великобритании. В 1983 году за них был осужден психолог-консультант Мэтти Мелгрен из Северного Лондона.

Сейчас он отбывает пожизненное заключение без права на досрочное освобождение в тюрьме Бэттлмаут. Но действительно ли он и Тень – один и тот же человек? Или, как он всегда заявлял, его подставил сосед его подруги?

Если так, то был ли Дес Баннистер – помешанный на порнографии любитель туфель – настоящим убийцей?

Мэтти Мелгрен попал в поле зрения полиции после того, как одна студентка заявила, что к ней подходил подозрительный мужчина с ирландским акцентом, представившийся психологом по работе с теми, кто пережил утрату, и это произошло всего за час до того, как в том же месте похитили и убили еще одну девушку.

Свидетельница запомнила, что у подходившего к ней были светлые волнистые волосы (как у Мелгрена) и он водил «Мини Купер» (такая же машина была у Мелгрена).

Но с чего серийному убийце раскрывать такие подробности? И разве он не замаскировался бы, зная, что его разыскивают?

Возможно ли, что вместо этого Дес Баннистер, сосед подруги Мелгрена, которого она незадолго до этого отвергла, решил отомстить, подставив своего соперника?

Мог ли он изобразить акцент? Надеть светлый парик? Арендовать такую же машину? Мог ли он охотиться на девушек, похожих на ту, что оставалась для него недостижимой?

Если так, не стало ли дело Мелгрена самым вопиющим случаем несправедливого суда в Британии? Значит ли это, что невиновный отбывает срок за преступления, которые не совершал?

Глава 34

Наверное, я и не вспомнила бы об этом случае, если б в омуте интернета, в который прыгала по ночам, не наткнулась на одно сообщение.

Блогер по имени Эмма Лоуэри для пущей важности подписывала свои посты, добавляя между именем и фамилией инициал. Я замечала, что так часто делают американские политики. Британского политика за такое засмеяли бы. Британцы придумали классовую систему, но чванства и апломба они не терпят.

Что-то я отвлеклась.

Суть в том, что Эмма Лоуэри выдвинула аргумент против Деса, который я уже встречала ранее. Интернет – идеальное место для конспирологических теорий.

Не только Деса обвиняли в том, что он якобы подставил Мэтти. Целые форумы посвящены тому, что Ночной Душитель свалил все на Мэтти за то, что тот помог полиции в его поимке, хотя в полиции все опровергли.

Так что в теории Эммы Лоуэри не было ничего нового, однако она единственная подняла важный вопрос о мотиве. Дес обожал мою маму, а она его отвергла.

Мама не любит, когда я плохо говорю о людях, но я не стану притворяться, что Дес симпатичен мне только из-за того, что с ним случилось. И не буду делать вид, что не видела того, что видела.

Я почти купилась и поверила в искреннюю заботу о Бейли. Едва не начала сомневаться на его счет. Только однажды, возвращаясь из школы, увидела через окно, как он лупил бедного пса газетой и обзывал страшными словами за то, что тот нагадил на ковер.

Любовь к собакам еще не делает человека хорошим. Бабушка часто повторяла, что Гитлер любил собак. Мой опыт свидетельствует об обратном: ни один хороший человек не допустит жестокого обращения с живым существом. Мама могла сколько угодно меня переубеждать, но я уже вынесла Десу Баннистеру свой вердикт.

Мэтти тоже был о Десе не лучшего мнения; подозреваю, что во многом из-за мужского самолюбия.

– От него веет могильным холодом, – сказал он как-то раз, и мама с явным раздражением покачала головой.

– Что он тебе сделал?

– Просто называю вещи своими именами.

– Дес – не вещь, а человек.

– Разве?

Близился конец августа; мы втроем проводили воскресенье, гуляя по Парламент-Хилл.

– Нужно ловить солнечные денечки, – заметил Мэтти. – Лето совсем скоро кончится.

И был прав. Во всех смыслах.

– Хотите мороженое?

Он купил нам по рожку мороженого и проводил к скамейке рядом с беговыми дорожками, напротив кустов, в которых нашли Джемму Николс. У меня волоски на шее встали дыбом.

– Давайте сядем в другом месте?

– Хорошая идея, – поддержала мама.

Мэтти посмотрел на нас как на клоунов.

– Вы же не боитесь привидений? – Он расположился на скамейке, положив руку на спинку и закинув ногу на колено. – Нельзя вечно обходить это место стороной, дамочки.

Типичный Мэтти. Он умел внушить, что опасность преувеличена и инстинкты тебя подводят.

На обратном пути мы столкнулись с Десом Баннистером и Бейли. Пес крутился возле кустов у беговой дорожки. Он взял след, и Десу не удавалось его оттащить.

Заметив маму, тот расплылся в чернозубой улыбке:

– Утро доброе, Амелия-Роуз!

Он всегда называл ее полным именем, смакуя каждый звук.

Нас с Мэтти Дес в упор не замечал, да и мы с ним, сказать по правде, не поздоровались.

Мамино легкое белое платье на одно плечо подчеркивало ровный загар и красивые ключицы. Дес оглядел ее и облизнул губы. Хотел что-то еще сказать, но не нашел ничего лучше, чем «Как дела?»

Мама улыбнулась, словно действительно рада была его видеть.

– Спасибо, хорошо. А у тебя?

– Неплохо. – Он шаркнул и позвенел мелочью в кармане. – Если чем помочь надо… Я это, помогу. Всегда рад.

Мэтти хмыкнул и вполголоса пробурчал: «Вот идиот».

Дес дернулся, собирался было ответить, но промолчал.

– Спасибо, Дес, – мягко сказала мама и взяла Мэтти за руку. – У меня уже есть помощник.

Они обменялись нежными взглядами.

– А. Ну ладно. Но если что…

– Слышал, что тебе сказано? Твоя помощь не нужна.

У Деса побагровела шея.

– Ладно. Увидимся, Амелия-Роуз…

Он ретировался, поджав хвост, как Бейли, которого оторвали от кустов и теперь быстро тащили прочь.

– Ха! Как будто ты обратишь внимание на такого прыща, как он.

Мэтти сказал это так громко, что Дес мог услышать. Думаю, он хотел, чтобы тот услышал. Наш сосед обернулся, лицо у него горело, однако он вновь промолчал.

Мама нервно хихикнула, но едва ли Дес понял истинную причину.

Через два дня в газете опубликовали заметку.

Перед смертью ее видели с Тенью?

Полиция просит молодых женщин «быть особо осторожными»

Рита Палмер, корреспондент криминального отдела

На этой неделе в Северном Лондоне, где с 1981 года произошла череда страшных убийств, пропала еще одна женщина.

В последний раз Келли Хоуп, девятнадцатилетнюю студентку биологического факультета, видели в субботу вечером в Килберне. Свидетель случайно подслушал их разговор с мужчиной, который якобы искал свою собаку. Незнакомец был одет в голубой кашемировый свитер и коричневые брюки, говорил с ирландским акцентом.

Соседки Келли Хоуп сообщили, что она так и не вернулась на съемную квартиру и не позвонила домой. Хотя Келли еще не нашли, ее мать Кэрол Хоуп (сиделка, 39 лет) заявила, что дочь никогда бы не уехала, не сказав ни слова.

Также вчера в полицию поступило сообщение от еще одной женщины, которая хотела бы сохранить анонимность. Свидетельница утверждает, что в Килберне к ней подходил хорошо одетый блондин. Он искал своего бигля, который сорвался с поводка на улице у магазина. Он был ужасно расстроен, и она согласилась проехать по округе и поискать питомца.

«Он сказал, что работает психологом, помогает тем, кто переживает горе. Выглядел очень милым, даже очаровательным. Однако, когда мы подошли к машине, темному «Мини Куперу» – синему, по-моему, – мне стало не по себе, и я сказала, что мне нужно уйти. Не знаю, как так вышло, но меня что-то спугнуло».

Оба свидетеля сотрудничают с полицией и помогли составить фоторобот подозреваемого, который мы публикуем выше.

По данным Скотленд-Ярда, это мужчина лет тридцати пяти. Рост 178 см. Вес 76 кг. Волосы светлые вьющиеся, глаза зеленые.

Инспектор Гарри Коннор, возглавляющий расследование, призывает сохранять бдительность и сообщить на горячую линию, если вы опознали подозреваемого. Молодые женщины должны быть особо осторожны.

Глава 35

– Ты рано.

Мама вернулась домой раньше меня, чего никогда не случалось, и уже стояла у плиты, готовила свой фирменный неаполитанский соус. Секретный рецепт бережно передавался в ее семье из поколения в поколение.

Я стащила из жестянки пару печенек и взяла со стола газетную вырезку.

– Что это?

Мама только покачала головой, давая понять, что не хочет ничего обсуждать.

«На этой неделе в Северном Лондоне, где с 1981 года произошла череда страшных убийств, пропала еще одна женщина…»

В вырезанной из «Пост» статье напечатали фоторобот Тени. По краям, там, где по линейке вырвали статью, остались следы карандаша. Под изображением кто-то написал «НИКОГО НЕ НАПОМИНАЕТ?» В одном месте ручка продырявила бумагу.

У меня замерло сердце.

– Откуда это? Почему кто-то думает, что мы его знаем?

– Я не знаю, кто и что думает, – отозвалась мама, не оборачиваясь.

Если последняя пропавшая тоже стала жертвой Тени, значит, он оставил уже девять трупов. Оставил буквально у нас на пороге или в наших излюбленных местах.

До Хэмпстед-роуд-лок было совсем недалеко. Мимо беговых дорожек я каждое утро шла в школу. Любимое кафе-мороженое «Марин Айс», куда мы ходили с Мэтти, располагалось в Чок-Фарм. А в Хайгейт-Вудс мы отмечали день рождения одноклассницы.

Я не могла отогнать от себя мысль, что вполне могла видеть кого-то из жертв. На центральной улице. В очереди в магазине. На станции метро. Тогда они были живы, смеялись, покупали продукты, смотрели телевизор, слышали новости о пропавших девушках и не подозревали, что близится их черед.

Когда-то давно я призналась Мэтти, что боюсь.

Мне было десять, убийства только начались, тем не менее я очень рано заметила сходство между убитыми и собственной мамой.

– Не бойся, тыковка. С тобой ничего не случится. Обещаю.

– Откуда ты знаешь?

Он поцеловал меня в затылок:

– Знаю.

– Откуда?

– Просто знаю.

Я положила вырезку.

– Где ты ее взяла?

Мама пожала плечами и насыпала в сковороду приправу, даже не посмотрев на меня.

– Что у тебя за секреты? Расскажи как есть.

Она вздохнула и убавила огонь.

– Нашла на коврике перед входной дверью.

Я не сильна в математике, но два и два сложить могу.

– Дес, – пришла я к очевидному выводу. – Кто еще? Никто больше не попал бы на наш этаж. Что он, черт возьми, задумал?

Мама поморщилась и приказала мне следить за языком.

– Никого не напоминает? – немного поразмыслив над тем, можно ли считать «черт возьми» ругательством, повторила я вопрос из записки.

– Портрет очень приблизительный.

Я перечитала статью. Психолог-консультант. Ирландец. Светлые волосы. Зеленые глаза. «Мини Купер»…

– Он хочет сказать, что это Мэтти? Вот дерьмо!

– Софи!

Я вскинула руки, сдаваясь:

– Да ладно, сама знаешь, что это дешевый трюк.

– Зачем Десу убеждать нас, что Мэтти – это Тень?

– Помнишь, как он вел себя в парке? Дес ненавидит Мэтти, хочет тебя у него отобрать.

– Что за глупости.

Каким бы, по мнению Мэтти, жалким червяком ни был Дес, ему удалось заронить во мне сомнение.

– Сходства, конечно, есть. Акцент, машина…

– Преступник мог изобразить ирландский говор. Любой бы сделал так на его месте. И у Мэтти другой цвет машины.

– Зато у него есть голубой свитер. Он его постоянно носит.

– Не такая уж редкость.

Я ни на секунду не поверила, что на фотороботе изображен Мэтти, но мне было необъяснимо приятно пощекотать себе нервы, представляя, что это может быть он. Дженис называет это синдромом поиска острых ощущений.

– Свидетельница могла перепутать цвет. Она сказала, что машина была темной. Как у Мэтти. И марка та же.

Мама с излишней энергичностью принялась нарезать перцы.

– В Лондоне «Мини Куперы» чрезвычайно популярны, Софи.

– Еще он представился психологом-консультантом.

– Ты действительно думаешь, что убийца выдал бы о себе правду?

Прошло двадцать лет, а люди все еще задаются этим вопросом.

Глава 36

Мама сделала вид, что не узнает на фотороботе Мэтти, но у нее наверняка тоже закрались сомнения.

Как ни парадоксально, с нее-то все и началось. Зерно недоверия разрослось в раскидистое дерево, бросающее тень на весь мой мир.

Мэтти был моим героем, почти отцом, которого я так рано лишилась. Я любила его всей душой, и в этом крылась большая проблема. От этого мой поступок оказался особенно ужасным, а вина оставила такую глубокую незаживающую рану.

– Чтобы тени рассеялись, прежде нужно зажечь свет, – учит меня Дженис.

Только спустя годы психотерапии мне удалось признаться себе в своих чувствах и заглянуть в глаза тайнам, которые я скрывала сама от себя. Мама целовала мои ссадины, кормила меня, укладывала спать. И все же больше всего на свете я любила человека, который оказался монстром, жестоким убийцей. Одна из его жертв была таким же ребенком, как я, когда мы только познакомились.

– Ты правда ничего не заподозрила, когда увидела фоторобот? – Мама заменяла мне голос совести, не давая забыть о главном.

Как я объясняла Дженис, можно было найти сходства между Мэтти и портретом в газете, однако для этого нужно было допустить, что это действительно может быть он. Допусти я эту мысль, тоже искала бы улики. Совсем как мама.

– Ты фантазировала, что на рисунке может быть Мэтти, потому что была уверена в обратном. С этим сложно разобраться. Тебя обманули. Подорвали доверие, лишили чувства безопасности. Ткнули в самые уязвимые места и заставили усомниться во всем, во что ты верила.

Во рту у меня пересохло, и я молча киваю.

С мамой было по-другому. После ареста Мэтти я поняла, что, прочитав статью, она сразу его заподозрила. Интересно, неужели где-то глубоко в душе она всегда чувствовала неладное? Иначе почему так быстро переметнулась?

Я сопоставила показания свидетелей с Мэтти, поскольку не сомневалась в его непричастности. Мама отказывалась видеть совпадения, так как сразу поверила в его виновность.

В день, когда на пороге квартиры обнаружилась газетная вырезка, Мэтти должен был ночевать у нас. Мама собиралась накрывать стол к ужину, когда раздался телефонный звонок, и, чтобы не занимать руки, она включила громкую связь.

– Дай-ка угадаю: ты задерживаешься? – спросила она у Мэтти.

– Нет, я вообще сегодня не смогу. Нужно выйти на дежурство в кризисный центр, сменщик заболел.

– Плохо. Я приготовила…

– Зачем ты так?

– Как так? Я просто…

– Больше обратиться не к кому. Вся надежда на меня, Эми.

– И чего ты так расстраиваешься? – спросила я, когда мама положила трубку. – У него не в первый раз меняются планы.

– Знаю. – Она натирала пармезан с особым усердием. – Мне просто хотелось показать ему газету.

Однако дело было не только в этом. Ей нужно было посмотреть на его реакцию.

– Столько наготовила… Позвоню Линде; может, она составит нам компанию.

Ясно было, что мама хочет позвать Линду не ради совместного ужина.

Не успела та прийти, как они заговорили о статье. Мама подчеркивала сходства между Мэтти и человеком, которого описали свидетели.

Я многозначительно на нее смотрела. «Мне ты говорила совсем другое».

Она ковыряла вилкой еду. Кусала губы.

– Странно все это. Та же машина, та же национальность и даже работа…

– Вот уж он обрадуется, если такое от тебя услышит!.. Эми, дорогая, ты сама говоришь как умалишенная.

– Я не собираюсь что-то ему говорить.

– Точно. Не самая подходящая тема на ночь глядя.

Мама молчала и задумчиво накручивала локон на палец, тупо глядя в свою тарелку. Линда наклонилась и заглянула маме в глаза.

– Ты же не думаешь, что…

– Нет, конечно, нет, – поспешно ответила мама. – Хотя все это очень странно. Столько совпадений…

Линда выпрямилась и набила полный рот еды. Если б я, как она, позволила себе разговаривать с набитым ртом, меня быстро прогнали бы из-за стола.

– Твой мужчина Мэтти Мелгрен, красивый и обаятельный, готовый проехать полгорода, чтобы купить Софи мороженое, – на самом деле серийный убийца… Ну да, очевидно же.

– Дес так думает, – вставила я. – Смотри.

Показала ей кривую надпись на газете. Линда покачала головой и медленно выдохнула через нос.

– Теперь понятно, что тебя сбило с толку, Эми. Что за говн…

– Он беспокоится о нас…

– Ну-ну, все его беспокойство от одного места.

– Линда!

Я сдержала смешок. Маме было тридцать два, но пуританства в ней было не меньше, чем в бабушке.

– Ты любишь искать в людях лучшее, давать им шанс. Только это другой случай. Дес Баннистер – беспринципный гад.

– Зажатые булки, – не удержалась я.

– Что это значит, Софи? – прыснула Линда.

– Так Мэтти его называет. Он его по-разному называет.

Она расхохоталась:

– Хотя бы твой мужчина понимает, что к чему… Зажатые булки. Ха! Обязательно запомню.

– Не может же убийца быть консультантом и помогать тем, кто потерял близких, правда? – спросила мама. В ее голосе было столько надежды… Она, как ребенок, искала поддержки. «Видишь, под кроватью нет никаких чудовищ». – Стал бы он выдавать себя в такой ситуации?

– Зачем вообще что-то о себе говорить?

Линда пожала плечами и взялась за вилку.

– Этот профессор из телика считает, что убийца обожает игры.

Мама ответила неразборчиво.

– Что-что? – переспросила Линда.

– У Мэтти есть поводок.

– И?..

Я сразу поняла, к чему мама упомянула поводок. Воспоминание пронзило мозг, как выпущенная из темноты пуля.

– Софи нашла у него дома поводок. Мэтти сказал, что это поводок бигля его мамы, хотя никогда раньше не говорил, что родители держат собаку. Разве это не подозрительно?

– А ты ему все о себе рассказываешь?

– Нет, но…

– Но что?

– На днях он поцарапал чужую машину и уехал, не оставив даже записки. А когда в итальянском ресторане нам не включили в счет одно из блюд, ничего не сделал, и еще сказал, что нам «повезло».

– Господи, ну и бандит он у тебя!

– Я серьезно.

Линда подалась вперед и сжала мамину руку в своей.

– Я тоже не шучу. Ты прекрасно знаешь Мэтти. Он хороший человек. Не позволяй Зажатым Булкам запудрить тебе мозги. Даже в голову не бери.

Она была права, но это уже ничего не меняло. Я послушала маму, и во мне зародилось сомнение. Открылось окно, которое мне так и не удалось закрыть.

Глава 37

В день, когда в газете напечатали фоторобот, на уроке английского мы изучали «Отелло». На дом нам задали сочинение по цитате «Берегитесь ревности, синьор. То – чудище с зелеными глазами, глумящееся над своей добычей»[25]. Согласны ли вы с автором? Проиллюстрируйте свои аргументы примерами из текста.

Ревность – не единственный монстр, глумящийся над своей добычей. Сомнение – демон, выгрызающий внутренности и оставляющий после себя одну пустую оболочку.

По крайней мере, так было со мной. Так я себя чувствовала. И чувствую. Высосанной. Пустой. Не верящей никому, даже себе.

Передо мной открытая коробка с газетными вырезками. Фоном играет электронная музыка на радиостанции «Кэпитал». Не то чтобы я ее люблю, скорее она перекрывает изматывающий мысленный саундтрек.

Бастер посапывает в своей корзинке, подергивает лапами во сне. Я смотрю на него и завидую. Мне бы его спокойную беспечность… Затем достаю из коробки следующие страницы.

Слезы застилают глаза и мешают читать. Как в тумане вижу заголовки. Много заголовков.

ЕЩЕ ТРИ ТРУПА. ИТОГО ПЯТЬ

НАЙДЕНА ОЧЕРЕДНАЯ ЖЕРТВА

УБИЙЦУ НЕ ОСТАНОВИТЬ

САМЫЙ ДЕРЗКИЙ СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА В ИСТОРИИ БРИТАНИИ

ОДЕРЖИМЫЙ УБИЙСТВАМИ

УБИВАЕТ, УРОДУЕТ, БРОСАЕТ В ТЕМНОТЕ

СЕВЕРНЫЙ ЛОНДОН В УЖАСЕ: УБИЙЦА СРЕДИ СВОИХ?

Натыкаюсь на фоторобот Мэтти. Тот самый, который подсунул нам под дверь Дес Баннистер, чтобы посеять сомнение. Или оклеветать?

То, что я сохранила изображение, подтверждает мою тогдашнюю уверенность в невиновности Мэтти. Знай я тогда, чем все закончится, не стала бы добавлять заметку в коллекцию, которая, что интересно, с тех пор не пополнялась.

Газетчики наперебой озвучивали всевозможные догадки, посвящали главные статьи номера описанию свидетельских показаний и судачили о том, что бы это могло значить. Тем не менее на фотороботе Мэтти моя коллекция закончилась. И я по сей день не знаю, изображен ли на нем мой самый любимый человек.

– Это не тот, кого ты любила, – говорит Дженис. – Ты любила не убийцу, а того, кто заменил тебе отца. Того, кто водил тебя в парк и покупал мороженое.

Понятно, к чему она клонит. Хочет сказать, что я не виновата, что любила его. Это было нормальное чувство, и оно не делает меня плохим человеком.

К сожалению, Дженис не понимает, что я не просто виню себя за любовь к нему, а скорее за то, что сделала, несмотря на всю свою любовь. Что наша с ним близость меня не остановила.

Кто я после этого?

Возможно, Мэтти не заслуживал доверия. А я разве заслуживаю?

Начинается старая композиция «Радиохед» о том, что ты и есть свой главный враг. Сто лет ее не слышала, а тут она включается, словно вызванная моими мрачными мыслями…

Захлопываю коробку, а с ней и окно в прошлое. Жаль, что призраки меня никогда не покидают.

Все началось с фоторобота. Для меня. Для него. Путешествие в беспросветную тьму. Вопросы, сомнения, накатывающий стыд.

– Почему ты считаешь себя виноватой за то, что с ним случилось? – спрашивает мама.

Потому что так и есть.

Смотрю на часы, хотя и без того знаю время. С самого пробуждения я считала минуты. Живот сводит, грудь сдавило невидимой горой камней.

Я гнала от себя любые мысли и в то же время сама себя накручивала. Отсюда коробка с вырезками, головокружительное путешествие по стране воспоминаний. Сейчас мне предстоит другое путешествие.

– Я не хочу ехать, – признаюсь я маме.

В горле застрял ком, руки трясутся.

– Не всегда «хочу» и «нужно» совпадают.

Так могла бы сказать бабушка. Или Дженис. В моей голове их голоса слились в один.

Я сажусь рядом с Бастером, глажу его по голове. Он сонно открывает глаза – и тут же закрывает. Боже, вот бы хоть на день поменяться с ним местами и не вылезать из кровати…

– Скорее поедешь, скорее вернешься, – говорит мама. – Пора.

Делаю глубокий вдох через нос, выдыхаю через рот. Так меня учили.

– Хорошо.

Надеваю обувь, проверяю, хватит ли Бастеру воды, и вбиваю в навигаторе «тюрьма Бэттлмаут».

Пальцы дрожат, и я не с первой попытки попадаю по клавишам. Сглатываю, но ком в горле не проходит.

Пока завожу мотор, размышляю, как он выглядит сейчас. Вспоминаю его зеленые глаза и вьющиеся волосы.

Знаю, что это глупо.

Не глупее, чем поехать к нему.

Глава 38

– Что ты сделал с волосами? – воскликнула я, когда Мэтти открыл нам дверь.

Мама предложила сделать ему сюрприз, и мы пришли без приглашения.

– Потому что в прошлый раз все так удачно вышло? – отреагировала я, закатывая глаза и язвя, как любой уважающий себя почти подросток.

С Мэтти я вела себя иначе: искала его одобрения, жаждала внимания. Мы по-прежнему все время обнимались, хотя маме удалось положить конец играм в «тюрьму». «Ты уже не маленькая».

Теперь, когда мы подходили к дому Мэтти, мама сказала, что он будет рад нас видеть.

Мне были понятны ее истинные намерения. Видно было, как решительно она расправила плечи, как напряжено ее лицо.

Мэтти так и не сделал ей предложение. Без кольца на пальце она беспокоилась, что он за ее спиной видится с другими женщинами.

– Не глупи, – в который раз повторяла Линда. – Он тебя обожает.

Маму это не убеждало, и она продолжала страдать.

– Откуда мне знать, что он действительно задерживается на работе?

Даже смешно, учитывая, чем он на самом деле занимался. А тогда и я, и ее единственная подруга считали маму сумасшедшей.

– Зациклишься на этой чепухе и совсем спятишь, – предупреждала Линда.

В подобных выражениях она комментировала любые мамины попытки указать на сходства между Мэтти и убийцей.

– Брось, Эми. Так и в дурдом попасть недолго.

Мы не виделись с Мэтти уже неделю, с того дня, когда обнаружили на пороге газету.

– По уши в работе, – оправдывался он каждый раз, отвечая на мамины звонки. – Я все компенсирую. Обещаю.

– Разве психологи не работают с девяти до пяти? – спрашивала она у Линды. – Сколько можно работать? Или на самом деле он…

Линда грозила пальцем:

– Только не начинай.

Несмотря на все ее аргументы, мама не могла успокоиться и неделю спустя решила взять все в свои руки.

Потрясающий сюрприз.

Мы пришли почти в полдень, а Мэтти, открывая дверь, протирал сонные глаза. Мы его разбудили. Однако мое внимание привлекло другое.

– Что ты сделал с волосами? – У меня отпала челюсть. – Теперь они темнее, чем у мамы…

Он, якобы смущаясь, провел рукой по голове.

– Боже праведный, как так вышло?

– Покрасил? – ужаснулась мама. – Зачем? Мне нравилось, как раньше…

– А мне нравится, как у тебя.

Иногда мама размышляла, не подстричься ли ей, как принцесса Диана – мол, легче ухаживать и сушить, – а Мэтти ее всегда отговаривал.

– Твои кудри бесподобны, Эми. Если честно, я сомневаюсь, что короткая стрижка тебе к лицу.

Все годы, что они были вместе, мама не меняла прическу. Длинные темные локоны, как у жертв Тени.

– Не понимаю, – удивлялась мама. – Тебе было так хорошо со светлыми волосами…

– Захотелось чего-нибудь необычного. Как тебе?

– Действительно необычно.

– Ты не хотел, чтобы все думали, что ты на него похож? – Я проверяла его не нарочно, во мне заговорило неосознаваемое еще зерно сомнения.

Мэтти просто отмахнулся от вопроса. Невозмутимый, как всегда.

– Может, мне и работу поменять? Спрос на услуги психолога только растет, а?

И добавил:

– Дамы, проходите, выпейте чаю. Кажется, у меня где-то припрятан батончик «КитКат».

Его любимое лакомство. Он говорил, что приятнее «КитКата» только щелканье пальцами.

Мы проследовали за ним в гостиную. Мэтти на ходу прикрыл ногой дверцу шкафа и спрятал что-то розовое в выдвижной ящик.

– Что это?

– Простите, не ждал гостей.

Он не ответил, но меня отвлекла спортивная сумка с инструментами. Молотки, отвертки и другие приспособления, названия которых я не знала.

– Топор? Круто!

– Топорик, вообще-то.

– В чем разница?

– Топор держат двумя руками.

– Софи, положи на место, – одернула меня мама, и ее голос прозвучал резко, как удар топора. – Без пальцев останешься.

Мэтти засмеялся:

– Ты хоть представляешь, с какой силой надо ударить, чтобы разрубить кость?

Мама даже не улыбнулась, только бросила на него свой коронный неодобрительный взгляд.

– Зачем они тебе? – спросила я, доставая очередную железяку. – Это ножовка?

– Софи, прошу тебя…

– Мама говорит, что надо чинить дом. Крыша течет, и все такое. Я обещал приехать и все поправить.

На моей маме лица не было.

– Ты опять едешь в Ирландию?

– Пока пыль не уляжется.

– Какая пыль? – не поняла я.

Мэтти повел плечами. Плечом.

– По работе… Будете «КитКат»?

Глава 39

Я возвращалась с Саут-Энд-Грин. Из пакета, покачивающегося в моей руке, разносился запах жареной картошки и трески в кляре.

Мама задерживалась в офисе: очередной бухгалтерский аврал, что бы это ни значило. Утром она оставила записку, что не успеет к ужину, и предложила взять деньги из ее тумбочки. «Купи себе пиццу или рыбу с картошкой. И «КитКат», если захочешь. Обнимаю».

От одного упоминания «КитКата» я моментально подумала о Мэтти. С его отъезда в Ирландию прошло уже две недели. Как и в прошлый раз, он уехал и ни разу не позвонил.

– Опять что-то со связью, – предположила Линда, когда мама снова завела разговор о его нерешительности и том, как сложно наладить с ним контакт.

– В сентябре?

– Не знаю, Эми.

Линда была хорошим другом, но любому терпению приходит конец.

Я шла домой в обход, минуя парк. Избегала это место с тех пор, как рядом с беговыми дорожками нашли труп Джеммы Николс. Полагаю, не только я.

«Зачем рисковать? – любил повторять Мэтти. – Лучше перестраховаться. – И иногда добавлял мрачно: – Настоящие злодеи не такие, как в мультфильмах, их не вычислить по рогам».

В тот вечер мне было особенно неспокойно. По телевизору в очередной раз выступал инспектор Коннор. В школе нам включали новости «Форм тайм», чтобы мы «были в курсе событий и могли сложить собственное мнение о происходящем в мире».

«Чтобы вычислить местонахождение убийцы, мы проанализировали места, откуда пропадали жертвы и где были обнаружены их тела. В своем расследовании мы исходим из того, что на ранних этапах преступники орудуют в знакомых районах. Мы пришли к выводу, что серийный убийца проживает в Кэмдене или где-то неподалеку».

Серийный убийца нападал на женщин, похожих на мою маму, и жил с нами по соседству. Ничего хорошего.

– Полицейские пытаются нас успокоить, – размышляла Беа по дороге домой. – Скармливают нам всякие детали, чтобы мы поверили, что они не бездействуют. Делают вид, что все под контролем. А девять женщин уже мертвы… Под контролем? Ну-ну.

Ее отец работал журналистом на одном из центральных телеканалов. Беа сказала, что он разбирается в таких штуках и не купится на «фокусы» полиции.

– Их заявления работают не только на публику. Так преступнику посылают сигнал, что на него идет охота.

Беа легко бросалась фразочками вроде «работать на публику», «правонарушение» и «уникальный почерк». Мне казалось, что она выпендривается, хотя такие глубокие знания восхищали.

Сейчас я подозреваю, что все эти словечки Беа нахватала из детективного сериала «Кегни и Лейси», а сама знала не больше нашего. Иронично, что особый доступ к информации был у меня, а не у нее. Что я играла с убийцей в настольные игры и ходила за мороженым в «Голдерс-Грин».

«Мы все ближе к его поимке. Круг смыкается», – сообщил инспектор Коннор в камеру.

– Еще бы он сказал что-то другое! – Меня уже тошнило от самоуверенности Беа. – Представь, что убийцей может оказаться кто-то из наших знакомых. Мясник. Почтальон. Сосед, который заходит за сахаром. У всех есть свои секреты…

Я пнула лежащий на дороге камень:

– Мне кажется, я бы поняла, если б это был мой знакомый.

– Сомневаюсь, – хмыкнула Беа и попрощалась.

Я свернула на свою улицу. Из бумажного пакета так вкусно пахло едой, что я не удержалась и вытянула пригоршню горячей картошки.

– Привет, Софи.

Дес Баннистер появился так неожиданно, что я подпрыгнула. Картошка упала в лужу.

– Господи, как я испугалась…

– Давно не видно Мэтти. Они с мамой расстались, что ли?

Нормальный человек извинился бы.

Я ощетинилась и сжала кулаки. Как же хотелось его ударить!

– Зачем нужно было подкладывать нам газету? Я все знаю.

Он пожал плечами, его тонкие губы растянулись в гадкой улыбке.

– Все равно не сработало, – заявила я. – Это их только сблизило.

– Куда же он тогда делся?

Мне не хотелось разговаривать с Десом на темной улице. Вообще нигде. Однако избегать ссор не входило в мои привычки.

– Помогает родителям в Ирландии, вот.

– В Ирландии, значит?

В его голосе было что-то вызывающее; он давал понять, что я лгу.

– Да. В Грейстоуне, в округе Уиклоу.

– Впервые слышу.

– Это маленькая деревушка. Там живет всего несколько сотен человек.

– А вас с мамой он не позвал? Не очень-то любезно…

– Мне нельзя пропускать школу.

Дес цокнул языком и приблизился. Изо рта у него воняло канализацией, и я сделала шаг назад.

– Она заслуживает лучшего. Того, кто ее ценит.

Я зло засмеялась:

– Ты о себе, что ли?

Мама говорила, что недоброе слово хуже всего. «Даже воровства?». – «Хуже всего».

– Прости, я не хотела… – извинилась я ему в спину. Сгорбившись и опустив голову, Дес удалялся точно как в тот день, когда Мэтти издевался над ним на Парламент-Хилл.

Всю ночь я собиралась с силами извиниться еще раз, однако на следующее утро на мой стук в дверь никто не ответил. Собака не залаяла. Белого фургончика не оказалось на парковке.

Дес несколько недель не показывался, а когда снова объявился, у меня были заботы поважнее.

Из подкаста «Истории преступлений» с Кэти Хардкасл и Луизой Шо

Кэти Хардкасл

Поразительно, что многие до сих пор верят в невиновность Мэтти.

Луиза Шо

Если честно, Кэти, процесс над Мэтти основывался на косвенных уликах. Например, следах ног. Про цирк с опознанием вообще молчу.

Кэти Хардкасл

Согласна, процедура была… сомнительная. Однако нужно признать, что после ареста Мелгрена убийства прекратились, а это о многом говорит.

Луиза Шо

Возможно, причина в другом. Простое совпадение.

Кэти Хардкасл

Ты говоришь о…

Луиза Шо

Точно.

Глава 40

Я помогала маме готовить обед. По радио передавали скучнейший спектакль о сельской жизни – наверное, чтобы уравновесить триумфальную речь по случаю избрания Киннока лидером Лейбористской партии:

«Пока госпожа Тэтчер останется у власти, она будет и дальше проводить политику, обернувшуюся для страны настоящей катастрофой…»

– Господи, как же надоел этот кукольный театр… – Маме явно было не до политики.

С тех пор как опубликовали фоторобот, прошло уже три недели; тем не менее его все еще демонстрировали в каждом выпуске новостей. Спустя два года в США так будут искать Ночного охотника.

– Надеются, что кто-то опознает Тень. – Каждый раз, когда речь заходила об убийствах, Беа превращалась в невыносимую всезнайку. – Полицейские делают вид, что журналисты им мешают. На самом деле без них никуда. Как иначе расширить поиски? Нужны глаза и уши.

Беа говорила нескладно. Без сомнения, повторяла слова отца, услышанные за обеденным столом.

– Камеры наблюдения? – предположила я. – Почему не разместить их не только на трассах, но и в городе?

Беа усмехнулась, совсем как моя бабушка:

– Спустись с небес на землю, Софи. Ты хоть знаешь, как это дорого?

– Не дороже спасенных жизней.

Я мешала соус, мама насыпала в кастрюлю макароны. На ней был фартук с вышивкой «Да пребудет с тобой мыло»[26]. Мэтти подарил его, когда мы сходили на «Возвращение джедая». Кино я не оценила и сказала ему, что зря потратила два часа. Хотя мама разделяла мое мнение, вслух она похвалила фильм. «Мне очень понравилось».

В награду ей достался фартук. По-моему, выбор подарка говорил о том, что Мэтти женоненавистник. Тот парировал, что еще сделает из меня леди.

– Подай мне томатную пасту.

Я достала банку из холодильника, и мама добавила ложку пасты в кастрюлю.

– Орегано?

– Держи.

Бытовая зарисовка, как на картинах Нормана Роквелла[27]. Правда, только с виду. Полотно пошло трещинами, и, если приглядеться, видно, как я сжала челюсти, а мама смотрит невидящим взглядом.

Она неаккуратно положила крышку от кастрюли на упаковку с приправами. Травяная пыль засыпала столешницу.

– Проклятие!

Мама редко позволяла себе ругательства, но если ругалась, то как истинная американка.

Я кинулась за тряпкой и заметила над раковиной новый стикер. «Вера двигает горы. Сомнение их создает». Несложно догадаться, что имелось в виду.

* * *

– Из головы не выходят показания свидетелей, – сказала мама Линде несколькими днями раньше. Они говорили громко, так что слышно было в моей комнате. – Я так с ума сойду.

– Хватит, Эми.

– Легко сказать.

– Не думаешь же ты, что твой любимый – убийца?

– Конечно, нет, – ответила мама, но слова расходились с интонацией.

Я ее почти ненавидела. Почему она ему не доверяла? Зачем вечно думать о плохом?

Мэтти скоро вернется и наверняка заметит ее сомнения. Я помнила, как он отреагировал на допрос по поводу вещей в его квартире. Что он скажет на расспросы об убийствах?

Если я его потеряю, виновата будет только она.

Я читала «Убить пересмешника». Только что дошла до места, где судья Тейлор говорит, что люди видят то, что хотят увидеть.

Что делает мама? Все время видит в Мэтти плохое, потому что хочет видеть?

– Что с тобой не так? – Я ворвалась в комнату, как тропический шторм, который за год до этого унес сотню жизней в Кабо-Верде. – Зачем ты портишь лучшее, что у нас есть?

– Послушай свою дочь, Амелия, – посоветовала Линда.

* * *

В вынашивании обиды есть извращенное удовольствие. Вытирая со стола рассыпавшуюся приправу, я искоса поглядывала на маму в надежде, что она заметит мое плохое настроение и спросит, что случилось. Поэтому, когда она этого не сделала, было вдвойне обидно, как в тот раз, когда Мэтти не дал мне посмотреть «Джим все починит».

Доносящееся из приемника нудное описание новорожденного теленка прервал экстренный выпуск новостей. Мама прибавила громкость.

Можно подумать, что я все путаю, но я точно помню, как меня пробрала дрожь. Плохое предчувствие пронзило сотней иголочек. Дежавю. Хотя как я могла знать, что нам предстояло услышать?

«Полиция считает, что Тень может совершать преступления в Ирландии…»

Мама что-то прошептала.

– Что? – переспросила я, хотя в ее шепоте угадывалось «Почему?».

«У реки в Грейстоуне найден труп восьмилетней девочки из округа Уиклоу. Последний раз ее видели, когда она разговаривала с хорошо одетым мужчиной, который искал свою пропавшую собаку».

Мама побелела. Сковорода упала на пол. Красный, как кровь, соус забрызгал стены.

Глава 41

На фоне неба неровной линией вырисовывалась тюрьма Бэттлмаут. Башни, трубы, красный викторианский кирпич. Непроницаемые стены в пять метров толщиной.

Замечу, что о других тюрьмах говорили то же самое. Например, о Хантерсвилле, тюрьме строгого режима в Южном Лондоне. Считалось, что охрана там работает на высшем уровне, однако это не помешало известному серийному убийце сбежать через крышу.

Когда Мэтти провел в заключении около полугода, в тюрьме произошел бунт, на подавление которого ушло почти полтора месяца. Разъяренные зэки – им надоело сидеть взаперти в камерах по двадцать четыре часа в сутки – захватили сначала часовню, а затем и все здание. Страшная кровавая драма. Заключенные в масках избивали тюремщиков палками и огнетушителями. Не знаю всех подробностей, известно только, что, когда порядок восстановили, Мэтти пропал. Пока другие заключенные бунтовали, он на своей койке преспокойно читал роман Джеймса Паттерсона[28]. А когда бунт подавили и все вернулись по камерам, – исчез. Никто так и не выяснил, как это произошло.

В шесть утра, зайдя в столовую за кофе, его обнаружила тюремный психолог. Мэтти сидел у стены, вытянув ноги. Вероятно, провел там всю ночь. Рядом стояла миска недоеденной лапши. Закончив с Паттерсоном, он перешел к Фредерику Форсайту[29]. «Безумно интересно», – говорил Мэтти потом в интервью журналистам.

Для побега у него на руках были все карты, и главная из них – элемент неожиданности. Однако вместо того, чтобы наброситься на вошедшую женщину, он улыбнулся ей и пожелал доброго утра. Психолог была миниатюрная брюнетка с вьющимися волосами, точь-в-точь как его жертвы.

О новостях стало известно утром в понедельник. Я увидела заголовки на газетном киоске по дороге в школу. Мама осталась дома. С тех пор как Мэтти арестовали, она даже не вставала с дивана. «Хочу умереть».

МЕЛГРЕН СБЕЖАЛ

Я дрожащими руками передала продавцу мелкие монеты. Села на тротуар и развернула газету.

«В субботу вечером после почти восьми месяцев заключения Мэтти Мелгрен, осужденный на три пожизненных срока серийный убийца, выбрался из своей камеры в тюрьме Хантерсвилл в Южном Лондоне.

Мелгрен отбывает наказание за преступления, известные как «убийства Тени». После побега ему двенадцать часов удавалось избегать охраны в тюрьме строгого режима, где перед этим в течение нескольких недель бунтовали заключенные и три охранника были забиты до смерти.

Сегодня министр внутренних дел ответит на вопросы палаты общин и начнет срочное расследование побега серийного убийцы».

Особый акцент делался на том, что Мэтти не участвовал в бойне и не тронул женщину-психолога. Просто сидел с книгой и ждал, когда его найдут. Автор статьи приходил к выводу, что власти схватили не того. Позже Мэтти ссылался на этот случай в интервью для «Менс мэгэзин».

– Зачем вы это сделали? – спрашивал журналист.

– Показать, что могу, – объяснял Мэтти.

– Почему не сбежали, выбравшись из камеры?

– Потому что я невиновен. Бегут те, за кем есть вина.

«Определенно, Мэтти Мелгрен – нарцисс. Ему важно демонстрировать свое превосходство. С другой стороны, стал бы обуреваемый жаждой крови псих упускать шанс убить?» – размышляла Луиза Шо в свежем выпуске подкаста «Истории преступлений».

Я задавалась тем же вопросом. Еще один повод сомневаться. Винить себя за то, что сделала.

* * *

Приближаясь к тюрьме, замечаю километры колючей проволоки – словно шипастое чудовище оплело тюремную ограду. Тяжелые металлические ворота. Полупустая парковка.

Между лопатками стекает пот, виски покалывает.

Я надела белую рубашку, пиджак, темные джинсы и ботильоны. Безликий деловой наряд служит мне щитом, но не мешает ему проникнуть ко мне в голову, схватить за живое.

Достаю мобильный, чтобы поговорить с Дженис. Как ребенок, ищущий поддержки. Не успеваю набрать номер, как слышу голос мамы.

Я припарковалась подальше от тюремных ворот, чтобы напоследок размять ноги. Оттягиваю встречу как могу.

Когда мы только переехали в Лондон, я еле плелась в ненавистную школу. Тогда мама учила меня, что даже маленькими шагами нужно идти вперед.

Сейчас она говорит что-то похожее.

– Нужно, Софи. Иначе ничего не закончится.

Из машины все еще не выхожу. Вокруг никого. Сижу, вцепившись в руль, и пытаюсь не разрыдаться.

– Ты считаешь, что мы были истинной целью его преступлений? – В словах мамы я слышу то, что много раз встречала в литературе о психологии преступников. – Думаешь, он убивал их вместо нас? А на самом деле желал смерти мне и тебе?

– Не знаю. Может быть.

– Бедняжки. Если б я…

– Ты не виновата. Преступления совершал он. Не ты.

И тут же в моей голове раздается голос: «Совершал ли? Ты уверена?».

Глава 42

По радио передают новости. Убийство в Грейстоуне. Погибла восьмилетняя девочка, которая шла на день рождения к бабушке.

«Хотя в Скотленд-Ярде еще не подтвердили связь этого преступления с чередой убийств в Северном Лондоне, известные нам сходства не оставляют сомнений».

– Столько женщин… – Мама наливает полный бокал вина. Ее новая привычка. Никакого апельсинового сока.

– Одна из них – совсем ребенок, – поправляю я. – Нив Кинан было всего восемь.

Она с усилием трет глаза.

– Господи Боже!

– Это не наш Мэтти. Хватит о нем так думать.

– Знаю, – соглашается мама, но это лукавство.

Ирландия – большая страна, но Грейстоун – крохотная деревушка. Там живет несколько сотен человек. Они не закрывают двери на замок и помогают незнакомцам. Так было, пока не убили малышку Нив.

Все эти годы я не перестаю думать об омраченном празднике. Мама Нив ищет ее по улицам. Сходит с ума от беспокойства. В свой день рождения бабушка не задувает свечи. Не разворачивает подарок от внучки – глиняный горшок, который та сделала на уроке труда.

И главное – я думаю о Мэтти, как он наблюдает за этим кошмаром. Участвует в поисках. Утешает родителей.

– Мы виделись на днях, – говорит он. – Я заблудился, и Нив показала дорогу к деревне. Такая милашка… Все время о вас думаю.

Грейстоун. Население – 771 человек. Убийство произошло вскоре после приезда Мэтти и полностью повторяет преступления Тени. Монстра, который орудует в Северном Лондоне и, как утверждает полиция, живет в Кэмдене. Как Мэтти. Свидетели описывают человека очень на него похожего.

Ничто из этого не ускользнуло от моего внимания. Тем не менее я хорошо знала Мэтти – он не обидел бы ребенка. Я цеплялась за мелочи, убеждала себя, что беспокоиться не о чем, хотя занималась именно этим.

Мэтти гостил у родителей. Они бы заметили, если б он вернулся домой в крови. Еще он недавно выбил палец, играя в сквош. Невозможно никого задушить, если у тебя выбит палец. Или?..

Не уверена, что думала именно такими словами. Мысли походили на призраков, пляшущих в глубине моего сознания. Я не озвучивала их, в этом не было необходимости. То, что убийство произошло в деревне так скоро после его приезда, – случайное совпадение, не более.

К тому же, как я объясняла маме, психологический портрет преступника не был похож на Мэтти. Это исключено.

Недавно в прессе опубликовали психологический портрет убийцы, составленный какой-то большой шишкой из Отдела поведенческих исследований ФБР, который прилетел в Великобританию, чтобы консультировать Скотленд-Ярд.

Поведенческие исследования, которые всезнайка Беа называла профайлингом, возникли совсем недавно. Некоторые, в том числе отец Беа, считали их шарлатанством. Но мне нравилась идея, что особенности совершенного преступления выдают психологию убийцы.

Я обожала Шерлока Холмса и мечтала прославиться как эксперт в криминологии. Вырасту и буду раскрывать дела, которые никому больше не под силу. Или напишу детектив. Главным героем сделаю профайлера.

– Ты такая умница, Софи… Старайся, и у тебя все получится, – поддержала меня учительница, когда я озвучила свои карьерные амбиции.

По-своему я действительно разбираюсь в убийствах, хотя не так, как планировала. С наукой тоже не сложилось, но мне уже было все равно.

– Вот послушай.

Я зачитала маме описание психологического портрета с первой полосы свежей газеты:

«Особая жестокость совершенных преступлений свидетельствует о вспыльчивом характере убийцы. Он не состоит в отношениях, или это абьюзивные отношения, в которых преступник контролирует своего партнера, подавляет физически или морально. Это может проявляться в умалении достоинств партнера, попытках следить за ним и навязывать выбор одежды.

Вероятно, он проявляет жестокость к животным. Способен на поджог.

Ему сложно общаться с противоположным полом, в присутствии женщин он испытывает неловкость. Скорее всего, это закомплексованный одиночка…»

– Видишь? – торжественно закончила я. – Совсем не похоже на Мэтти. Уж он-то никогда не комплексует.

– Да, – ответила неуверенно мама, запрокинула голову и залпом выпила вино.

Некоторые вещи происходят незаметно. Например, ты не чувствуешь, как растешь. Как появляется грудь. За последний год я очень изменилась. Вымахала ростом почти с маму, сто пятьдесят сантиметров, и стала носить спортивный лифчик.

– Взрослеешь, – сказал Мэтти.

Я велела ему отвалить, что, по его словам, только доказывало его правоту.

То, что мама пристрастилась к выпивке, я тоже заметила не сразу. Бокал вина после работы. Два бокала. Перешла на джин со льдом. Безо льда. Понемногу привычка превратилась в болезнь, и таблетки ее только усугубляли.

– Говорят, что убийца в Ирландии был блондином, – осенило меня в другой день. – А у Мэтти сейчас темные волосы.

Мама уставилась в бокал и что-то промычала, то ли отвечая мне, то ли комментируя свой напиток. В любом случае хотелось услышать другое.

Я позвонила Беа. Жаждала узнать подробности об убийстве в Ирландии – она вполне могла их знать, учитывая, кем работал ее отец. Меня уже затягивала воронка, и я цеплялась за любые мелочи.

По венам растекалось непонятное беспокойство. Оно передалось мне от мамы. На уроках биологии мы проводили такой эксперимент. Стебель сельдерея, опущенный в краситель, приобретает алый цвет.

Я подняла трубку и услышала, как мама почти плачет в телефон:

– Не могу отделаться от мысли, что он замешан…

Боже мой! Опять она за свое.

Я уже собиралась положить трубку, когда услышала на другом конце провода голос бабушки:

– Возможно, настало время заявить в полицию…

Начало конца. Для всех нас.

Глава 43

– Возможно, настало время заявить в полицию…

Я метнулась в гостиную. Вихрь страха и гнева.

Мама сидела на диване, поджав ноги и придерживая плечом телефонную трубку. Уперлась в стену невидящим взглядом.

– Не смей! – закричала я. – Ты не можешь…

Я так старалась не заплакать, что сводило горло.

– Мама, я перезвоню. – Она встала с дивана и подошла ко мне, нахмурив брови. – В чем дело, солнышко?

В моих глазах стояли слезы; я опустила лицо, чтобы не смотреть на нее.

– Ты не можешь… – Спазм в горле. – Так нельзя. Ты не можешь…

Мама крепко меня обняла, а я ее оттолкнула. Мне хотелось ее тепла и сочувствия, и я себя за это ненавидела.

– Софи! Что происходит?

– Ты все портишь. Все рушишь.

– О чем ты?

– Я не хотела уезжать из Массачусетса, не хотела переезжать на другой край света. А тебе было все равно, ты поступила по-своему. И с папой… Какая разница, что я хотела быть с ним? Теперь Мэтти. Своими вечными подозрениями ты его отталкиваешь. Я тебя всегда оправдывала, и все же бабушка права. Ты действительно эгоистка.

Мама дернулась, как от боли.

– С чего ты это взяла? Неприятности в школе?

Она хотела коснуться моего плеча, я увернулась.

– Дело не в школе. А в Мэтти. В том, кого ты вроде как любишь.

Мама со вздохом сжала губы и опустила глаза.

– В последнее время со мной было тяжело, но все наладится, Софи. Господь нас бережет.

Комок нервов в моей груди готов был взорваться.

– Он уйдет от нас. Как ты не понимаешь?

Мама мотнула головой:

– Что ты…

– Если ты пойдешь в полицию… Это конец. Он тебя никогда не простит. И я тоже не прощу.

Она изменилась в лице.

– Ты опять подслушивала? Сколько раз тебе говорить…

– Мама, пожалуйста, не делай этого. Ты же знаешь, что он не злодей.

Я плакала, не скрывая слез, напрочь забыв о гордости.

– Софи…

– Ненавижу Деса. Все из-за него. Если б не его чертова записка, тебе и в голову такое не пришло бы. Дес просто хочет избавиться от Мэтти твоими руками. Хочет вас поссорить. Безумие. Но то, что ты на это клюешь, – еще большее безумие.

Секундная пауза. Мама едва заметно кивнула:

– Хорошо.

– Хорошо?

– Я не пойду в полицию.

Я выдохнула и вытерла нос рукавом.

– Правда?

Мама никогда не обманывала. По крайней мере, меня.

Она коротко и невесело засмеялась:

– Представь, как бы он разозлился, если б я напустила на него копов.

Я улыбнулась сквозь слезы:

– Взбесился бы.

На этот раз я позволила маме себя поцеловать.

– Иди в кровать. Уже поздно. Тебе нужно отдохнуть.

– Нет, – возразила я, хотя действительно устала.

– Я люблю тебя, Софи, – прошептала она с такой грустью, что мне послышалось: «Прости меня».

Я прижалась к ней, обняла, вдохнула ее тепло и сладкий запах вина.

Лежа в кровати, я вдруг поняла, что меня тревожило. Она сказала «представь, как бы он разозлился», а это совсем не одно и то же, что «я знаю, что он ни в чем не виноват».

Глава 44

Об убийстве Нив Кинан говорили еще больше, чем обычно. Не проходило и двух минут, чтобы кто-нибудь не вспомнил о Тени. Даже в школе все разговоры были только о нем. Цены на жилье в нашем районе упали. На сигнализации – выросли.

«Убийца обязательно допустит промах, – заявил инспектор Коннор на пресс-конференции. – Это дело времени».

– И все же он ни разу не ошибся, – вещала Беа перед ребятами в школьном коридоре, пользуясь особым положением своего отца.

– А как же свидетели, которые его видели? – возразила какая-то девочка. – Почему его еще не узнали по рисунку?

– Может, они боятся… – предположила пятиклассница. В обсуждении убийств участвовали все, независимо от возраста. – Или с ним заодно, – добавила она многозначительно.

Незадолго до этого полицейские обнаружили чьи-то останки «на поздней стадии разложения» рядом с Хаули-Лок. Хотя находку не удалось связать с Тенью, новые свидетели сообщали о том, что незадолго до убийства Нив какой-то мужчина спрашивал у женщин дорогу на вокзале Кингс-Кросс.

– Я слышал, что после того, как напечатали фоторобот, на горячую линию поступило больше пятисот звонков, – сказал кто-то.

Беа взъерошила волосы:

– Ага, только большинство из них – чудики, которые гонятся за минутной славой.

Мэтти высказался в том же духе. Позвонил вскоре после убийства в Грейстоуне. Мама принимала душ, из ванной комнаты доносился шум воды и громкая музыка.

Я взяла трубку.

– Привет, тыковка. Мама дома?

– Она еще на работе, – ляпнула я.

Сама не знаю, почему соврала. Возможно, не хотела им делиться. А может, боялась, что в разговоре мама скажет какую-нибудь глупость, проболтается о своих подозрениях…

– Я скучаю по тебе, – призналась я. – Когда ты приедешь?

– Я тоже скучаю.

– Ты не ответил.

Мэтти усмехнулся:

– Когда ты успела поумнеть?

Он говорил в своей обычной шутливой манере, но что-то было не так. Он как будто был не здесь, говорил со мной, а думал о другом.

– Все в порядке? – спросила я.

Вздох.

– Мама болеет. Придется тут задержаться.

– Говорят, Тень сейчас в тех краях…

В очередной раз, сама того не замечая, я его проверяла. Заразилась от мамы, и сомнение разрасталось, как злокачественная опухоль.

– Пожалуй, закрою на ночь дверь. – Мэтти говорил спокойно, шутливо. Ясно, что мама заблуждалась на его счет. – Сестра той девочки – твоя ровесница. – Он вдруг заговорил на тон ниже, серьезно.

– Да, – ответила я шепотом.

– Ты, должно быть, испугалась, когда услышала…

В горле – ком размером с авокадо. Как хорошо Мэтти меня понимал! Только он мог посмотреть на все моими глазами и проникнуться моими чувствами.

– Теперь для меня это стало реальностью, – объяснила я. – Понимаешь?

– Абсолютно.

И хотя нас разделяли сотни километров, я буквально видела, с каким лицом он это произнес. Чувствовала тепло в его глазах, его любовь…

Мама вышла из душа, до краев налила себе бокал вина и дрожащими руками поднесла к губам.

– По радио только что передали: полиция подтвердила, что Нив Кинан убил Тень. Он делает с телами жертв что-то особенное. Что именно, не сообщается.

Я напряглась. Из комнаты как будто выкачали воздух.

– Мы знаем Мэтти. – Я сверлила ее взглядом, напоминая о данном обещании.

– Так ли хорошо мы его знаем? Я никогда не видела его родителей и друзей. За все это время я была у него дома всего дважды.

– Мы его знаем, – повторила я чуть менее уверенно.

Глава 45

Я иду к проходной для посетителей. Здание расположено отдельно от самой тюрьмы и похоже на кирпичный сарай.

Выходя из дома, я убедила себя, что поступаю правильно. Сейчас уверенности заметно поубавилось.

Я не пришла повидать Мэтти после оглашения приговора. Не навещала его в тюрьме. Никаких натянутых бесед через привинченный к полу стол в людном зале для свиданий. И тем не менее мне кажется, что я уже входила в эти ворота. Они мне знакомы, словно здесь и мое место.

– Вам назначено? – уточняет женщина на проходной. Голос скучающий. – Ваш пропуск для свиданий?

Я передаю ей заполненный документ, который получила по почте.

Мы находимся в крошечном кабинете с бежевыми стенами и коричневой плиткой на полу. Кто-то повесил здесь постер с картиной Моне «Пруд с лилиями». Уголки постера отклеились, и от этого комната выглядит еще более унылой.

У сотрудницы тюрьмы секущиеся волосы, кривые зубы и огромные очки. «Ей не к лицу, – думаю я. – Громоздкие».

Дженис назвала бы это тактикой избегания. Сосредоточить внимание на ком-то, чтобы не думать о себе. Не замечать своих чувств и роящихся в голове мыслей.

Так и есть.

Близится вечер, солнце садится. Я думаю о том, что мама сказала о погоде в тот день, когда мы гуляли на Парламент-Хилл, прямо перед звонком от Мэтти о его возвращении. Спустя пару месяцев обнаружили еще два трупа. Одна из убитых, бездомная, лишилась части головы – рабочий задел лопатой.

«Антропоморфизм. Возьми это слово на заметку». В тот день было так ясно и светло… Погода будто отражала наше настроение. А впереди ждало совсем другое.

Я мысленно встряхнулась. Соберись, Софи. Господи.

Сегодня с прошлым будет покончено. Стая воронов почуяла добычу.

Я заставляю себя сосредоточиться на происходящем, отгородиться от призраков. Дженис научила меня медитациям и куче упражнений для развития осознанности. Я говорю ей, что упражнения помогают, а сама никогда их даже не делаю. Вся эта хиппи-лабуда не по мне. Духу не хватает высказать ей это в лицо. Я столько всего ей не говорю…

Напоминаю себе, что нужно дышать, впитывать то, что меня окружает.

От ламп пахнет жженой пылью. В плафонах темные пятна дохлых мух. От включенного обогревателя воздух сухой, тяжелый. Трудно дышать.

Меня бросает в жар, подмышки потеют. От меня, наверное, пахнет, думаю я – и тотчас себя одергиваю. Какая разница, чем от меня пахнет и как я выгляжу? Я же не пытаюсь произвести впечатление на Мэтти. Или?..

Конечно, нет. Не хочу, чтобы в моей броне образовалась брешь, не более. Я ужасно боюсь увидеть, каким он стал, и не меньше боюсь, что он увидит, во что превратилась я.

– С такими мозгами, весь мир – твой лобстер[30], – сказал Мэтти, когда я получила школьную стипендию. Мама не поняла эту отсылку к сериалу «Дуракам везет».

В тот день он так мной гордился, говорил, что я могу стать кем захочу. Страшно, что он увидит, как низко я пала. Узнает, что не пошла в колледж, даже школу не окончила… Поймет, что все из-за него.

Не хочу, чтобы он имел надо мной власть. Не хочу доставлять ему это удовольствие. Если Мэтти действительно психопат, как говорят, его это порадует.

Если…

– Хватит! – командую я себе.

Глубокий вдох. Выдох.

Тихо играет радио. Мелодия из 80-х, под которую я любила танцевать. «Кармический хамелеон»[31].

Неужели это карма? Пожалуй. Встретиться с Мэтти, увидеть, во что превратилась его жизнь, – это плата за то, что я совершила?

Сквозь окно видна сторожевая вышка. Колючая проволока. Решетки.

Серый мир, в котором существует Мэтти. Преступление против личности. Наказание.

Заслужено ли оно?

Или наказать следует меня?

С сайта wordonstreet.com

Сфабрикованы ли доказательства против Мэтти Мелгрена?

Меня всегда смущали показания Грейс Кинан, сестры Нив Кинан, которую, как полагают, в Ирландии убил Мелгрен.

Напоминает дело, когда подозреваемый сознался в убийстве, о котором не мог даже вспомнить. И все потому, что полиция внушила ему ложные воспоминания и заставила так думать.

Копы сказали ему: «Мы уверены, что мозг блокирует воспоминания о травмирующем опыте. Мы хотим помочь вам все вспомнить».

Могло ли так случиться с Грейс Кинан, испуганной маленькой девочкой, пережившей ужасную трагедию? Могла она опознать Мэтти Мелгрена, потому что ее на это настроили полицейские? Она отчаянно хотела добиться справедливости для убийцы своей сестры, и не потому ли совершила страшную ошибку?

Ссылки:

https://mattymelgrentestimony.blog/+trial-transcript-grace-keenan-part-iii/

https://www.truecrimecasefiles.co.uk/+resources/idt-sh/ the_ nordic_confessions

Глава 46

Когда тебе двенадцать, кажешься себе взрослым, хотя это совсем не так.

То, что я в глубине души подозревала Мэтти, объяснялось не страхом. Да, наблюдались некоторые странные совпадения, однако если б не мама, едва ли я задумалась бы над ними. В это сложно поверить, но так и есть.

Мэтти был мне как отец. Я не спешила бы делать вывод о том, что он серийный убийца, только потому, что он водил такую же машину, как и человек с фоторобота. Только потому, что он хранил дома поводок. Или потому, что находился в той же деревне, где убили Нив Кинан.

Прямых доказательств его причастности к убийствам не было. Ни окровавленных ножей в платяном шкафу, ни расчлененных тел под половицами. Харпер Ли была права: люди видят то, что хотят увидеть. И, конечно, никто не хочет видеть своего любимого серийным убийцей.

– Люди – существа социальные. Мы запрограммированы доверять окружающим, – рассказывала Дженис на одном из первых сеансов психотерапии.

Меня к ней отправил врач из поликлиники. Я хотела получить рецепт на «Прозак», а доктор отказался выписать антидепрессанты, пока я не пообщаюсь со специалистом.

– Безусловно, больше всего мы доверяем родителям, – продолжала Дженис. – Именно они заботятся о нас, берегут от опасностей.

Я подумала о том, что мама сделала ровно наоборот. Привела в наш дом чудовище и ушла на вечеринку, оставив меня с ним наедине.

Однако вслух сказала другое:

– Я полностью ему доверяла. Чувствую себя такой дурой…

Дженис припечатала меня немигающим взглядом. Поначалу мне от него становилось не по себе, но со временем я привыкла.

– Ты была ребенком. Он был к тебе добр. Конечно, ты ему доверяла. Не вини себя за это.

Жаль, что чувство вины не отключается по щелчку пальцев. Против него не работают даже самые логичные аргументы.

Мне было страшно не от мысли, что Мэтти может оказаться Тенью, а оттого, что где-то на свободе разгуливал убийца.

До убийства в Грейстоуне жертвами становились только взрослые. Смерть Нив задала новое направление. У преступника изменились предпочтения. Его заинтересовали дети. И женщины, похожие на мою маму.

Я больше не жаловалась, что приходится возвращаться из школы в компании Беа. Задумалась о том, что в словах Мэтти было разумное зерно. И тревожные свистки, которые он купил для нас с мамой, уже не казались бессмысленным подарком.

Однажды я включила телевизор и попала на интервью с жителями Северного Лондона.

– После того как начались убийства, чаще ли вы задумываетесь о безопасности?

– Конечно! – ответила женщина, наклонившись к микрофону. – Я больше не выхожу на улицу ночью без сопровождения. Если мы встречаемся с друзьями, то после обязательно звоним друг другу сообщить, что добрались домой благополучно. Все так делают.

Местные жители встревожены, улицы патрулируют усиленные наряды полиции. И ничего не помогает. Появляются все новые жертвы.

В одной из передовиц газеты «Пост» автор спрашивал: «Что, если это не он, а она? Не потому ли убийце удается улизнуть? Может, все мы ищем не того? А она проворачивает ловкий трюк с исчезновением».

Идею подхватили другие газеты. В «Трибьюн» напечатали интервью с профессором Уилсоном, который выступал по телевидению в марте, вскоре после задержания Деса:

«Я убежден, что нападавший – мужчина. Серийные убийцы-женщины убивают ради собственной выгоды, как правило, из-за денег. И, безусловно, элементы сексуального насилия в совершенных преступлениях не вписываются в женскую психологическую модель».

Вдаваться в подробности «сексуальных элементов» профессор напрочь отказался. Полиции также удалось сохранить детали преступлений в секрете, кроме просочившейся в прессу информации о следах босых ног.

Еще высказывалась версия, что убийца – трансвестит. Или, как написали в одной газетенке, переодевается в женскую одежду, чтобы сбить с толку следствие.

Обсуждалось также, стал бы преступник называть жертвам свое настоящее имя, или же он использует псевдоним. Вездесущий профессор Уилсон объяснял ведущей, что для таких психопатов, как Тень, характерна любовь к играм, а также чувство превосходства и вседозволенности.

«Весьма вероятно, что, называя жертвам свое настоящее имя, он испытывает возбуждение, – размышлял вслух профессор. – То же чувство возникает от того, что его лицо – последнее, что они увидят перед смертью».

Прочим теориям, в особенности историям с переодеванием в женщину, недоставало правдоподобия. Вряд ли в них кто-то верил. Нам просто хотелось получить ответы, мы жаждали узнать правду. Нужно было увидеть смысл в происходящем безумии. Хоть как-то упорядочить хаос.

Мама хотела того же.

Она только что договорила с Мэтти и положила трубку. Я его не слышала, но мама отвечала односложно и выдерживала долгие паузы.

– Говорит, что на этой неделе возвращается в Лондон, – сообщила мама, и голос у нее звучал совсем не так, как в прошлый раз, когда мы ждали его возвращения из Ирландии. Тогда, получив от Мэтти сообщение, что он вернулся, мама велела мне одеваться, и мы тут же пошли его навестить. В тот день она говорила с воодушевлением, глаза ее горели; сейчас же они были пусты, как голые камни.

– Ты расстроена, – заметила я.

Мама промолчала. Из приемника донеслось:

«Полиция повторно допрашивает Грейс Кинан, двенадцатилетнюю сестру погибшей Нив…»

Я вернулась в комнату и села за уроки. На день рождения я получила от мамы письменный стол, и мне больше не приходилось заниматься на кухне. Я разложила книги и поставила в магнитофон кассету «Лаки стар».

– Как можно учиться под такой шум? – спросила мама из коридора.

– Мадонна – точно не шум, – возразила я, однако музыку выключила.

На следующий день была назначена контрольная по физике, и я хотела получить отлично. Меня устраивали только высшие баллы.

Через десять минут я вышла в туалет. Мама готовила ужин и по громкой связи говорила по телефону.

– Линда, я сама не своя. Он говорит, что возвращается в Лондон, а я даже не знаю, хочу ли его видеть.

– Не знаю, что добавить, Эми.

– Нужно позвонить в полицию. Я не вижу другого выхода.

Под грузом услышанного я упала на колени. Хотелось вбежать на кухню и напомнить ей о данном обещании. С другой стороны, надо было знать, с чем имеешь дело, и прежде дослушать до конца.

Линда заговорила, и я мысленно ее благословила.

– А что, если это не он?

– Что, если это он, а я бездействую?

Пауза. Вздох. И уже мягче:

– Что тебе подсказывает интуиция?

– Не знаю. – Мамин голос ломается, как стекло.

– Тогда я знаю. Прежде чем что-то предпринимать, дождись показаний свидетельницы.

– Но…

– Все будет хорошо, Эми. Доверься мне.

Так всегда говорил Мэтти.

Глава 47

Вскоре после его приезда мы втроем встретились в кафе «Ферко» в Хэмпстеде.

– Старейшая лондонская кофейня, – сообщил Мэтти, как заправский экскурсовод. – Настоящий символ города. Когда-то кофе здесь подавали в серебряных чашечках. Сейчас так не делают, зато выбор десертов… Печенье с марципаном убийственно вкусно.

При слове «убийственно» маму передернуло.

Обстановка в «Ферко» напоминала кафе по ту сторону «железного занавеса». Стены из темного дерева. Бархатная обивка кресел. Мраморные столешницы.

– Любимое место эмигрантов, – сказал Мэтти.

Еще бы!

Он жестом позвал нас к столику у окна и распростер руки. Мама неохотно позволила себя обнять.

– Все хорошо, Эми?

Она отвела взгляд:

– Может, заболеваю…

– Коварное время года, – подтвердил Мэтти. – Столько всего происходит…

Мама откашлялась, села, одернув юбку, и принялась угрюмо трогать приборы, поправлять салфетку.

Я крепко обняла Мэтти за нас обеих.

– Усы отрастил?

Он покрутил кончики:

– Как тебе?

Я помедлила с ответом:

– Сам на себя не похож.

– Не для того я их отрастил, чтобы выглядеть как раньше.

Весь обед он беспрестанно их поглаживал.

– Усы на месте, – шутила я.

Через неделю Мэтти сбрил их и начал отращивать бороду.

«Новый облик».

В тот день он выглядел счастливым, смеялся и шутил. Только лицо было бледным, а под глазами залегли темные круги. Несмотря на все его старания развеселить маму, настроение у нее было хуже, чем подмоченная репутация, как говаривала бабушка.

Официантка подкатила к столику тележку. Колеса подпрыгивали на ворсистом красном ковре, расставленные на подносе тарелки подрагивали и звенели. Она поправила на голове белый колпак и звучно осведомилась: «Торт?»

Мэтти, сияя, потирал руки.

– Чудесно! Я такой голодный!

– Ты вечно голоден, – сказала мама резко.

Я напряглась, почувствовала, что она вот-вот все испортит, несмотря на все мои уговоры. Она не давала ему ни единого шанса.

– Как поживает твоя мама? – спросила я, заполняя неловкое молчание, которое она намеренно, по-моему, спровоцировала.

– Отлично. Рада была меня видеть. Каждый день пичкала вкусностями. Я, наверное, растолстел… Что скажешь, Эми?

Мама чуть заметно пожала плечами, как будто большего он не заслуживал.

– Ей лучше? – снова спросила я, испытывая неловкость.

– Что значит лучше, тыковка?

– Ты говорил, что она болеет.

Он на мгновение замялся:

– Да, немного приболела. Сейчас все в порядке.

– Рада это слышать, – холодно сказала мама.

Мэтти хмыкнул:

– А уж она-то как рада…

– Можно, мы тоже когда-нибудь поедем с тобой в Грейстоун? – попросила я.

– Не боишься?

– Чего ей бояться? – Голос у мамы был холодным, как лед.

– Ты же знаешь, что произошло. Я сам там был. Искал ее.

Она сверкнула глазами:

– Искал?

– Девочка пропала, мы ее разыскивали. – Мэтти мотнул головой и тяжело вздохнул. – Бедные родители… От смерти ребенка не оправиться. Ее мама тебе ровесница, Эми. Даже немного похожа.

Он откусил половину эклера и облизнулся. Мама наблюдала за ним с отвращением.

– Как можно говорить об убийстве и спокойно лакомиться пирожными?

– А как иначе мне их есть?

Он старался смягчить ее, а она только огрызалась. Мэтти сменил тактику.

– Не нужно меня учить, Эми. Ты понятия не имеешь, каково мне пришлось.

Мама не ответила и только посмотрела на него поверх чашки.

– …Я его изучала, – объясняла она мне после ареста. – Ловила сигналы. Уверена была, что он проговорится и все встанет на свои места.

– Проговорится о чем?

– О своей причастности.

– Поймала?

– Нет. Напротив, чем больше слушала, тем больше ему верила и не знала, что думать.

…У меня все было наоборот. Передо мной сидел наш Мэтти, такой же, как всегда. Мой самый любимый мужчина на свете, человек, который заменил мне отца. Конечно, он не был убийцей.

До истории с кофтой.

Он увлекся рассказом:

– …ты не представляешь, сколько понаехало прессы… – И вдруг резко замолчал и вскочил со стула.

Из-за столика в глубине зала направилась к двери молодая женщина лет двадцати. Стройная. Невысокая. Темные вьющиеся волосы до плеч.

– Извините. – Мэтти коснулся ее плеча, когда девушка поравнялась с нами. – Кажется, вы забыли кофту.

– Что?

Он кивнул и лучезарно улыбнулся:

– Осталась висеть на спинке стула.

Незнакомка обернулась и посмотрела, куда он указывал.

– Какой у вас острый глаз! Ее почти не видно.

Он расплылся в улыбке:

– Рад помочь.

После этой истории мама смягчилась и включилась в разговор. Я же как язык проглотила.

Наши столики были на порядочном расстоянии друг от друга, но от Мэтти ничего не ускользнуло. Объяснение напрашивалось само собой. Он за ней следил.

Женщина того же возраста и внешности, как большинство жертв Тени.

Если б на этом все и закончилось, я, наверное, убедила бы себя, что все в порядке. Однако дальше он сделал то, что сделал.

Речь снова зашла о Нив Кинан. Сейчас я понимаю, что Мэтти хотелось выговориться. Должно быть, неспроста.

– Не понимаю, – сказала я, разбирая пирожное на части, чтобы съесть слой за слоем и оставить крем напоследок.

– Чего не понимаешь, тыковка?

– Почему в полиции думают, что ее тоже убил Тень? Она же ребенок, а все остальные жертвы – взрослые.

Мэтти подлил маме чай и наполнил свою чашку.

– Наверное, потому, что он сделал с ее пальцами на ногах.

Я поперхнулась, пирожное застряло в горле.

Скотленд-Ярд держал такие подробности в тайне. Ни о каких пальцах на ногах не сообщалось. Про то, что случилось с Нив, никто не знал.

Никто, кроме убийцы.

Глава 48

Я чувствую на себе взгляд. Женщина на проходной сверлит глазами мой затылок, пока я следую за лысеющим тюремным приставом с пятном кетчупа на лацкане. Наверняка расскажет обо мне друзьям в пабе, а те сгрудятся вокруг и будут ловить каждое слово. «Я ожидала другого, – скажет она. – На вид вполне нормальная. Сложно поверить, что он ее воспитал».

Знает ли она Мэтти? Общалась ли с ним хоть раз?

Глупо. С чего бы? Это не детский лагерь.

Сотрудник тюрьмы проводит по мне металлоискателем, просит выложить содержимое сумочки в серый лоток, как бывает на досмотре в аэропорту, и пропускает через рентген. Осторожно берет двумя пальцами гигиенический тампон, изучает.

– Это не бомба, – смущаюсь я.

– Придется все оставить здесь, – бесстрастно сообщает он. – Личные вещи брать с собой не разрешается.

– Даже телефон?

– Телефоны запрещены.

– Что, если… – Я замолкаю на полуслове.

– Если что?

Я нервно мну руки:

– Что, если возникнет проблема?

– Подзовете охрану.

– Подзову?

– У вас ограниченное посещение. Будете общаться по телефону через стекло. Его приведут после вас.

Я выдыхаю, расслабляю плечи, радуюсь, что Мэтти не будет наблюдать, как я вхожу, что смогу подготовиться и встретить его с правильным лицом.

– Ясно, – говорю. – Хорошо.

Он смеется, и в его смехе есть что-то недоброе.

– Первый раз в тюрьме, надо думать?

Выдавливаю улыбку:

– Так очевидно?

– Мне – да. Первый визит – и сразу к Мелгрену… Вы – писательница или вроде того?

Удивляюсь, что он ничего не знает, и тут же чувствую облегчение. Значит, меня не разглядывают под микроскопом. Мэтти играл такую важную роль в моей жизни; странно, что не всем известно, кем мы приходимся друг другу. Приходились…

– Пару месяцев назад к нему заглядывал один холеный тип в лакированных ботинках. Понимаете, о чем я. Сказал, что пишет биографию Мелгрена. Я ему объясняю, что таких, как Мэтти Мелгрен, не надо рекламировать, а он и слушать не хочет. Говорит, что люди никак не наедятся историями про Тень. Все хотят знать, почему он убивал. Никак в толк не возьмут, как человек, у которого было нормальное детство, мог до такого дойти. Я считаю, что некоторые рождаются негодяями, а он думает, что монстров создает общество. «Младенец всегда чист», – говорит. Я его видел, когда он уходил. Сжался весь, усох… Больше, судя по всему, не возвращался.

Я не знаю, что ответить.

– Сигареты есть? – спрашивает пристав, видя, что из меня плохой слушатель.

Отрицательно качаю головой.

– Еда? Напитки?

– Нет.

– Кошелек нужно оставить.

– Хорошо.

– Тут есть шкафчики. Жетоны нужны?

Будто это парк аттракционов и я пришла веселиться.

– Жетоны? Для чего?

– Чай, кофе, – говорит он четко и медленно, словно я плохо слышу. – В автомате продаются горячие напитки. Платить жетонами.

– Нет, ничего не нужно.

Пристав пожимает плечами – мол, как хотите. Затем находит для меня шкафчик, стоит рядом со мной и наблюдает, как я кладу вещи. Чтобы руки не тряслись, прижимаю локти к телу. Надеюсь, что он не заметил.

С лязгом захлопываю металлическую дверцу.

Он упирает руки в бока:

– Готовы?

– Да, – отвечаю я, хоть это и неправда. Я никогда не буду готова.

Глава 49

– Готова? – спрашивает мама.

Мы стоим на почте в очереди за марками. Королевская почта. Когда мы только переехали в Великобританию, я думала, что это личная почта королевы, чтобы простой народ мог писать ей письма.

На обратном пути мама предложила зайти за блинчиками в ларек в Хэмпстеде. Я отказалась, сказав, что не голодна.

– Ты же ничего не ела. Надеюсь, ты не на диете?

Мама придерживалась строгих нравов по поводу подростков.

Нет, я не пыталась сбросить вес. Просто кусок в горло не лез. С того самого случая с кофтой у меня пропал аппетит, и любая еда на вкус была как картон.

Мама как раз говорила мне о том, как я красива такой, какая есть, когда рядом с нами возникла старушка.

– Амелия-Роуз? – Она замигала.

Соседка Мэтти, та самая «Суп-с-мацой». Из сетчатой сумки торчали банки с консервированным хреном и маринованными огурцами «Миссис Элсвуд».

Мама одарила ее вежливой улыбкой и осведомилась, как ее дела. Старушка вытянула шею и, понизив голос, сообщила:

– Вчера ко мне приходили…

– Кто?

– Полицейские, – гордо ответила миссис Коэн. – Поздно, ближе к восьми вечера. Я уже успела переодеться в ночную рубашку.

– Что они хотели? – спросила я, сложив на груди трясущиеся руки.

– Искали Мэтти.

Мне как будто вспороли живот. Вот-вот вывернет. Не знаю, что почувствовала мама, только лицо у нее стало белым как мел.

– Что спрашивали?

Миссис Коэн поставила авоську на землю, развела ладони, будто взвешивала фрукты.

– Странно все это.

– Что именно? – В мамином голосе промелькнуло нетерпение и что-то еще. Кажется, паника.

– Выясняли, видела ли я, что он приходил поздно в ночи убийств. – Она закрыла глаза и покачала головой. – Ну и дела…

Мама так сжала ручку сумочки, что побелели костяшки. На виске запульсировала жилка.

– Не думают же они…

– Мэтти? Такой мужчина? Конечно, нет. Сказали, что так положено. Проверяли всех одиноких мужчин в Кэмдене. «Протокол» у них такой.

Мама прочистила горло, прежде чем заговорить:

– И вы смогли…

Старушка смотрела на нее в замешательстве. Поправила очки, словно это помогало лучше слышать.

– Смогла что, дорогая?

– Подтвердить, где и когда он был, – пояснила я. Мое сердце заходилось.

Миссис Коэн похлопала меня по руке. Ладонь у нее была теплая, ногти покрыты коралловым лаком. На пальцах старомодные кольца «Ярдли Лавендер».

Забавно, как работает память… Я прекрасно помню, как она выглядела, как было душно от горячих батарей, как пахло жженой пылью. И совсем не припоминаю, что же я сказала дальше, от чего стал гореть желудок и к горлу подступила тошнота.

– Я не смогла ответить. В моем возрасте… – Она задумалась. – Я сказала им, какой Мэтти чудесный человек. Вежливый, услужливый, дай Бог ему здоровья. Работает так много, сколько времени проводит в кризисном центре… Надеюсь, начальство его ценит.

– Вы сказали об этом полиции? – уточнила мама.

– О чем?

– Что он работает допоздна.

– Нет, дорогая, не говорила. Думаешь, стоило?

– Нет, не думаю.

Прозвучало это неуверенно.

– Ты поверила? – спросила я у мамы, когда мы сели в «Вольво» и тронулись в сторону дома. Сердце мое бешено колотилось.

– Чему?

– Что полиция приходила к ней просто так?

Она тяжело вздохнула:

– Честно, я уже не знаю, чему верить.

Все оставшееся время мы молчали. Я смотрела в окно, мама – на дорогу.

Тем вечером курьер привез охапку цветов. Двадцать четыре розы с длинными стеблями и открытка с медвежонком, обнимающим красное сердечко. На обороте почерком Мэтти: «Ты – смысл моей жизни. М.».

Не разворачивая упаковки, мама оставила цветы на кухонном столе.

К утру розы завяли.

Глава 50

Мой мир рухнул через три дня после того, как увяли цветы. Мне дали грамоту за успехи в английском, а Джоуи Питерсон похвалил мои кроссовки. День обещал быть замечательным.

Я вышла из школы после нетбольной[32] тренировки, раскрасневшаяся; собранные в хвост волосы растрепались. Мама ждала у ворот.

Со мной было несколько девочек, также получивших свою дозу адреналина и эндорфинов. Мы возбужденно болтали и придумывали друг другу глупые прозвища.

– Лиза Джексон, тебя можно звать КМШ.

«Красивая молодая штучка», как в свежем хите Майкла Джексона.

– А Рейч будет Крекером.

– Крекером?

– Рейчел Джейкобс, «Крекеры Джейкобс». Ясно?

– Я не…

– Или хочешь быть сырным печеньем? Поддержи, Софи!

– Как ты меня на площадке?

– Ха-ха…

– Тебя, наверное, отберут в команду, Софи, – вмешалась Лиза. – Ты сегодня зажигала.

Я вспыхнула от удовольствия:

– Ты так думаешь?

– Да. У тебя все классно получается, как раньше.

Стараясь сохранять невозмутимый вид, я отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Я действительно вернулась в форму. Гора упала с плеч, а до этого, с тех самых пор как опубликовали фоторобот, меня словно придавили бетонной плитой. Я пропускала простые передачи, роняла мяч. Сегодня обошлось без ошибок, и я дважды заработала нам очки.

Прошло уже три дня с тех пор, как мы столкнулись с миссис «Суп-с-мацой», а к нам никто не приходил, не стучал в дверь и вопросов не задавал. Даже мама расслабилась. Полиция, очевидно, исключила Мэтти из списка подозреваемых. Беспокоиться было не о чем. Ирландия, показания свидетелей и даже эпизод с кофтой ничего не значили.

– О чем я только думала, – сказала мама. – Какая глупость.

– Я же говорила.

– Если честно, ты ни капли не сомневалась?

– Нет, – солгала я.

Мы с подружками выбежали из дверей школы.

– Софи, это твоя мама? Там, у ворот…

* * *

Она меня увидела и помахала. На ней был костюм, в котором она ходила на работу, и оранжевый дождевик.

– Увидимся, – промямлила я на прощание и зашагала к маме. Руки в карманах, лицо горит.

Остальные неторопливо побрели прочь. Они шагали так близко друг к другу, что руки соприкасались, головы покачивались в такт, и было не разобрать, где чьи волосы.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела я.

– Проезжала мимо и решила тебя подбросить.

– Проезжала мимо? Почему ты не на работе?

Она заерзала, убрала прядь волос за ухо:

– Ушла пораньше.

Я подумала о пустых бутылках в мусорном ведре.

– Господи, тебя уволили?

– Нет, конечно. Пойдем. Я окоченела, пока тебя ждала.

– Тебя никто не просил, – пробормотала я.

Подружки ушли уже далеко, но все еще слышно было, как они смеются. Я не сомневалась, что смеются над нами. Мы молча подошли к машине. Веселая компания скрылась из виду, и пока мы садились, я остыла и уже не злилась на маму. День был слишком хорош, чтобы провести его в плохом настроении.

– Я два раза забросила, – похвасталась я. – Наверное, меня возьмут в команду.

– Замечательно, дорогая.

– Мне вручили грамоту за английский, за эссе о предательстве в шекспировском «Цезаре».

– Чудесно.

– Миссис Квиналт говорит, что я очень наблюдательная.

– Просто фантастика.

Как с роботом разговариваешь.

Она припарковала машину у дома, выключила двигатель, а отстегиваться не спешила.

На меня вновь упала тяжелая плита.

– Что случилось? – спросила я, хотя уже обо всем догадалась по ее взгляду.

Казалось, ей сложно держать равновесие, сосредоточиться. (После суда над Мэтти она смотрела так всегда. Хотя, возможно, все из-за таблеток.)

Мама глубоко вздохнула и повернулась ко мне. Время замерло. Вот она открыла рот, шевелит губами. Я услышала, как кто-то ахнул. Поняла, что это я.

– Софи, я…

Она хотела взять меня за руку, но я не дала.

– Почему? – прошептала я.

В ушах звенело. Я вцепилась в ручку. Почувствовала, как кислота жжет мне горло.

– Эти женщины… – Мамин голос доносился откуда-то издалека, из-под воды. – Исчезновения…

– Потому что…

Мама нахмурилась:

– Почему «потому что»?

Я не могла заставить себя ответить и только качала головой.

Иногда мне становится интересно, что, если б она выпытала у меня ответ? Если бы я сказала ей правду, преодолела разделявшую нас пропасть…

Уже не важно. Мы так и не открылись друг другу. Вместо этого расходились все дальше и дальше, как два жалких плота, дрейфующих в открытом море.

В кармане рядом с пассажирским сиденьем лежал тревожный свисток, который Мэтти купил для мамы. Мой висел на школьном рюкзаке.

«Никогда не знаешь, когда они пригодятся. Что бы я делал, если б с вами что-нибудь стряслось?»

Мэтти, который любил нас и берег. Мэтти, которого осудили за убийства. В том числе за смерть девочки, чуть ли не вдвое младше меня. Девочки, чье лицо было так изувечено, что родители не смогли ее опознать.

Новый прилив желчи прокатился по пищеводу. Меня затрясло.

А потом наступила темнота.

Глава 51

Я сидела с мамой на кухне и грела руки о чашку со сладким чаем.

– Поможет справиться с потрясением, – объяснила она, разливая чай, и тем не менее к своему не притронулась.

Над ее головой виднелся прикрепленный к холодильнику магнит с фотографией и разноцветной подписью «Памятный день». На фото мы втроем широко улыбаемся в камеру. «Сыр!». Я прижимаюсь к Мэтти, мама прикрывает глаза от солнца.

Я встала, отцепила магнит с фото и положила на стол.

– Что ты делаешь?

Я пожала плечами и вгляделась в лицо Мэтти.

– Убийство, – сказала мама, ни к кому не обращаясь. – В голове не укладывается. Все, что я раньше говорила… – Она покачала головой и опустила взгляд в чашку. – Боже, что, если он думает… Я имею в виду, кто…

Я слушала вполуха, смотрела в глаза Мэтти и думала о прогулке на Брайтон-Бич. Это он придумал сделать магнит. «Сувенир, – предложил он. – На память о…»

Мимо проходили смеющиеся девчонки, он потерял мысль и так и не сказал, о чем должен напоминать магнит.

Мне остается только гадать. О нашей любви? О том, что когда-то все было безоблачно?

Неужели он все спланировал? Неужели вся наша жизнь служила только прикрытием? Хитроумным маневром, чтобы выглядеть обычным, скрыть свое истинное лицо? Мы, как пешки, нужны были, только чтобы защищать короля? Или все было взаправду? Любил ли он нас? Неужели произошла страшная ошибка?

В тот далекий день в кафе все было очевидно; теперь я вглядывалась в его глаза, похожие на мои, в поисках ответов. Я уже ни в чем не была уверена.

Мог ли мужчина, который обнимает меня на фото, который сидел со мной по ночам, чтобы я не боялась, и приносил мне любимое мороженое, быть монстром, убивающим в темноте? Мог ли он задушить и забить до смерти всех этих женщин? Неужели руками, которыми он потешно перебирал мои пальчики на ногах, он изуродовал маленькую девочку?

Я положила лоб на костяшки пальцев и зажмурилась. Хотела выбросить из головы весь этот кошмар, ноющее чувство вины.

Мама нежно сжала мою руку:

– Все будет хорошо. Знаю, как сложно поверить, и все же…

Я отмахнулась и скривила губы.

– Как ты можешь так говорить?

– Просто хочу сказать…

– Что именно, мама? Совсем недавно ты говорила Линде, что пойдешь в полицию. Сейчас утверждаешь, что он не убийца. Знаешь, каково мне с тобой жить? Постоянные качели. Если б не ты…

Она прикрыла рот рукой:

– Думаешь, это сделала я? Господи Боже!

– Что сделала?

– Вызвала копов? Считаешь, я на такое способна?

Из меня выпустили воздух, кости превратились в желе. Мама сидела, склонив голову, постукивала пальцами по чашке, кусала губу.

Маме тридцать два; молодая и красивая, в этот момент она была похожа на старуху. С лица сошел цвет, спина сгорбилась. Глаза бледные и водянистые.

«Старайся – не скроешь. Всегда ясно, кто поступил дурно, – предупреждала меня бабушка, грозя пальцем. – По лицу видно».

Я высматривала в зеркале признаки, которые меня выдали, и ничего не находила. Только бабушка была права – ей всегда было ясно, кто провинился.

«Вы с твоей мамой для меня – как открытая книга. Правда же, Амелия-Роуз? Книга…»

Я раньше так не умела, а сейчас легко считываю эмоции на мамином лице. Боль. Страх.

Вина.

– Так это ты? – Голос у меня дрожит. – Ты позвонила в полицию?

– Как у тебя язык поворачивается такое спрашивать? – ответила она слишком поспешно, хотя отрицать не стала.

Я тоже ей не ответила.

Глава 52

Я погасила свет и в окно наблюдала за припаркованной напротив нашего дома машиной с ржавым крылом. В темно-синем салоне двое мужчин уже минут десять не сводили глаз с нашей квартиры. Уже минут десять.

Мэтти учил меня доверять инстинктам: «Если тебе кажется, что что-то не так, скорее всего, так и есть. Не медли, а то будет слишком поздно».

– Мам!

Она ушла к себе «прилечь».

– Мама, иди сюда. За нашей квартирой следят.

Дверь ее комнаты открылась, мама вышла в розовой сорочке и тапочках. Глаза красные от слез, волосы спутаны.

– Что значит «следят»?

Я показала в окно:

– Вон там.

Мужчины выбрались из машины и перешли улицу к нашему дому. Через тридцать секунд раздался звонок домофона.

Мама округлила глаза и бросила на меня быстрый взгляд.

– Пойду оденусь.

Снова позвонили. Я ответила.

– Да?

– Миссис Бреннан?

Я не стала его поправлять.

– Кто это?

– Детективы из Скотленд-Ярда, сержанты Дакворт и Джонс. Можно войти?

Скотленд-Ярд? Мои мышцы напряглись, грудь сжалась.

– У вас есть удостоверение? – Уроки Мэтти пошли на пользу.

– Конечно.

Я хотела прогнать их и спрятаться под кровать. Хотела, чтобы Мэтти успокоил меня, что это всего лишь плохой сон и что он посидит со мной, пока я не усну.

Вместо этого я сказала им подниматься на второй этаж.

Когда раздался дверной звонок, я посмотрела в глазок и попросила показать значки. Они показали удостоверения. Мне вспомнилось, как Мэтти расклеил на окнах стикеры, будто у нас есть охранная система. Как он говорил, что, в отличие от мультяшных злодеев, у плохих людей нет рогов.

– Откуда мне знать, что документы настоящие? – спросила я.

Пришедшие не были похожи на полицейских. Чем-то напоминали моего учителя по математике.

Тот, что повыше, Дакворт, как я выяснила позднее, предложил позвонить в Скотленд-Ярд и проверить их имена и номера значков.

Вернулась мама. На ней были джинсы и свитер, которые, судя по всему, она взяла из корзины для грязного белья. Ноги босые, рукава вытянутые. От этого она выглядела беззащитной, как ребенок. Точно как в день нашего прибытия в Лондон.

– Все в порядке, – сказала мама. – Пусти их.

Она говорила так, будто не удивилась приходу полиции. Что еще она сделала? Чего еще ждала?

– Вы Амелия-Роуз Бреннан? – Полицейский взглянул на облупившийся лак на ее ногах.

Мама кивнула.

– Это ваша дочь?

– Да. Софи.

Я практически слышала, с каким трудом она оторвала язык от неба. У меня тоже пересохло во рту; сердце билось, будто отчаянно рвущийся наружу зверек.

– Что случилось?

Я сложила руки на груди и широко расставила ноги. Так стоял Мэтти, когда мы встретили Деса на Парламент-Хилл. Ни в жизни я не выдам им своего страха.

Ответ Джонса предназначался маме:

– Нам известно, что вы состоите в отношениях с Мэтти Мелгреном. Это так?

Она переступила с ноги на ногу, потянула рукава и спрятала в них ладони.

– Да, все верно.

– Как давно вы встречаетесь?

Мама замялась:

– Около шести лет.

Дакворт вынул блокнот из кармана пиджака и сделал пометку. Мне стало не по себе от того, что все наши слова записываются.

– То есть мистер Мелгрен не является отцом вашей дочери?

Мама вспыхнула, поправила длинные немытые волосы:

– Я была замужем за другим человеком, когда родилась Софи.

Джонс мягко улыбнулся и сообщил, что только хотел уточнить, кем ей приходится Мэтти.

– Известно ли вам, что сегодня утром он был арестован?

– По делу об убийствах в Северном Лондоне, – уточнил Дакворт, не сводя с нас пристального взгляда.

Комната закружилась. Однако я себя не выдала. Закусила щеку и сосредоточилась на точке на стене, чтобы сдержать слезы.

– Да, – ответила мама. – Я слышала.

Полицейские закивали, будто она сдавала экзамен.

– Можем мы присесть? – спросил Джонс. – Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, если вы не против.

– Конечно.

Я, как лунатик, прошла мимо них в гостиную. Сердце рвалось из груди.

– Мне стоит позвонить адвокату? – спросила мама.

Что она натворила?

Дакворт улыбнулся и покачал головой:

– Мы всего лишь уточняем некоторые сведения.

– Хорошо.

– Где вы познакомились с Мэтти Мелгреном?

Мама ответила не сразу. Наклонила голову и почесала затылок.

– Еще в Массачусетсе. Он тогда искал в Штатах работу.

Новость меня поразила. Я всегда считала, что они познакомились в ночь, когда мама пошла «расслабляться» с Линдой. Не то чтобы мама часто заводила знакомства в барах. Насколько мне было известно, с тех пор как мои родители расстались, Мэтти был ее первым мужчиной.

– Когда вы сошлись вновь?

– Он переехал в Лондон вскоре после нас и нашел меня.

– У вас были романтические отношения с ним в Массачусетсе?

– Я тогда встречалась с другим.

Я заметила, что она не дала однозначного ответа на вопрос, хотя полная картина сложилась у меня намного позднее.

– И, снова встретившись в Лондоне, вы сообщили ему, что у вас есть дочь? Многих мужчин это оттолкнуло бы.

– Не Мэтти.

Мне хотелось это подтвердить, но слова застряли в горле.

– Вы помолвлены? – спросил Дакворт.

Мама залилась краской.

– Мы собираемся пожениться.

– Дату уже назначили?

– Пока обсуждаем…

Джонс дружелюбно улыбнулся:

– Некоторые не спешат остепениться, им нужно время.

Мама благодарно закивала:

– Так и есть.

– Он жил здесь?

– Часто оставался у нас. Он ценит свободу и считает важным сохранять независимость.

– Вы можете охарактеризовать ваши отношения? – уточнил Дакворт по-деловому, совсем не так, как Джонс.

– Мы много времени проводили вместе. Он прекрасно относился к Софи.

Я хотела в подробностях рассказать полицейским о чудесном времени с Мэтти, но все еще не могла вымолвить ни слова.

– Он был с вами по вечерам? На выходных?

– Да, часто.

– Часто?

– Мэтти много работает в кризисном центре.

Полицейские переглянулись.

– Нет никакого кризисного центра, миссис Бреннан.

У меня сердце ушло в пятки. В ушах звенело.

– Здесь какая-то ошибка, – упрямо не верила мама, качала головой. – Он всего пару недель назад говорил, что у него дежурство.

Джонс подался вперед, прижав к груди сплетенные пальцы.

– Когда именно?

– В день, когда напечатали фоторобот, – ко мне наконец вернулся голос, – и показания свидетелей.

Дакворт что-то записал в блокнот.

– Мы хотели бы уточнить у вас кое-какие даты, мадам, был ли Мэтти с вами в эти вечера.

Мама согласилась и трясущимися руками принесла свои старые дневники. У меня тоже дрожали руки, и, чтобы никто не увидел, я на них села.

Джонс перечислил интересующие их даты. Все были знакомы мне из газет. В эти дни пропадали женщины. Их мучили, убивали и выбрасывали, как мусор.

Комната закружилась. Кровь отлила от головы. Не хватало воздуха.

– Итак, Мэтти в эти вечера и ночи с вами не было?

– Думаю, нет, – прошептала мама еле слышно.

Джонс не успел открыть рот, как мама перебила его. Ни с того ни с сего она будто проснулась, замахала руками, как ветряная мельница, глаза ее загорелись.

– Мэтти не мог этого сделать! – Мама говорила слишком оживленно, проглатывая слова. – Когда убили ту бедную девочку, он гостил у родителей в Ирландии. Если б он был причастен, на одежде осталась бы кровь, так? Родители заметили бы. Он не смог бы ее скрыть. Вы арестовали не того. Как и в прошлый раз, – закончила она с торжествующим видом. – Когда посадили разнорабочего.

Джонс облизнул губы и набрал воздуха в легкие.

– Они не могли заметить, – сказал он вкрадчиво.

– Конечно, заметили бы. Они жили под одной крышей!

– Родители Мэтти ничего не могли заметить, миссис Бреннан, потому что оба они мертвы.

Мама свела брови, покачала головой:

– Что? Нет!

– Отец погиб на охоте еще в семидесятых. Несчастный случай. Мать – пару лет назад при ограблении. Ей проломили голову топориком. Виновные так и не были найдены.

– Топориком? – повторила я шепотом.

Полицейский пристально посмотрел на меня.

– Да. Что такое?

Я только помотала головой:

– Ничего.

Бабушка непременно спросила бы: «Ты что-то натворила?»

– Ему нравится камуфляж, да? – спросил Дакворт себе под нос, будто в задумчивости.

– Простите? – переспросила мама.

– Штаны защитного цвета.

– Мэтти такое не носит, – сказала я.

– Возможно, вы просто его в них не видели.

– Не его стиль. Он любит кашемир и туфли-оксфорды.

Вмешался второй детектив:

– Миссис Бреннан, позвольте задать вам личный вопрос. – Он покосился на меня. – Будет лучше, если мы поговорим наедине.

Мама кивнула и жестом показала мне уйти в свою комнату. После того, как полицейские рассказали о родителях Мэтти, она не проронила ни слова.

Мне было интересно, подумала ли она, как и я, о топорике в спортивной сумке Мэтти, когда полицейские рассказали про убийство его мамы.

Я на секунду засомневалась, стоит ли упрашивать ее разрешить мне остаться, однако быстро сообразила, что узнаю больше, если уйду с глаз и оставлю дверь открытой.

Джонс дождался, пока я их покину, затем прочистил горло:

– Мэтти когда-то обижал вас, миссис Бреннан? Причинял вам боль физически или сексуально?

По маминому голосу было слышно, что ей неловко.

– Конечно, нет.

– А в ваших… интимных отношениях он когда-либо предлагал связывание или что-то жестокое?

– Нет. Боже…

– Анальный секс? – Дакворт, в отличие от Джонса, даже не пытался соблюдать приличия.

– Я христианка, детектив.

– Значит, нет?

– Разумеется.

– Он никогда не обижал вашу дочь? Никогда не распускал руки?

– Нет, никогда.

Живот скрутило, к горлу подступила тошнота. Я никогда ей не рассказывала про тот случай, когда Мэтти не мог найти полотенце. Сама не могла разобраться, что это было и считалось ли неприличным.

– Вы замечали грязь на его камуфляжных штанах? – спросил Дакворт.

– Что?

– Вы замечали…

– Моя дочь уже сказала вам, что он не носит такую одежду.

– А в его квартире? Что-то замечали? Пятна, плохой запах? Что-то странное?

Мама ответила «нет» слишком поспешно. Наверное, мы обе в этот момент подумали о «засоренных трубах».

– Как он относится к женщинам? – не унимался Дакворт, перескакивая с одной темы на другую.

Вероятно, они поступали так намеренно. Хотели застать врасплох, как в сериале про Перри Мейсона[33].

– Женоненавистничество? – подсказал Джонс. – Плохой опыт?

Мама усмехнулась:

– Едва ли. Он – самый обаятельный мужчина, которого я видела.

– Может, он жесток к животным?

– Думаете, я бы стала с таким встречаться?

– Камуфляжные штаны у него коричневые или зеленые?

– Почему вы меня все время о них спрашиваете?

Тогда мы не знали, что в грязи рядом с трупом Нив Кинан обнаружили лоскут цвета хаки, и он совпал с образцом волокон, найденных на Хэмпстед-роуд-лок.

Детективы ответили вопросом на вопрос. Тактика уклонения, которую я впоследствии хорошо освоила.

– Он когда-либо оставлял здесь что-то на хранение?

– Нет.

– Просил лгать?

– Нет!

– Хорошо. Не взглянете ли вы на фотографии?

– Какие фотографии?

– Давайте пригласим вашу дочь. Пусть тоже посмотрит.

Я вошла раньше, чем они успели меня позвать. Джонс понимающе улыбнулся.

– У меня дочь твоего возраста, – объяснил он.

Я не стала ему улыбаться, чтобы он не подумал, что мы с ним теперь в одной команде.

Нам показали фотографии нескольких жертв. На Шерил Норт была одна золотая сережка, похожая на ту, что мама нашла в квартире Мэтти. Хотя это было так давно, что я не смогла бы сказать наверняка, одинаковые ли они. У Фэры Лоусон содраны ногти – пыталась отбиваться от нападавшего. У Джеммы Николс разрублена рука. «Ты хоть представляешь, с какой силой надо ударить, чтобы разрубить кость?».

– Понимаю, сложно на это смотреть, – начал Дакворт. – Однако, если вы припоминаете…

Я ответила, что ничего знакомого на фотографиях нет, прежде чем мама успела что-то сказать. У многих есть топорики. Сережка могла быть чьей угодно. И что с того, что однажды Мэтти вернулся с исцарапанной рукой?

Наконец детективы ушли, вложив маме в руку по визитной карточке.

– Вам лучше не общаться с журналистами, – сказал Джонс. – Иначе они от вас не отстанут.

– С чего им с нами разговаривать? – удивилась я.

Он проигнорировал мой вопрос, пожелал спокойной ночи и посоветовал запереть дверь.

Глава 53

Когда я вспоминаю о том, что было дальше, дни сливаются в запутанный клубок обрывочных видений. Калейдоскоп воспоминаний. Беспорядочных и бессмысленных.

Зато отлично помню чувство вины. Я испытывала ее, как испытывают физическую боль от сломанной ноги или ножевого ранения. Она меня изматывала, так что я не могла ни двигаться, ни дышать.

Ночью меня мучили кошмары, я просыпалась в поту, хватала ртом воздух. Не могла есть, не могла спать. Меня все время трясло.

Пробовала молиться, только после «Отче наш…» не находила слов. То есть слова я помнила, просто не считала себя вправе их произносить.

Что, если все это было ужасной ошибкой?

Я думала о сережке в квартире Мэтти, о топорике, о том, что он врал нам про кризисный центр. Про все те случаи, когда он якобы дежурил. Думала про Нив Кинан, чье изуродованное лицо не могли опознать даже родители. О Джемме Николс, которую нашли в кустах совсем близко от нашего дома. О том, как Мэтти смеялся, когда узнал, что ее поначалу приняли за манекен.

Думала о его погибших родителях, у которых он «гостил». И о том, что именно он предложил мне собирать газетные заметки об убийствах.

Затем я подумала о том, что мама сказала полицейским. Когда-то раньше уже задерживали не того. Что, если это произошло снова? Или что, если убийцей действительно был тот разнорабочий?

Думала о том, как сильно любила Мэтти, и о том, что смогла бы распознать серийного убийцу. Представляла его добрый взгляд, морщинки вокруг глаз, когда он смеялся. Вспоминала, как он всегда заступался за меня. Убийцы так себя не ведут. Не могут.

А психологический портрет преступника? Мэтти не был одиноким и прекрасно чувствовал себя в обществе. Уж если на то пошло, описание полиции скорее подходило не ему, а маме.

Едва мне удавалось убедить себя в его невиновности, как другие воспоминания разносили стройную теорию на куски, заставляя меня усомниться в собственных рассуждениях. Вечер, когда мы заказали пиццу. Сумасшедшая поездка.

Мэтти любого мог переиграть, заставлял других думать, что они преувеличивают и слишком остро реагируют.

«Ты серьезно думаешь, что я целился мячом тебе в лицо?»

«Я не думал, что тебе нечем дышать».

«Расслабься, Софи. Я же пошутил».

Что, если он не шутил? Что, если намеренно делал мне больно? Хотел меня по-настоящему напугать.

Я не знала, чему верить, и даже чему я хочу верить.

– У меня живот болит, – пожаловалась я маме. Старая уловка. – Кажется, я заболеваю.

Она лежала в кровати, хотя должна была встать еще полчаса назад. По виду, спала она не лучше, чем я.

– Ты идешь в школу, – твердо сказала мама, несмотря на то что очевидно не планировала идти в офис.

Я решила, что правда сработает лучше, чем притворная болезнь.

– Не могу. Пожалуйста, не заставляй меня.

Она глубоко вздохнула, похлопала по кровати, чтобы я села рядом. Я устроилась на краешке, ковыряла заусенцы.

– Я не в состоянии. Разреши мне остаться дома хотя бы сегодня.

Мама ответила не сразу, и я посчитала это хорошим знаком. Детская ошибка, могла бы и догадаться.

– Если прятаться под одеялом, лучше не станет и ничего не изменится. Не буду врать, сегодня в школе будет непросто. Тебе, наверное, еще никогда не было так сложно. И поэтому ты должна пойти.

– Это же нелогично.

Она положила ладонь мне на руку, что значит, собиралась прочитать мне лекцию.

– Смелость проявляется не на войне и не в геройстве. Смелость – это когда ты делаешь правильные вещи, несмотря на смертельный страх. Понимаю, как ты боишься. Друзья будут тебя обсуждать, возможно, даже винить. Будет чертовски трудно, но если ты с этим справишься, ничего уже тебя не испугает.

Я прикусила язык и подобрала с простыни оборванную нитку. Сквозь задернутые шторы струился солнечный свет. С улицы доносился смех и пение птиц. Все это казалось таким неуместным. Наглым вторжением.

– Но…

– Ты идешь, – не уступала мама. – Решено.

Я хотела все ей рассказать. «Одна голова хорошо, а две – лучше. Поговори со мной, Софи…»

Только мы уже много лет не разговаривали по душам. Моим главным советчиком, которому я доверяла все свои тайны, был Мэтти. Только не в этот раз. Теперь мне не с кем было поделиться.

Мама погладила меня по руке и пообещала, что все обойдется и люди добрее, чем я себе представляю.

Она не понимала главного: меня страшило не осуждение окружающих, а вердикт, который я вынесу себе сама.

Глава 54

Слухи – это воронка. Как ни старайся, тебя засасывает, утаскивает под воду.

Ровно через четыре часа после того, как в нашу дверь позвонили детективы, полиция провела пресс-конференцию. Гарри Коннор сидел на возвышении за длинным столом и, обращаясь к собравшимся журналистам, рассказывал о проведенном аресте по делу об убийствах в Северном Лондоне и о том, что задержанному, известному как Тень, уже предъявлены обвинения.

«На нашу горячую линию поступил анонимный звонок. Проверяя полученную информацию, мы вышли на Мэтти Мелгрена, психолога-консультанта из Кэмдена. Он обвиняется в убийстве восьми женщин, совершенных в Северном Лондоне с 1981 года, а также в убийстве восьмилетней девочки в ирландской деревне Грейстоун».

В его голосе не было ни нотки триумфа, ни капли злорадства. Только поникшие плечи намекали на то, что он действительно чувствовал. В последнее время я тоже ходила с опущенными плечами. Метафорический вес наносил физический урон.

«Нам удалось связать Мелгрена как минимум с восемью убийствами в Северном Лондоне, хотя подозреваем, что погибших от его рук могло быть намного больше. Возможно, на несколько десятков больше». Коннор выдержал паузу, чтобы информация усвоилась.

Мама откинулась на спинку дивана и наполнила бокал до краев. Вино. Без сока.

– Выключи, Софи, – попросила она. Я не пошевелилась.

Было похоже на тот раз, когда мы с Мэтти, несмотря на все протесты мамы, смотрели ужастик «Пятница, 13-е». На самых страшных сценах я закрывала глаза руками – и все равно подглядывала сквозь пальцы.

На следующий день после ареста поползли слухи. Те, кого я считала друзьями, сторонились меня. Когда я входила в класс, все замолкали. Шла по коридору и слышала свое имя, оборачивалась – и не понимала, кто его произнес. Людей было много, и все смотрели на меня искоса. Приглушенные голоса. Знакомые. И незнакомые.

«Это она».

«Она точно знала».

«Как можно было не знать?»

Меня словно вернули на занятия мисс Бекон. Салли Снайдерс и я ходили в одну и ту же среднюю школу, хотя до этого момента почти не пересекались. Думаю, она усвоила, что меня лучше не трогать, и я даже втайне надеялась, что она передала это знание дальше.

– Ты показала ей, каково быть на твоем месте. Молодец, – отреагировала мама на мой рассказ о том, как я все уладила на уроке мисс Бекон.

– Скорее Софи поставила ее на место, – поправил Мэтти. – Твоя мама права, Софи. Ты умница.

Его оценка понравилась мне больше, чем мамина, хотя в любом случае с тех пор, как Салли подарила мне наклейки и журнал, мы с ней держались друг от друга подальше.

И вот перемирие нарушено.

– Вам с мамой должно быть стыдно, – прошипела Салли, когда мы стояли в очереди на обед.

У меня волоски встали на затылке, как у дикобраза.

– Что?

– Твой отец убивал женщин. Не притворяйся, что не знала.

Дикобраз ушел, прилила ярость. Я с силой прижала ее к стене и схватила за горло. В столовой воцарилась полная тишина.

– Мэтти Мелгрен никого не убивал! – заорала я ей прямо в лицо. – И он не мой отец!

Салли ухмыльнулась:

– Смотри-ка, даже ты меня душишь.

Меня отвели в кабинет директора, седовласого выпускника оксфордского колледжа Магдалины.

– Ты хорошо учишься, Софи, – начал мистер Осмонд, после того как предложил мне присесть и картинно сложил руки, переплетя толстые, как сосиски, пальцы. – Мы возлагаем на тебя большие надежды. Однако, если ты хочешь здесь учиться, тебе необходимо обуздывать свой гнев. Понимаю, тебе сейчас приходится нелегко, но нельзя же нападать на людей только потому, что они говорят что-то неприятное.

– Вы не понимаете…

– Тут нечего понимать, мисс Бреннан. Такое поведение недостойно и неприемлемо.

– Вы меня даже не выслушаете?

Старик вздохнул и сказал в бороду:

– Слушаю.

– Это нечестно. Мэтти еще даже не судили, а все уже считают его виновным.

О том, что за компанию и меня считают виновной, я умолчала. Как и о том, что, возможно, так и есть.

Директор почесал голову, губы вытянулись в ниточку, из чего я сделала вывод, что он вновь меня отчитает. Однако мистер Осмонд заговорил очень мягко:

– Правильно. Нам сейчас неизвестно, виновен он или нет.

Вот она – главная моя проблема. Пока я не отвечу на этот вопрос, вина никуда не исчезнет.

Мне вынесли предупреждение, но не наказали, и отправили обратно в класс. Только меня это не радовало. В глубине души я хотела понести наказание, заплатить за то, что сделала.

На уроке латыни мне пришло еще одно предупреждение. Свернутая втрое записка от Салли Снайдерс передавалась от парты к парте, пока не добралась до меня.

«НЕ ДУМАЙ, ЧТО ЭТО КОНЕЦ».

Я и не думала.

Прошло двадцать лет, а все по-прежнему.

Глава 55

Из тюрьмы Мэтти звонил регулярно, не то что из Ирландии. Возвращаясь из школы, я заставала маму на диване в одной и той же сгорбленной позе. Трубка лежала у нее на коленях, как мертвый щенок. Чаще всего в руке у нее был бокал с вином, а по столу разбросаны пузырчатые упаковки от таблеток.

До меня не сразу дошло, что к чему. Телефон. Таблетки. Красные глаза.

Меня больше волновало, почему мама дома, а не на работе. Она уже много лет не освобождалась раньше меня.

Бабушка говорила, что я – ребенок с ключом на шее.

– Плохо это, Амелия-Роуз. Ничего путного из нее не выйдет, если тебя не будет рядом. Скользкая дорожка. Помнишь, что случилось с…

Если кто-то и шел по скользкой дорожке, так это мама, хотя бабушка этого не знала. Мама уже много лет почти ничего ей не рассказывала. И ее сложно винить. Будь бабушка моей мамой, я бы с ней тоже особо не делилась.

Вечер вторника проходил как обычно. Я бросила школьный рюкзак у двери. Мама сидела на своем привычном месте, не сводя глаз с бокала вина.

– Знаешь, это не хрустальный шар для гадания.

Настроение у меня скверное. Мистер Осмонд собрал всех в актовом зале, говорил об убийствах и несколько раз подчеркнул, что существует «презумпция невиновности». Конечно, он пытался помочь, а сделал только хуже. Учитывая, что вся его работа связана с детьми, по-моему, странно, что он не научился разбираться в их психологии.

– Плакалась директору? – язвила Салли во время перемены.

– Как ты спишь по ночам? – выкрикнул кто-то из толпы.

– Ты хоть думаешь об убитых женщинах?

– Об их семьях?

У меня не хватало сил спорить, руки повисли плетьми.

Звонок с уроков не принес облегчения. Дорога домой превратилась в очередное испытание, которое мне приходилось пройти в одиночестве. Беа больше не хотела со мной общаться. По обеим сторонам улицы стояли фургоны телевизионщиков. На тротуарах толпились журналисты и любопытные прохожие.

– Мы на первой полосе, – сообщила мама вскоре после ареста.

– Ты хочешь сказать, Мэтти?

Она покачала голова и протянула газету.

– Нет. Мы.

Каким-то образом прессе стали известны наши имена и адрес. На передовице – заголовок «Они знали?» и фотография, на которой мы с мамой выходим из дома.

– Мужик из газеты предложил мне тысячу фунтов, если я солью ему что-нибудь про вас, – сообщила Линда.

– Что ты ответила? – спросила мама.

– «Делом лучше займитесь». Что-то в этом духе.

В тот вечер к нам в дверь постучали. Репортеру с ТВ удалось пробраться в подъезд. Мама спала. Я заглянула в глазок и увидела женщину с рыжими кудряшками и пушистым микрофоном. Возле нее стоял оператор с включенной камерой.

После этого звонки с предложением «рассказать свою версию» не прекращались. Мама выпила успокоительное и легла. Я нашла отвертку и отключила домофон.

И вот я стою в дверях, смотрю на маму с неодобрением.

– Мне просто нужно немного побыть одной, – говорит она невнятно и немного шепеляво.

«Мне просто нужно немного побыть одной…» Не верится, что эта женщина совсем недавно учила меня смелости.

Она словно прочитала мои мысли:

– Я стараюсь. Только Мэтти все время звонит. Это очень трудно.

Я почувствовала выброс адреналина. Внутри все сжалось.

– Ты мне об этом ничего не говорила. Чего он хочет?

Она пожала плечами и пролила полбокала.

– Клянется, что невиновен. Что полиция поймала не того. Что любит меня.

Я уперлась пяткой в ковер. Никак не могла проглотить ком в горле.

– Это невыносимо, – жаловалась мама. – Каждый раз, когда он звонит, я чувствую себя такой виноватой…

– Виноватой? Почему?

Она покрутила вино, взбалтывая осадок. Смотрела в бокал так пристально, словно гадала на кофейной гуще.

– Во всем. Иногда я чувствую, что виновата одним тем, что жива.

– Может, тебе не отвечать на его звонки?

– Все не так просто… – Мама едва выговаривает слова.

Грудятся пустые бутылки и блистеры таблеток. Толпятся репортеры и зеваки.

В ту ночь я залезла к маме в кровать, когда она спала. Прошептала: «Прости».

Никто не услышал.

Глава 56

Иногда я задумываюсь, как изменилась бы наша жизнь, если б мы присутствовали на суде над Мэтти. Если б могли посмотреть ему в глаза. Если б он увидел, что мы смотрим.

Насколько все упростилось бы, если б его адвокаты подготовили нас, а не бросили на произвол судьбы, чтобы мы узнавали ужасающие подробности убийств вместе со всеми?

Дни проходили по-разному. Порой мне удавалось держать себя в руках, чаще – я была на грани. Вся жизнь как в тумане. Только ночные кошмары так реалистичны, что страшно засыпать.

Я не хотела идти в суд. Боялась услышать правду. Стыдилась. Если б я узнала раньше… Если б я его остановила… И тут же: что, если полиция ошиблась? Что, если это ужасная ошибка?

Я тонула в бесконечных «что, если…».

Маму тоже раздирали противоречия; правда, в отличие от меня, она намеревалась присутствовать в зале заседаний и подбадривать Мэтти. Помню, как мама перебирала свой гардероб в поисках подходящего наряда. «Задать правильный тон».

– Ты шутишь? – Линда была в ужасе. – Ты же не собираешься поддерживать его после всего, что он совершил?

– Я не знаю, виновен ли он.

– А что, если да? Девять убийств! От его рук погибла девочка младше Софи.

– Каждый имеет право на защиту в суде.

Линда прижала руку к губам.

– Боже, Амелия! Скажи мне, что ты не…

Мама переминалась с ноги на ногу, смотрела в пол.

– Ты же не… Поверить не могу. Оплачиваешь ему адвокатов! О чем ты думаешь?

– Помогаю немного, только и всего. Ты не представляешь, как это дорого!

Не поэтому ли Мэтти названивал маме? Тянул из нее деньги? Меня охватил гнев. Затем – чувство вины. Оно почти никогда меня не покидало.

– Господи, Эми. Ладно поддерживать его… – Линда подбирала слова. – Но спонсировать? Безумие.

– Я должна. – Мама говорила тихо, не поднимая глаз. – Неужели не ясно? Если есть хоть малейший шанс, что он не виноват…

Они спорили еще долго. Линда сказала, что не узнает маму. Та заявила, что выпьет таблетки и ляжет отдохнуть. К тому моменту она уже принимала много таблеток. Говорила, что с ними лучше спит. Однако пила их не только перед сном. А еще она не всегда ходила на работу. «Пожалуй, сегодня тоже отпрошусь…»

Примерно в это время мама перешла на джин. «Вино больше не помогает». И эта женщина всего пару месяцев назад не могла пригубить не разбавленное сладким соком вино…

– Все еще считаешь ее самой смелой на свете? – спросила я у Линды.

– Больше, чем раньше.

Судя по всему, Линде удалось достучаться до мамы, потому что, хотя она все еще защищала Мэтти перед всеми и отправляла деньги его адвокатам, в суд мы не пошли.

– Он расстроен, – передала она мне. – Говорит, что наше присутствие пошло бы ему на пользу, представило в хорошем свете.

А нам? Как бы выглядели мы?

В школе я оставалась персоной нон-грата, хотя из газетной чепухи об этом невозможно было догадаться. Они постоянно приводили цитаты «неназванного источника, близкого дочери Мелгрена», который, как утверждалось, владел секретной информацией о моих отношениях с серийным убийцей. И кому какое дело, что друзей у меня нет, Мэтти мне не отец, а присяжные еще не вынесли ему вердикт?

Хотя мама не ходила на заседания, она беспрестанно слушала радио, не выключая его даже на ночь. Пила постоянно, на работу ходила время от времени. Обязанности готовить ужин и делать уборку легли на меня. Я приводила квартиру в порядок, когда возвращалась из школы, а утром просыпалась и обнаруживала бардак.

Я читала газеты, смотрела новости и готова была рыдать от открывавшихся подробностей. Вглядывалась в старые фотографии, пытаясь уцепиться за того, которого теряла, найти в них человека, которого знала. И все же убийства набросили тень на все, что меня окружало, и я уже не могла разобрать, где правда, а где ложь. Даже сейчас, двадцать лет спустя, мне все еще сложно примирить свои воспоминания о человеке, которого я любила, с картиной, которую нарисовала сторона обвинения.

Невыносимо было знать, что он разрушил столько жизней. Невозможно справиться со стыдом. Когда ко мне пристала Салли Снайдерс, я ответила, хотя не совсем искренне, и она это тоже поняла. Я словно вернулась на урок мисс Бекон, только в этот раз мне было наплевать, что обо мне думали и была ли мама замужем за Роналдом Макдоналдом.

На второй неделе процесса показания давала Грейс Кинан, сестра убитой в Грейстоуне восьмилетней девочки. Не поднимая глаз, она рассказала суду, как Мэтти спрашивал у них с сестрой дорогу и говорил, что потерял собаку.

– У него был поводок и карта. Было непохоже, что он обманывал.

Из рассказа Грейс выходило, что Нив не хотела помогать незнакомцу, торопилась на день рождения бабушки.

– Я ей сказала, что бедному псу, наверное, ужасно страшно. Она наконец согласилась, и мы пошли. Я…

Грейс замолчала, губы у нее дрожали. Прокурор дал ей время прийти в себя.

– Нив и тот мужчина отстали, а я шагала первой, звала собаку. Сестренка поскользнулась и подвернула ногу. Устроила настоящую сцену, плакала, кричала. Говорила, что не может идти и что нога, видимо, сломана. Я не знала, как вернуть ее домой. Тогда он сказал мне бежать вперед. Сказал, что сам ее отнесет, и незачем нам обеим опаздывать на праздник. Мне подумалось, что это очень добрый человек. Казалось, я правильно поступаю…

Судья прочистил горло.

– Понимаю, мисс, что вам очень больно, однако не могли бы вы постараться не прятать глаза, когда отвечаете на вопросы?

Грейс заметно смутилась, щеки порозовели.

– Мне сложно смотреть на людей. Я стесняюсь.

Тем не менее, когда ее спросили, присутствует ли мужчина из ее рассказа в зале суда, она кивнула и громко и четко сказала «да» и указала на скамью подсудимых. «Никогда не забуду его лицо».

Позже выяснилось, что это не совсем так.

Адвокат Мэтти, Боб Харт, встал и поправил костюм.

– Давайте поговорим о том, что вы рассказали полиции.

Он вел перекрестный допрос, как хороший стрелок, каждым своим вопросом попадая точно в цель.

Несмотря на заверения Грейс, мистер Харт заставил ее признать, что она путалась в некоторых деталях.

Он зачитал отрывок из показаний Грейс полиции: «На нем были коричневые штаны».

– Не камуфляжные?

– Да, такие.

– Растительность на лице?

– М-м… усы.

– Усы? Или щетина?

– То есть щетина. У него верхняя губа была темная. Я это хотела сказать.

Много лет спустя в интервью какому-то журналу Грейс проговорилась, что хотела помочь полиции. Она испытывала вину за то, что оставила сестренку одну. Поступи она иначе, девочка осталась бы жива. «Моей семье было важно, чтобы я опознала убийцу. Я чувствовала, что могу и должна добиться справедливости ради сестры».

В этом у нас много общего.

В тот вечер Мэтти снова позвонил маме. Я тоже сняла трубку в своей комнате.

– У нас был хороший день, Эми. Мой адвокат порвал девчонку на части. У полиции нет дела. Очевидно, они фабриковали улики направо и налево.

После слов о «хорошем дне» я уже ничего не слышала. Думала обо всех уликах, которые стали известны в ходе судебных разбирательств: фотографии с мест преступлений, отпечатки ног, совпадающие с ногами Мэтти, видео с членами семей погибших, плачущими у входа в Олд-Бейли.

У меня постоянно тряслись руки. Ком в горле не проходил. А Мэтти говорил о происходящем так холодно и спокойно, словно речь шла о погоде.

Поразительно, что другим он совсем не казался холодным. Женщины, очарованные его обаянием и привлекательной внешностью, ежедневно выстраивались в очередь, чтобы занять место в «зрительном зале». Некоторым темная слава убийцы вскружила голову настолько, что они красили и завивали волосы на манер излюбленных жертв Тени. Это психологическое отклонение называют гибристофилией. Синдромом Бонни и Клайда[34]. Как угодно назови, только в голове не укладывается.

Многие говорили, что Мэтти не похож на убийцу, что такого незазорно познакомить с родителями.

Мэтти обаял не только женщин. Чем дольше шел процесс, тем больше людей сомневались в его причастности к преступлениям. Кого-то смутили сбивчивые ответы Грейс Кинан на перекрестном допросе, другие утверждали, что в деле нет неопровержимых доказательств. Я не знала, что такое косвенные улики, и даже когда прочитала в словаре, мне потребовались разъяснения.

По «Радио Лондон» какой-то эксперт объяснил, что «вне всяких разумных сомнений» означает полную уверенность в виновности, чтобы вынести однозначный приговор. Дальше он заговорил о показаниях Грейс Кинан.

– Когда адвокат защиты закончил допрос, сама девочка засомневалась, что именно Мелгрен напал на ее сестру.

Мама цеплялась за возможную невиновность Мэтти. Надежда, как игрушка, которой дразнят младенца, а только он к ней потянется – тут же отнимают.

– Его оправдают, – сказала мама. – Обязательно. У меня предчувствие.

Я же не знала, что чувствовать. В равной степени ждала как обвинительного, так и оправдательного приговора. В тот день в кафе я убедилась в его причастности, только со временем уверенность сошла на нет, и от этого все еще больше усложнилось. Я жаждала определенности. Любого окончательного решения.

– Почему ты так уверена, что он не виноват? – спросила я у мамы.

– Потому что я его люблю, – сказала она так, будто это было очевидно.

Из проекта «Пересматривая улики»

С 1981-го по 1983 год по Северному Лондону прокатилась волна однотипных убийств. Кроме восьмилетней девочки, все жертвы были похожи внешне: стройные миниатюрные брюнетки с темными вьющимися волосами до плеч. Их обнаруживали на мусорных свалках, в кустах, прудах и канавах. Однако в полиции полагают, что жертв намного больше и их тела еще не найдены.

Какими бы страшными ни были преступления, долгое время их затмевала личность убийцы, его харизма и приятная внешность, а также противоречивые показания свидетелей и упорное нежелание Мэтти Мелгрена признать свою вину.

Центральной уликой, на которой основывалось следствие, были отпечатки босых ног на местах преступлений. По отпечаткам ног можно выяснить некоторые особенности человека – например, форму стопы и даже походку.

Исследования в этой области свидетельствуют о том, что форма отпечатка индивидуальна, пусть и не настолько, как отпечатки пальцев или ДНК*; тем не менее применимость следов ног в качестве весомых доказательств остается спорной.

Более того, в 1999 году по результатам нового исследования ученые пришли к выводу о том, что, несмотря на широкое применение таких доказательств в уголовных делах, улики в виде отпечатков ног не являются безусловным подтверждением, и к ним нужно относиться с осторожностью.

____________

* Анализа ДНК в суде над Мелгреном не проводилось. Такие исследования полиция впервые начала применять для расследования преступлений только в 1986 году.

Глава 57

Суд над Мэтти продолжался два месяца. Еще две недели ушло на совещание присяжных.

– Хороший знак, – заключила мама. – Понятно, что они не могут определиться.

Он продолжал звонить почти ежедневно.

– Мы с ним говорим, и это дает нам силы, – сказала мама. – И в то же время отнимает их.

Волосы и кожа у нее потускнели. Большие глаза воспалились и покраснели.

– Дает силы на что? – спросила я и не получила ответа.

Когда зазвонил телефон, я собиралась в школу. Стояла ранняя весна, такая холодрыга! Учитель литературы назвал эту пору «мартовскими идами»[35]. В классе мы изучали трагедию Шекспира «Юлий Цезарь». Я читала за Брута.

Звонок раздался в семь пятнадцать утра. Мы с мамой переглянулись. В такую рань нам еще ни разу не звонили.

Она подняла трубку трясущимися руками. Нервничала. Впрочем, дело было не только в этом. Мама постоянно «снимала напряжение». При мне по утрам не пила, хотя, подозреваю, едва дожидалась моего ухода в школу, чтобы принять первую за день таблетку.

Она прислонилась к стене, накручивая на палец телефонный провод. Я напряженно наблюдала за ней, чувствуя, с каким усилием пульсирует моя сонная артерия.

– Сегодня? – прошептала мама едва слышно. – Вы уверены?

Она рассеянно перевела взгляд на бутылку джина «Гордонс». Что говорили на другом конце линии, я не разобрала.

– Хорошо, – сказала мама. – Ясно. – И добавила: – Я не могу ее заставить.

– Что? – спросила я одними губами, догадавшись, что речь обо мне.

– Мистер Харт говорит, что сегодня вынесут вердикт. Мэтти очень хочет, чтобы мы пришли. Вдвоем.

– Нет, – меня всю трясло, как висельника. – Не пойду.

– Для него это очень важно, дорогая.

– Нет, – повторила я громче, почти перейдя на крик.

В суд я все же пошла. Добровольная расплата. Явка с повинной.

* * *

В зале суда воздух сухой, как песок. Давит, не дает дышать. Головная боль отдает в левый глаз. Поясницу ломит.

Мы с мамой сели на балконе в первом ряду. Я ощущала, что на меня смотрят, слышала, как шепчут мое имя. И тем не менее чувствовала себя невидимкой, призраком. Меня словно там и не было.

Мэтти сидел на скамье подсудимых. Он посмотрел в нашу сторону и подмигнул. Мама ответила одобрительной улыбкой, хотя я не уверена, что Мэтти подмигивал именно ей. Зал был забит под завязку, нас так прижали друг к другу, что я не понимала, кто из нас дрожит, она или я.

– Встать, суд идет!

Вошел судья Крозе. Мантия на нем висела свободно – то ли была ему велика, то ли старик усох, пока ее носил. Судья сказал несколько слов, которые я не разобрала, затем спросил у председателя коллегии присяжных, вынесен ли вердикт.

Из числа присяжных поднялась угловатая женщина, чем-то напоминавшая мисс Бекон. Она ответила, что вердикт вынесен, и уточнила, что решение принято единогласно.

Я хотела взять маму за руку, но она прижимала к губам сложенные ладони, напряженно смотрела куда-то вдаль. Молилась.

– Каков ваш вердикт?

– Виновен, – озвучила председатель.

Мы выдохнули, как будто из шарика выпустили воздух. В зале зашумели, и судья призвал собравшихся к порядку. Я закрыла рукой рот, боясь, что меня стошнит, и произнесла всего одно слово.

Мэтти посмотрел на балкон. Прямо на нас.

Лицо его побелело, как мел. Губы беззвучно раскрылись.

Умирающий Цезарь.

«И ты, Брут?»

Глава 58

Я не сомневалась, что любой приговор прекратит мои мучения. Вот дура…

Вскоре после переезда в Лондон мама приклеила на видном месте стикер «Самая большая ошибка – бояться совершить ошибку».

– Неправда, – не согласилась я. – Есть вещи и похуже.

– Речь о том, что никогда не узнаешь свой потенциал, если будешь бояться пробовать.

– Потенциал?

– То, на что ты способен. Например, великие научные открытия. Антибиотики, прививки…

– Телевизор.

Мама засмеялась:

– И это тоже. Если б люди осторожничали, ничего из этого не появилось бы.

– Значит, ошибки – это хорошо?

Звучало неплохо.

– Я хочу сказать, что нельзя прожить жизнь, вообще не оступаясь. Главное – выносить урок из своих промахов. И по возможности исправлять ошибки.

Мама обожала повсюду находить наглядные уроки, а еще считала крайне важным просить прощения. В этом она очень напоминала бабушку. Когда мы жили у бабушки в Ньютоне, не проходило и дня, чтобы мне не нужно было за что-нибудь извиняться. «Говори искренне, иначе все слова не в счет».

Когда озвучили приговор, с моих губ слетело одно слово: «Прости». Только, как любила повторять бабушка, «извинениями всего не исправишь».

Как мне было все исправить, если я даже не знала, правильно ли поступила? Или ошиблась? Может, главная ошибка была в том, что я слишком долго тянула?

Адвокат хорошо поставленным голосом зачитал обращение Мэтти собравшимся у входа в суд журналистам:

«Сегодня произошла ужасная судебная ошибка. Я невиновен в преступлениях, которые потрясли мир, в убийствах, из-за которых женщины боятся выходить из дома».

Мне на ум пришли слова судьи Крозе, сказанные перед оглашением приговора: «Присяжные могли вынести любой вердикт…»

Они с Мэтти словно сговорились поставить под сомнение принятое судом решение, поднять вопросы, которые люди будут задавать себе даже десятилетия спустя – и не находить ответа.

Я окинула взглядом толпу протестующих с транспарантами. Сторонники Мэтти выступали у здания суда каждый день. Они даже не пытались прорваться в зал, вместо этого шумели снаружи, потрясая плакатами «МЭТТИ НЕВИНОВЕН», «ДЕЛО СФАБРИКОВАНО» и «СМИ ВСЕ ПОДСТРОИЛИ».

На другой стороне дороги, за кордоном полиции, разделявшим протестующих с противоположными мнениями, собрались те, кто считал приговор заслуженным. Они тоже принесли транспаранты и самодельные плакаты из простыней. «МОНСТР». «ОСТАНОВИТЕ НАСИЛИЕ ПРОТИВ ЖЕНЩИН».

– Пойдем, – поторопила мама и потянула меня за рукав. Голос и руки у нее дрожали.

Она первая засомневалась в Мэтти, и тем не менее сейчас была убеждена, что случилась ужасная несправедливость. Мы тащились домой от Олд-Бейли с таким же трудом, с каким выходили из дома в ночь пожара. По дороге наткнулись на группу мужчин, явно не из тех, кто поддерживал нашего Мэтти.

– Гребаный убийца! – прорычал один и смачно сплюнул.

– Надеюсь, его кастрируют.

– Тогда этот ублюдок легко отделается.

Мама остановилась как вкопанная и сверкнула глазами, будто хотела их испепелить.

– Жалкие ничтожества, вы не достойны даже произносить его имя!

Она зашагала прочь, а я семенила позади, не сводя с нее круглых от восхищения глаз.

Дома мама заперлась в своей комнате с бутылкой джина и не показывалась три дня. На мой стук не отвечала. И все же я знала, что она жива, по доносившимся из-за двери рыданиям.

Мне тоже хотелось плакать, но слез не было. Они копились внутри, ждали часа хлынуть наружу безудержным потоком. Тяжелая плита придавила спину, в горле стоял камень. А в голове кружили одни и те же темные мысли.

Что, если Мэтти не убийца? Что, если настоящий преступник все еще на свободе? Что я натворила?

Что, если женщины все еще в опасности? Что, если из-за меня погибнет кто-то еще?

А если он действительно виновен? Что я наделала? Не будь я такой слепой, пряча голову в песок, сколько жизней можно было бы спасти? Сколько семей сейчас не страдали бы?

Если он невиновен… Если он виновен…

Если он виновен, то виновна и я.

В любом случае, как ни крути, на моих руках была кровь.

Из-за меня кто-то лишился жизни.

Глава 59

Дес Баннистер ушел из жизни в половине седьмого вечера, ровно через три часа после того, как «Первый канал» прервал мультфильм «Мишка Йоги», чтобы объявить в эфире о результатах суда по делу об «убийствах Тени» – сообщить, что Мэтти признали виновным. Только спустя сутки мы узнали о том, что сосед добровольно покинул наш бренный мир. Почему он это сделал, навсегда осталось загадкой.

Не знаю, где он был до этого, однако вскоре после ареста Мэтти Дес вернулся домой. Я как раз спустилась на улицу, когда он разгружал свой фургончик – черные мусорные мешки, воняющие кислой капустой. Одежда засалена, армейские ботинки и штаны запачканы грязью.

– Где ты пропадал? – спросила я. Деса не было видно с того самого эпизода с упавшей в лужу картошкой.

– Уезжал, – процедил он сквозь зубы, не оборачиваясь, и зашел в дом.

Тогда мы с ним разговаривали в последний раз. Он все так же шумел по ночам, невыносимая рок-музыка доносилась в мою комнату сквозь половицы. Однако я больше не слышала, как его фургон подъезжает ранним утром или как гудят трубы, когда он набирает ванну.

Однажды я проснулась среди ночи, пошла в туалет и не успела включить свет, как заметила непонятное движение за окном. Кто-то ходил у нас во дворе.

Грабитель? Вор?

Я напряглась, меня бросало то в жар, то в холод. Хотела позвать маму, да так оцепенела, что язык не слушался.

Темная фигура шевельнулась и посмотрела вверх. Я спряталась, но в свете луны успела разглядеть белесое лицо Деса Баннистера. Жалюзи опущены, в окне темно. Он меня не увидел и вернулся к своему занятию – разравнивал лопатой землю.

Я наблюдала, как Дес, покончив с работой, вытер руки о штаны, взял банку пива и поднял к небу, будто чокался. Наутро я пошла во двор выяснить, чем это он занимался.

Мне пришло в голову, что он, вероятно, что-то закапывал, однако свежевскопанной земли я не нашла, да и не знала, где именно искать. Что ж… развернулась и уже хотела уйти, но подойдя к задней двери почувствовала на себе чей-то взгляд и успела заметить в окне Деса.

Когда я увидела его в следующий раз, он был уже мертв.

Бейли то скулил, то захлебывался лаем. Фургончик Деса стоял у дома, однако из его квартиры не доносилось привычных звуков. Мэтти только что признали виновным, и мне было не до соседа. Только бедный пес не замолкал и завывал так жалобно, что я забеспокоилась. Нет, не о Десе – о его собаке.

Мне не хотелось лишний раз общаться с ним, поэтому я не нажала на звонок, а приподняла крышку почтового ящика в двери и заглянула внутрь.

Не знаю, что я ожидала там увидеть, но открывшаяся моим глазам картина совершенно сбила меня с толку.

Однажды Мэтти сказал, что люди видят то, что хотят видеть. Он назвал это «заданным восприятием» и, полагаю, очень на него рассчитывал.

Не знаю, что в тот день обусловило мое восприятие, только увидела я торчащие из-за угла ноги Деса, у которых крутился Бейли. Когда глаза привыкли к свету, я заметила на белых носках кровь. Красные цветы на снегу.

Глаза все видели, но мозг отказывался верить.

– Дес! Это Софи, – звала я из-за двери.

Бейли поднял голову, прислушался.

– Ты ранен, Дес? Дес!

Грудь сдавило, не хватало воздуха. Стены сжимались. Я поняла, что произошло, инстинктивно, как лев понимает, что пришло время покинуть прайд, и все же не могла смириться с мыслью. Не готова была признать, что все происходит на самом деле.

– Дес, открой! Я тебе нагрубила. Прости.

Очевидно, Дес тоже о чем-то сожалел. Врачи «Скорой помощи» обнаружили рядом с его телом записку. Два слова такими же печатными буквами, как на оставленной у нас под дверью газете: «МНЕ ЖАЛЬ».

Я до сих пор не знаю, почему он свел счеты с жизнью и за что хотел извиниться. Видимо, страдал от депрессии, винил себя за смерть матери и за случившуюся двадцать лет назад аварию, в которой из-за него погиб ребенок.

Загадочная записка могла относиться к чему-то из этого или к совсем другому. Например, к тому, что он подставил Мэтти, как утверждали любители теории заговоров. Просил прощения за совершенные Тенью убийства. За то, что не мог сдержать своей звериной натуры.

Мы никогда не узнаем этого наверняка еще и потому, что в предсмертном послании не было адресата.

В ту ночь меня наконец прорвало. Я плакала за себя, за Мэтти, за все несказанные «прости».

Глава 60

В первые недели заключения Мэтти нам не звонил. Позже выяснилось, что составление разрешенного списка контактов занимает некоторое время. Еще я узнала, что разговоры из тюрьмы могут прослушиваться и записываться. Думаю, его это привело в ярость.

– Я имею право на личное пространство, – пожаловался он маме.

– Очевидно, нет.

В разговорах с ним она держалась стойко, не хотела показывать, что сломлена.

– Не могу допустить, чтобы он обо мне плохо думал.

– Может, важнее то, что думаешь о нем ты? – возразила я.

– Когда ты стала такой суровой, Софи?

Я хотела посоветовать ей тоже взять себя в руки, но прикусила язык. Линда предупреждала меня, что мама сейчас очень ранима и ее нужно беречь.

– Будь с ней помягче, Софи. Дай ей поблажку.

Будто это из-за меня она плакала сутками напролет, и никакая выпивка и таблетки не могли облегчить страдания. Мучила меня бесконечными вопросами: «Кто, по-твоему, обратился в полицию?», «Может, Мэтти думает, что это я позвонила?», «Ты же так не считаешь?»

Я объяснила Линде, что от разговоров с Мэтти маме становится хуже.

– Звонки ее убивают. Она верит, что он умрет в тюрьме и что она в этом виновата.

– С чего ты так решила?

Я энергично пожала плечами:

– Черт его знает.

– Бессмыслица какая-то…

– А вот и нет.

Я старалась уговорить маму не общаться с Мэтти хотя бы какое-то время.

– Не отвечай на звонки. Как ты не видишь, что он с тобой делает?

Мама только что положила трубку и сидела, обливаясь слезами.

– У меня больше ничего не осталось.

– Осталось от него?

– Что?

– Знаешь, у тебя еще есть я.

– Знаю, – сказала мама совсем неубедительно.

Ее настолько ослепило горе, что весь мир перестал для нее существовать. Даже я. Иногда она смотрела на меня так удивленно, будто не ожидала увидеть. Несколько раз забывала, как меня зовут.

– Ты должна покончить с этим. Ради нас обеих.

Мама не сдержалась и расплакалась; ее плечи содрогались от рыданий. Когда я дотронулась до нее, она отшатнулась.

– Не могу. Он мне нужен. С ним я чувствую себя любимой.

– Эта любовь тебя губит!

– Знаю… – Очередная неправда.

Мэтти звонил из тюрьмы два-три раза в неделю. Звонки за счет получателя. Мама всегда отвечала, платила, только эмоционального груза не выдерживала. Опаздывала на работу, ничего не ела, ссорилась с Линдой. Когда у нас угнали машину, даже не заявила в полицию.

– Ты даже не знаешь, каково это – ненавидеть себя, – сказала мне мама.

Я ответила, что очень даже знаю, но она меня не слышала. Она никого больше не слышала. Кроме Мэтти.

Однажды он позвонил, когда она «прилегла отдохнуть», то есть напилась до беспамятства. Спорить с ней было бесполезно, и я решила зайти с другого конца.

«Вы примете звонок за счет получателя от заключенного тюрьмы Хантерсвилл?»

Секундное сомнение. «Да, принимаю».

– Привет, тыковка, – поздоровался Мэтти. – Какой сюрприз!

Его голос, манеры – совсем как раньше, будто и не было всех этих ужасных месяцев. Я растаяла и с трудом сохраняла самообладание.

– Мама собирается и не может подойти к телефону.

– Собирается? – растерялся Мэтти. – Едете отдыхать?

– Она не говорила? Мы переезжаем. Начинаем новую жизнь. Сегодня увозим вещи.

Он быстро взял себя в руки. Наверное, сказались годы практики.

– Дашь мне новый номер? Его нужно будет согласовать с администрацией. Ужасная бюрократия…

Я с бьющимся сердцем оглянулась на закрытую дверь в мамину комнату.

– Вряд ли. Мама не хочет, чтобы ты звонил. – И добавила для веса: – Если честно, она и сейчас не захотела с тобой разговаривать.

Пауза затянулась. Я было подумала, что он ушел, и уже хотела повесить трубку – руки дрожали, подмышки взмокли, – но тут Мэтти заговорил:

– Она поэтому не ответила на мое письмо?

– Вероятно, – подтвердила я, хотя понятия не имела, о чем речь.

Письмо обнаружилось только много лет спустя, когда я перебирала мамины вещи. Признание в вечной любви, которое, знай я тогда о его существовании, заставила бы ее сжечь.

«Жизнь без тебя не имеет смысла. Мои мечты – ничто, если я не могу разделить их с тобой. Верь в меня, верь в то, что у нас было и что будет. Я буду бороться и обязательно оспорю приговор. Наше путешествие не закончилось, оно только начинается».

Он угадал про начало путешествия, подумала я, когда дочитала. Когда ему огласили приговор, мама получила билет в один конец. Прямо в могилу…

Мэтти глубоко вздохнул. Я легко могла представить его в этот момент. Вот он сжал губы, опустил невидящий взгляд. Я так хорошо его знала, что могла нарисовать по памяти, и все же знала его только с одной стороны.

– Она думает, что я виновен?

– А ты виновен? – спросила я.

Молчание. Гудки.

Глава 61

В трубке тишина, хотя чего я ожидала? Вернула телефон на место, в сотый раз поправила волосы. В сотый раз разозлилась на себя за то, что мне не все равно, как я выгляжу.

Мэтти еще не привели. Я одновременно и рада и разочарована. Чем быстрее он придет, тем скорее все закончится. И все же я бы все отдала, чтобы оттянуть этот момент.

Мне кажется, что я чувствую, как течет по жилам кровь, как поступает адреналин. Все мышцы и связки напряжены до предела. Я готова завыть.

Через час все будет позади, превратится в воспоминание, говорю я себе, как учила Дженис. Этот маленький трюк помогает справиться с тревожностью.

Только я испытываю не тревожность, а настоящий животный ужас.

– Помни, что все под контролем, – на днях наставляла меня Дженис. – Если станет слишком тяжело, ты всегда можешь уйти. Ты уже не маленькая девочка. У него нет власти над тобой.

Есть. Он сидит в тюрьме уже двадцать лет, а я все еще обхожу стороной беговую дорожку на Парламент-Хилл. Никуда не переехала. Все еще каждый день веду с мамой одни и те же бесконечные разговоры, полные взаимных упреков и чувства вины.

Я сижу на пластиковом стуле прямо, как жердь. Поясница болит, хочется облокотиться на спинку. Нет, я не подам вида, что мне неудобно, не покажу, что боюсь. Будь я проклята, если доставлю ему такое удовольствие.

Смотрю на прикрученный к стене телефон. По ту сторону прозрачной перегородки – такой же. Пытаюсь представить, как он снимет трубку, что скажет. Не получается, и от этого я боюсь еще больше. Не знаю, чего ждать.

В каком-то смысле наступает кульминация, к которой я шла всю свою жизнь. Вернее, я замерла в ее ожидании. Поставила все на паузу.

Если нас определяют наши воспоминания, то кто я тогда? Женщина, которая не может отличить правду от лжи, не знает, кому верить. На ошибках учатся, только если понимают, где ошибка, а где нет. Рост возможен, только если есть от чего оттолкнуться.

Я как увязший в грязи велосипед. Мне тридцать два, а я все буксую на месте.

Однажды я поделилась этой мыслью с Дженис. Ее рассмешила моя нелестная метафора. Дженис пишет книги по психологии в стиле «помоги себе сам», учит преодолевать душевные травмы и все такое. Язык для нее очень важен.

Ковыряю заусенцы, затем прячу руки под себя, чтобы не показать Мэтти свою нервозность. И все равно покусываю губы, ерзаю на стуле. План выглядеть сильной обречен на провал.

Почему так долго?

Я уже собираюсь встать и позвать кого-нибудь, когда из коридора доносится гулкое эхо. Кто-то идет быстрым шагом.

Сердце бешено бьется. Все во мне сжимается. Подступает тошнота.

Дженис посоветовала бы сосредоточиться на дыхании, но я не могу думать ни о чем, кроме приближающихся шагов. Лязгает металлическая дверь, и вибрирующий звук заполняет пустую комнату. Я подпрыгиваю от неожиданности.

Что я здесь делаю? Чем я думала?

Дженис уверяла, что мне «нужно поставить точку», но ничего не получится. Едва ли Мэтти сменит пластинку. И как мне узнать наверняка, что он невиновен? По глазам? Ну-ну…

Шаги замедляются и останавливаются за дверью. Во рту растекается металлический привкус, как если облизнуть медную монетку. Тут же я понимаю, что прикусила язык и это вкус крови.

С другой стороны прозрачной перегородки открывается дверь. Входят двое. Один в униформе, другой – в наручниках. Второй протягивает руки, чтобы ему освободили запястья, а сам смотрит на меня и улыбается. В светлых волосах седина. Он похудел. На лице проступили морщины. Улыбается, как прежде. И глаза те же, точно как мои. Форма, цвет…

Не отводя взгляда, Мэтти садится, подносит телефон к уху и жестом приглашает меня следовать его примеру.

Я трясущимися руками снимаю трубку.

– Привет, Софи.

Глава 62

Во рту пересохло, и я отвечаю не сразу:

– Мэтти.

Никаких приветствий, только имя. Как будто не верю, что это он. Действительно не верится.

Все прошедшие годы рассеиваются как дым. Он все тот же. Двадцать лет за решеткой, а глаза не потеряли привычный блеск; я узнаю его приятный баритон и ирландский говор. Я утратила американский акцент за пару школьных месяцев. Он ничего не растерял.

От этой мысли я превращаюсь в ребенка, в двенадцатилетнюю девочку, которая его боготворила и любила больше всех на свете. Все это ошибка, моя ужасная ошибка…

Мы не навещали его в тюрьме. Мама сказала, что не справится, а я не настаивала, памятуя о том, как на нее влияли его звонки. Когда я выросла, то могла, конечно, и сама добраться до Хантерсвилла на автобусе с парой пересадок, однако не поехала. Как и мама, я не могла найти в себе силы встретиться лицом к лицу с ним, а значит, и с собой.

– Ты пришла, – озвучил мои мысли Мэтти.

К щекам прилила кровь.

– Мне сказали, что ты умираешь.

Мама отругала бы меня за такую прямолинейность. «Нельзя болтать все, что вздумается». Сама она всегда тщательно подбирала слова. Часто мне казалось, что, прежде чем заговорить, она складывает нужные предложения в уме. «Слово – как пущенная пуля, Софи. Не поймаешь».

Мэтти вновь угадывает ход моих размышлений. Ухмыляется – мол, я всегда говорила начистоту.

– Сама непосредственность… Загляденье.

Я не должна уступать.

– У тебя рак?

Он кивает. Особо несчастным не выглядит.

– Мне жаль, – говорю я и тут же понимаю, что говорю правду.

Время на то, чтобы все поправить, истекает. Или дело в том, что я нормальная? Только психопаты радуются чужой боли. Мэтти называют психопатом. Не потому ли он пошел в психологи и работал с теми, кто потерял близких? Мне впервые пришло это в голову. Чужие страдания его заводили?

Я демонстративно смотрю на часы:

– У меня мало времени.

Пусть знает, что я могу уйти в любой момент, и поторапливается со своими откровениями.

Мэтти улыбается, как улыбался двадцать лет назад.

– Говорят, у меня тоже.

И вот он снова взял верх.

– Жаль, что с твоей мамой так вышло.

Он смотрит мне прямо в глаза, и я верю в его искренность.

Пожимаю плечами, закусываю губу, чтобы сдержать слезы. Он только что разбередил старые раны.

– Тебе было лет семнадцать?

– Восемнадцать, – поправляю я. – Откуда ты знаешь?

– Мои адвокаты хоть на что-то способны… Что произошло?

Не хочу рассказывать. Смерть мамы – последнее, что я готова с ним обсуждать, учитывая, что это он ее довел. Вспоминаю, что мне тоже от него кое-что нужно, и решаюсь поделиться, хотя бы сделать вид.

– Сердце, – вру я.

Необязательно ему знать правду. Иногда даже я сомневаюсь в том, что сделала, какую черту пересекла.

Я не рассказываю, что все еще беседую с ней каждый день, слышу в голове ее голос. Говорю с ней о том, о чем не успела поговорить при жизни. Она всегда со мной, как призрак. В моих видениях мама рассматривает старые фотографии, пьет джин и глотает таблетки. Я не рассказываю Мэтти, что все отдала бы, чтобы вернуть ее такой, какой она была до его появления.

Мама изменилась, когда его встретила. Он делал ее счастливой, как не удавалось мне, – и он же сломил ее, чего я никогда бы не сделала. Она была мне очень нужна, но она больше не нуждалась во мне.

«Мы как Бонни и Клайд», – говорила мама. И я не могла не отметить про себя, что Бонни и Клайд – это пара, и третий – лишний.

– Сердце? – переспрашивает Мэтти. – Правда? – Знает, что я лгу.

Я верчусь на стуле, в горле пересохло; пытаюсь сглотнуть и захожусь кашлем.

– Воды? – спрашивает Мэтти, хотя предложить ему нечего.

Снова игры. Вечные игры.

Хочу напомнить, что тороплюсь. Можно выдумать, что меня дома ждет мужчина. Или дети. Мэтти успевает первым:

– Не буду тебя задерживать. У тебя наверняка много дел… Решил, что пора тебе все узнать, пока не поздно.

Меня словно бьет током. Зажимаю свободную руку коленями, чтобы не так дрожала.

– Пора узнать о чем?

Он откидывается на спинку, закидывает голень на колено. Так любил сидеть мой дедушка.

– О скелетах в шкафу. – На его губах блуждает улыбка.

Глава 63

Все замирает. В воздухе слышен электрический треск, мое дыхание, мое сердце, мой пульс.

– Ты о…

– Пора тебе узнать, – повторяет Мэтти.

Он явно наслаждается происходящим, а я думаю только об одном: Мэтти Мелгрен заслуженно провел последние двадцать лет в тюрьме. Зря я себя мучила. Я все правильно сделала.

Мне нужно больше. Почему он убивал? Почему не тронул нас? Мы нужны были ему только как прикрытие? Или он искренне любил маму и меня?

Неужели каждый раз, когда Мэтти не приходил к нам, он шел убивать? Чем он был занят в тот день, когда мне вручали грамоту? Что он праздновал, когда принес шампанское?

Он был мне как отец, а я? Была я ему как дочь? Кем он меня считал?

Мне нужны даты и детали. Я должна его понять.

Боюсь нарушить молчание, разрушить магию, спугнуть его. И все же что-то меня тревожит, как застрявшее между зубами зернышко.

– Почему сейчас?

Меня не убедило объяснение о том, что ему недолго осталось. Оно подразумевает сострадание, на которое Мэтти не способен.

– Говорил со священником, – поясняет Мэтти.

Вскидываю бровь. Так я и поверила… Но ничего не говорю, чтобы не провоцировать.

– Наверное, ты подозревала…

Я качаю головой:

– Нет, только когда…

Он фыркает. Глаза полузакрыты.

– Я и сейчас не могу поверить. То есть… после всего, что…

Осознание наваливается, давит на грудь. Он всегда знал. Поэтому позвал меня сейчас? Чтобы отомстить мне?

– Я долго не мог поверить, – говорит Мэтти. – У меня оставались сомнения, но все логично. Темная сторона. Злое начало. Еще сыграл инстинкт самосохранения.

У меня горят щеки, в голове проносятся картины из нашего общего прошлого. Я действительно радовалась, когда обидела Салли Снайдерс, и поделилась этим секретом только с ним. Все мои колкости про Деса, как я была с ним жестока. И с мамой… Нет, он не знает, но мог догадываться…

Я говорю себе, что сделала это ради нее, и тут же голос в моей голове шепчет: «Все равно сделала».

Мэтти что-то говорит, и я заставляю себя сосредоточиться. Мы разговариваем в последний раз. Я не должна пропустить ни слова.

– …в душе меня ненавидела. Злилась, что мне достается все самое веселое.

– Веселое?

Меня тошнит, на шее бьется жилка.

– Я долго боролся с собой, пытался подавить импульсы. Изо всех сил старался выглядеть нормальным. Напряжение росло, копилось, я готов был взорваться.

Он делает паузу, смотрит на колени и впервые сбрасывает маску. Еще немного, и можно решить, что ему стыдно.

– А затем, – он поднимает голову, но в глаза мне не смотрит, – я встретил твою маму. Мои молитвы были услышаны.

– Она помогла тебе выглядеть нормальным, – заканчиваю я, убеждаясь в правоте своей теории. – Вот зачем мы были тебе нужны. Семья «под ключ» – лучшее прикрытие.

Он поводит плечом:

– Да, был определенный плюс.

– Плюс? – повторяю я, как попугай. – Ты больной!

Мэтти ухмыляется, щелкает языком:

– Так все говорят. Только она тоже была больна. Не меньше моего.

Она?!

– О чем ты?

Он меняется в лице. Ни следа промелькнувшего смущения, одно только безудержное веселье.

– В полиции думают, что убийства начались в восемьдесят первом. Нет, намного раньше.

Может, рак повредил ему мозг? Он сам не свой. Сложно успевать за ходом его мыслей. Только мне нужны ответы. Если удастся рассказать о других жертвах…

– Когда ты начал убивать?

– В семьдесят седьмом. Еще в Америке, в Чарльзе. Хорошенькая брюнетка с прелестным зазором между передними зубами. Ты тогда была совсем маленькая. Мы с твоей мамой расстались на время, а потом сошлись снова. Когда она забеременела, мы старались держаться подальше друг от друга, однако притяжение между нами было слишком сильным. Как электричество. Как дурман.

Он ждет моей реакции, но я плохо соображаю.

– Не понимаю. Ты сказал, что она стала ответом на твои молитвы. Помогла тебе побороть свою… тягу.

Отвратительное слово застревает в горле, вызывая спазм.

Мэтти расплывается в недоброй улыбке, сверкает белыми зубами.

– Я сказал, что боролся со своими позывами, пока не встретил твою маму…

Его интонации, вздернутый подбородок. Театральная пауза.

Желудок сжимается, волна кислоты поднимается по пищеводу.

– Не понимаю, – повторяю я, хотя начинаю догадываться.

– Я думал, что со мной что-то не так, что я инопланетянин, существо другого вида. А затем встретил Амелию-Роуз. Я считал себя злым, только, боже мой, я и рядом с ней не стоял. Эта жестокость, презрение ко всему живому…

Я с такой силой бью кулаком о столешницу, что дребезжит разделяющее нас стекло.

– Не смей! Не смей притворяться…

Я срываюсь на крик, а он спокоен, как летний день.

– Никакого притворства, Софи. И не говори, что купилась на ее лицедейство. Она вела себя как святоша. «Не суди никого, если не был на его месте», – подражает он маминому голосу. – Это она взяла из «Убить пересмешника». Вы же в школе изучали? Не узнала цитату?

Я успокаиваюсь, дыхание выравнивается.

– Может, ей недоставало оригинальности, только это не преступление.

– Нет. Зато много говорит о характере. Только аморальные люди прячутся за чужим морализаторством. – Он цокает. – Бедный твой папаша… – Изображает пальцами кавычки. – «Папа».

Напряжение возвращается, голова уходит в плечи.

– Что это значит?

Он искренне удивляется:

– Ты не догадывалась?

Не отвечаю. Прищуриваю глаза. Все козыри у него на руках.

– Бедняга так радовался, что окольцевал твою маму, едва она сообщила ему о растущем животике. Это единственное, что я никогда не мог ей дать, и единственное, что она не могла во мне принять. Твоей маме брак обещал свободу. Для меня – был западней.

Я отодвигаю стул и собираюсь вставать.

– Хватит с меня этой хрени.

Мэтти щелкает шеей и закатывает рукава.

– Никогда не задумывалась, почему малыш Джимми вас бросил? А, Софи? В те времена такое случалось редко. Добрый христианин бежит от жены и ребенка…

Я сажусь на место, говорю, что родители не сошлись характерами. И, не удержавшись, добавляю, что отец «явно был козлом».

– Козлом, который приходил в ужас от женщины, которую сделал своей женой. После его ухода она сожгла свой дневник, только он уже успел его прочитать. И бабушка тоже, как я слышал. Вот она испугалась! У нее и до этого возникали сомнения по поводу чистоты души своей дочери.

Я с отвращением фыркаю.

– Не ожидала, что ты такой мастер сочинять небылицы, Мэтти.

Он небрежно стряхивает соринки с одежды, щелкает ногтями.

– А почему, по-твоему, она приютила вас под своей крышей?

Я много лет не вспоминала о бабушке и дедушке. Они умерли с разницей в пару месяцев вскоре после того, как Мэтти попал в тюрьму. Мама заключила, что это знак их «духовной близости». Я тогда ничего не поняла и так и сказала маме. А она ответила, что и не ждала, что я пойму.

– Счета. Экономия. Она одна растила ребенка…

Мэтти мотает головой.

– Бабушка присматривала за Амелией, держала ее в узде. Конечно, когда поползли слухи, терпение ее лопнуло. Выставила твою маму. – Хмыкает. – Прискорбно, что кому-то репутация важнее благополучия внучки, а?

Меня не волнуют его нападки на бабушку или философствования.

– Какой дневник? – спрашиваю я не своим голосом, даже не успев додумать вопрос.

Мэтти улыбается, довольный моим вниманием. А меня охватывает ненависть к себе.

– Она сочиняла рассказы. В духе «Франкенштейна» и маркиза де Сада. Делала карандашные наброски. А к последней странице прикрепила газетную вырезку с фотографией Синди Бауман и окровавленный лоскут ее платья.

Кровь застыла у меня в жилах.

Тело трехлетней Синди Бауман обнаружили у озера Кристал в Ньютоне, когда мама была ребенком. Судмедэксперт признал, что малышка умерла в результате несчастного случая. Играла у воды, поскользнулась, упала на камни и разбила голову.

Конечно, об этом писали все местные газеты, однако история не была достаточно громкой, чтобы попасть в британскую прессу. Мэтти мог узнать о случившемся только от мамы.

Я пытаюсь сохранить невозмутимый вид, смотрю на него с презрением.

– Сам себе противоречишь. Сначала намекаешь, что мама виновна в смерти Синди. Теперь говоришь, что у нее смелости не хватало реализовывать свои фантазии. Как так, Мэтти?

– Я не утверждал, что она убила девочку.

Я убираю волосы со лба, глубоко вздыхаю:

– Что ж…

Он глядит не моргая, как хищник.

– Не убивала, но смотрела, как та умирает. Тогда в ней проснулся голод. В день похорон она пришла к родителям погибшей девочки и попросила посмотреть на Синди. Отец объяснил, что Синди мертва, что она на небе с ангелами. А твоя мама ответила этому болвану, что прекрасно это знает и хочет посмотреть на Синди в гробу.

– Не хочу слушать, – обрываю его я, хотя с места не двигаюсь.

– У Амелии были потрясающие фантазии, а я их осуществлял. Она любила повторять, что жизнь – игра и в ней можно все, что вздумается. Хотя одно правило она все же придумала: выбирать только определенных жертв. Не трогать знакомых. Не заводить разговоры в барах и клубах, чтобы не было свидетелей. Жертвы должны быть самые разные, из разных районов. Это Амелия придумала, чтобы запутать копов. Пусть они не знают, где искать и чего ждать. Правда, нельзя было выезжать из Северного Лондона. Амелия считала, что, если мою машину будут видеть по ту сторону реки, это может вызвать подозрения. Я бы и сам додумался, но мама у тебя уж очень умная была. Да и в двадцати районах Северного Лондона есть чем поживиться.

Наконец мне удается вставить слово:

– Каждый раз, когда ты убивал, мама понятия не имела, где ты. И если ты говоришь правду…

– В этом же самое веселье! Для нее убийства всегда оказывались сюрпризом. Такой ритуал, свадебный обряд. Мы были созданы друг для друга. В доказательство моей преданности, нашей вечной близости я выбирал женщин, похожих на нее. Дань уважения, понимаешь? Подарки, перевязанные бантиком.

Я вспомнила, как мама набросилась на Мэтти, когда тот посмеялся над тем, что Джемму Николс поначалу приняли за манекен. Вспомнила отвращение, написанное на ее лице. Сообщаю ему, пусть ответит. Он и бровью не ведет.

– Она очень осторожничала в твоем присутствии. Считала, что дети повторяют, что слышат. Вспомни нацистскую Германию: дети сдавали своих родителей гестапо. Кто знает, кому они проболтаются и что расскажут…

Я мотаю головой:

– У тебя на все готов ответ?

– Говорю как есть.

– Ты не распознал бы правду даже если б она тебя по яйцам ударила! – кричу я, брызгая слюной.

Мэтти ухмыляется.

– Какая ярость! Яблоко от яблони… – Я не успеваю ответить, как он продолжает: – Ну, спроси еще. Мне скрывать нечего.

Конечно, нужно спросить о жертвах. О тех, кого так и не нашли. Позднее я буду винить себя за то, что не сделала этого. Однако сейчас я думаю только о маме, о том, в чем он ее обвиняет.

– Я до сих пор помню, как мама расстроилась из-за убийства в Грейстоуне. Тогда в кафе она говорить с тобой не хотела – была уверена, что ты виноват. Ты даже не представляешь, как она страдала. Не похоже на то, что ты рассказываешь.

Мэтти тихонько цокнул языком:

– Ты права. Ее обидело убийство в Грейстоуне, но не из-за самого убийства, а из-за того, как я это сделал. Я ошибся – проболтался в Килберне о том, что работаю психологом. Твоя мама предупреждала, что это опасно. Гордыня до добра не доводит. Моя тяга убивать росла, выходила из-под контроля. Мне нужно было уехать, подождать, пока все уляжется. Грейстоун – тихое местечко, подходящее. Только я уже не мог себя сдерживать. Твоя мама пришла в ярость. В убийстве девочки не было никакой игры. Ее взбесило, что девочка даже не была кудрявая. А то, что я вернул женщине кофту, ей понравилось. Какая тонкая шутка: потенциальная жертва благодарит убийцу… Ее беспокоило лишь то, что у полиции копятся улики. И то, что я сорвался с цепи, как она сказала.

Я массирую горло, надеюсь справиться с подступающей тошнотой.

– Чушь.

Он не слушает, твердит свое.

– Она из-за Грейстоуна на меня донесла. Побоялась, что я слетел с катушек. Или решила, что пришла ее очередь лишить кого-то жизни. Лучше на миг побыть львом, чем сто лет прожить агнцем. Так она говорила. Поэтому настояла, что заплатит за адвокатов. Она была у меня в долгу и знала это.

Я качаю головой, не могу больше слушать это вранье.

– Она искала связи между тобой и убийцей, мучилась. Обсуждала с Линдой, со своими родителями. Зачем ей это? Скажи, зачем ей привлекать к тебе внимание?

Мэтти ответил, не задумываясь ни на секунду:

– Думаю, хотела проверить общественное мнение. Разобраться, насколько сильно я оступился, подставил ли этим ее. Наверное, поэтому и обратилась в полицию. Спасала свою шкуру. Твоя мама умела выживать любой ценой. И ревновала ужасно. Спроси у Джейма Бреннана, если сможешь. Что вряд ли.

Я вижу перед собой мужчину, которого когда-то любила, а сейчас ненавижу. Он умирает и хочет смертельно ранить меня. Нельзя позволить ему воткнуть нож.

Я смотрю ему в глаза, отодвигаю трубку, чтобы он мог читать по губам.

– Мама не звонила в полицию. Это сделала я.

По лицу Мэтти пробегает тень, он обмякает. Я зову охрану:

– Мы закончили.

Глава 64

В тот день, когда Мэтти вернул женщине кофту в кафе «Ферко» и проболтался о том, что Тень делает с пальцами ног своих жертв, я ждала, пока мама выйдет из ванной. За дверью играла ее любимая песня «Эй, Джуд», под которую они с Мэтти когда-то танцевали.

Я не была уверена в своем решении. Даже набирая номер горячей линии, не осознавала, что все реально. Что я смогу.

Трубку снял дежурный полицейский. Он явно устал. Голос скучающий, с хрипотцой заядлого курильщика. Пока мы говорили, я то и дело слышала, как он делает затяжку и выдыхает дым.

– Горячая линия по убийствам в Северном Лондоне…

В полиции никогда не использовали прозвище Тень, чтобы не возвеличивать убийцу.

Я оглянулась на дверь убедиться, что мама еще занята и меня не застукает.

– Я…

Все шло по плану, но язык отказывался поворачиваться.

– У вас есть информация?

– Думаю, да, – прошептала я.

– Слушаю.

Он отвечал раздраженно, не зная, что стоит на кону для нас обоих. Убийства продолжались уже два года, и следователи начинали сомневаться, смогут ли поймать преступника. Об этом тогда не говорили вслух, я все узнала много позднее из документальных фильмов.

– Думаю, я знаю убийцу, – сказала я чуть слышно.

– Имя?

Я не поняла, про кого он спрашивает.

– Мэтти Мелгрен. Он друг моей мамы.

Полицейский не стал меня поправлять.

– Адрес?

Я назвала адрес, упомянула, как близко к Хэмпстед-роуд-лок расположена его квартира. Полицейский заинтересовался. Еще больше его впечатлило то, что Мэтти был в Грейстоуне в день убийства девочки и даже участвовал в ее поисках.

– Как тебя зовут? – поинтересовался он очень мягко, как разговаривают с ребенком.

Я немного поколебалась и положила трубку. Хватит и того, что я назвала имя Мэтти.

Тут же зазвонили. Я инстинктивно почувствовала, что отвечать не нужно.

Выйдя из ванной, мама нашла меня у телефона. Я сидела, прижав колени к груди, и раскачивалась туда-сюда.

– Ты бледная как смерть, – сказала мама. – Что случилось?

Я сразу сменила тему:

– Ты когда-нибудь видела мертвецов?

– Какой странный вопрос… Будешь рыбные палочки на ужин?

Тот роковой звонок запустил мои мучения. Мэтти осудили на основании косвенных улик, самая весомая из которых – отпечатки босых ног – сейчас признается спорной.

Если б не я, он остался бы на свободе. Если я ошиблась, то виновата не меньше, чем настоящий преступник.

Наконец я получила ответы, которые искала всю жизнь. Только ничего не закончилось. Возникли новые вопросы, ужаснее прежних.

Глава 65

– Вот ублюдок! – Я выезжаю из тюрьмы, едва вписываясь в поворот. – Чертов ублюдок!

У дороги неспешно прогуливаются подростки в худи с капюшоном и джинсах с низкой посадкой. Они перешептываются и смеются. Не надо мной, конечно, только мне все равно не по себе.

– Ублюдок! – говорю я уже громче и стучу по рулю. В носу щекочет, что-то давит на глаза, по щекам скатываются слезы.

В зеркале заднего вида бледнеет и уменьшается здание тюрьмы.

«Все позади, – говорю я себе. – Ты справилась».

Мне должно быть хорошо, ведь я наконец-то получила ответы на вопросы, мучившие меня всю жизнь. Мэтти – Тень, убийца. Я правильно сделала, что обратилась в полицию. Он умрет за решеткой, и поделом.

Определенность приносит облегчение, однако я ждала не того.

Дженис сказала мне однажды, что счастливые концовки бывают только в кино. «Даже если ты узнаешь наверняка, виновен он или нет, тебе придется заплатить».

И все же я не оставляла надежду, пыталась докопаться до истины. Дженис права. Теперь я знаю, как все было, а на душе не легче.

– Он обманывает, – обращаюсь я к маме. – Как он может такое о тебе говорить?

Я не сразу начала с ней разговаривать – слишком много обид накопилось между нами за эти годы. Сложно было простить ей алкоголь и таблетки, то, как после ареста Мэтти она ушла в себя. Ей был важнее тот, кого она потеряла, чем я, которая оставалась рядом.

Тем не менее с каждым годом после ее смерти я прощала маму все больше. За то, что она сделала, за то, что сделала со мной. Время сгладило острые углы. Я столько всего не успела спросить и сказать… Вопросов без ответа больше, чем таблеток, которые она принимала за обедом.

Дженис предложила мне написать маме письмо.

– Тебе поможет. Попробуй и себе написать такое. Письмо в прошлое. Обратись к себе-ребенку.

Я обещала попробовать, а вместо этого начала разговаривать с мамой. Так вышло случайно. Сама того не осознавая, шептала ее имя, когда засыпала или когда выгуливала собаку. Мало-помалу стала задавать ей вопросы, что-то вместе с ней вспоминать. «Помнишь, как мы то-то и то-то? Как думаешь, почему он сделал так, а не эдак?» И вот я уже веду с призраком долгие беседы…

Я не сумасшедшая, мне не чудятся голоса. Дело в том, что я легко могла представить ее ответы, а может, просто их додумывала.

Дженис не обманула, беседы с мамой помогали, и я разговаривала с ней все чаще и чаще. Редкий день проходил без нашего общения. Будто она вернулась ко мне.

И все же я всегда представляю ее со стаканом джина, вижу, как она рассматривает старые фотографии. Нет, я разговариваю не с той, что провела со мной свои последние годы, а с той, с кем мы переехали в Лондон. Тогда в целом мире были только мы вдвоем. Такой я ее любила больше всего. Такой мне ее безумно не хватает.

Оттого я так злюсь на Мэтти. Он убивал незнакомых мне женщин и убил мою маму, пусть я и не складываю с себя ответственности. Она так и не оправилась после его ареста. Из-за него глотала таблетки и каждый день напивалась до полусмерти, из-за него хотела умереть.

А сейчас Мэтти пытается убить единственное, что у меня от нее осталось, – память о женщине, которая привезла меня в Лондон в поисках лучшей жизни. Которая устраивала пикники в кровати и вместе со мной искала «сокровища» на Парламент-Хилл. Которая объяснила, что такое антропоморфизм, и научила ставить себя на место другого.

– Чертов ублюдок!

– Следи за языком, Софи.

Я не слышу ее голос, но могу представить, как она это говорит.

– Он серьезно думал, что я поверю в его вранье?

– Кто знает? Он так долго нам лгал…

Я выжимаю педаль газа. Глаза жжет от слез, и я вытираю их рукавом. Не буду плакать. Не из-за него. Больше не буду.

– Он сказал, что убивал из-за тебя, что вы играли в игру, что ты была жестокой, хуже него… Господи!

Я говорю, а в голове просыпается и скалит зубы темное воспоминание.

Рамка с фотографией. Деревянная шкатулка.

«Сокровища Амелии. Руки прочь!»

Глава 66

Конечно, я не верю Мэтти.

Он патологический лжец. Как истово он отрицал свою вину, как ловко стольких одурачил… Как хорошо разыгрывал перед нами роль нормального человека…

Сейчас я не верю ни единому его слову, в том числе о маме. Вдали виднеется Парламент-Хилл, и в голову приходит случай, когда мы искали пропавшую собаку Люси Аллен. Мама отказывалась сдаваться, хотя Люси уже потеряла надежду.

Злой человек так не поступил бы. Психопаты не способны на сочувствие к людям, тем более к животным.

А история с Салли Снайдерс? Мэтти выступал за то, чтобы я проучила задиру. Если честно, мне хотелось того же. Только мама призывала меня проявить сострадание, постараться понять, почему моя обидчица так себя вела.

Мама не может быть злой.

Тем не менее слова Мэтти меня задели. Я не хочу, но мысленно возвращаюсь к тому, что он сказал, спорю, возражаю, хотя лучше бы игнорировать его и не пускать в свою голову. Я и без того много лет уделяла ему слишком много внимания.

И все же…

Если задуматься, в тот день в кафе мама была скорее недовольной, чем расстроенной.

Когда она сообщила Мэтти, что я вижу сходства между ней и жертвами, они странно посмотрели друг на друга.

И, ругая Мэтти за неуместный смех из-за Джеммы Николс, которую приняли за манекен, мама взглянула на меня, словно проверяя мою реакцию.

Я отгоняю эти мысли. Будь он проклят за то, что играет мной! Будь я проклята за то, что позволяю ему собой играть! «Он все детство тобой манипулировал», – говорю я себе. И все же, все же…

Помню, как миссис Коутс говорила, что лучший способ заставить человека думать о чем-то – запретить ему это делать. «Люди всегда хотят заглянуть за ширму».

Так вот что он сделал? Заставил подглядывать?

На лобовое стекло падает капля дождя. Небо тоже плачет.

– Мама, скажи, что все неправда, – обращаюсь я к призраку и тут же злюсь на себя. Конечно, ублюдок все выдумал.

У дверей меня встречает Бастер, прижимается влажным носом к моей ноге, всем своим видом показывая, что его нужно почесать за ушком. Опускаюсь на колени и зарываюсь лицом в теплую шерсть. Пес обнюхивает меня – и улавливает мое настроение, как могут только питомцы, с которыми проводишь все время.

Мэтти тоже все время был рядом, наблюдал за нами. Изучил нас и наловчился заставлять нас поступать по-своему. Залез нам в головы. Прошло двадцать лет, а он продолжает это делать.

И все же…

Встаю, хлопаю по бедру, подзывая Бастера. Хочу пойти на кухню и дать ему угощения, а вместо этого на автопилоте следую в бывшую мамину спальню.

Открываю дверь, вхожу.

Я не сделала из маминой комнаты святилище, порядок тоже не наводила. Лень. Из-за лени я выкупила нашу квартиру, когда мне пришло наследство от бабушки с дедушкой. Так было легче, чем искать новое жилье. Перемены даются непросто.

Ковер надо бы пропылесосить. На полках лежит толстый слой пыли. Так она все и оставила. Прежде чем вызывать «Скорую», я убрала только пустой пузырек с таблетками. «Когда я отключусь, подожди пять минут, Софи. Чтобы наверняка».

Двигаюсь как в трансе. Тело делает одно, голова думает другое. Подхожу к комоду в дальнем углу и выдвигаю верхний ящик. Механизм немного заклинивает, но поддается. Бастер стоит в дверях, наблюдает, навострив уши.

Фотография отца давно пропала, однако второй снимок на месте. Газетная вырезка, вставленная в рамку. На изображении – маленькая девочка. Волосы собраны в высокие хвостики. Курносая. С веснушками. На вид ей года три.

Снова слышу голос Мэтти: «Не убивала, но смотрела, как та умирает. Тогда в ней проснулся голод».

Лжец. Манипулятор. Серийный убийца.

И все же…

Я не озвучиваю мысль даже самой себе, просто достаю из кармана телефон и ввожу в браузере «Синди Бауман». Поиск выдает картинки. Десять, пятнадцать, двадцать. Все одинаковые. Точь-в-точь как фотография в рамке.

Сердце колотится, я забываю, как дышать. Сглатываю.

Переворачиваю рамку, разгибаю фиксаторы и убираю картонку.

Из меня вырывается вой. Низкий. Дикий. Волчий.

Меня рвет. Еще раз. Рамка падает на пол. А с ней – обрывок ткани. Синий лоскут в белый горошек.

Замаран кровью. Я знаю, что это кровь Синди Бауман.

Глава 67

Лжец сказал правду.

Анализ ДНК, которого не существовало в момент смерти Синди Бауман, подтвердил, что кровь на ткани в горох принадлежала ей. По волокнам и следам клея выяснилось, что лоскут действительно какое-то время был вклеен в блокнот. У меня есть все основания верить, что в том блокноте вместе с окровавленной тканью содержались извращенные фантазии больного воображения.

После свидания с Мэтти мне пришлось приложить все силы, чтобы совместить воспоминания о женщине, которую я знала, с той, которую знал он. Удавалось с переменным успехом. Я старалась не пить, пробовала молиться. Ничего не выходило.

Во-первых, я снова падала в бездну, только в другую. Раньше мне приходилось пытаться принять то, что мой герой может быть убийцей и что я его предала. Он лишился свободы из-за меня, а я даже не знала, заслужил ли он наказание, поступила ли я по справедливости.

Неведение, как яд, медленно меня убивало.

Нетбол, друзья, оценки – все потеряло смысл. В момент, когда его взяли под стражу, моя жизнь превратилась в существование. Механические действия робота. Человек без цели. Душевная боль. Потерянность.

Мне нужно было точно выяснить, виновен он или нет. Нужно было признаться ему в содеянном. Необходимо было знать, что мое решение было взвешенным и правильным, что я не сдуру разрушила все хорошее, что у нас было.

Свидание с Мэтти дало ответы на вопросы, мучившие меня всю жизнь. Положило конец сомнениям. Я поняла, кто он. Он узнал, что попал в тюрьму из-за меня. Я убедилась, что так ему и надо.

Еще я узнала правду о маме. Теперь мне приходится буквально прогрызаться сквозь воспоминания. Многие из них внезапно встали на свои места, как кусочки мозаики, которую мне подарила на день рождения бабушка. Постепенно вырисовалась общая картина.

Как мама отреагировала на мой рассказ о сумасшедшей поездке и о том, что Мэтти нас чуть не угробил. Она ни на секунду не засомневалась в моих словах, не стала разубеждать меня. Какие еще могут быть объяснения? Она поверила, что он способен на такое потому, что сама была не лучше. Потому что знала о его темной стороне, потому что вместе с ним творила зло.

Вот почему мама твердила, будто виновата в том, что он оказался в тюрьме. Как она отмахивалась от моих уговоров ходить с работы безопасной дорогой и сменить прическу. Насколько точно она соответствовала составленному полицией психологическому портрету преступника. Одиночка, избегающая общества других людей. Даже жестокость к животным, если вспомнить ее коробку с косточками, которые она собрала в детстве, а потом хранила в ящике у кровати.

Я много думала о маминых любимых фразочках. «Поставь себя на место другого». «Не позволяй никому решать, кто ты есть». «Важно одно лишь сердце».

Гадко это признавать, но Мэтти был прав. Все, чему меня учила мама, она где-то вычитала и переписала на стикеры. Он говорил, что только аморальные люди прикрываются чужой нравственностью. Иллюзия достоинства. Уж ему ли не знать…

Как бы тяжело ни было все это признать, отсутствие сомнений делает мою жизнь легче. В этот раз мне не приходится гадать, как в случае с Мэтти.

Говорят, что правда освобождает. Такой афоризм вполне мог оказаться на мамином стикере. Правда действительно меня освободила. Я больше не виню себя за прошлое. Я ищу способ принять его и жить дальше.

Недавно я узнала кое-что о Десе. Ханна, наша новая соседка снизу, работала в саду: копала глубокую яму, чтобы посадить оливковое дерево.

– Никогда не угадаешь, что я нашла, – сообщила она, демонстрируя урну с потертой надписью «Мама».

Ханна показала, где откопала ее, и я сразу вспомнила ночь, когда Дес разравнивал лопатой землю. Нет, он не прятал тела, он захоронил останки своей матери. Вероятно, уже тогда он спланировал самоубийство и прежде хотел упокоить ее.

Раньше я побежала бы к себе в комнату. Притворилась бы, что не испытываю эмоциональных страданий, только физическую боль. Теперь я так не делаю. Не пью уже больше месяца. Вступила в группу анонимных алкоголиков, читаю с ними молитву о спокойствии. Меня еще манит лезвие, особенно ночью, когда просыпаются призраки прошлого. Однако выяснилось, что справляться с горем легче, если не режешь себя ножом.

Дженис говорит, что это длительный процесс и восстановление займет время. «Нужно долго шагать по тоннелю, чтобы в конце увидеть свет».

Мой куратор в группе говорит, что наносить себе раны – не выход. Они только добавляют поводов для сожалений.

Так и есть. В плохие дни мне сложно встать с кровати, приходится заставлять себя дышать. И все же я двигаюсь в правильном направлении. Становлюсь хозяйкой своего прошлого. Осознаю, что я тоже жертва, что тоже едва выжила.

Сегодня я следую совету Дженис и пишу письмо себе-ребенку. Так долго я мучительно хотела предупредить малышку Софи о том, что ей предстоит. Хочу сказать себе маленькой, что страх – это предостережение, которое посылает нам мозг. И мама врала: мне нельзя было успокаиваться, мне следовало бояться.

Я сижу за кухонным столом, грызу колпачок ручки. Кофе стынет. Бастер свернулся на своей лежанке, положил морду на передние лапы.

– Не знаю, с чего начать…

Пес поднимает голову, указывает носом на окно. У него на все один ответ – гулять. Зачем сидеть дома, если можно пойти на прогулку?

На прогулку…

Я вывожу ручкой первые слова.

«Софи!

Так много нужно тебе рассказать, что я не знаю, с чего начать. Наверное, с коршуна. Это не самое начало, но почему бы и нет…»

Пока пишу, что-то во мне меняется. Становится легче, я могу дышать полной грудью.

Наверное, это далеко не конец. Скорее, начало.

В голову приходит одна мысль… От прилива энергии я буквально подпрыгиваю на ноги. Встаю, хожу по кухне, говорю сама с собой, как сумасшедшая. Меня охватывает решимость.

Однажды Дженис сказала, что это не история Мэтти, а моя. И что мне решать, чем она закончится.

Все эти годы я отказывалась делиться своей версией, считала, что не заслуживаю права голоса. Хотя заслуживаю или нет, уже неважно. Я обязана.

Мэтти хотел меня обидеть и для этого вызвал в Бэттлмаут. Думал напоследок продемонстрировать свою власть надо мной. То, что он рассказал о маме, стало последним его торжеством, последним отчаянным ударом.

Чтобы выдать ее секрет, Мэтти пришлось выдать себя: он виновен, несмотря на все свои заверения в обратном. Убийства начались в 1977-м, на четыре года раньше, чем считалось.

Теперь, когда я выяснила правду, все должны ее узнать. Заяви я в полицию раньше, жертв было бы меньше. Однако я могу помочь семьям погибших, пролить свет на случившиеся исчезновения, которые раньше не связывали с Мэтти. И с мамой.

С одной стороны, мне страшно, как отреагируют люди. Наверное, возненавидят меня, будут винить за то, что я так долго молчала. Я сама себя за это винила. И все же я должна это сделать. Исправить ошибки. Встретить лицом к лицу то, от чего так долго убегала. И жить дальше.

Поэтому я сажусь поудобнее, чувствую кожей теплое весеннее солнце и записываю историю, которой так давно мечтала поделиться.

«Тебе кажется, ты знаешь, как все было. И мне кажется, я знаю. Но что нам на самом деле известно?»

Благодарности

Есть истории, про которые думаешь: да, неплохо было бы про это написать. А есть такие, которые невозможно не поведать. Ты просто сгораешь от желания это сделать. Роман, который вы держите в руках, воспламенил меня с первой же строки. Вот те, без кого свет этого огня никто не увидел бы:

Мой агент, феномен по имени Дэвид Хедли. Лучшего вдохновителя и попечителя мне не найти.

Команда издательства «Quercus»: великолепная, проницательная и глубоко уважаемая мною за энтузиазм и интуицию редактор Стефани Бирверт, словно обладающая врожденным пониманием моих стремлений; Эндрю Смит, создавший изумительную обложку, точно передающую дух книги; Кристи Ховарт и Шарлотта Уэбб; Кэт Бердон, Джон Батлер, Ханна Робинсон, Ханна Уинтер, Бетан Фергюсон, Дэвид Мерфи и остальные из отдела маркетинга и продаж.

Хелен Эдвардс из литагентства «DHH», сумевшая донести книгу до многих стран, и Эли Гленистер – просто рок-звезда.

Люди, благодаря кому я сохраняю хорошее настроение: Харриет Дайс и Доминик Нолан, которые с самого начала убеждали меня, что этот роман мне точно стоит написать; Джеймс Деларджи, терпеливо и любезно отвечавший на мои бесчисленные вопросы об ирландском сленге; Элисон Барр, поделившаяся шотландскими выражениями и врачебным взглядом на менталитет Софи; Ники Маккей, Элль Крофт, Адам Саутворт, Саймон Мастерс, Полли Филипс и вообще все из клуба поклонников сериала «Мыслить как преступник», которые помогли мне виртуальными беседами и дали почувствовать, что наше увлечение – не прибежище несчастных одиночек. Мои друзья не из писательской среды, которые, будучи сыты по горло разговорами о моих книгах, все равно упорно покупают их.

Мои безумно любимые сыновья Макс и Джоуи, которые знают, что нет смысла лгать мне, ибо профайлинг все расставит по местам. Ну вот, парни, теперь это напечатали в книге, так что вряд ли я преувеличиваю.

Чарли, чей холодный и мокрый нос постоянно дарит радость, тогда как требования покормить ни свет ни заря – совсем наоборот. И Мэгги, по которой я скучаю каждый день.

Мои родители, Кэроли и Мартин, и брат с сестрой, Дэвид и Генриетта, всегда безоговорочно поддерживавшие меня.

Мой муж Тим, верящий в меня даже тогда, когда я сама в себя не верю, смешащий всегда, когда я на грани слез. Подарок судьбы.

И, наконец, ВЫ, ЧИТАТЕЛИ, что взяли книгу в руки, тем самым позволив мне рассказать вам историю. Сообщите, понравилась ли она вам – буду рада вашим отзывам. Их можно оставить в «Твиттере» или на моем персональном сайте. А проследить за выходом моих книг можно на «Амазоне».

Надеюсь, уже скоро мы с вами отправимся в новое путешествие.

Notes

1

Одно из прозвищ полицейских.

2

Упомянуты созданные Дж. Дэвисом персонажи американских комиксов, мультфильмов и фильмов о коте Гарфилде и его хозяине.

3

Эвфемизм для обозначения геев.

4

«Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера» (1978) – музыкальный фильм режиссера М. Шульца, созданный по отдаленным мотивам бродвейского шоу и одноименного альбома группы «Битлз». Роли в фильме играют музыканты группы «Би Джиз» и Питер Фрэмптон.

5

Кокни – самый известный из просторечных говоров Лондона, для которого очень характерны рифмованные саркастические «определения» привычных слов, которые затем подвергаются различным трансформациям (один из популярных примеров: «morning – day’s a-dawning», что можно перевести как «рассвет – солнцу привет»).

6

«Colo(u)r» – англ. «цвет», «окраска»; один из примеров разницы между британским и американским правописанием.

7

Оксфорд – покрой обуви, при котором центральная верхняя часть (союзка) нашивается поверх боковых (берцов); здесь, скорее всего, имеются в виду оксфорды с характерной узорной перфорацией – броги.

8

Лудо – стратегическая настольная игра с игральной костью и фишками.

9

Аллюзия на знаменитую песню группы «Роллинг стоунз» «Mother’s Little Helper».

10

«Lady Di» в английском языке произносится так же, как «Lady Die», что означает «Леди, умри». – Прим. перев.

11

Отсылка к средневековой народной сказке о Дике Уиттингтоне, отправившемся с котом в Лондон, чтобы заработать состояние, и трижды становившегося лордом-мэром столицы (имеет реального прототипа). – Прим. перев.

12

Бетти Риццо – персонаж знаменитого мюзикла «Бриолин», эксцентричная предводительница группы девушек «Розовые леди», которые учат скромную главную героиню Сэнди Оллсон наслаждаться «радостями жизни», включая курение.

13

Джин рамми – одна из самых популярных на Западе карточных игр на двоих; вариант игры рамми, в которой игроки получают очки за собранные комбинации карт.

14

Сэр Марк Тэтчер, 2-й баронет Тэтчер (р. 1953 года) – британский предприниматель, автогонщик, сын 71-го премьер-министра Великобритании М. Тэтчер. В 1982 г. принял участие в ралли «Париж – Дакар»; по ходу гонки его машина отделилась от общей колонны по причине поломки и ремонта – и затерялась в песках Сахары. Ее нашли с воздуха спустя шесть дней; никто из экипажа не пострадал.

15

Антропоморфизм – перенесение человеческих черт и свойств на отличные от людей объекты.

16

Речь идет о серии книг, в которых повествование стилизовано под дневники; в первом романе Адриану 13 с половиной лет.

17

Шпионка Гарриет – героиня американской детской писательницы и художницы Л. Фицхью, одиннадцатилетняя девочка с литературным даром.

18

Вид головного убора, который широко известен благодаря киновоплощениям образа Шерлока Холмса.

19

«Семейка Брейди» – американский сериал (1969–1974) о семье, которая возникла благодаря женитьбе вдовца с тремя сыновьями на вдове с тремя дочерями.

20

В кинематографической вселенной «Звездного пути» эту фразу произносит борг, коллективный киберразум, в тех случаях, когда собирается насильственно присоединить к себе то или иное сообщество.

21

У. Шекспир. «Макбет», акт V, сцена 5.; пер. Б. Пастернака.

22

«Just seventeen» (англ.) – ныне не издающийся журнал для девушек, бывший со второй половины 1980-х до первой половины 1990-х гг. ведущим британским изданием, рассчитанным на эту аудиторию.

23

Джером Генри Брудос, более известный как Джерри Брудос (1939–2006) – американский серийный убийца. Также известен под прозвищами «Похотливый убийца» и «Убийца – обувной фетишист».

24

Выдуманное слово «морбидофил» означает человека, испытывающего влечение к чему-то нездоровому, патологическому.

25

У. Шекспир. «Отелло». Акт III, сцена 3; пер. М. Лозинского.

26

Пародия на пожелание рыцарей-джедаев (и не только) во вселенной «Звездных войн» – «Да пребудет с тобой Сила».

27

Норман Персевел Роквелл (1894–1978) – американский художник, прежде всего известный своими юмористическо-сентиментальными бытовыми сценами.

28

Джеймс Брендан Паттерсон (р. 1947) – один из самых известных ныне живущих американских писателей в жанре детектива и триллера.

29

Фредерик Маккарти Форсайт (р. 1938) – английский писатель, один из ведущих представителей жанра политического триллера.

30

То есть мир сравнивается с деликатесом, который тебе подают «на блюдечке».

31

«Karma Chameleon» – песня группы «Culture Club» (англ.).

32

Нетбол – разновидность баскетбола, официально признаваемая только как женский вид спорта, крайне популярная в странах Британского содружества.

33

Перри Мейсон – герой, созданный американским писателем Э. С. Гарднером; лос-анджелесский адвокат, проводящий тщательные собственные расследования дел, которыми занимается.

34

Бонни Элизабет Паркер (1910–1934) и Клайд Чэмпион Бэрроу (1909–1934) – знаменитая американская пара грабителей и убийц; считается, что Бонни, познакомившись с Клайдом, у которого ко времени их встречи уже было преступное прошлое, испытывала в отношении него гибристофилию.

35

Иды – название середины месяца в древнеримском календаре, где не было подневного нумерования внутри месяцев; в мартовские иды (15 марта 44 г. до н. э. по современному счету) заговорщиками во главе с Гаем Кассием Лонгином и Марком Юнием Брутом был убит Гай Юлий Цезарь.

Content

Виктория Селман
От самого темного сердца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Благодарности

Notes