Выход воспрещен

Пролог

— Дооооброе утро, Америка! Как и всегда, все последние двадцать два года и шесть месяцев, вас приветствует ваша любимая, выходящая каждый четверг программа «За гранью» и её ведущий, Мэтью Ламберс! Как и всегда, о, я повторяюсь… как и всегда, ха-ха! …моя задача, честь и удовольствие рассказать вам, дорогие американцы, о событиях в мире, связанные с нео-людьми! Да-да, с нашими уважаемыми, обожаемыми, волшебными и ненаглядными неосами!

— Разумеется, я не имею в виду Эмили Лоу, хотя ей достались целых пять способностей, если не считать новоприобретённого алкоголизма! Эй, Эмили, Америка смотрит на тебя! Завязывай пить, дорогая, всё не так плохо! Просто… не используй их! И носи паранджу, добрый наш совет!

— Ох, извините, не смог удержаться! Обожаю Яна Касторски, но то, что устроила мисс Лоу на вручении ему долгожданного «Оскара», это… ну, вы меня понимаете! Однако, эфирное время не бесконечное, так что перейдем к новостям! Они у нас горррячие!

— Итак, сегодня 26 августа 1991-го года, 10 часов утра и вы смотрите программу «За гранью!»

(бравурная короткая музыка)

— Если вы колумбийский наркобарон, то это совсем не значит, что вам можно бить жену! Она, эта обиженная и угнетенная женщина, вполне может достать сами знаете что, и стать неосом! А затем, дорогие зрители, просто-напросто покромсать злого мужа вместе с девятерыми ближайшими помощниками, пока они обсуждают свои дела! Так и случилось с печально известным Марио Кабоннэ не далее, чем позавчера! Подробности еще выясняются, точный характер способностей покойной Мариэтты Кабоннэ, увы, ненадолго пережившей угнетателя, неизвестны, но храбрая женщина сполна отомстила за свою честь! Картель «Паранидос», претендовавший на звание шестого по влиянию преступного объединения в Колумбии, официально, ха-ха, прекратил своё существование! Зло порождает зло, запомните это!

— Дальше в нашей программе более пикантные новости, из Норвегии. Трое местных подростков, пока остающихся анонимными, каким-то образом заполучили себе способности и занимаются чем-то, весьма похожим на смесь вандализма и высокого искусства! Они перекрашивают здания, уважаемые зрители! Да-да! Харстад и Берген, это такие милые норвежские города, могут теперь похвастаться абсолютно уникальными цветами на всех без исключения домах! На всех! Эти… хулиганы от искусства талантливо совмещают доставшиеся им таланты к полёту, к телекинезу и, собственно, к покраске различных поверхностей, чтобы сделать Норвегию «одной из самых красочных стран мира»! Это утверждение, скажу вам по секрету, исходит из уст предводителя этой банды арт-вандалов, давшего не скажу кому анонимное интервью! Наверное, норвежским властям стоило увеличить награду за деанонимизацию преступников, ха-ха!

— Америка? Ха! У нас всё хорошо! У нас всё прекрасно всю эту неделю, дорогие американцы! Вчера в Нью-Йорке, на Веллиган-стрит подрались Таурус и Ледяная женщина, но пострадал только гидрант и гордость Ледяной, которой неоднократно советовали носить что-то покрепче той обтягивающей ткани, которую она так любит! Посмотрите на эти снимки! Да, они зацензурированы, но мы же серьезная программа, ха-ха! Да, оба дебошира были оштрафованы, но у Ледяной точно появилось больше поклонников!

— …в штате Мэн Великий Кебаб, (ох и имечко!) помог затушить лесной пожар…

— В Коннектикуте, в городке Эллисвилль, местный неос, известный как Штурмшпигель, получил серьезные травмы в ходе облавы на банду байкеров, продававших оружие и наркотики…

— Мать Соколов и её волшебные глаза! Крупнейшая банда фальшивомонетчиков Детройта разоблачена и дожидается справедливого решения суда за решеткой!

— Как видите, дорогие телезрители, человечество и неосы уживаются просто замечательно в наших истинно демократических странах! Да, мы вместе, рука об руку, прошли долгий путь, на котором было множество препятствий, были принесены жертвы, но теперь, спонсируемые фондами меценатов и некоммерческими ассоциациями развития неогеники, неосы предпочитают реализовывать свой необыкновенный потенциал на пользу всему человечеству! Они уже стали теми, кого мы хотели в них видеть изначально! Героями! Спасителями! Надеждой! Только… мы все знаем, что так далеко не везде?

— Что насчет наших соседей по планете, спросите вы? Что насчет тех, кто долгие годы тщетно, но упорно открещивается от совершенно справедливого наименования «красной угрозы»?

— Увы, дорогие американцы, здесь у меня, Мэтью Ламберса, нет для вас хороших новостей. Русские и китайцы продолжают заниматься тем, за что их осуждает весь свободный мир! Их неосапианты по-прежнему страдают под правительственным гнетом, лишенные свободы самовыражения, а может быть, и свободы вообще! Сколоченные диктаторским режимами, лицемерно названными народными, в команды и отряды, неосы, отсортированные как животные, продолжают свой рабский труд по указке диктаторов! Без благодарности, без любви, без вознаграждения, они день за днем вынуждены подчиняться каждому слову своих кураторов! Отвратительно, Америка! Просто отвратительно! Как мы это терпим? Как мы, в шаге от новой эры, нового тысячелетия, можем мириться с гулагами, выстраиваемыми для невинных людей, в том числе и детей!? Сколько нам еще ждать, Америка?

— Вы слышали про Стакомск? Оо…, держу пари, слышали. Половина планеты считает этот русско-китайский проект городом будущего, кузницей кадров со сверхспособностями, центром научной мысли и исследований, связанных с неогеникой, но нас не обмануть! Нет! На фотографиях со спутников и не только, мы видим сотни и тысячи золотых куполов-ограничителей, окружающих этот гулаг! О количестве пленников этого чудовищного города, неосапиантов и простых людей, мы можем только гадать! Гадать и ужасаться! А сами ограничители? Сколько стран их ждёт?! Сколько их надеется обезопасить себя от редких, но чрезвычайно опасных и разрушительных неосов? Но «нет», говорят коммунисты, мы создадим самый большой в мире концентрационный лагерь! Это куда важнее мирового спокойствия! Плевать на вашу безопасность, говорят они! На ваши жизни!

— Грустно, Америка. Очень грустно. Мы вместе строим новый мир, идём к новому светлому будущему, а в это время красные, единолично и эгоистично владея важными для всего мира ресурсами, безнаказанно творят свои зверства, смея утверждать, что действуют нам на благо! Всем на благо! Кого именно они имеют в виду? И… сколько нам еще мириться с подобной ложью!?

— …на этом всё. С вами был Мэтью Ламберс и программа «За гранью»! Хорошего вам дня! Боже, благослови Америку!

Глава 1. Зеленая трава

— Дура ты, Иришка! — рявкнул я так, что аж плафон зазвенел над головой, а эхо прокатилось на половину здания, как минимум, — Дур-ра!

Давно хотел так проораться. Накипело. Годами копилось, но держался. А теперь всё, приехали. Хотел ведь тихо свалить, думал, нормально расстанемся, но нет, разве Асова и «нормально» совместимы? В последние три года ответ — «категорически нет!». Мать её. Простите, Анна Витальевна, земля вам пухом.

Уходящая по коридору девчонка развернулась так быстро, что домашний легкий сарафан на секунду облепил её бедра, а волосы, заплетенные в две нескладные косицы, хлестнули по круглому симпатичному лицу, стремительно принимающему уже ставшую «фирменной» плаксиво-скандальную гримасу. Посторонний свидетель бы обманулся, видя такую моську, сказал бы, что «девочку обидели», но нет, наш товарищ Асова с такой рожей как раз и скандалила. И, для 16-летней соплюхи, на мой вкус, слишком часто.

— Изотопов! — прошипела она, подскочив ко мне и встав почти нос к носу и начиная пронзительно орать, — Заткнись! Залезь в свою конуру! А завтра свали так, чтобы я тебя больше не видела! Понял?!

— Я Изотов, Ирина Владимировна, — выдохнул я прямо в разъяренное девичье лицо, — А вы скоро, дура вы набитая, и так никого из нас не увидите. Вещички-то собрала уже? Совести хватило перед тетей Машей и дядей Игорем покаяться? Хотя бы напоследок? Да откуда она у тебя, нет конечно. Сама себе всю жизнь засрала, а на нас срываешься? Дура ты. Дура как есть.

Отвернулся и пошёл к себе с горечью на сердце, причем с большой. Не спешил, надеялся… да черт знает на что надеялся! Всё-таки действительно последний день видимся, сам завтра уезжаю, а она чуть позже. Много времени бок о бок провели, хоть Иришка и обгадила себе всю малину. Может, хоть сейчас ей в голову стукнет? Всё же не обзывал её никогда…

— Ненавижу…, — донеслось мне в спину почти спокойное, — Всех умников сиротских ненавижу, а тебя, урод, особенно! Думаешь, я с тобой просто так дружила!? Сам дурак, хоть и умный! Мальчик мне на побегушках нужен был, а ты, уродец, подошёл просто отлично! Понял, кем ты был?! Понял?!!

— Да я знал. Всегда знал, — обернувшись к Асовой, я улыбнулся, заставив её нервно дёрнуться. Моя улыбка, она такая. Даже тех, кто меня очень хорошо знает и привык к внешности, всё равно нервирует донельзя. Задержав взгляд на бледно-зеленых глазах старой знакомой, я просто-напросто сказал, — Прощай, Иришка. Вот тебе совет на прощание — в детском доме держи язык свой за зубами. Косы выдерут. А они у тебя и так небогатые, как и мозги.

И ушел в квартиру, не слушая визгливых оскорблений, разносящихся на весь этаж. Хотелось полежать, подумать, морально подготовиться к совершенно непонятному будущему, которое очень скоро начнется. Пара часов абсолютно свободного времени у меня как раз есть. На посошок, как говорится. Проводить жизненную веху.

Зайдя к себе и защелкнув замок на ветхой деревянной двери, по которой тут же начала долбиться взбешенная Иришка, я бросил взгляд на старое и побитое, но самое настоящее ростовое зеркало, присобаченное к шифоньеру, видевшему, наверное, даже Ленина на броневике. А возможно, Ильич как раз на этом шифоньере и стоял. И носил его, сцуко, по субботникам до бревна или вместо. Очень уж шкаф был обшарпан. Впрочем, как и всё остальное в моей халупе.

В зеркале, как и всегда, отражался урод. По местным меркам, если уж на то пошло, а вот мне моя внешность мне даже немного нравилась. Худощавый парень почти 18-ти лет (через неделю стукнет), острые худые черты лица, белая ровная кожа без всяких этих ваших родинок и прочей дряни, уши, правда чуток оттопырены, но они у меня довольно неплохо заострены кверху, поэтому на лопоухого деревенского Васю я не похож. Ну подумаешь, волосы торчат вверх в диком беспорядке, из-за чего я постоянно похож на возмущенного дикобраза? Не справится с ними ни одна расческа, доказано годами стараний. Бесполезно. А если бреюсь наголо, то на улицу можно не выходить, потому что милиция загребет. Закрывают, паразиты, а потом старший лейтенант Иващенко идёт знакомой дорогой в школу, к директору, находит там, сволочь такая, полное взаимопонимание, от чего меня в «уазике» привозят в любимый сиротский дом и закрывают на месяц на домашнее обучение. Пока волосы не отрастут.

В чем-то я их понимаю. Сам чуть не обосрался от страха, когда после самостоятельного бритья черепа машинкой в зеркало вот это как раз, и посмотрел.

Основная беда в моей внешности — это кожный покров вокруг глаз, из-за чего в нашем небольшом Кийске меня знает каждый милиционер. От бровей и ниже, по абрису глазниц, он темного цвета. Не как будто мне эту кожу с негра какого пересадили, они ребята почти все шоколадные, а темные такие овалы, как будто увлекаюсь веществами и недосыпаю. Плюс светло-карие глаза. Я у бабушек, когда мимо прохожу, вопль «наркоман!» вызываю рефлекторный, навроде икания. А это просто эдакий естественный макияж, мать его туды. И на этом, как бы, и всё. Не такой уж я и урод, особенно по сравнению с некоторыми.

Старая «рабица» кровати с агонизирующим скрипом приняла моё аккуратно упавшее на неё тело с предусмотрительно заложенными за голову руками. Комплекция у меня тощая и жилистая на первый взгляд, килограммов 60 максимум при росте в метр семьдесят пять, но на деле вешу побольше 90-та. Тоже привет из нестандарта.

Иришка, видимо, визг агонизирующий койки моей услышала, да слиняла зализывать душевные раны. Хрен на неё, всё, мосты сожжены. Пусть валит в детдом, где ей давно самое место. Тетю Машу с дядей Игорем жалко, конечно, но они сами в эту вертихвостку неумную своим добросердечием влипли, как ногой в теплое говно. Да и я от них недалеко ушел, если так подумать.

В общем, по внешности я ничем особенным от подростка, фанатеющего от русского или какого иного рока, не отличаюсь. Ну припудрил харю, чтобы прыщей видно не было, тени у мамки стырил, намазюкал себе всё, волосы мыльной расческой расчесал, дабы застыли иглами как у ежа, да в люди вышел. Фигня же вопрос, ну?

Только это по моим старым меркам, нормам Валерия Дмитриевича Хакасова, год рождения 1982, место рождения славный город Воронеж, дожившего, между прочим, до 40-ка полных лет в не менее славном городе Санкт-Петербурге, и вот проснувшегося как-то по утру страстно выталкиваемым из недр Анны Семеновны Изотовой ей самой в категорически другом мире. То есть, меня банально родили на белый свет, орущего со всей дури как от неожиданности, так и от множества неприятных ощущений. Причем 3 августа 1973 года в славном городе Ленинграде.

Тот еще сюр, да? Тогда я еще думал, что попал в прошлое.

Итак, возвращаясь к старой практике общения с самим собой из того времени, когда у меня на перекинуться парой фраз не было даже дрянной Иришки, позвольте представиться — Виктор Анатольевич Изотов, почти выпускник сиротского дома, житель города Кийска, гражданин Союза Советских Социалистических Республик.

…а еще я неоген второго поколения. Неоген, неосап, «чудик». Впрочем, это я узнал гораздо позже после рождения. Но об этом потом.

Мозговые ресурсы младенца были откровенно невелики, от чего я первые пару лет жизни ни над чем нормально размышлять не мог. Всё буквально размывалось, любая мысль вела себя как капля воды, упавшая в пруд. Память сохранил, да, но пребывал в некоем благостном ступоре и полном детстве, посасывая сиську родительницы и бездумно проводя дни. Когда же встал на ноги, и вновь начал учиться как ходить, так и формулировать мысли, уже настолько привык к произошедшему, что заключил — оно есть хорошо.

А кому бы не понравился второй шанс в жизни? Не то что я первый просрал, далеко нет, вполне себе нормально жил и уважал себя за всякое. А раз очутился здесь, то, что теперь, вешаться? Отнюдь, мне и так нормально. Более чем. К тому же, Советский Союз тут живее всех живых, цветет и пахнет. Так что, рассуждал двухлетний новый я, мне повезло по-крупному. Природу свою узнать не получалось никак. Помер ли во сне Хакасов Валерий Дмитриевич? Неизвестный инопланетянин/бог/демон взял его душу и пихнул в другой мир? Может, сам младенец, будучи крайне необычным (что мне потом люто аукнулось и будет аукаться всю жизнь), как-то передрал чужую личность в свою головешку? Вопросов была масса, ответов было хрен без масла. Перерождение как оно есть, крутись как знаешь.

Так я и крутился без особых проблем лет до трёх. Родителей повышенной гениальностью не пугал, внешности тогда был самой обычной, маскировался себе под ребенка, благо сложно не было, только скучно. Оба моих предка были людьми высокой научной культуры, работали в одной лаборатории, а в воспитании детей понимали лишь одно — в верхнюю дырку нам нужно совать еду, нижнюю дырку мыть от говна, а когда орём, то значит, нужно проанализировать, по какому поводу. Учитывая, что я орал лишь когда одной из дырок требовался уход, то наглухо наивные в бытовом плане Анна Семеновна и батя мой Анатолий Павлович так особо ничего и не поняли вплоть до самой их смерти.

Увлеченные наукой люди были, что и говорить. Ну и редкостные придурки заодно, потому как именно из-за них получился такой красивый я, настолько широко известный в одних узких кругах, что это душит бедного и ни в чем не виноватого подростка всю его сознательную жизнь. Про внешность молчу. Мне действительно пришлось буквально подлизываться к мелкой тогда еще Иришке, чтобы иметь рядом хоть кого-нибудь, с кем можно перемолвиться словом. Почему-то на людей моя внешность оказывает куда более негативное воздействие, чем на меня самого.

Ну ладно, а как я оказался в сиротском доме, спросите вы? И что это вообще такое?

Ооо, с оттенком гордости скажу я вам, закончить сиротский дом — это ого-го! Но тут придётся начинать рассказ аж с товарища Сталина и проекта «Заря», потому как иначе без пол литры не разберешься. Но будем последовательны, благо это несложно и правильно.

Итак, что такое неоген или неосап, он же неосапиенс? И откуда они взялись?

Проще говоря, неогены — это люди, обладающие различными способностями, которые ранее можно было бы назвать «сверхъестественными». Как герои в комиксах, буквально. Лучи из рук, из глаз, из ушей, левитация, сверхсила, супергибкое тело, внешние и внутренние изменения, телекинез, пирокинез, да хоть жопокинез — прямо как в сказках! Тысячи задокументированных возможностей, миллиарды их комбинаций (в потенциале) У меня ничего подобного нет, кроме повышенного веса, крепкого тела и страшной внешности, но еще может проявиться. Точнее — должно. Но не суть.

Суть в том, что вся эта хрень с человеками сотворилась отнюдь не спонтанно. Никаких тебе внезапных мутаций вида, либо генной инженерии или там добрых пришельцев. Изменяли людей вполне себе материальные предметы, найденные в вполне определенных местах.

Дело было так. По моим убеждениям и далеко не полным знаниям, история этого мира ничем не отличалась от моего старого до знаковой даты — 15 января 1945. Именно в этот день Иосиф Виссарионович Сталин подписал приказ о запуске проекта «Заря» — нашем ответе Манхеттенскому проекту, стартовавшему (официально) 17 сентября 1943 года. Место строительство проекта «Заря»: 53 километра к северу от Среднеколымска, к западу от озера Кальгатана. Высшее партийное руководство видело в проекте возможность ускорить освоение Сибири на порядок за счет обеспечения её энергией в неограниченных количествах. Предпосылки к этим самым неограниченным количествам вполне были, так как в качестве рабочего тела для реакторов должен был быть использован некий минерал, о котором до сих пор не раскрыто никаких подробностей.

Результат, лично для меня, был вполне предсказуем. Неизвестный минерал? Экспериментальный реактор? Е***ет! Сколько бы профессоров не утверждало, что «не должно».

И что, спросите вы? Е***ул, конечно же, в 1947-ом. Накрыло 548 225 километров квадратных. Породив аномальную зону, в которой изредка какое-нибудь дерево, набравшееся хрен-пойми-какого излучения, начинало ярко светиться. А затем, не выдержав, видимо, своей невдолбенной красоты, лопалось к чертовой бабушке, усыпая всю округу светящимися брусками древесины, каждый из которых был четко в форме параллепипеда. Маловато для катаклизма, да? Вот и люди так подумали. Радиации нет, иной отравы тоже, ой какой прикольный кусок дерева, ой, он мне в руку впитывается!

«Ой, мне что-то нехорошо. Пойду поваляюсь пару неделек, пока странная хрень меняет моё тело».

Оп! У меня способности! Я могу своей струей расколотить унитаз! У меня из жопы реактивная струя! Дорогая, я сделал детей зелеными! …и всё в таком духе.

Так вот, фиг с ней, с «Зарей», с Дремучим и прочими глобальными вещами. Всё дерьмо заварилось в этом мире с мелких происшествий, а именно — каждый тракторист понял, что имеет шанс научиться летать. Или стрелять лучами или управлять техникой… неважно. Да и хрен с ними, со способностями, одно только изменение организма от поганой светящейся деревяшки уже многое давало! Как в физических кондициях, так и в сопротивляемости чему угодно, от насморка до мандавошек. Не так, чтобы тетя Галя могла поднять жигуль или ходить голой по морозу, но более чем заметно. А Дремучий где? В Сибири, мать его.

И теперь представьте себе картину Репина маслом «Приплыли». Причем, картина была усугублена тем, что реактор «Зари» рванул в Сибири, а зон аномальных на планете возникло пять: кроме Дремучего еще были Западная Африка, Южная Америка, Канада и Австралия. Как? Я не знаю, но интересуюсь. Ты 548 225 квадратных километров в полной глуши никак забором не огородишь, хоть повесься.

Желающие летать трактористы устроили на планете такое, что даже сейчас, в 1991 году, когда всё это лет шесть как устаканилось, за что человечество заплатило реально огромную цену. Сиротские дома, типа того, выпускником которого я стану завтра, — часть этой цены.

Ладно, я особо-то про неогенов не знаю, не положено пока, потому как несмотря на внешность, силу и вес, у меня еще ничего не пробудилось, кроме чрезвычайно гнусной ухмылки, от которой и у товарища майора матка опускается, если я не в настроении. Может быть, не пробужусь или не пробудюсь вообще никогда, вот такой я специальный мальчик, потому как люто запаздываю в развитии по сравнению со своими однокашниками, в смысле другими неогенами.

А вот закончить сиротский дом — это да. Это повод для очень нехилой гордости.

Суть этого грустного изобретения прошедших лет была насквозь прагматичной для советских товарищей. Есть детский дом, о котором знают все, а есть сиротский. Если товарищ ребенок в детском доме демонстрирует успехи, сознательность, дисциплину и ум, то в 12 лет он получает право переехать в сиротский дом, где ему государство выделяет самую настоящую однушку. И стипендию на прокорм. Вся многоэтажка только для сирот, на чуть ли не тысячу голов лишь пара семей со взрослыми, курирующими всё это дело, а попутно раздающими детям советы и мелкие бытовые уроки. Но живём мы тут сами, самостоятельно. Старшие помогают младшим сварить себе пожрать, каждый четверг квартиры обходит приезжающий диетолог, придирчиво проверяющий, что мы себе наворотили, а в остальном — живи как знаешь.

Только если залетишь или оценки упадут, то отправят назад в детдом. Не то чтобы в советских детдомах плохо и грустно, но тот, кто с 12 до 18 прожил в сиротском — получает штамп в паспорте. Эта отметка является очень толстым рекомендательным знаком куда угодно, сообщая всем и каждому, что ты с 12 лет заботишься о себе, учишься отлично, и вообще кремень человек с чувством ответственности размером с Джомолунгму. Для меня, с моей внешностью отбитого хулигана, панка, рокера, наркомана (как только не называли!!) эта отметка в паспорте была как свет в окошке, который я планировал доставать из штанин при каждом удобном случае и с наслаждением пихать в каждую подозрительную по отношению к хорошему мне рожу!!

Настроение испортилось еще сильнее, от чего я, рывком подскочив с кровати, отряхнул майку, бросил еще один взгляд в мутное зеркало, а затем выскочил на улицу. Съем мороженое! Куплю сраный пломбир у тетки за уличным прилавком, а затем сяду на скамейку и буду его нагло жрать!

Если кто-то из вас, мои воображаемые слушатели, думает, что клёво быть перерожденным в неосапа молодым отличником, да еще и с будущими способностями, да еще и сильного, то имею честь выслать вас в глубокую вонючую дупу!

Ни черта это не клево.

Это настолько не клево, что вы даже себе не представляете.

Первое. Если я в зеркале вижу юного пацаненка, который слегка упарывается по року и мажет рожу пудрой с тенями, то окружающие — нет. Я их, окружающих, напрягаю, причем сильно. Это Кийск, обычный советский город смешанного типа, но неосапам тут делать нечего на постоянной основе. Да и мало нас в процентном отношении к нормальным людям. Мы, неосапы, испытываем большие сложности с размножением по причине больших различий в генокоде. Но… напрягаю я окружающих отнюдь и не только своей внешностью, но и чем-то еще, потому как уверенно могу сказать: привыкнуть ко мне невозможно. Шарахаются все, даже корыстная Иришка дёргалась, если была морально не готова увидеть перед собой мою рожу. Итог: я жив и с нормальной психикой только потому, что мне на самом деле 58 лет, если суммировать обе жизни. Обычный пацан от такого отношения к себе съехал бы чердаком давным-давно. Я-то чуть не съехал.

Второе. Если вы думаете, что бытие неосапиантом любого типа — это праздник жизни, вы ошибаетесь еще глубже. Генная несовместимость, бесплодность, проблемы с новой физиологией и внешностью, иногда даже потребности в особом рационе… каждый случай индивидуален. И это далеко не всё, есть еще и вопрос инициализации. Пробуждение способностей и источника энергии для таких как я далеко не всегда проходит гладко, возможны травмы, возможны риски, возможны необратимые изменения в организме. Я, вообще, по святому убеждению академика Головачева, должен был стать таким красавцем после того, как что-то откроется, но никак не «до». А следовательно, по его же убеждению, у Виктора Анатольевича Изотова шансы сдохнуть при активации больше, чем у любого другого неосапианта, наблюдаемого в СССР с 1947 года.

Вот такой вот я особенный и великолепный, от чего крайне нежно и трепетно «люблю» своих покойных родителей и непокойного дядю, Никиту Павловича Изотова, из-за которого я получился не нормальным человеком, способным поехать и осесть в любом месте нашей бескрайней родины, а невнятным неосапиантом, чье будущее покрыто мраком и скорбью. Кстати, далеко не факт, что я при встрече с дядькой, его не ушатаю насмерть, не сдержавшись от радости. Есть за что.

В общем, жизнь моя жестянка, думал я, остервенело грызя пломбир под натурально враждебным оком продавщицы. Она на меня косилась так, как будто бы я уже как минимум не только испохабил её дочь всячески и везде, но еще и наклал с горкой в любимую хрустальную вазу из серванта.

Нервы это всё, нервы. Сотни моих соседей по дому сейчас разбрелись по всему Кийску. Немножко пьют некрепкое спиртное, много улыбаются, с надеждой и радостью смотрят в завтра. Оно у них будет полный улёт. Отметка из сиротского дома — раз! Аттестат об окончании средней школы — два! Навыки — три! Они уже нигде и никак не пропадут, они уже вырвали себе у судьбы прекрасную стартовую позицию, заработанную своими потом и кровью. Совсем не зря их… нас Иришка так ненавидит. Ненавидит и завидует. Она, в отличие от сиротских, сирота недавняя и удочеренная супружеской четой, следящей за нашим домом. Троечница причем.

Ай да техникум ей стекловатой. После детского дома. Дожрав мороженку, я мрачно подмигнул сверлящей меня взглядом продавщице, да пошёл себе дальше, думая об Иришке.

Сама виновата. Еще и Колопановых подставила, свинья малолетняя.

Родители Иришки, одни из тех, что курировали наш дом, погибли год назад, на Черном море. Взяли отпуск, называется. Утонули вместе с десятком других граждан от шалостей заблудившегося турка-неогена. Паршивый гидрокинетик, нажравшись там у себя дома, решил прогуляться-освежиться, доплыл аж до нашего побережья, а там и зацепил с дюжину отдыхающих своей турбулентной струей или чем-то вроде. Бедолаг дёрнуло с поверхности в глубину, прокрутило как в стиральной машинке, захлебнулись все, кроме пары счастливчиков. Турка после этого ждал электрический стул, но родителей Иришки было не вернуть.

Её удочерили Колопановы, вторая семья из кураторов. Да и мы решили помочь, так сказать, по-сиротски. Следили за домом, убирали прилегающую территорию, лампочки на свои кровные покупали, всё делали, чтобы у бедняжки Иринки тоже отметка в деле появилась. Не такая, как наша, но стаж помощницы куратора в сиротском доме тоже вес определенный имеет. Только вот дядя Игорь и тетя Маша не особо-то за Иринкой следили, от чего она сначала звезду с неба сорвала, мол, обхаживают её как принцессу, а потом и совсем испортилась. Трояки получать, с парнями неблагополучными гулять. Ну а как наш выпуск подоспел, так она из зависти или еще каких чувств неслабо портвейна нахлебалась в дурной компании на улице. И была отловлена тем самым сакраментальным Иващенко.

И всё. Колопановых лишают родительских прав, Иришку-дуру в детдом, а заодно конский хер ей, а не положительные отметки в дело. К тем, кто с сиротами занимаются, требования крайне строгие, потому как мы реально из кожи вон лезем всю дорогу, становясь потенциально ценными кадрами в любой отрасли. Ну а Ирина бать её Владимировна, явно желая самоутвердиться напоследок, приперлась ко мне, огульно обвиняя в том, что я, а также остальные сиротские, не уследили за ней, не научили, всю жизнь испортили.

Вот и послал её за всех, свиноту неблагодарную. Хотя, если бы не её общество, пусть и корыстное, фиг бы я в своем уме дожил бы до своих 18-ти годов. В этом мире Интернет только зарождается, говорить со всеми приходится вживую, иначе никак. Человек без общения не может.

А и хрен с ним со всем. Мосты сожжены, впереди меня ждет новая жизнь. А какой она будет, мне сейчас расскажет один товарищ, ожидающий меня в приметном здании города Кийска, носящего гордое имя «Дом Офицеров».

Глава 2. Хулиган особого назначения

«Е.И. Мышкин» значилось на двери, «Отдел Озеленения Департамента Народного Хозяйства Ленинского района»

Кратко постучавшись, я тут же нагло сунул свою вихрастую голову внутрь с полувопросительным «Валерий Кузьмич?». В ответ немелодично ругнулись исконным русским матом, что я счёл за приглашение войти. А осуществив внедрение, уставился на высокого худого мужчину в заношенном сером костюме, трясущего в воздухе пальцами правой руки. Покачивающийся кипяток в банке на подоконнике, куда был сунут уважительных размеров кипятильник, дополнял картину.

— Вот как так-то? — риторически вопросил потолок Валерий Кузьмич Радин, — Вот что ты за пакость такая, Изотов?!

— Опять наговариваете? — с упреком вопросил я, садясь на продавленный стул для посетителей, — Я же всегда…

— Да-да, — раздраженно перебил меня он, — Ты всегда приходишь вовремя, ты всегда стучишься, ты всегда засовываешь голову…

— Потому что вы меня чуть не пристрелили, — въедливо уточнил я, — однажды.

Кузьмич только скривился на это, принявшись бодяжить из оставшегося кипятка две чашки отвратительного растворимого кофе. Пока он, сопя и шипя на ошпаренные пальцы, занимался творчеством баристы, я тупо втыкал в его худое и слегка вытянутое лицо, слегка выцветшее за годы нашего невольного знакомства. Так, если подумать, то майор Комитета Государственной Безопасности Радин заменил мне отца, мать, друзей и всю остальную требуху. Без всякого на то желания, разумеется, что особенно хорошо чувствуется сейчас, когда он смотрит на меня, как на врага народа.

Нужно немного подождать. Мужик он волевой, упрямый и честный, просто я так на всех воздействую. Когда Валерий Кузьмич меня не видит, если общаемся, скажем, по телефону, то чувствуется, что он относится ко мне просто отлично. Но вот когда вживую… проклятое неосапианство. Я покосился на шкаф, стоящий у двери. С одной из его створок свисала кобура с пистолетом. Сколько лет прошло уже, пять? А он до сих пор перед моим приходом ствол туда вешает, вопреки уставу. Во избежание повторения.

— Может, плеснете себе в бурду чего покрепче? — ехидно вопросил я, чтобы подколоть немного, — Вроде как расстаемся, отпраздновать-то можно.

— Отпраздновать, — пренебрежительно фыркнул майор, возвращаясь к попыткам размешать упрямый коричневый порошок в воде, а затем, на секунду замерев, вновь обернулся ко мне с вопросительным, — А не заложишь?

Я лишь на него уставился с таким упрёком, что Кузьмич не выдержал, стыдливо спрятав взгляд. Засопев, майор неуловимым жестом откуда-то достал 0.7 коньяка «Белый аист», с хрустом скрутил бутылке голову, а затем щедро плесканул себе в бурду. Вновь застыл, уйдя в перезагрузку, ругнулся душевно, добыл из ящика своего стола стакан, куда и налил отнюдь не коньячную порцию, тут же всосанную явно требующим этого организмом. Затем, как финал, кгбист решил запить собственным кофе, отхлебнув получившегося коктейля, от чего и скорчил сложную, но, несомненно, демонстрирующую отвращение рожу. Отвлекать его не хотелось, дядьке реально было это надо. Как бывший дядька я его прекрасно понимал.

Допив обжигающую дрянь, Валерий Кузьмич начал тереть лицо ладонями. Я молчал, попивая свою порцию угощения. Вкус был, особенно после пломбира, просто охренеть какой ужасный. Как будто сам Сатана нассал в кружку. Кисло, горько, мутно, частички чего-то стрёмного на языке остаются. Мерзость, сссука!

— Вот не понимаю, как так, — наконец, заговорил мой куратор, делая широкий жест руками, указывающими на забитые макулатурой шкафы по обе стороны от его стола, — Я тебя, Вить, с трёх лет знаю! Вся твоя жизнь здесь по полочкам разложена, даже то, о чем ты понятия не имеешь! Ты по всем пунктам не просто хороший, а просто отличный парень! Да, *ля! Я тебя со своей дочкой оставлял!

Было дело. Жена Кузьмича в санаторий смылась, а он порыбачить хотел просто до слез. Смастерили с ним вдвоем из какой-то детской майки цветастой маску мне, чтобы рожу закрыть, и я действительно пару суток пронянькался с его Юлькой.

— …но как только чуть отвыкнешь, смотришь на тебя — падла и есть! — с чувством и толикой вины продолжил куратор, — Как будто мразь какая из колонии откинулась, сидит и щурится, смотрит, куда бы тебе заточку воткнуть. Вот как так, Вить, а? Лещенко клянется всем чем можно и нельзя, что у тебя источник полностью заглушен, вообще не распечатан, ни на волосок!

— Да всё я понимаю, дядь Валер, — скривился я, маша рукой, — сколько лет уже так…

— Дядьку бы твоего к стенке…, — мечтательно поведал мне майор, полузакрыв глаза, чтобы меня не видеть, — Да и родители…

— Редкостные дебилы, — вздохнул я, — Плавали-знаем.

Почему я, со своей асоциальной жопой вместо жизни, отношусь к Кузьмичу так лояльно? Да потому что ему не легче чем мне, а местами сложнее. Помните, я говорил, что широко известен в очень узких кругах? Ну вот, а Кузьмич — это как раз прокси между мной любимым и этими хоть и узкими, но очень высокими кругами, в которые входят как научники, так весьма влиятельные товарищи из «копух» и «ксюнь». А это очччень непростые люди.

…среди которых я известен как Мальчик-Который-Всех-За***л. Я долго ржал, когда услышал первый раз.

А Кузьмич всю дорогу отдувается. Оба мы с ним ушибленные судьбой, так он еще и жену с двумя детьми тащит.

Причина моей невдолбенной популярности и внимания таких высокопоставленных людей как раз и заключается в идиотизме собственных родственников.

Итак, угадать, какие именно способности даст тот или иной деревянный брусок из Дремучего невозможно. Никак. Есть лишь одно граничное условие и одно исключение. Условие в том, что, упав на землю, артефакт, как повадились называть эту дрянь, начинает медленно терять свою энергию. Чем меньше энергии, тем ниже свечение, тем слабее изменения, так что запасти впрок эти деревянные «сокровища» невозможно. А вот теперь исключения — радужные бруски. На самом деле они ни хрена не радужные, а просто переливающиеся как придётся, но при этом дают наиболее… могучий эффект. Какой — предсказать нельзя. Артефакты подобного рода объявлены государственной собственностью, к распространению запрещены, при обнаружении во владении частного лица — 10 лет расстрела с конфискацией имущества. Чрезвычайно редкие и важные штуки.

Ну так вот, предки мои горемычные были учеными-фармацевтами. Никаких секретных проектов, никаких подписок о невыезде. Работали над оптимизацией состава некоторых таблеток, во благо народное. Квалификация у них была высокая, это да. И тут в нашу мирную счастливую жизнь вмешался случай в облике моего дяди, Никиты Павловича, человека мутного и замешанного, судя по обрывкам разговоров бати, которые я слышал, в разной противозаконной ереси. Промышлял он поиском и выносов этих сраных артефактов из Дремучего, профессионалом был редкостной моральной гибкости, то есть падлой. Но родственников любил.

Любовь это выразилась в том, что, придя как-то к брату в гости, говнюк подсыпал моим будущим родителям клофелинчику, а затем воткнул в каждого по радужному бруску. Инвестировал, гондон, то, что продать бы не смог.

Дальше начинается самое интересное. Сделав своё «доброе» дело, дядька смылся в дальние дали, забив жратвой холодильник и морозилку брату по самое небалуйся. А что, правильно же, период адаптации организма занимает порядка двух недель, так пусть облагодетельствованные ни в чем отказа не знают. Момент был выбран хорошо, будущие мои родители в отпуске были, так что всё по расчетам Никиты должно было пройти на «ура». Только вот этот дебилоид не знал, что мои отец с матерью (будущие) как нормальные врачи и жители этого Советского Союза от неосапов хорошего ничего не видели. И не питали по отношению к ним никаких положительных чувств.

Что делают в таком случае два фармацевта, которым грозит вскоре превратится в «адаптантов»? (так называют тех, кто получил способности от контакта с деревяшкой) Правильно, они вскрывают свои аптечки, где за каким-то фигом у этих служителей Авиценны дохрена разных возбудителей, а после начинают трахаться как кролики, в надежде зачать ребенка до того, как артефакты полностью сработают. Резко трахаться, вяло трахаться, сонно трахаться, голодно, сыто, на полу, на диване… в общем, вам понятно, в каких обстоятельствах меня зачинали?

А подумать, ммать, что артефакты начинают работать сразу — это не. А знаете, почему? Потому что думать на эту тему опасно для психики, отчаянно желающей ребеночка. Шанс естественно размножиться у неосапа в самом лучшем случае, с самым идеальным партнером, в самый благоприятный момент — в два раза ниже, чем у среднестатистического человека. Обычно шанс равен где-то 5-10 процентам в общем по больнице. То есть, неосапиантов с полезными и невредящими способностями и так мало, их детей, то есть неосапов второго поколения вообще слезы, а уж неогенов третьего полный мизер. Шансы же у двух радужных адаптантов были строго отрицательными. Но, как выяснилось, это при полной активации.

А вот если трахаться, как не в себя, под возбудителями, когда это радужное дерьмо только начало перестройку организмов — шанс, безусловно, выше. Правда, как выяснилось на таком хорошем мне, получается в итоге невнятное, жуткое и напрягающее окружающих говно, от анализов которого ученые рвут на себе волосы, а затем рвут волосы и другим. Бесполезное, мутное, вертящее всю набранную по неогенам статистику, да еще и не вылупляющееся в полноценного неосапа. Обычно активация у второго поколения происходит, как только организм только созревает для размножения, в диапазоне от 11 до 16 лет. И то, шестнадцатилетки считаются перестарками с проблемами в потрохах и генах. А я же просто какой-то… ну, в общем, понятно, да?

Так что ребеночек в общем получился. Счастья полные штаны, дядю поймали и посадили, вокруг двух радужников танцуют качучу, ибо родителям перепало что-то прямо очень нужное стране и людям. А затем попытка похищения, маман или папан с перепугу что-то активировали, от чего их «шестерка» вместе с похитителями, асфальтом и куском бордюра буквально испарилась в воздухе, при этом рванув так, что вынесло стекла из окон на километр вокруг.

И вот он я, сиротинушка и детдомовец, а вот Валерий Кузьмич, мой надсмотрщик, защитник и очень сильно уставший от всего этого человек. И судя по его мрачной харе, то есть интеллигентному, уставшему и худому лицу, зажирающему второй стакан конины, новости у него для меня далеко не сладкие. Бухать от облегчения он и без моей светлой персоны потом будет, а сейчас принимает, чтобы вывалить на меня очередной воз дерьма.

Вывезу я его? Чую, что нет. Сссука.

— Валерь Кузьмич, — наконец, не выдержал я, — Ну…

— Вот, — вынув из-под столешницы явно приготовленную папку, майор бросил её передо мной, — Читай. Только сразу скажу, Вить… Стакомск.

До меня далеко не сразу дошло, секунд двадцать тупил, а потом поднял от так и не раскрытой папки глаза на майора.

— Валерь Кузьмич…, — еле выдавил я из моментально пересохшего горла, — Вы, ёлки, кобуру… со стволом… вешаете. Вы меня всю жизнь знаете, и вы… вешаете. И вы говорите… Стакомск? Мне? Туда?

— Вить…

— Не! Надо! Витькать!! — подскочил я, роняя папку и переходя на натуральный крик, — Меня! Там! Убьют! Нахер! В город неосапов? В город, б***ь, эго-зону?! Туда, где напуганная моей рожей маленькая девочка испепелит меня к такой матери?! А затем её, маленькую, сука, девочку, посадят на стул?!! Или к стенке?!!

— Да заткнись ты!!! — рявкнул во все горло, подскакивая, майор. Шарахнув ладонями по столешнице, он навис всем своим немалым ростом надо мной, — Заткнись, Изотов! Без тебя тошно!! Думаешь, я тебя слил?! Думаешь, я тебя туда пихаю?! Не ори мне тут!

— Не орать?! — чуть ли не завизжал я, ни грамма не устрашенный, а скорее взбешенный до беспредела, — Я всю жизнь по линейке! Я, б***ь, как пионер, всегда готов! Оценки! Сиротский дом! Все каникулы всирал в Москве на анализах! Я жизнь положил за нормальную жизнь — а вы меня в Стакомск?!!

— Не я!! — тут же заорал комитетчик.

— Головка от х*я!! — взвыл я, ни грамма не преувеличивая свою ярость, — За что?!!

Тринадцать наиболее крупных городов СССР закрыты от неосапов. Совсем закрыты. Приблизился — сдох, без вариантов. В остальных городах есть эго-зоны, свободные площади, на которых неогены могут применять свои способности для отдыха, развлечения или тренировок. Единственный мегаполис, полностью считающейся эго-зоной, это Стакомск, наше общее с братьями-китайцами творение. И мне с моей рожей там не выжить и дня!

— Замолчал! — гавкнул командным голосом майор, двинув кулаками по столу, — Сел! Слушаешь!!

Заткнулся я не потому, что майор врубил дерево, а потому что внезапно выдохся на эмоции. Всю жизнь ходить по линейке, надрываться как проклятый, терпел враждебные (на пустом месте!) взгляды, мечтал о какой-нибудь тихой деревне, где можно будет спокойно пристроиться кем-нибудь… да хоть книги писать! Я их тонны помню! А вот хрен тебе, попугайчик голубенький! Велкам ту Стакомск, камрад! Готовь жопу и делай ставки, как именно тебя ушатают местные, у которых еще не прокачаны тормоза! Это город-академия неосапиантов!!

Тем временем комитетчик залез в стол, вновь добыв оттуда прозаичное — еще один стакан и бутылку, в которой плескалась полностью прозрачная жидкость. Оформив почти полный стакан, он подвинул его ко мне:

— Пей!

Пахло спиртом… ну или водкой. Не знай, я более 25 лет не пил.

— А чего не коньяк? — сыграл в сучку я, — Жалко?

— Дебил малолетний, — как-то устало вздохнул Радин, — Это медицинский спирт. Коньяка в тебя литра четыре залить надо, осёл ты страшный. Пей, ммать…

Потроха обожгло, хорошо так. Меня встряхнуло, взболтало и слегка отпустило. Пока приходил в себя, ворочаясь и прислушиваясь, как двести грамм чистого неразбавленного спирта бороздят просторы желудка, майор начал говорить:

— Выруби дурака, Витя. И ты и я, и мы с тобой, мы прекрасно знали, что так или иначе ты попадешь в Стакомск. Твоя наивная мечта, что ты мутант, застрявший на метаморфозе, который проживет жизнь нормального гражданина… ей п****ц, Вить. Лещенко подал обоснованный, слышишь? …обоснованный рапорт, в котором черным по белому написано, что ты обязательно активируешься. Сто процентов. Увеличение мышечной ткани, её изменения, осветление радужки глаз, пигментация кожи, все анализы говорят о том, что ты проходишь плавную, просто аномально длинную предварительную трансформу. Понял? В глаза мне смотри. Ты. Меня. Услышал?

— А можно было с этого начать? — прохрипел я, чувствуя легкий сушняк.

— Нельзя! — отрезал майор, добывая из-под того же волшебного стола бутерброды с ветчиной. Половину он честно отдал мне, пригрозив, чтобы не жрал — еще понадобятся.

— Как могут понадобиться бутерброды? — удивился я.

— Увидишь, — почти тоскливо вздохнул дядька, — Потому что хорошие новости у меня кончились.

— Валерь Кузьмич, — слова как-то сами посыпались изо рта, — Я ж сильный, вы знаете. Если захочу воспользоваться вашим «макаровым» — хрен вы меня остановите.

— Облизнись, патроны дома держу, — махнул рукой комитетчик, — С того самого дня, как…

Твою мать.

— Ладно, уговорили. Что дальше? — устало вздохнул я.

— Папку открой, дебил малолетний! — тут же рявкнули на меня.

Когда я поднял глаза от папки, то перед носом обнаружил еще один стакан, полный спирта.

— Ну, что скажешь? — поинтересовался уже принявший и закусывающий Кузьмич.

— Что скажу? — пробурчал я в ответ, бездумно шелестя страницами, — Будущий уголовник и редкостный козёл. Сорок один привод, надо же. Одна условка. Но умный, если судить по оценкам. Правда, без толку. И везучий этот ваш дегенерат, заадаптантиться о почти потухший артефакт и взять единичку в силовых усилениях без негатива… ему прямо боженька за шиворот теплым нассал. Но если хотите знать моё мнение…

— Это ты, Вить…, — мягким, очень мягким тоном произнес майор. Потом он снова полез в стол.

Я сам не понял, как оприходовал второй стакан чистого спирта. Может быть, до того, как Радин извлек на свет божий мой паспорт, именно тот, который я вскоре должен был бы бегать получать. Мне продемонстрировали отметку о завершении сиротского дома, уже стоящую штампом. Затем был аттестат средней школы, который, опять же, я должен был держать в руках только завтра. Маленький набор бумажек, но именно они, вопреки моей роже, должны были обеспечить мне светлое завтра.

А потом было нечто новенькое, выглядящее как трудовая книжка. Причем, уже с записью.

— Лейтенант? — очумело пробубнил я, вертя в руках стакан.

— Витя, сосредоточься, — уставшим голосом начал комитетчик, — Смотри, вот это всё, за исключением книжки, о ней разговор отдельный, оно твое. Но оно тебе, с твоей мерзкой харей, ничего не даст. Тебя будут по этой харе встречать, будут провожать, будут держать на расстоянии. Ты парень крепкий, очень. Я давно тобой восхищаюсь, твою историю, обезличенную правда, уже внесли в несколько закрытых учебников. Да. Но нормальная жизнь тебе не грозит, пойми.

— Могу писать книги, — набычился я, — Мечтал об этом!

— Не сможешь, гарантирую, — отмахнулся майор, небрежным жестом ломая мою последнюю надежду, последний план «Ю», — Ты хороший парень, с твердыми моральными принципами, но вот патриотизм у тебя такой… немой. Тупенький и упрямый как осел. Фантастику и прочие, как ты там говорил, «фэнтези», у нас не пропустят без определенной накачки, а ты в неё не сможешь. Лицом торговать на сборах и культпросветах — не твоё. Пойми…

Мне очень доходчиво объяснили, что никуда я не денусь. Могу встать в позу, Кузьмич мне прямо сейчас отдаст документы и билет до Стакомска, но дальше я сам по себе. И, скорее всего, очень недолго. Либо меня реально пришибут в мегаполисе неосапов, либо Лещенко меня вырвет как потерявший ценность актив, а потом будет делать что хочет. Слишком много средств на моё исследование потратила страна, не получив взамен ничего. Единственный вариант — стать другим Виктором Анатольевичем Изотовым. Хулиганом, задирой, гением, мразью. Циничным почти уголовником, имеющим слишком много мозгов и отвратительную внешность.

Зачем? Всё просто.

Стакомск — сокровищница неосапов, но одновременно с этим точка пересечения множества интересов различных партий, в том числе и иностранных. Его социум очень сложно контролировать, поэтому тот, кто легко сможет влиться в теневое общество Стакомска, которое гарантированно есть и процветает, кто научится ориентироваться в этом далеко неоднозначном городе, сможет принести очень большую пользу своему государству. А оно, государство, по протекции от Радина, согласно авансом выдать мне должность, зарплату, довольствие и прикрытие. И еще…

— Надзирателя? — хмуро переспросил я.

— Охранника, надзирателя, надсмотрщика. Воспринимай как хочешь. Твой будущий партнер — неосап, способный моментально, безболезненно и безвредно парализовать живых существ, — пояснил Валерий Кузьмич, — Представь себе, насколько это будет тебе полезно.

Очень полезно. Если не пытаться подумать о том, сколько раз в сутки тебя может парализовать неосап, который тебя хронически не переваривает. А почему он будет меня хронически не переваривать? Ну спросите Кузьмича, вон он в потолок как тренированно смотрит! Но это лучше, чем быть порванным на две части каким-нибудь пересравшим мальчишкой.

Вообще, пора заканчивать с истерикой. Радин прав как никто, я действительно нарисовал себе несколько картинок светлого будущего, не имеющие к реальности никакого отношения. Меня по роже будут встречать, будут провожать, будут бить. И сам буду бить в ответ, как бывало и ранее. Нужно просто выдохнуть, взять яйца в кулак, стиснуть зубы и… принять реальность такой, какая она была всегда. А майор дядька мировой, можно не сомневаться в том, что он выбил мне и стаж, и звание, и зарплату с довольствием. Сделал больше, чем я бы мог ожидать. При моих раскладах — он просто святой, хоть и та еще продуманная сволочь.

— Похоже, у меня изначально не было выбора, — вздохнул я, — Вы меня, товарищ Радин, развели по эмоциональным нотам от и до. Заставили проораться, слегка подпоили, убедили в том, что свет в конце жопы мне лишь померещился, а затем помахали перед носом тремя годами стажа и званием лейтенанта комитета государственной безопасности. Дополнили надсмотрщиком-защитником, и вот он я, посылаю все свои усилия и заслуги… к вам в стол. До востребования.

— А еще ты временами нудный говнюк, которому я бы дал лет 50! — чуть не поперхнулся коньяком майор, — Когда ты таким начитанным успел стать, тебя ж из библиотек метлой поганой гнали?!

— У меня, вообще-то, целый сиротский дом в соседях, — пожал я плечами, — Пригрозил Наташке Румянцевой, что влюблюсь в неё и по утрам стихи читать под дверью стану, так она мне книги из библиотеки и таскала. Она б еще и не то сделала.

— Гад мелкий, — почти с облегчением выдохнул Радин.

— Валерь Кузьмич, не тяните, — страдальчески попросил я жующего бутерброд майора, — Где она, ваша последняя лопата говна? Она же есть, я чую!

В меня было плюнуто надкусанной ветчиной. Не специально, он просто поперхнулся и выкашлял. Затем глянул на меня волком, встал во все свои два метра, подошёл к шкафу у двери, тому самому, с кобурой. Раскрыл дверцы, а затем мотнул мне головой. Мол, сюда ходи.

Мы не гордые, ветчину уберем, к товарищу майору подойдем. Ну и оху**м заодно по полной программе, день сегодня такой, Юпитер с Марсом Венеру поделили, один спереду пристроился, второй с заду...

— Мне нужен еще стакан спирта, — хрипло поведал я старому знакомому, не отрывая взгляда от того, что ждало меня в шкафу.

Вот же сссука.

Глава 3. Под стук колёс

Мне снился удивительный сон, показавшийся почти бесконечным. Как будто я переродился в параллельном мире, где СССР жив и здравствует, но вместо веселой и ненапрягающей жизни, на которую вполне мог быть обречен неглупый сорокалетний мужик в теле младенца, нудно грыз гранит наук в серой и довольно безрадостной многоэтажке, где обитала куча молодёжи. Учился, тягал гири, бегал по утрам, ходил в школу, где веселые советские школьники становились куда менее веселыми при виде моей рожи, несколько раз дрался, многократно был забираем в отделение во время вечерних прогулок по улочкам городка, имеющего странное название Кийск.

А еще я был не совсем человеком, а не активированным неосапиантом, эдакой кривой пародией на супергероев из американских комиксов. В будущем.

Бред. Исключительно детализированный, крайне убедительный и, если уж положить руку на сердце, очень печальный. Как прекрасная фея, спящая на кувшинке, и на ней же и раздавленная жирной жопой неаккуратной гигантской жабы.

«Союз нерушимый, республик свободных сплотила на веки великая Русь…»

Громкий хрип радио, ударивший по ушам, вызвал болезненный спазм в пространстве между ними, что было так внезапно, что я подскочил как ужаленный… тут же долбанувшись головой о верхнюю полку купе. И, вместо того чтобы завертеть головой по сторонам, пытаясь понять, кто я, где я, почему и как вообще сюда попал, уставился на свою ладонь. Белая кожа, синеватые отчетливые вены, редкие тонкие волоски. Ладонь не мужа, но мальчика. В смысле не сорокалетнего аудитора, а восемнадцатилетнего сопляка.

Не сон.

Соображалка, простимулированная патриотичным гимном, продолжающим бодро выдавливать из меня сомнения, работала всё активнее и активнее. Я в поезде, причем с нехилого бодуна. Как тут оказался? Не помню. А, нет, помню. Радин посадил. Очень пьяный майор меня старательно сажал на поезд, пытаясь попасть мной в дверь вагона, а затем они с матерящимся проводником затаскивали вдвоем одну из моих сумок. Потом, отклеив меня от тамбура, впихали в особое купе и… закрыли. Проверим. Так и есть, купе действительно закрыто снаружи, а значит, я нахожусь в специализированном вагоне для перевозки неосапиантов без конвоя.

Какие выводы из этого можно сделать?

Например, испытать огромное облегчение, усугубленное журчанием и звоном исторгаемой жидкости в железный унитаз, находящийся в тесном и воняющем металлом закутке.

Почему я завидую обычным людям? Любой Андрюха или Антоха из Мухосранска может прыгнуть на поезд и проехать зайцем до Ленинграда. Или Алма-Аты. Да куда угодно. Ничто этого пресловутого Антоху не удерживает, кроме милиции, которая его может поймать/штрафануть/дать по жопе/удержать, пока за ним, бедовым, не примчится мамаша. Антоха хоть и дурак, но он обычный человек, который свободен как сопля в полёте.

Неогены? Ни хрена мы не свободны. Весь мир для нас сейчас поле с невидимыми минами, гарантирующими нашему виду быструю и очень мучительную смерть. Безопасно передвигаться по планете или даже стране мы можем исключительно с помощью нашего любимого государства. И никак иначе.

Именно поэтому я сейчас стою, прислонившись лбом к ледяному металлу тубзика и бессмысленно пялюсь на собственный болтающийся хер, а также мелькающую под ним в дырке толчка железную дорогу. И мне хорошо, потому что я еду в нужную сторону, а не мчусь пьяный в гражданском поезде, который может в любое время попасть в зону ограничителей. Самое смешное, что привык бояться их заранее, так как если козёл и садист Лещенко прав, то с неактивным источником я могу попасть хоть в Москву. Только запуститься он может хоть сейчас.

Застегнув молнию, я освежил свою зловещую харю из умывальника с бачком, а затем повлёк тело обратно на койку, вспоминать, что вчера было. Кажется, мы продолжили пить. Заливший глаза Кузьмич слегка забыл, что это мой первый раз, а затем еще и курить начал учить, попутно объясняя нормальными человеческими словами, на что я подписался и зачем. Итог? Мы нажрались, крепко нажрались. Еле дошли до моего сиротского дома, «собираться», где я, вместо того чтобы подняться к себе и взять две уже приготовленные сумки с моими пожитками, сменил план действий, увидев грустно бухающую с какими-то гопниками Иришку в тихо бубнящем «москвиче» у подъезда.

Не успел Радин и глазом моргнуть, как я оформил обоим парням по роже, благо доступ к телам через открытые дверцы чуда автопрома был хорош, а затем, вытянув завывающую как сирену Иринку с заднего сиденья, задрал ей сарафан, снял трусы и выпорол своим ремнем как сидорову козу. Жестко выпорол, да еще и под взглядами начавших высовываться из окон сироток. Выскочивший Колобанов, дядя Игорь который, попытался орущую сопливую Иришку отнять, но получил по шее и назван прилюдно обосравшимся мудаком, сначала взявшим на себя опеку за этой дурой, а потом скинувшим её на сирот.

Говорил я тогда долго и вдумчиво, на весь двор, благо что Радин всё-таки мужик умный и понимающий, а еще не решающийся ко мне приблизиться без наряда милиции. Времени мне хватило и назвать своих бывших соседей полными козлами за всю обструкцию, и Иришку ленивой тупой неблагодарной шлюхой, засравшей себе всю жизнь. Гопники, или кто это там был, к этому времени уже смылись от греха подальше на своем тарантасе. Потом и был наряд. Плюс головомойка от протрезвевшего Радина, наслушавшегося воплей просто эпически выпоротой Иринки.

Ух и отвёл я душу напоследок, аж вспомнить приятно.

Так, и чего от меня хочет Родина? Удивительно, но Родина не хочет отдавать меня в лапы Лещенко, потому как это недостойно, подло и низко. Я, всё-таки, человек и гражданин, а не биологический казус, который можно препарировать. Конечно, Родину бы подобные аргументы бы не остановили, но спасло то, что скромный маленький я из мухосранска был слишком известен, пусть даже как курьез и неведомая науке фигня. Всем интересно, что из меня вылупится. Кроме Лещенко. Эта сука любит меня такой, какой я есть.

Итак, партийное задание любимому мне? Жить в Стакомске, учиться, не сопротивляться предназначению, которое написано у меня по всей роже лица. Подлец, гад, хулиган, сомнительный тип, уголовник. Готовый продать собственную мать за возможность продать собственную мать. Зло. Курю, пью, ругаюсь, хамлю, опошляю сам образ советского человека и гомо сапиенс неогенус. Конторе нужна информация, нужны расклады, нужен агент, нужен, как ни странно, я. Добрый, правильный, дисциплинированный и старательный мальчик с безукоризненным прошлым, но в обертке отморозка и мрази. А зачем им такой мальчик, когда Контора — это Контора?

Потому что Контор — три. За Стакомском надзирают КСИ и КПХ, а не КГБ. Неосапам же вычислить имеющего профильное образование, навыки и ухватки проще, чем обоссать дерево. Нужен преданный йуный дятел, а это Витя.

Валяясь на койке, я курил «приму», пара блоков которой мы ночью взяли в круглосуточном, перхая с непривычки, ругаясь и хулигански стряхивая пепел на пол.

Местный СССР — это ни черта не слащавая сказочка о царстве победившего коммунизма. Последний? Есть! Загнивание? Нет! Сложно загнить номенклатуре при наличии неосапов, чьи способности загнивание очень неплохо выявляют. Впрочем, особой разницы с тем, что помнил о 91-ом году своего мира я не видел. В истории этого мира не было Карибского кризиса, да и с Холодной войной тут было не все так однозначно. Большую часть дерьма привнесли неосапианты, делавшие миру очень сильно похохотать с 47-го по 62-ой год. Да и после они резвились, пока стационарных ограничителей не стало на планете достаточно для того, чтобы сохранить цивилизацию, поубавив этим хулиганам прыть до минимума.

Поэтому в Союзе сейчас всё довольно просто. Жизнь обычного советского гражданина ничем особо не отличается от моей бывшей параллели. Меньше дефицита и очередей, лучше развито своё производство за счет того, что этот Союз предпочитал вкладываться в себя и братский Китай, а не распылять ресурсы по странам дальнего и ближнего зарубежья (причины были просты — весь мир несколько десятков лет балансировал на грани выживания, неосапов боялись и ненавидели, причем за дело, ни о каком меценатстве и наборе чистого политического капитала речь вообще не шла). Ну и вот, получается две параллельных страны в одной, где обычный человек, торжествуя, медленно приближает зарю коммунизма, ну и мир неосапов, которые, в общем-то, осуществляют всяческую поддержку этому бардаку.

А заправляют, управляют и ограничивают всё это дело три гидры — КГБ, КПХ, КСИ.

Пояснить вам, выдуманные мои собеседники, это лучше всего на примере.

Вот я механизатор, зовут меня Алёха. Молодой, сильный, три класса образования. Амбиции бы пёрли, но в моем колхозе таких слов не знают. Страсть как хочу летать. Быть не механизатором Алёхой, который с трактора в просторное влагалище Нюрки-буфетчицы, а затем в бутылку, а Алексеем сука Некифоровичем хочу быть, летучим, значит, и могучим неосапиантом. Но мне это не светит, потому что я механизатор и Алёха, а квоты по артефактам полагаются больным, увечным, отличникам и педаровикам производства. Причем самым крутым, рукопожатым, грамотонаделенным, да и в сугубо нужных обстоятельствах типа рака, старости и маразма. А какой из меня педаровик, я Алёха?

Но летать хочется, сил нет.

Поэтому я изыскиваю средства на нелегальный артефакт. Накопил, отложил, украл, нашёл клад… неважно. Бабки есть. Если мне очень сильно повезет иметь в друзьях или родственниках кого-то с мозгами, то прикупить нелегальную дощечку не так чтобы сложно. Дорого, да, как новенький ВАЗ 2104, но оно же того стоит! А если я очень умный механизатор, то покупаю не дощечку, а услугу под названием «принудительная интеграция». Это значит, что ты занес бабло, идешь вечером по городу, чешешь левое яйцо, а потом вдруг споткнулся, упал, херак — и ты адаптант. Но это еще дороже. Ладно, насрать, ты теперь адаптант, ты неосап, ты, Алёха, уже почти Некифорович!

Перед тобой открываются три пути. Первый — радостно гыгыкая, бежать в пампасы. Сдохнешь, причем крайне погано, в течение от нескольких минут до нескольких месяцев. Либо ты забежишь в зону ограничителя, либо над тобой пролетит патрульный самолет ВВС СССР с тем же ограничителем, итог один, если воздействие дольше пяти минут, — моментальный отказ источника, агония в течение часа. Неизлечимо, мучительно, ужасно. Второй вариант — бежать, также идиотски гыгыкая, в какую-нибудь нищую страну, где нет полезных ископаемых в количествах достаточных, чтобы компания, что их разрабатывает, влепила бы там ограничитель. Тут есть шанс прожить подольше, но не менее идиотски чем в первом случае, потому как у нас тут не выдуманный сказочный мир, когда любой дятел, искупавшийся в бочке с токсичными отходами, внезапно получает умение владеть своими способностями. Этому нужно учиться, если не хочешь подорвать, заморозить, истощить, поломать самого себя. Как мои родители, например.

Поэтому, даже если ты Алёха и при этом полный механизатор, насквозь и до самой печени утомленный водкой и чрезмерно волосистым влагалищем Нюрки, первое, что ты делаешь, став адаптантом — ты звонишь в КСИ и сдаешь себя с потрохами.

Комитет Социальной Интеграции. Альфа и омега всех неосапиантов Союза Советских Социалистических республик. По крайней мере, с них всё начинается. Контор, подобных КСИ, просто нет, даже у КНР. Похожие? Да. Жалкие подобия, вроде американской «Неолиги» и французской «Surhomme»? Есть такие. Но не настолько могучее, как нечто, родившееся чуть ли не вместе с Дремучим. Только там смогут Алёху проанализировать, протестировать, помочь ему выжить. «Ксюхи» его оценят, допросят, взвесят, научат и, под конец, направят. На принудительный труд, естественно, как преступника, нелегально раздобывшего артефакт. В итоге наш Алёха попадает либо на лесоповал, либо в одну из трёх Контор — КГБ, КСИ, КПХ.

Скорее всего, всё-таки, на лесоповал, потому как полезные способности не такое уж и частое явление. Однако, поле деятельности и спектр интересов у «ксюх» огромны, поэтому у Алёхи, если его совсем в щи не изуродовало, есть большие шансы устроиться в этом комитете. Может он левым яйцом будет излучать интересный тип радиации, может будет уметь конденсировать влагу из воздуха, «ксюхи» тащат всё. Их формат — либо разная странная мелочь из неосапов, либо самые могущественные из них, способные на воистину страшные дела.

Но, допустим, нашему Алёхе проперло как дурику, от чего у него боевые способности адаптанта, маскировочные, либо иного характера, весьма интересного госбезу. Тогда, если он достаточно молод, то его кидают в учебку, где выбивают из памяти коровьи хвосты, тракторы и волосатые влагалища, закладывая нужное, доброе и вечное. Если всё пройдет как по маслу, то новый, кондиционированный Алёха, будет служить и защищать, причем уже в без шуток элитарном качестве. Относительно элитарном, конечно, все граждане СССР равны, но неосапы предпочитают равняться по неосапам. Нельзя сравнить механизатора с танком, даже если потребности во влагалищах у них одинаковы. Я вот, в данный момент, яркий пример такого боевого Алёхи.

Ладно, тут всё понятно. «Ксюхи» — универсалы, «госбезы» — боевики, шпионы и прочие ниндзи. Кто остается?

Главное. Святое. Настоящие супергерои, соль земли, надежда нации, а по существу — именно те золотые парни и девки, из-за которых неосапиантов не уничтожили как вид. Копухи!

Итак, дамы и господа, Комитет помощи хозяйству!

Быть принятым в «копухи» — предел мечтаний каждого неогена в СССР, потому что выше ничего и никого. Агенты КПХ являются созидающими ангелами нашей страны, квинтэссенцией явной пользы неосапиантов, одними из самых уважаемых во всем мире разумных. Команда таких типов может ворваться в любой аул, оставив на следующий день после себя вполне современный городок, причем, я утрирую донельзя. Всё, от тушения пожаров до предсказания землетрясений, проверка и восстановление коммуникаций, прокладка русел для рек, терраформирование, исследование океана, утилизация отходов. Всё! Говоря простым языком, КПХ — это бесконечный моток синей изоленты, поддерживающий нашу огромную родину в прекрасном состоянии. А ведь еще плановая экономика есть! Только вот дышит она полной грудью лишь потому, что «копухи» работают, не покладая рук и способностей.

И если Алёха попал к «копухам», то он действительно поймал удачу за хвост. Правда, для этого нужно получить нужные способности, а потом еще и учиться как последней сволочи чуть ли не до научной степени, но это всё равно будет сказкой «из механизаторов в императоры». Привилегий и уважения у «копух» просто жопой жуй, в отличие от свободного времени. Зато еще никто из них не оказался на кладбище с мыслью, что его жизнь прожита зря.

Вот такое у меня здесь настоящее, вот такой здесь мир. А не высунул рыло в окно, натянул трико и побежал бить морды нехорошим дядям.

— «Внимание, уважаемые пассажиры! Поезд номер 56 «Днепропетровск-Стакомск» прибывает на платформу номер 12, центрального вокзала города Стакомска!»

Кажется, пора готовиться к выходу. Хотя что мне готовиться? Бычок затушил, морду еще раз свою оригинальную сполоснул, свитер отряхнул от козябликов, а сумки как стояли у двери, так и стоят. Ну да, еще куртку надеть… Богато меня, сироту кийскую, майор приодел. Еще бы от чистого сердца, а не для того, чтобы скрыть то, что я сейчас на себе таскаю… хотя всё равно клёво до жути. Таких шмоток в магазине не найдешь. Низкий тебе за них поклон, Валерь Кузьмич, да легкого похмелья. Хотя ты, скотина, меня пить и курить заставил, а я рассчитывал эту жизнь прожить хорошо!

Дверной замок купе гулко щелкнул, оповещая, что узник может покинуть пенаты. Правда, я даже дёрнуться не успел, как дверь отъехала в сторону, пропуская внутрь крепкое туловище в знаковой светло-синей рубашке, вооруженное немалых размеров харей повышенной серьезности, с надетой поверх на харю фуражкой. Выпучив на меня зрительные органы, морда, определенно принадлежащая милиционеру, дёрнула губами, сглотнула, а затем попыталась отдёрнуться назад, в несодержащие такого красивого меня коридоры поезда, но к её глубокому сожалению, сзади к носителю хари пристроился его брат, товарищ и друг, точно такой же степени одетости. Стукнувшись жопой о пах предательски подпёршего его коллеги, наполовину всунутый ко мне мужик не нашёл ничего лучшего как прохрипеть в удивлении:

— А хде наручники?!

— Какие наручники? — удивился неплохо отлежавшийся за несколько часов я, продолжая мирно стоять и мирно держать свои сумки.

— Вы же Изотов? — деловито влезла еще плохо увидевшая меня рожа номер два, — Виктор Ана…

Ну да, разглядел. Тоже дёрнулся. Ничего, я к этому привык. Кобуры не лапают, считай лучшие мои друзяки уже оба, почти братаны они мне, душевностью буквально покорили. Но это потому, догадался проницательный я, что у меня в руках сумки. Нечем, с точки зрения обычного гуманоида, мне в таком случае представлять этим двум милиционерам опасность.

— Изотов Виктор, — отрекомендовался я, — Даже Анатольевич. О наручниках первый раз слышу.

— Врешь! — агрессивно постановил первый, находящийся в безвыходном положении, и таки полез лапать кобуру, — У нас предписание…

— В нем сказано о средствах удержания или о наручниках? — проявил чудеса сообразительности я, продолжая изображать из себя соляной беззащитный столб.

— О средствах…, — пришёл мне на выручку второй.

— Тогда всё в порядке, — аккуратно и медленно поставив на пол сумку со шмотками, я также плавно, одним пальцем, дабы не нервировать бедолаг, отогнул высокий воротник свитера так, чтобы продемонстрировать блеснувший металл надетой на меня сбруи, — «КАПНИМ» на мне, с НМП-301…ОТ.

— «Капним»? — удивленно подал голос снова второй из служителей закона, — Слышь, молодой, ты же урка. И залет как у урки. И рожа… С чего тебя упаковали?

— Не ко мне вопрос, товарищи милиционеры, — откровенно соврал я, — Но браслетов не было, факт.

— Сейчас будут! — нашел выход из положения первый, вновь ища возле пуза ну… понятно что.

Сопротивляться? Протестовать? Да ни в жизнь. Наручники — это хорошо! Безобидный вид увеличивает шансы на выживание! А заодно полюбуюсь, как вторую мою сумку будут тащить.

— Твою налево! — выдавил как раз схвативший сумку первый тип, ловко застегнувший мне наручники за спиной, — Что у тебя там, зад… Изотов?!

— Гири, — скромно ответил я, — Две штуки, по 32 кило. Форму поддерживаю.

— Ты **я чо? В Стакомск припёр четыре пуда железа?!

— Сирота я, больше ничего ценного нет. Не разбейте их, дяденька.

А мужики опытные, тертые можно сказать. Не стали забавлять меня зрелищем напрягающейся милиции, а банально переобули в наручники спереду, дабы пёр я свои гири сам. Причем пригрозили, что потом гири отнимут и распилят для проверки, не протащил ли я сюда какую-нибудь контрабанду. Козлы. Зато проинструктированные, в глаза не смотрят, косят по сторонам. А я иду, курю, раз руки спереди, то вполне можно, несмотря на гири в сумке.

Жаль только, ничего особого так и не увидел. Вокзал и вокзал, перед ними площадь и площадь, благо что народа мало, ну а что потом? Воронок и воронок. Из него на местные красоты не полюбуешься, знаменитые башни не увидишь. Впрочем, не бьют, не стреляют, курево не отнимают, везут себе и везут. Чего еще желать?

— «НИИ селекции и утилизации крупного рогатого скота города Стакомска»? — прочитал я вслух аббревиатуру на входе в мрачном массивное здание, напоминающее помесь гигантского серого склепа с музеем, — Да вы издеваетесь…

— Что тебе не так, Изотов? — не оборачиваясь, усмехнулся один из конвоиров, — Ты новенький, плюс довольно крупный…

— А что скот, так на лице написано, — хрюкнул я под согласное хрюканье товарищей милиционеров, — Хорошо, что рогов нет…

— Твоя прическа вполне на них тянет, — не стали меня утешать.

Холл был мрачным, пустым и безлюдным, как и коридоры за ним. Большая, давящая и полутемная коробка. Мы шагали, как три разумные блохи в могильнике мамонта.

— Хорошая атмосфера, — не стал держать в себе всё я, — Наверное, тут утренники просто бомбические проводят.

— Сюда, по своей воле, Изотов, никто не суется, — с максимальным ехидством в голосе, определенно помня о гирях, ответил мне один из неназвавшихся милиционеров, — И по приказу тоже не рвутся.

— Ага, — не менее радостно поддержал его собрат, прущий сумку с моим пожитками.

Меня от таких новостей продрал бодрый такой морозняк по всей спине. Нет, знал, конечно, что жопа светит, но как-то много всего на одного невинного сиротинушку за последние пару суток. Отличника, девственного, нецелованного…

Лифт был ого-го. Причем это «ого-го» просто-напросто раззявилось в сплошной стене, светя нам уютными потрохами комнаты 7х7х4 метра, причем последнее в высоту. На такой херотации можно было мамонтов катать, что вполне объяснялось габаритами некоторых неогенов, но меня скрючило лишь тогда, когда двери лифта закрылись. На них, с внутренней стороны, красовался здоровеннейший герб. Серп, молот, посередине рука, сжатая в кулак, удерживающая в нём молнию.

Общий символ советских неогенов. Но какой-же, сволочь, здоровый.

Ехали долго, я даже перестал удивляться. Ну да, два простых советских милиционера едут со мной в тайном лифте несуществующего института куда-то вниз. Что будет дальше? Секретная база, где меня ждёт гомосексуалист Лещенко с его скальпелями и формалином? Приветственная вечеринка от всех уродов Стакомска? Простая коммунистическая оргия милиционеров?

Не угадал. Лифт открылся в кабинете. Или в зале, где могут танцевать одновременно три сотни балерин, но кто-то решил, что они пойдут нахер танцевать в других местах, а сам просто воткнул посреди огромного пустого пространства, выложенного мрамором, одинокий стол со светильником. Здоровый, правда, стол, монументальный такой, красивый, из темного дерева, с телефоном дисковым, толстым ноутбуком, перьевой ручкой и разными папками с важными бумагами. Как у директора мясокомбината.

А за столом сидела она. Женщина. Тут же, между прочим, вставшая, для того чтобы, опершись руками на столешницу, с интересом следить за нашим приближением. Тяжелые длинные волосы хозяйки кабинета двумя волнами ниспадали чуть ли не до стола.

Описать её было мне было сложно просто потому, что таких слов не существовало. Монументальная, красивая, страшная, строгая… это всё не передавало вообще ничего. Высокая? Да! Два метра с лишним будет точно! Широкоплечая? Еще как! Оба мента по сравнению с этой дамой были как слегка упитанные щенята. Но…

Как если бы натуральная немецкая валькирия, белокурая, могучая и высокая, была бы принята в комсомол. В юном, так сказать, возрасте. Потом был десяток лет войн и прочих испытаний, где эти валькирии шляются, которые та с успехом проходила, став главной валькирией, валькирией-боссом, элитной валькирией и заместителем самого Одина. Была под выстрелами, взрывами, холодняком, гуляла по минам, боролась с белыми медведями, выползала из эпицентра ядерного взрыва, пила с северными моряками и подняла три целины за пятилетку… Кони и горящие избы? Это релаксационные упражнения.

Нет, шрамов на лице этой (не говорить бой-баба! Война-женщина!!) дамы было не так уж много. Один косой на подбородке, кривое маленькое пятно ожога на скуле, разрезанная надвое бровь. Красоту не портили. Этой красоты вообще не ощущалось, сплошная эпичность. А потом оно заговорило… глубоким, ровным, пробирающим до нутра голосом.

— Так вот ты какой, Симулянт… Проходи, присаживайся. Нам есть о чем поговорить. Ах да… и добро пожаловать в Стакомск! Ты теперь моя головная боль.

Глава 4. Дебют засранного казачка

— Итак, товарищи студенты! Перед тем, как вами будет услышана первая лекция курса «Введение в неогенику», я, Евгений Юрьевич Синицын, зам. кафедры Теории неогенеза, хочу рассказать вам небольшую историю. Привести, так сказать, несколько примеров из истории. Может, о некоторых вы уже слышали, но без подробностей, которые собираюсь поведать я, поэтому будьте, пожалуйста, предельно внимательны.

— Первым я назову имя, очень известное имя. Его думаю, слышал уже весь мир. Майкл Лайкерс, он же Выжигатель, Пламенный человек, Небесный Огонь. Один из самых известных неосапиантов второго поколения, признанный герой Америки, активно действующий уже восемнадцать лет. Думаю, все из вас в курсе, что раньше его звали Михаил Любимов, благо наша советская пресса не дает американцам замолчать и исказить этот факт. Проще говоря, товарищи студенты, великий американский герой является перебежчиком из Союза…

(оживление зала, битком набитого молодежью)

— Тишина в зале! Я еще не упомянул ничего интересного, как вы уже готовы начать тратить своё и моё время на бессмысленные и непродуктивные обсуждения! Тишина, я сказал! Фадеев, будьте добры!

(невидимая сила что-то делает с голосовыми связками присутствующих в зале студентов, не деля их на молчаливо слушавших и оживленно заговоривших. Подобное действо моментально вгоняет всю аудиторию в глубокий шок. Лектор, удовлетворенно кивнув невзрачному серьезному ассистенту в очках, продолжает говорить)

— Вы еще, наверное, не поняли, товарищи студенты. Это Стакомск. Это Пятый район. Это Университет, которому даже не смогли придумать названия, поэтому называют просто Университетом Общего Обучения. Наши лекции слушают все новоприбывшие неосапианты в городе. Мы преподаем необходимое, в том числе и для вашего дальнейшего выживания. Шум и нарушения дисциплины — непозволительны! Теперь обратите внимание на выданные вам приборы, так похожие на электронные часы. Их, напоминаю, носят 24 часа в сутки, не снимая. Наблюдаете там цифру «100» в верхнем правом углу? Это ваш начальный рейтинг социальной адаптации. За нарушения дисциплины, за асоциальное поведение, за неподчинение приказам преподавательского состава рейтинг снижается. Когда он достигнет нуля, вы отправитесь на трибунал Комитета Социальной Интеграции, где вас будут судить. И осудят, будьте уверены. Страна готова и, более того, обязана предоставить каждому своему гражданину образование, а вы, несмотря на всю свою уникальность, её граждане. Но при этом потенциально чрезвычайно опасные индивидуумы, которым, тем не менее, выдается как свобода действий, так и определенный социальный кредит. Рейтинг социальной адаптации призван показать, насколько вы вообще способны жить в нашем обществе по общим, повторюсь, общим правилам. Это понятно? Хорошо.

— Теперь продолжим. Фадеев, снимите паралич, пожалуйста. Следующий, кто мне помешает, лишится двух баллов.

— Итак, Любимов, он же Лайкерс. Проживает в Нью-Йорке, является владельцем нескольких пакетов акций различных предприятий общей стоимостью 361 миллион долларов. Три дома, шесть автомобилей люкс-класса, долевое владение несколькими модными ресторанами в штате Флорида. Внушительно, да? Я так тоже думаю. Любимов проживает в роскоши и славе, у него миллионы поклонников, а также он вхож в дома многих сенаторов на правах «друга». Эти сведения также получают широкую огласку, которая докатывается даже до нас, на другой континент. Американцы дают понять, как они ценят перспективных неогенов и на что для них готовы.

— А теперь, товарищи студенты, я хочу, чтобы вы проявили максимум внимания к моим следующим словам. У Лайкерса… Любимова, было три жены и двое детей. Дом, в котором сейчас он проживает, уже, по счету, девятый из разрушенных противниками этого человека, либо силами, что его пытались шантажировать. Как понимаете, жены и дети тоже мертвы, убиты в ходе покушений и попыток похищения. Достоверно неизвестно, но ходит устойчивый слух, что наш бывший гражданин пристрастился к алкоголю именно после последней попытки похищения его сына, кончившейся для последнего фатально. Слух утверждает, что ребенок попал в зону поражения пытавшегося спасти его отца. Выводы делайте сами, но после лекции. Продолжим. Антуан Гравви, уроженец провинции Шампань, 1956-го года…

Слушать было очень интересно, несмотря на то что лектор чуть ли не прямым текстом сказал уже о том, зачем он это всё рассказывает. Насколько здесь у нас хорошо, а там плохо. Даже с браслетами, даже в огороженном районе, даже когда тебя от трибунала, который будет решать, достоин ты жить или нет, тебя отделяет лишь сотня очков непонятного рейтинга. И, я в целом был с Синицыным очень даже во всем согласен!

К примеру, вот передо мной, забившимся на самую верхотуру, сидит и увлеченно конспектирует Синицына девочка. Вполне, нужно сказать, сформировавшаяся девочка, хотя в аудитории народу от 12 до 15 лет в основном. Это я один тут такой тормоз и опоздун старый, а нормальный кошерный неосапиант куда моложе. Не суть, главное — девочка. Очень мне её потрогать хочется, даже погладить. Точнее, гладить и гладить. Ну не только мне, вон у пацана, сидящего рядом, тоже пальцы шевелятся. И не в педофильстве каком дело, просто пионерка эта кроме галстука красного имеет еще и лоснящуюся пятнистую шкурку вместо кожи, а еще вибриссы, сантиметров по двадцать в длину. Эдакая кошечка кило на 60. А я кошек люблю. Особенно таких толстых.

В общем, только угроза потерять баллы рейтинга и останавливает от насильственных поглаживаний девчонки после лекции, так что держусь, прямо как нормальный человек. Если бы еще сосед держался…

Но нет, вихрастый пацан, шевеливший пальцами по правую руку, решает потыкать меня локтем в бок, дабы хотя бы мимикой обсудить, как он тоже восхищен такой красивой и необычной девочкой. Локоть пацана сквозь куртку упирается в металл, что владелец локтя находит слишком уж удивительным, поэтому догадывается повернуть ко мне своё вихрастое непричесанное щавло с нарисованным на нём удивлением. И, разумеется, во всей красе лицезреет мою зловещую харю в самой, что ни на есть, неприятной близости от своей социально активной личности.

Издав вопль схваченного за жопу олененка, пацаненок отдёрнулся назад так сильно, что не только толкнул ни в чем не виноватого парня, сидевшего чуть дальше, но и загремел на пол, откуда и попытался отползти от меня подальше, пыхтя и работая руками. Такая суета не могла не привлечь внимание Синицына.

— Что у вас там происходит?! — резкий, недовольный и злой голос лектора разрезает пространство аудитории, заставляя вновь забубнившую молодежь, развернувшую к нам сюда свои глаза и уши, затихнуть, — Изотов! Потапов! Ламинов!

Делать нечего, встаю, демонстрируя себя публике во всей красе. Последняя откровенно не в восторге, особенно девочка-кошка, которая, не парясь, уже протиснулась под столом к народу пониже, но явно настроена увеличить дистанцию, судя по грохоту.

— Изотов, товарищ зав.кафедрой, — неспешно докладываю я, — Беспорядок вызван эффектом от моей внешности.

Скрывать или ждать, пока школота подберет с пола тушку и сопли смысла нет никакого, даже вредно. Сопляку лет 14, мне больше, по всем неписаным законам отвечать именно старшему.

За моим докладом тут же следует реакция. Лектор делает пару быстрых шагов, становясь за кафедру, а затем раскрывает на ней монитор примитивного на мой попаданческий вкус монитора. Несколько нажатий на клавиши, острый взгляд на меня.

— Виктор Анатольевич Изотов. Категория «РПО-30», да? — спрашивает Синицын.

— Никак нет! — слегка по-военному отвечаю я, — Уже подняли до 56!

— Минус пять баллов рейтинга, Изотов, — тут же хмурится человек, — Было бы всего два, но… а спуститесь-ка сюда, голубчик. Проверим, есть ли на вас КАПНИМ. Потому что если нет…

— Есть! — отвечаю я, начиная спускаться под взорами всех присутствующих детишек. Надо сказать, что добра и любви во взглядах мало, а вот желания убежать — полным-полно.

— А мы это проверим, — цедит зав. кафедры, — Фадеев, готовьтесь! Если этот субчик без костюма, то мы ему сейчас минус сотню и сделаем!

Ситуация мерзкая, на ровном месте попал. С корабля на бал, как говорится. Мало того, что свечусь своей особой физиомордией перед невинными детишками, явно получая билет в их кошмары, так еще и Евгений душу его Юрьевич приказывает раздеться до пояса. Чтобы увидеть КАПНИМ, достаточно лишь отогнуть воротник водолазки, но из меня делают зрелище, заставляя выполнить перед ребятишками стриптиз. Легкие титановые пластины каскадного прерывателя нервных импульсов явно выигрывают по зрелищности рядом с моим жилистым торсом.

— Пятый класс! — громко произносит на публику зловредный Синицын, удрученно качая головой, а затем обращается к аудитории, — Товарищи студенты, мы стараемся привить вам строжайшую дисциплину и технику безопасности как раз из-за таких, как Изотов! Он, являясь неосапиантом с рейтингом потенциальной опасности в 56 единиц, пренебрег правилами, предписывающими получить спец. снаряжение перед любым взаимодействием с гражданами Стакомска! Это, практически, преступление…

И всё в таком духе, вызывая всё большее и большее негодование среди детишек. И страх, конечно же. Стою, обтекаю, виноватый вид делать не пытаюсь, потому как с моими тенями вокруг глаз такая опция недоступна. На самом деле, разнос и понижение были бы совершенно справедливыми, даже преуменьшенными, но меня сюда сунули сразу после института исследований новых пород крупного рогатого скота. Буквально из офиса валькирии и на шконку аудитории. Там у меня, наверху, даже сумка осталась. Какие, в жопу, маски? Какие инструкции?

Впрочем, был бы я простым подростком, то обязательно бы сейчас развопился о своей невиновности, но это ж не так. Я ж хулиган, гад, подонок и негодяй! Носитель КАПНИМА, с которым только самые могущественные или неуравновешенные ходят, а что в моем костюмчике установлен не НМП-200-УТ, а НМП-311-ОТ посторонним знать ни в коем случае не нужно. Титановая металлическая дрянь, облегающая моё тулово и конечности, выполняет иную функцию, нежели чем на преступниках. А еще я сам могу её отключать.

Поэтому разнос воспринимается мной как представление коллективу. Мне с этой школотой, сидящей сейчас напротив, детей вместе не растить и даже не делать. Они же школьники, учиться будут и всё такое, а мне уже поздно и не нужно. Зато все эти неосапики вскоре разбегутся по Пятой Ноге, как незадекларированно величают этот Институт, и создадут мне много дурной славы.

— Свободен! Удалитесь из зала! — широким жестом Синицын изгоняет виноватого и полуодетого меня с глаз долой и из сердца вон. Обосрав при этом если не последними словами, то как минимум свято убедив всю публику в том, что рождаться Изотовым не стоит. И жить тоже. Потому что это будет плохо и печально.

На экране моих наручных часов в уголочке жалобно мигает цифра «95». А этот гад нехороший еще и попугал детишек, чтобы они не думали о том, что 100 — это много. Если рейтинг социальной адаптации упадет ниже 50 хоть раз, всё. Отметка в деле, намекающая, что ты не слишком здоровый психически человек. Рейтинги, положения, правила… хорошо хоть часы часами называют, а не каким-нибудь там «универсальным устройством для неосапиантов», потому как в корпус металлический много что нафаршировано.

Удобно изгнанный из аудитории до звонка, я спокойно почапал сквозь пустые коридоры к лифту, что доставил меня в подвальные помещения, где меня с нетерпением дожидались местные любители клуба очумелых ручек. То есть, логово учителей труда, можно сказать.

— Ёпрст! — давится чаем мужик в приемном окне, увидев в полутьме коридора моё личико. И тут же орёт, — Виталич!! Иди сюда! Посмотри на этого!

Виталич, мужик лет на десять старше и, очевидно воробей стреляный, пораженно крутит носом, а потом интересуется у вытирающегося от чая коллеги:

— Что, Антоха, решился, наконец, меня с сыном познакомить?

Не могу удержаться и прилипаю носом к стеклу над приемным отверстием, начиная удивленно-радостно завывать «Папаняяя?!». Оба мастера сначала начинают судорожно кашлять, потом ржут. Нормальные мужики. А вот дальше у нас с ними случается цирк с конями.

Наш дорогой Советский Союз неосапов не любит. Не потому, что мы стреляем лучами из жопы или карьерно метим не менее, чем в директоров мясокомбинатов, а потому что огромная машина неповоротлива и заточена бить по площадям. Счастья всем и каждому, никто не уйдет обиженным. Но для зари коммунизма нужно, чтобы человеки друг другу были хер-нахер равными в своих потребностях. Неосапы в равенство не вписываются. К ним нужен индивидуальный подход. И вот с этим туго… было раньше. Да и сейчас не очень. Огромные ресурсы вбрасываются в развитие электронно-вычислительной техники, раздутая бумажная бюрократия, злобно рыча и поскуливая, отступает, но процесс далек до завершения, а уж сама индустрия удовлетворения индивидуальных нужд так вообще в начале пути.

— На! — мне суют в руки вратарскую маску хоккеиста. Глухую такую, белую, с дырочками. Пока я её верчу в руках, Виталич поясняет, — Мерки мы сняли, за неделю выточим что-нибудь нормальное. Пока ходи в этом.

— И на этом спасибо, — благодарю я, напяливая маску и возясь с ремешками. Будет достаточно эффективно. Маски общее негативное впечатление от меня любимого режут в разы, но в Кийске я их… не носил. Запрещали. А вот эту не то, чтобы таскать придётся постоянно, но в институте — да. За отсутствие баллы и срезали.

А теперь можно на следующие лекции, где детвора будет на меня коситься. Особенно жаль за ту кошечку, которая мной обнаружилась на первых забитых рядах аудитории. Хотя… ей всего 14-15 лет, блин. Я что себе, кошку нормальную не найду? Откормлю пожирнее и буду гладить сколько влезет! Ну да, если сосед разрешит.

Следующим на повестке дня у меня было заселение в общежитие и знакомство с моим будущим помощником, надзирателем и ходячим парализатором, с которым мы и будем делить горе, беду, радость… и одну комнату. По крайней мере, так мне рассказала великая белокурая тетя в глухом подземном кабинете.

Та, что обозвала меня Симулянтом.

Вот от этих новостей у меня тогда, несмотря на всё впечатление, что производила эта мега-женщина, натурально подгорело ниже пояса. Каждый неосап, что естественный, что адаптант, что хоть черт с ручками, после инициации источника имеет одно законодательно закрепленное право! Выбрать себе позывной! Не кличку, как у тех сверхов, героев, неосов и прочих мутантов за рубежом, а нормальный позывной, который даже в паспорте пишется, вместе с группой крови! Любой незанятый!

«Нет, Изотов. Тебя, с подачи товарища Кормилина, уже лет восемь как зовут Симулянтом. Смирись и живи с этим. Этот позывной в такое количество дел внесен, что шансов на его смену у тебя — ноль целых и хрен десятых. Закрыли тему. Слушай, что будет на первой лекции и как надо среагировать».

Сношать бы конским копытом товарища Кормилина, товарища Лещенко, и…

Ай, ладно. Мне даже не сколько за себя было обидно, сколько иррационально обидно за того Изотова Витю, который мог бы во всю эту жопу попасть, будучи ребенком. Растешь, всеми отторгаемый, тебя боятся, менты всего Кийска твою фотографию перед первым патрулем учат как «отче наш», общается с тобой лишь корыстолюбивая дура, все каникулы тебя доят, просвечивают, растягивают и изучают под микроскопом, из друзей лишь товарищ майор, который чуть не пристрелил разок, а потом думаешь — вот, отмучился! А тебе — хрен! Это ты, милый, отдыхал так!

Ну и ладно. Вити тут никогда не было, а есть только я, который пока держится. Характер, правда, портится, но было бы удивительно, будь оно иначе. Пацану-соседу будущему я точно испорчу весь праздник жизни, какой ни есть. Глухая водолазка под горло, черная кожаная куртка (спасибо Радину, такую не найдешь!), черные джинсы, ботинки полувоенные и вратарская маска. Если тот смотрел хотя бы пару американских ужастиков, то обгадится точно, особенно когда я маску сниму!

Сначала, правда, была недолгая прогулка по Пятому району, во время которой я щелкал клювом по сторонам и ностальгировал, вспоминая первую жизнь. Кийск был городком тысяч на сто-двести населения, застрявшим между 70-ыми и 80-ми годами. Там если и появилось что, так лишь пара магазинов электронно-бытовых товаров в центре, позволяющих купить микроволновку чугунно-квадратного характера, которая, казалось, могла обожрать целый дом на электроэнергию, либо телевизор да в редкие дни видеомагнитофон. Как бы и всё.

Стакомск же был мегаполисом чуть меньшим, чем Москва или Ленинград, только куда более чистым и зеленым. С деревьями тут был полный порядок, даже переизбыток на мой вкус, из-за чего можно было просто забыть, что ты в городе, битком набитом высотками. Частных автомобилей мало, зато просто уйма трамваев, троллейбусов и автобусов. Много небольших магазинчиков, в основном продуктовых. Нет очередей. А вот чего явный переизбыток — кулинарий, кафе и прочих точек общепита, где на моих голодных глазах безбожно и с удовольствием жрёт трудящийся народ. Причем, подмечаю я, жрёт не просто хорошо, а очень хорошо! Чебуреки жрут!

Сволочи. Мое терпение на исходе! А денег нет ни гроша! А ведь я неосап, лейтенант КГБ, носитель дорогого как три слона костюма-ограничителя, записной хулиган, будущий студент и тайный агент! Кончайте жрать чебуреки! У меня из-под маски слюна капает!

До общаги по карте я в конце пути практически бежал, мечтая о том, как буду обжирать соседа или ближайшую чебуречную. Правда, тут же, при входе в здание, которое ну вот ничем не отличалось от моего сиротского дома внешне, я тут же сцепился с вахтёршей.

— Морду помой, хулиган!

— Бабусенька, это не краска! Я по жизни такой!

— Какая я тебе бабусенька, сволота малолетняя?!! Мне срать, кто ты там по жизни! В макияже не пущу!

— Это врожденное!!

— На улице кому мозги парь, недоносок! Раскрасился как баба и ходит!!

— Сама ты крашеная, я таким родился! Паспорт смотри, дура старая!

Вот последнее было зря, но удержаться уже не мог. Голодный, холодный, надрюченный, и тут эта карга шестидесятилетняя, сушеная, вредная как пропавшее молоко с селедкой, меня до родной хаты не допущает! А я-то лишь чуть младше этой дерёвни буду!

— Милицию сейчас вызову, ссыкун поганый! Чтоб у тебя язык отсох!

— Я тебя им и сдам, вредительница! И паспорт у них мозгов открыть хватит! Занесут тебе в личное дело слабоумие старческое!

На наш безобразный срач откуда-то выплыла конная подводная артиллерия в виде солидной тетки с протокольно-суровым выражением на трудовом крупном лице. Было новое действующее лицо одето строго, по-деловому, в женский костюм мышиного цвета, волосы носило в виде простецкого конского хвоста, а в руках тащило солидных размеров папку с потертыми углами. Вахтёрша тут же дробно поскакала к папконосице, начав ей изливать свои горести и обиды истеричным визгливым тоном. Я, вместо того чтобы присоединиться к безобразной сцене, просто встал, скрестив руки на груди, в ожидании.

Быстро устав от вахтёрши, дама, по моим подозрениям являющаяся самым настоящим комендантом, открыла свою папочку, углубила в неё взор, а затем, спустя довольно непродолжительное время, высунула жало наружу, обратив его на меня.

— Изотов? — строго, сердито и риторически вопросила она окружающее пространство, — Вы что себе позволяете? Еще въехать не успел, а уже проблемы!

— Я сейчас в милицию пойду, — не сдержался я, зло оскалившись, — Там переночую в камере, оставив заявление, а с утра пойду в главный офис КСИ по пятому району, писать жалобу на дискриминацию неогенов по внешнему признаку. Только теперь не только на эту дуру деревенскую, но еще и на вас, если вы, конечно, тут работаете. Все понятно? Тогда счастливо оставаться!

В мире победившей демократии и капитализма, откуда я приперся, некоторые представители частенько воспевали Советский Союз как чудесное место, где всего хватает, а на работу можно устроиться в течение пары дней. Буквально сади свою жопу на поезд, катись в любой город, а там тебе сразу всё! Угол, работа на выбор, даже подъёмные! Не жизнь, мечта!

Херня собачья. Не потому, что это не так, а потому что в любые времена можно найти занятие, где придётся много, грязно и муторно пахать. Всегда! Можешь свалить даже в Японию и там устроиться на стройке, доламывая свой организм среди трудолюбивых местных. Но люди не хотят работать с пеной, сочащейся из всех отверстий, им хочется комфортно сношать вола, получая за это деньги. И пусть холл общаги, в которой мы сейчас находимся, выглядит просто отлично, даже с растениями и целой краской на стенах, но тем не менее, что комендант, что вахтёрша не работают по-настоящему. Не поднимают целину, не строят АЭС, не пекут батоны, прожариваясь у печи… Ведут себе вполне комфортное существование, не шибко-то и напряжное. А значит, в этом мегаполисе, существует просто огромное количество людей на их место.

Молодой пацан из Кийска об этом знать не мог. А вот уже поживший мужик, неоднократно в свое время ломавший пустой чужой нахрап об колено — еще как. Пацан бы сдался, как только тон обоих гадких баб внезапно стал куда слаще и тише, а вот мужик попёр бы дальше на выход, вынуждая теток идти на крайние меры, уговоры и улещивания. Пацан бы легко купился на извинения и предложения чая с печеньями, а я вот предпочёл взять натурой, сначала якобы поддавшись уговорам, а затем упомянув, что посмотрю на их хулиганское поведение в дальнейшем. То есть, даже если время упущу, то уж научить всю общагу катать жалобы, в том числе и групповые, за мной не заржавеет.

Нет ничего более жалкого и уязвимого, чем низкоквалифицированный человек средних лет, угнездившийся на теплом местечке. Оно, это место, является единственным и незаменимым источником средств для существования этого человека, центром его комфортного бытия. Не испугайся грозного и уверенного вида взрослого дяди или тети, стань его благосостоянию недвусмысленной угрозой — и он сломается куда сильнее, чем любой молодой шкет, заглядывающий всем в рот. Даже ненавидеть не посмеет, просто будет шугаться от тебя, как черт от ладана.

Топал я на свой четвертый этаж с видом победителя, а вот той вахтёрши больше не увидел ни разу.

Глава 5. Жили у бабуси...

До комнаты я свой вид победителя не донес, полностью потеряв его в холле четвертого этажа. Эдакой небольшой проходной комнаты отдыха с общим телевизором, где обычно должны бить баклуши какие-нибудь молодые разгильдяи вроде меня. Их не было, зато наличествовали два высоких крепких мужика с пронзительно военной выправкой, мордами и всем остальным. Гражданское на них смотрелось, как фуфайка на хорьке, даже в виде двух вместительных баулов, которые они сторожили. Правда, на обоих мужиков мне тут же стало сугубо параллельно, так как взглядом на тут же осунувшейся морде я прикипел к той, кто вольготно курил сигарету с фильтром, рассевшись на продавленном диване.

— Нелла Аркадьевна…, — поприветствовал я супервалькирию, которая, без защиты монументального стола в своем кабинете, выглядела еще больше и внушительнее. Так-то она совсем не заморачивалась с внешним видом, обычная военная униформа в виде зеленоватого цвета юбки по колено, да пиджака на белоснежной блузке, но впечатление… слишком уж она была большой. Настолько, что грудь, определенно четверка с большим плюсом, совсем не выпирала, расталкивая пиджак и натягивая блузку, а вполне скромно дополняла торс. Женщина была крайне гармонично, даже атлетично сложена. Просто была большой и внушительной.

— Навыки шантажа и угроз, — хмыкнула курящая женщина, спокойно меня рассматривая, — И откуда они у сироты из Кийска с таким примерным прошлым?

— У меня было тяжелое и очень прозрачное детство, — голод и усталость слегка урезали мне инстинкт самосохранения, — Чем обязан радости увидеть вас в столь скором времени?

— Наглость и эрудицию тоже нужно добавить, — во взгляде небесно-голубых глаз на меня симпатия отсутствовала как класс, — Но это скорее хорошо. С Синицыным мог бы быть и понаглее. Хотя там мелкие были… пойдет.

— Везде прослушка? — удивился я, а затем почувствовал себя довольно тупым, парадоксально при этом испытав прозрение — часы! Подняв руку с ними, начал разыгрывать из себя дауна, пытаясь понять, откуда такие технологии миниатюризации в 1991 году?

— Не прошло и дня, — удовлетворенно заметила моя новая «мама-батя», носящая крайне приметную фамилию Окалина. Встав с дивана, женщина затушила сигарету о пепельницу и пошла по коридору, бросив через плечо, — Идём, Изотов. Знакомить вас буду. Сумки у парней, кстати, твои. Мы решили тебя, сироту казанскую, слегка… как это у вас, у урок, говорится? Подогреть. Да.

Очаровательно.

Апартаменты с номером «28» были оснащены закрытой дверью, что тетю бы не остановило, даже не будь у нее ключа. Но тот был в наличии. Добыв его из кармана, Нелла Аркадьевна открыла дверь, а затем, перебросив ключ мне, вломилась в хату, выступая авангардом у двух мордоворотов, немногим ей уступающим по габаритам. Изнутри тут же послышался удивленно-испуганный одинокий вопль.

И он, кстати, повторился, причем на полтона громче, когда обитатель комнаты, увидел еще и меня. Был он одет в семейные трусы не первой молодости, но относительной чистоты, и по этой причине смотрелся на фоне трех здоровенных военных как воробушек среди сенбернаров, трясясь своим тощим подростковым телом. Рассматривая его боящееся лицо, я пришёл к заключению, что парень смазлив почти до отвратительности, является носителем волос соломенного «выгоревшего» цвета, а до кучи еще и голубоглаз. Единственным, что его слегка извиняло, были зажатые в левой руке очки, с которых капала вода.

— Вот, знакомься, Изотов, — не чинясь, моя новая начальница села на одну из кроватей довольно просторной и не захламленной комнаты, на что предмет мебели отреагировал скрипом начавших немедленно умирать пружин, — Этот прекрасный молодой человек, по имени Павел Иннокентьевич Салиновский, и будет твоим гидом и защитником в этом городе. Кстати, он тоже неосап второго поколения.

Я с великим сомнением обозрел навязываемые мне мощи. Не внушало абсолютно его боязливое состояние, хотя по внешности нас, мутантов, судить явно не стоит. Сам являюсь жилистым и дохловатым, но посильнее взрослого человека. Или полутора. Или двух.

— Это кто?! — наконец, прорезался голос у блондинчика, дав нехилого такого петуха в конце, — Этот — Изотов?! Тот самый?!

— Да, Паша, тот самый, — прохладно ответила ему валькирия, озираясь в поисках пепельницы. Ничего подобного рядом не было, но проблема оказалась решаемой — один из сопровождающих шкафов тут же закопался в принесенный им баул, добыл оттуда здоровенную почти вазу из искусственного хрусталя, и, водрузив её на стол возле начальницы, снова застыл столбом. Чиркнула спичка.

— Н-не-лла Аркадь-евна, — промямлил блондин, — Его внешность… Как…?

— Не волнуйся, Салиновский, в институте Изотов будет в маске.

— Аа… вне?

— А как сам захочет, — выпустила струю дыма блондинка, садясь ко мне вполоборота, — Всё остальное он решает за вас двоих. Кроме того, Паш, лаврушка теперь будет только у него. Понял? Услышу, узнаю, даже просто заподозрю, что у тебя заныкан где-то хотя бы листик… ты знаешь, что будет. Вы теперь как две птички-неразлучницы, только он рулит, а ты слушаешься.

Парень принял полумертвый вид, а вот у меня слегка кончилось терпение. Вообще, я парень хороший и не наглый, но, когда ты последний раз ел в Кийске, а сейчас уже в городе на границе с Китаем, да еще и после нескольких лекций, потребности организма слишком давят на всё.

— Нелла Аркадьевна, что я должен знать о Паше? Прямо сейчас? — хмуро посмотрел я на начальницу.

— Пашеньку считай своей полной противоположностью, Изотов, — дернула губой валькирия, — Он на вид ничего так, а внутри полное говно. Правда, когда есть лаврушка. Когда её у Пашеньки нет, то он вот такой унылый мальчик и слегка ссыкунишка. Жить можно. Но слишком наш Пашенька любит лаврушечку и те чудеса, что творит с её помощью, да, Салиновский? Настолько, что уже почти вычеркнут из списков живых советских граждан. Нет у Пашеньки самоконтроля, поэтому теперь за него ты, Виктор.

Сказать, что блондин был счастлив всё это услышать — крупно преувеличить. Слушая неторопливую речь женщины, Паша дергался, но в основном из-за обидного и пренебрежительного тона, а вовсе не по сути дела.

— Нелла Аркадьевна, — мрачно посмотрел я на женщину, — Мы знакомы всего чуть-чуть, но я вас уже безмерно, даже, можно сказать, безумно уважаю! Приблизительно также, как хочу сейчас кушать, мыться и спать… а это, поверьте, очень сильные чувства. Но последнее я готов превозмочь, дабы со всем уважением выслушать все подробности о человеке, которого вы охарактеризовали как весьма важного в моей будущей жизни.

Долгий взгляд глаза в глаза. Почему-то я не видел привычной «базисной» антипатии ни в глазах майора, ни у её подчиненных. Это слегка напрягало. Даже несмотря на то, что оба шкафа слегка затряслись после моего задвига о уважении.

— Антон, дай парню пожрать, оно в твоей сумке, — начала командовать майор, — Салиновский! Штаны на жопу, жопу на кровать, рот на замок, изображаешь кактус, понял? Игорь, присмотри за входом, общежитие всё-таки.

Грызя палку сервелата с батоном и бутылкой кефира, я внимательно слушал емкие, исчерпывающие объяснения майора. Ей явно не по чину и времени было объяснять прописные истины, но и оставлять двоих пацанов, один из которых явно был неравнодушен к какой-то дури, держателем которой предполагалось выступить мне, она не могла.

Итак, неосапианты бывают разные. Адаптанты, те, которым вставили дерево-артефакт, они одинаковы совсем и полностью. То есть, у людей спустя пару недель адаптации, появляется от одной до пяти способностей, которыми нужно учиться пользоваться. Нюанс: способности фиксированы, как и источник. То есть, если ты получил способность охлаждать пиво до -12 градусов, то до -13 ты его не охладишь ни-ког-да. Если ты адаптант, естественно.

С нами, со вторым поколением, всё куда веселее. Миру вообще было бы сильно похохотать, если бы нас не было так мало. Итак, мы, которых получили не сованием дерева в человека, а сованием вполне прозаичного органа во вполне прозаичное и подходящее для этого отверстие, делимся на три вида. Точнее, если принимать в расчет Изотова, то на четыре, то так как он, несмотря на свою неординарную внешность, не активирован, то фиг с ним, на три.

Вид первый. Есть способности, есть источник. Классика. Источник и способности пробуждаются, когда организм только созревает для размножения. Не путать с легальным возрастом занятия сексом. Дальше точно также, от одной до пяти способностей… только они могут их развивать. И -13 градусов по пиву уже не предел. Самый распространенный и самый неинтересный тип.

Вид второй. Такие как Паша. Ничем от вида первого не отличаются, кроме глубокого врожденного горя — у них не бывает источника энергии. Что такое источник? Никто не знает, просто прижилось название для некоего эфемерного энергетического органа или дырки в другое измерение или хрен знает чего, что питает способности. Так вот, у Паши они есть, но неведомой хрени для их запитки нет. Как используют способности подобные бедолаги? В большинстве случаев — никак. Энергия для их активации забирается у организма, либо этот товарищ получает возможность забирать её из других источников. Либо и то и другое. То есть Паша дохлый и кашляет потому, что активно использует способности… за что почти приговорен к расстрелу.

О третьем виде неосапиантов майор рассказывать не стала, обозначив, что они редкие как говно мамонта, но ценные как идеалы коммунизма. Вместо этого она сосредоточилась на пашах и расстрелах.

— Салиновский у нас везунчик редкостный, — мрачно ухмылялась женщина, курящая уже четвертую сигарету подряд, — Парализатор и аттрактор, всего две способности, но обе чрезвычайно энергоэффективные, от чего пользоваться он ими может широко и свободно. Закинул себе пару листов лавровых внутрь, да стал королем дискотеки. Аттрактор, если ты, Изотов, еще не понял, это, в теории, противоположность твоей незаурядной внешности. Очень сильно Паша, лаврушкой вштыренный, девушек привлекает, женщин и даже бабушек. От того у него и проблемы, так как думает наш герой только своей писюлей. Додумался уже до того, что рейтинг СА у него равен 20-ти.

— Что-то я не понял, как это лаврушкой можно человека заправлять, — честно признался я, догладывая удивительно вкусную палку сервелата. Под голодным взглядом блондинистого Салиновского колбаса шла внутрь очень охотно.

— Вам на лекция о активаторах объяснят, — отмахнулась майор, тут же став предельно серьезной, — Изотов, у тебя проблем своих хватает, а знаний наоборот, поэтому если Салиновский залетит, спрос с тебя будет небольшой. Только имей в виду, что другого парализатора у нас под рукой нет. Его к стенке за фокусы поставят, это я гарантирую, а ты будешь выкручиваться сам. А ты, Паша, кончай смотреть на Изотова как на врага народа. Он твой единственный шанс ускоренно поднять рейтинг назад, понял? Единственный и последний. Твоя двадцатка, кобель ты юный, это фикция. Ты давно уже в минусах, сволочь ты тупенькая. За девчонок, за Наталью Коргину, за Эльвиру Дмитриевну. Перечислять можно долго. Мы всё помним, Паша. Контора пишет.

Ага. То есть дел этот мозгляк уже натворил уже на расстрел, но, видимо, очень интересует либо КСИ, либо КГБ. Скорее вторых.

— А почему нельзя удалить ему лишнее, Нелла Аркадьевна? Это же всё бы исправило, — поинтересовался я, вытирая руки брошенным мне одним из вояк полотенцем.

— Поясни свою мысль, Изотов. А то я не улавливаю, — заинтересованно подняла белесую бровь большая женщина.

— Ну, в смысле, — сделал я круглые глаза, — Ампутация члена и яичек. Чего уж тут. Его же способности не зави…

Ответом мне были круглые глаза у бравых военных мужиков, слегка расширенные у валькирии и полные смертного ужаса у Паши. Тишина воцарилась почти на минуту.

— Гм, — подала майор, наконец, голос, — Не буду скрывать, такие предложения были еще когда нашему мальчику было всего 14, предпосылки уже тогда были, да, Паш? Но команда исследователей, которая его диагностировала, выдала четкий вердикт, что, оставшись без писюли, Салиновский сойдет с ума. Расстрел гуманнее. Удивил, Изотов. Удиви меня так еще пару-тройку раз, и я похлопочу, чтобы тебя к нам кадетом записали. Если после активации не сдохнешь.

— Спасибо, обойдусь! — тут же вздрогнул я. Смотреть за страшными мальчиками было отнюдь не главным призванием этой женщины.

Рожа тощего блондина, оказавшегося более сообразительным, чем мне показалось сначала, изменилась, когда он еще лучше понял, по какому тонкому льду ходит уже несколько лет. Впрочем, отслеживая реакции Окалины и её сопровождающих, я, даже несмотря на усталость и сонливость после перекуса понял, что Салиновского почти списали. Неужели он настолько…

Вскоре большие страшные дяди и тетя ушли (насчет страха без шуток), оставив нас вдвоем с наказом дружить и налаживать взаимодействие. Посмотрев на бледного и подавленного Пашу, хлопающего губами в попытках что-то сказать, я вздохнул и… закопался в подаренные мне баулы. Рылся там, находя много и разного, а главное нового, что было особо приятно моему сиротскому сердцу, пока не нашел большое лохматое палатенцо, бурно отдающее хлоркой, и кирпич хозяйственного мыла. То, что нужно. Опа, а вот и мочалочка! Живем, товарищи!

— Я… ты…, — протянул Салиновский, не особо замечая мои телодвижения. Точнее, еще как замечая, он себя вел как суслик, закрытый в клетке с сонной коброй, но не осмысливая, да.

— Паша, — проникновенно сказал я ему, стараясь не улыбаться, — Я в ванну, а ты чай попей. Успокойся. Подумай. Бить не буду, пока не за что. Угрожать тоже. Вернусь, и мы поговорим.

А хорошая у нас комната, почти квартира. От кухни одно название, тесная клетушка с холодильником, плитой и рукомойником, даже без стола, зато комната большая и санузел свой, а также есть балкон. Эдакая студия плюс. И что особо мне по душе, с ремонтом тут полный порядок. Обои в меру дутые, зато целые. Краска на стенах в ванной комнате противная, но снова целая! Чудеса-то какие. Лепота!

Из крана шла холодная вода, а с поворотом нужной ручки и горячая пошла, ничего не брызгало, не протекало, слив работал, напор хороший… эх! Счастье! Был бы один — подрочил бы на такое чудо чудесное, не удержался бы, а так что-то не хочется. Кто не жил в сиротском доме, тот и не поймет. Нет, всё у нас было вполне на уровне, но на уровне государственного обеспечения сиротского дома города Кийска. Того, который на двести тыщ. А здесь, всё-таки, Стакомск!

Правда, из ванны я выползал чуть ли не на четвереньках, спать хотелось невыносимо. Вид Паши, дисциплинированно допивающего чай, заставил бухнуться вместо кровати за стол.

— Отведи взгляд, — посоветовал я занервничавшему парню, — Так со мной легче.

Шмыгнув носом, он попробовал это выполнить, но сразу было понятно, что непривычно. Вот такое я золотце. Если смотреть на меня прямо, то тревожу, а если взгляд не фокусировать, то тревожится мозг, потерявший опасный субъект из фокуса внимания. Хорошо быть мной!

— Так, Паша, меня зовут Витя, ты это уже знаешь, — тем временем сонно продолжил я, — Не думаю, что тебе приятно это знакомство, мне тоже. И спать хочу. Поэтому, поступим следующим образом… я всё скажу коротко и ясно, а ты потом сам все обдумаешь, годится?

Паша неуверенно кивнул, скосил на меня взгляд, дёрнулся, а потом вновь уставился на крашеные светло-коричневой краской доски пола.

— Итак, — пробубнил я, — Вариант один. Это то, чего я хочу и тебе советую. Мы становимся просто соседями по комнате. Смотри в сторону! Вот так. Просто соседями. Я твою лаврушку ненаглядную кладу под подушку, что с ней будет — мне насрать. Кстати да, коснешься моих вещей, дам в глаз, очень больно. Твои трогать не буду, конечно. Холодильник делим. В течение недели-полутора ты иногда отвечаешь на мои вопросы, я в Стакомске новенький, а в остальном я тебя не беспокою. Даже курю на балконе. Вот такая вот перспектива, Паша.

— Ты… в курсе, что нас слушают? — негромко пробормотал парень, тыкая пальцем в свои часы.

— Да, — я равнодушно пожал плечами, — У меня секретов нет.

О которых стал бы говорить вслух.

— Нелл…

— Нелла Аркадьевна, — перебил я вновь затянувшего Пашу, — хочет, чтобы я с тобой возился. Приказывать мне ничего никто не приказывал, а ты, извини меня, не безукоризненный мальчик с полезной способностью, а, как понимаю, огромный геморрой на грани расстрела. Поэтому вот тебе вариант номер два: ты попробуешь меня убедить в том, что я выиграю, оказывая тебе помощь и поддержку, удерживая тебя там от лаврушки и баб, не зря провожу воспитательные мероприятия и все такое. Ключевое слово тут — «попробуешь». Время на подумать у тебя есть. А я спать.

Ну и вырубился, упав мордой вниз на подушку и даже не пытаясь залезть под одеяло.

На утро меня ждало офигительное зрелище. Расстановка комнаты была таковой, что между койками двух живущей в ней людей находился большой стол, одинаково пригодный как для учиться, так и для пожрать. Рядом со столом, то есть по центру комнаты, кто-то прозорливый и умный прорубил окно в Стакомск, дабы, наверное, чтобы товарищи жильцы, грызя гранит науки, экономили свет. Это было вполне логично и допустимо. Нахождение же на столе тощего блондина в трусах, стоящего раком и прихотливо изогнувшего позвоночник так, чтобы его лохматая голова, перекрутившись, смотрела куда-то вверх, было мной найдено весьма причудливым и несвоевременным зрелищем. На мой испуганный мат, Паша зашипел простуженным котом, а затем начал похабно извиваться, намекая как телом, так и голосом, чтобы я к нему присовокупился в том или ином качестве. Испытывая повышенную тревожность, я всё-таки пошёл навстречу психу, правда, всего лишь аккуратно высунув туловище на стол, да и уперевшись в него руками. Да голову кверху изогнул навроде соседа. Так и замер.

В небе между домами медленно пролетала многоэтажка, на фоне которой сновали маленькие фигурки летающих и ползающих по ней людей. Некоторые из них висели на тросах, а парочка даже облетала по кругу, как спутники у планеты.

Надо сказать, что до этого момента я проявлений способностей неосапиантов вживую практически не видел. По телеку было дело, чай программы, повествующие о ударном труде КПХ на благо нашей Родины шли регулярно, а благодаря своей зрелищности были у детишек по популярности почти как мультики или американские боевики (которых было мало!). Но вживую, за исключением собственной рожи, да тягания двухпудовых гирь… нет.

Вид парящего дома, который явно пёрли на место будущего пребывания, внушал до оторопи, буквально крича в мой еще сонный мозг о том, что этот параллельный мир — отнюдь не мой. А еще там же, в голове, крутились обрывки передачи, повествующей о таких домах. Проект «Неодом». Собираются на одном месте, специально заточенном под скоростную сборку. Мощные телекинетики из КПХ буквально за день-два собирают коробку, затем другие специальные дяди и тети её укрепляют, проверяют, тестируют. Затем вот так вот транспортируют на подготовленный фундамент. Слаженная и интенсивная работа команды из десятка-другого профессионалов позволяет возвести таких особо прочных зданий до пятерки в месяц. Всего таких команд в Союзе три, и они довольно редко занимаются постройкой жилых многоэтажек, так что нам с Пашей, можно сказать, повезло.

— Обалдеть…, — заключил я, глядя на улетающее здание. Рядом неуклюже двигал мослами Салиновский, со стуком сползая со стола. Выглядел парень не очень, движения неуверенные, порывистые. Присмотревшись, я понял почему — на роже Паши было ясно написано, что этой ночью он не спал. Сев за стол, парень посмотрел мне в глаза. Прямо посмотрел.

— А сейчас ты… не такой опасный как вчера, — выдал он.

— Со сна мимические мышцы расслаблены, — пояснил я, — Умоюсь, снова буду… как обычно.

— То есть, это всё не из-за черноты… вокруг глаз?

— Нет, — покачал я головой, — Пробовал замазывать тональником. Тут дело в лице. Маской буду закрывать. Но не дома.

Поставив чайник на плиту, отправился совершать мыльно-рыльный моцион. В баулах даже зубная паста с щеткой были, от чего я с чистой совестью повыкидывал свои из сумки. В принципе, молодому человеку многое не требуется, мне бы только гири найти взамен покраденных милицией, но с этим, думаю, справлюсь. Теперь развести жуткой бурды, гордо и лживо зовущейся кофе, сделать первый глоток этой жидкости, похожей на очень жидкий шоколад с вкраплениями песка, цинка и целлюлозы, а потом поднять глаза на терпеливо ожидающего Салиновского, продолжающего истязать себя лицезрением моей рожи.

— Ну, что надумал? — интересуюсь я, отважно решаясь на новый глоток бодрящей горячей жижи.

— Я хочу попробовать… второй вариант, Витя, — с каким-то отчаянием выдыхает субтильный блондин, а затем, после короткой паузы, добавляет, — Я хочу жить.

Одновременно булькают часы на наших запястьях, повествуя, что каждому капнуло по единице СА. Глаза Паши расширяются в изумлении, а я хмыкаю, вновь налегая на бодрящий своим ужасным вкусом напиток.

Контора пишет. Никогда об этом не забывай, Паша.

Глава 6. Если долго мучиться...

На улице было хорошо. Щебетали птички, шуршала зелень, пригревало августовское солнышко, да и ветерок был весьма кстати. До следующей вводной лекции в Пятой Ноге было еще три часа. С неохотой втягивая в себя сигаретный дым, я пытался осмыслить то, о чем мне сейчас поведал притулившийся рядом блондин, нервно жамкающий свои же руки.

— То есть, товарищ Салиновский, суммирую — ты сейчас адекватен, потому что давно не жрал свою лаврушку. Так? Без неё ты еле стоящий на ногах доходяга, которого ненавидит половина Стакомска за поиметых девок. С ней, если дать тебе сожрать пару листиков, ты становишься ушибленным на всю голову бесстрашным альфа-самцом. Сильным, ловким, хитрым и обаятельным, но с полностью убитым критическим мышлением, так?

— Так… А может, и нет. Что такое критическое мышление?

— Это…, — пустился в пространные объяснения, отвечая на вопрос.

Ох беда, беда, огорчение. Взрослый циничный разум мой буквально орёт «брось каку! Этот трахарь-террорист — крайне токсичный и опасный актив! Стоит ему хлебнуть где-нибудь простого советского супу, в который простой советский повар сунул простой советский лавровый лист, как чердак у Паши накренится и все твои возможные старания полетят в дупу! Ты до этого как-то жил, проживешь и без такого напарника! Даже тут!». Логично орёт, сучка эдакая. Только вот психика у меня не железная и, прожив почти 18 лет рядом с человеческим обществом, я по нему, по обществу, соскучился. Настолько, что волей-неволей прорабатываю возможную схему реабилитации этого горе-неосапа вне зависимости от того, насколько он будет мне полезен. Да и банальное сочувствие имеет место быть, всё-таки, корень проблем у нас с ним очень похож, только вектора разные, а я еще и самоконтроля не теряю.

— Прекрати смотреть на меня, хуже будет, — пресек я попытки Паши привыкнуть к моей незаурядной внешности, — Чем дольше ты на меня смотришь, тем быстрее приснится первый кошмар, понял, Паш? С моим участием. А потом всё будет хуже и хуже. Просто смотри в другую сторону.

— Как ты с этим живешь…, — пробормотал белобрысый, следуя совету.

— Завидуя тебе, — спокойно ответил я, аккуратно выбрасывая затушенный бычок в урну, — Тебе вот можно просто отожраться, подкачаться, да жить себе как нормальный человек. Этим ты, кстати, и займешься прямо с сейчас. Разрешаю распотрошить мои баулы на всё съедобное. А я пошёл на лекции.

Топая по дороге с маской на роже, решил прикинуть баланс. Итак, я в Стакомске, где много-много диких обезьян. Это минус. Но обезьяны, по оговоркам Паши, здесь довольно приличные в своем абсолютном большинстве и способности направо и налево не используют. Почему так? Потому что иначе отсюда не выйдешь. Сменить место жительства для неосапианта отсюда куда-нибудь туда можно, лишь пройдя специальную и строгую комиссию, а следовательно, все, кто не хотят куковать в этом городе и по закрытым объектам, стараются тщательно контролировать себя, не используя способности без необходимости. Мои страхи насчет выживания среди кучи маньяков с сверхсилами были преувеличены процентов на 75. Вратарская маска режет это значение еще процентов на 60, уводя в минус.

Куча монстров? Кучка. Неогенов мало. Принимаем за факт, что их, на всю нашу необъятную Родину, порядка 50-ти тысяч. Из этого полтинника больше половины представляют из себя обычных граждан, умеющих менять цвет на ногтях, создавать теплый ветерок (не из того места!) или еще какую-нибудь ерунду в таком духе. Везунчики хреновы! Остальные делятся на тех, кто уже на службе и тех, кто учится. То есть, таких полудурков как мы с Пашей, на весь четырехмиллионный Стакомск тысяч 10-12 от силы, причем мы еще и расселены на районы. Паша обещал потом рассказать больше.

Едем дальше. У меня есть очень даже неплохой угол, где прикорнуть, новые шмотки, относительно адекватный сосед, построенная комендантша (не знаю зачем, но пригодится). Это в плюс. Будущая активация (от которой 1.3 процента неосапов 2-го поколения взрываются или дохнут иным способом) — минус. Титановый суперлегкий экзоскелет КАПНИМ-5? Неудобно, особенно сейчас, когда я проспался и не испытываю похмелья, но штука полезная. Тоже в плюс. Должность при КГБ, паспорт с отметкой сиротского дома, спокойная жизнь? Это уже под вопросом.

Последнее: я могу выбрать, на кого учиться. Если для обычных и необычных молодых людёв это крайне важно, то для меня важно жизненно, потому как если я останусь на всю жизнь с способностью вызывать у окружающих антипатию (Паша не в счет, Паше жить настолько хреново, что он даже меня по-человечески воспринимает), то единственное адекватное решение — учиться на программиста, эникейщика, дизайнера. То есть сидящую в интернете и затворничестве персону, которая, к тому же, может хорошо зарабатывать. А электронно-вычислительный мир тут наступает семимильными шагами. За рубежом так вообще, а вот у нас пока больше в оборонку, если смотреть на часы у меня на руке.

Кроме того, что крайне немаловажно, ноутбуки и компьютеры уже существуют, но никаких полноценных обучающих курсов и специализаций в вузах пока нет. Молодые инженеры, видящие своё будущее рядом с высокой техникой, занимаются самообучением, либо летают заграницу, где пока с высокой культурой топтания по клавишам все тоже довольно грустно. Так что перспектива хорошая, плюс целиком отвечает курсу некоторых моих бесед с Радиным, случившимся уже довольно давно. Кроме того, я вполне могу добыть нужные учебники, литературу, даже технику, уйдя в глубокое самообучение. И получив, тем самым, возможность довольно свободно распоряжаться своим временем.

Общие выводы? А хрен его знает. Во всяком случае — жить стало лучше, жить стало веселее. Или, если смотреть правде в её отвратительную, гнусную и наглую рожу, то жить я смогу. Без риска сдохнуть от какой-нибудь смертельной способности перепуганного моей физией молокососа.

С этими позитивными мыслями я и вписался на повороте к главному входу в Институт… в попу. Вполне такую обширную, но очень упругую и вообще. Маской, причем вписался, именно той, к которой я нифига еще не привык, как и к ограничению своего поля зрения. Попа, удивленно ойкнув надстройкой, слегка отскочила, а я, поправляя маску, начал искать взглядом, откуда она эта сказала и что такое творится вообще.

А творилась девочка лет 14-ти, очень даже симпатичная. Но трехметровая. В юбочке до круглых коленок, в рубашечке, пиджачке, круглолицая и курносая. Очень милая такая крепышечка в самом расцвете юности. Трехметровая.

— Вот те раз! — прогундосил я сквозь маску.

— Извините! — вежливо сказала девочка, отходя с проходной части.

Хорошая девочка, точно говорю. Но трехметровая.

— Это…, — красноречиво сказал я, подходя к ней, — Дай сюда ухо.

— А? — впала в легкий шок большая девочка.

— Наклонись, блин, слегка. Я тебе кое-что на ухо прошепчу!

Точно хорошая. Потому что взяла и наклонилась. К подозрительному парню в черной кожаной куртке и со зловещей хоккейной маской на морде. Ну а я взял и нашептал, сделав девочке круглые и непонимающие глаза.

— В общем, просто запомни это все. Несложно же, да? А пригодится, точно тебе говорю.

В след мне раздалось неуверенное «спасибо». Оценит, точно оценит. Но позже. Ничего особо-то секретного я ей не рассказал, всего лишь посоветовал одну вопиющую мерзость из моего мира, выдав за свою гениальную идею. А мерзость эта была такого рода — шьются, значит, шорты, да? А потом на эти шорты сверху нашивается юбка чуть длиннее штанин этих шорт. Смотришь издали: юбка как юбка, а вот если носительница наклонится там, или ветер взыграет, то испытываешь полное разочарование и облом. Зато сама владельца и её непорочность — в полном порядке! Для трехметровых девочек то, что доктор прописал. Ей еще расти и расти! А мужика и так будет искать сложно, в отличие от извращенцев. Знаю о чем говорю, всякое видел в прошлой жизни.

Вообще, у неогенов с семьей… большие сложности. Физиология, биология, генетика — всё против того, чтобы мы размножались. Сексом трахаться можно, если пестик и тычинка совпадают, а вот что-то более всегда лютая проблема. Поэтому, кстати, моральные ценности в Стакомске среди нашей мутантской братии довольно низки, в том плане, что тычинки и пестики крайне активно меняются между собой, чему способствует улучшенное, по сравнению с нормальными гражданами, здоровье. Это я вот тормоз, несмотря на всю свою жизнь, а вот после активации, если выживу и останусь человекоподобным, точно стану мастером рукопашного боя, как и многие другие.

Еще одна вводная лекция прошла без сучка и задоринки, но после нее нас задержали, потребовав добровольно-обязательно явиться на церемонию становления новых неосапов. Пришлось ждать, а затем смотреть на непонятное зрелище, где молодые люди, по очереди проходя через установленный на сцене аппарат, очень похожий на рентгеновский, получали затем из рук ведущего книгу неосапианта, красный металлический значок, изображающий серп, молот и руку, удерживающую молнию, а затем с радостными и счастливыми лицами сбегали в зал, нацепив это себе на грудь.

Правда, потом, уже топая к выходу и стараясь запомнить всё увиденное, чтобы попинать на эту тему Пашу (пора начать ему приносить пользу), я напоролся на засаду, организованную прямо-таки на меня. Более чем десяток парней в возрасте от 15-ти до 20-ти, имея на лицах нездоровый энтузиазм, обступили вообще непричемного меня со всех сторон, начав бодро и одновременно болтать. Гундели они настойчиво и на повышенных тонах, за куртку меня дергали, даже пытались обнимать, причем явно для выражения дружелюбия и симпатии, от чего у меня даже волосы на заднице дыбом встали. А потом я наконец расслышал, о чем идёт речь.

— Ребята. Ребята! — чуть ли не заорал я, — Я к хоккею не имею ни малейшего отношения! Маску ношу, потому что нормальную еще не сделали!

— Ну и что?! — через пять секунд молчания откликнулся один, самый напористый и наглый, а еще и рыжий, — Мы же тебе говорим — нам вратарь позарез нужен! Демьянов всё, отыгрался!

— Во-первых, не хочу! — воспротивился я попытке эксплуатации меня родимого в совершенно безблагодатной сфере спорта, — Во-вторых, парни, у меня плюсы в физике. Такие дела.

— Ууу…, — разочарованно-хоровое было мне ответом. Коллектив, только что излучавший тепло, приязнь и дружелюбие, тут же забил на мою персону болт размером с Эйфелеву башню, бросив посреди холла одиноко стоять забытым и отброшенным.

Вот так всегда. Хорошо хоть привычка из прошлой жизни есть. Если к тебе обращается кто-то незнакомый, при этом дружелюбно улыбаясь и треща как сорока, знай — это сволочь и гад. Хочет тебя либо прямо и быстро развести на какой-либо блудняк, либо подписать на нечто еще более неприятное, вроде кредита или ипотеки. Да, мозги людей в этом мире еще не засраны грязными приемами маркетинга и мошенничества, но принципы всегда одинаковы, какими бы ни были конечные цели. Но все равно немного обидно. Как они улыбались, как блестели глазами! Но вратарю, а не мне.

На обратном пути домой было принято решение заглянуть в аптеку. Подъемными мне выдали зеленоватую пачку трёхрублевок и сейчас я её планировал слегка раздербанить на пожрать и витаминки для Паши. Его первым делом нужно откормить, пусть и за свой счет.

Затарившись гемоглобином, аскорбинками и наименее синей из всех увиденных в кулинарии курицей, я вышел в жаркое лето и… тут же вошёл назад, в духоту покинутого магазина. Спиной назад, с ускорением достаточным, чтобы проломить своим телом закрытый стеклом прилавок, потеряв по дороге и сумки, и маску. То, что это был взрыв, я понял отнюдь не сразу, будучи оглушенным и заваленным мясными полуфабрикатами. Пока возился, пытаясь сообразить, на каком свете нахожусь, снаружи слышалась ругань, хлопки, странные звуки, похожие на вой чего-то неодушевленного. Затем снова взрыв, еще один. Негромкие, но бьющие по ушам. Надрывно завопила сиреной одна из продавщиц, начав затем нечленораздельно причитать на повышенных тонах.

Наверное, именно из-за этого кошмарно-отвратительного воя-плача я и совершил вопиющую глупость. Вместо того, чтобы отлипнуть от останков витрины, а затем, встав на четвереньки, ломануться под надежную защиту подсобных помещений магазина, я, подсознательно, видимо, решил, что смерть в бою или хотя бы от несчастного случая — штука куда более предпочтительная чем выслушивание этих гнусных завываний, отторгающих саму мысль о том, что они вырываются из глотки разумного существа. Всегда не любил орущих, хоть младенцев, хоть баб.

Картина, представшая перед глазами юного идиота, вылезшего из укрытия как идиот, и вставшего в проходе, раззявив варежку, как полный кретин, представляла из себя зрелище частично порушенной улицы. Асфальт местами был взломан небольшими рытвинами, воздух полон пыли, два дерева, облагораживавшие местность, развалены на щепки и листья. Посреди всей этой тряхомудии стоял всклокоченный мужик с вытаращенными глазами в раскоряченной позе. В каждой из ладоней мужика с противным визгом вращалось по сфере зеленоватой энергии. Дикое зрелище для моего мозга, если так посудить. Запыленные брюки, подранный пиджак, галстук набок, слегка спитая морда самой славянской наружности и… энергетические сгустки в руках.

Крипота-то какая…

— Что, сука?! — хрипло и с вызовом заорал мужик куда-то вверх, — Слабо?!

Верх, куда я не успел задрать жвала, разразился нетолстым голубым лучом, ловко пойманным неосапом-алкашом на свою сферу, как будто прилипнув к ней. Посыпались веселенькие желтые искры, а алкаш, недолго думая, шевельнул кистью руки, отпуская сферу, прилипшую к лучу. Она довольно бодренько пошуровала вверх, но луч тут же прекратился, от чего сфера, оказавшись на свободе, начала исполнять пьяные виражи, а затем с воем воткнулась в стену дома, выщербив кусок размером с баскетбольный. А в руках у мужика снова горели две штуки. Глянув туда, куда интенсивно пырился потрепанный алкаш, я с некоторыми удивлением увидел прилипшего к стене здания милиционера. Держался служитель закона и порядка на стене с помощью прислоненных к ней ног и одной ладони, а второй вовсю целился в мужика с зелеными сферами.

Тот, выдохнув непечатное слово, пульнул в милицию своей сферой, на что та отреагировала довольно странным, но очень эффективным образом — резко переместившись по стене вверх методом скольжения, а потом жахнув голубым лучом из свободной руки по алкашу. Тот повторил отвод атаки от себя любимого, чем еще раз нарушил целостность близлежащих зданий.

На этом моменте у меня включился мозг, после чего я предпринял попытку стратегического отступления назад в магазин. Получилось плохо, даже, скорее, катастрофично, потому как делая шаг назад, я наступил на осколок кирпича, потерял равновесие и, в попытке его восстановить, замахал руками, чем потревожил периферическое зрение алкаша со сферами. Он, до этого уверенно отбивавший все потуги стенолазного милицая, счел нужным бросить на меня взгляд. А следом, сопровождаемая испуганным матом, в меня полетела и зеленая энергетическая сфера…

Интерлюдия

Ваган терпеть не мог «гнильцов», считая их хуже «доброхотов» и «злыдней» совокупно. Было за что, еще как было! Что последние? Они просто идиоты, только с разными мотивами к вредительству и нарушению порядка, а вот «гнильцы» — они сержанта милиции Шахбазяна вымораживали наглухо. И далеко не только его одного.

Нормальный гражданин-неосап, думал милиционер, по стенам преследуя кретина, ранее швырявшегося энергетическими сгустками в ЗАГС, воспитан правильно. С ним, с нормальным, проведена работа, до него донесены уставы, нормы и положения. Из кого делают адаптанта? Либо из подающей надежды молодежи типа самого Вагана, либо из образованных и, что очень важно, занятых полезными и важными делами людей. В обоих случаях проблем для закона такие люди представляют куда меньше, чем «гнильцы»-адаптанты…

Милиционер, уклонившись от импульсов преступника, попытался еще раз его замедлить своим лучом, но снова оказался не при делах. Это взбесило еще сильнее. Наносивший городу урон придурок был, без всяких на то сомнений, алкоголиком и неуравновешенной личностью, но почему-то мастерски владел своей способностью. Как будто специально тренировался…

«Гнильцы», мать вашу.

Слабообразованные, с сомнительным прошлым и не менее сомнительными связями, а что еще хуже и гаже, с уже сложившимся асоциальным мировоззрением. Они втыкают в себя незаконно полученный артефакт, а затем бегут к государству со сказочкой, как шли вечером по улице, а им какой-то нехороший человек сунул каку. Бегут за анализами, за обучением, за работой, за новой жизнью. В которую и тащат свои хулиганские и воровские ухватки, нечистоплотность и прочую грязь! «Гнильцы», одним словом. Их не переубедить, не перевоспитать, да и отказаться от них не выходит. Каждый раз приходится ждать, пока такой проходимец себя выдаст.

Шилов, в данный момент успешно уже набивший себе нехилый срок об ЗАГС и усугубляющий его разрушением городской собственности, в милиции Пятого района давно был примете. Уж больно мутный был тип, ни на одной работе не задерживался, сожительствовал с гражданками недолго, по причине не вылеченного артефактом алкоголизма. Воровать не воровал, но бездельничал, за что его и гнали. Напоказ бездельничал, с точки зрения Вагана, провоцировал его выпнуть. Однако, деньги у него водились, но не настолько большие, чтобы закладывать пьянчужку в разработку.

И вот, расписавшись с одной бабой месяц назад, Шилов оказался ей выпнут из дому в буквальном смысле. Гражданка Шилова (теперь уже) оказалась неосапиантом, скрыв этот момент от жениха. И, когда он поднял на неё руку, с треском выперла его со своей жилплощади, понаставив синяков и ушибов в процессе. Придурок не нашел ничего лучше, чем идти мстить ЗАГС-у, где ему на церемонии бракосочетания такой важный факт не поведали, а в паспорт своей новой кормилице он заглянуть поленился заранее. И вот, имеем что имеем, а именно — большие проблемы для сержанта Шахбазяна, чьи способности и навыки были прекрасным подспорьем для отделения, когда требовалось задержать какого-нибудь урода, но совершенно непригодными для открытого боя. Слишком уж долго Вагану нужно было облучать цель своим замедляющим лучом…

«Гнилец» тем временем настойчиво, но совершенно бестолково пытался убежать от милиционера. Его зеленые сферы, к счастью Вагана, были штуками медленными, хоть и довольно разрушительными. Только вот времени оставалось всё меньше и меньше. По «теории криминальной психологии неосапиантов» ситуация в любой момент могла эскалироваться. Как только этот маргинал поймет, что заработал уже себе на шестерку, а то и десятку, есть риск, что он впадёт в раж, начав атаковать граждан. Просто потому, что терять ему уже будет нечего. Сопротивление он уже оказал.

Только вот придумать, что делать, Шахбазян не мог. Он был бесценным сотрудником, когда нужно было подкрасться к подозреваемому сзади, особенно по стене, а затем, облучая того совсем никак не ощущаемым лучом, замедлить цель до полнейшей её неподвижности. Потом жулика можно было паковать. А вот в прямой драке… Тем более что из-за дистанционной способности условно-поражающего типа, Вагану не было положено личное оружие.

Все, что оставалось Вагану, так это отвлекать урода в ожидании, пока не прибудет подкрепления. Дома жалко, но экстренный отряд «копух» залатает эти выщербины за пару часов, благо что это Стакомск, а вот если алкоголик, тунеядец и рукоприкладчик начнет целиться по людям…

Страхи милиционера сбылись с пугающей скоростью. Сначала он не обратил внимание на подростка в запыленной куртке, вставшего как последний дурак в дверном проеме уже слегка раздолбанного магазина. Затем, увернувшись от еще одно сферы Шилова, сержант бросил раздраженный взгляд на пацана, надеясь, что он поймет весь идиотизм своего поведения, но от неожиданности и шока едва не утратил контроль над способностью, позволяющей ему крепиться и перемещаться по вертикальным плоскостям.

Застывший пацан производил впечатление угрозы, по сравнению с которой буйствующий Шилов мерк как личность и неосапиант. Один только взгляд на худое лицо подростка выбил милиционера из колеи, едва удержав от немедленной атаки по подозрительному субъекту, так похожему на печально известных нео-наркоманов на пристяжке у урок! Было таких мало, но были они в свое время так, что им в учебке в головы буквально вбивали опасность таких бесноватых гадов!

Черт знает, что было в голове у Шилова, но тот выполнил то, на что чуть было не решился милиционер. Проматерившись, буйствующий неоген швырнул в пацана одну из своих сфер, одновременно с этим получая замедляющий луч в спину от слегка очухавшегося Шахбазяна. Ничего лучшего тот придумать не смог.

Парню было просто некуда деваться. Раздолбанный вход в магазин, он вороной страшной в дверях, увернуться никак, только назад навзничь падать, да кто сообразит? Какие тут шансы? Никаких. Сержанта даже успело кольнуть чувство вины перед раззявой, которого должно было разнести в мелкий фарш, но тут…

Парню действительно некуда было деваться, однако он поступил по-другому — бросил навстречу сфере кусок грязнющего мяса, которое зачем-то держал в руке. Та радостно сдетонировала, тут же вбрасывая воздушной волной дурака внутрь магазина, а Шилов, вместо того чтобы рвать когти с места в карьер, застыл как дурной обыватель, пялясь внутрь магазина. Этих нескольких секунд алкашу и Вагану вполне хватило, чтобы обменяться критической дозой энергии замедляющего луча.

Бузотер, наконец понявший в чем дело, начал медленно-медленно разворачиваться к висящему на стене сержанту, попутно строя шокированное и даже обиженное выражение на своей спитой морде. Тот остервенело «жарил» гада лучом, представляя, сколько бумажной работы ему предстоит.

…на самом деле, Шахбазян еще не представлял.

Вылетевшего из магазина пацана банально некому было останавливать. Нет, сержант пытался поймать его лучом, чистосердечно пытался защитить уже целиком и полностью обезвреженного Шилова от зверского избиения, но юркий и быстрый парень, ни грамма не чинясь, продолжал мудохать бандита и разорителя советских предприятий со скоростью хорошего отбойного молотка. Ногами, руками, головой…

Когда сержант догадался спрыгнуть со стены, а затем, буквально схватив взбесившегося парня сзади в охапку, буквально накачать того своим замедлителем, хулиган, гастролер и «гнилец» Шилов уже представлял из себя очень качественно приготовленную отбивную.

Глава 7. Насилие — это не выход!

— Ой пацаны, как вы не вовремя…, — устало вздохнул я, прислоняясь плечом к стене. На душе было тоскливо, часы показывали 91 единицу социального рейтинга, а жаба радостно душила за траты.

— А ты еще кто…, — угрожающе пробурчал один из зажавших Пашу у этажного тупичка с окном парней, оборачиваясь ко мне. И… ощутимо сбледнул с лица, так как я не просто стоял, а еще и улыбался.

Не от хорошей жизни. Куртка порвана, мозги вдребезги расклеваны нашей доблестной милицией, которая мало того, что ни хрена не сберегла, так еще и за самооборону на меня сильно обиделась. Мол, нельзя бить человека после того, как его обезвредили, невзирая на то, что он хотел тебя прикончить. До? Можно! Только с чувством, толком, расстановкой, без превышения мер самообороны, в жопу еще на прощание поцеловать не забудь… Да идите вы н***й! Он меня чуть не прикончил!!

Так что, я уставший и несчастный, закупившийся по новой, оплакивающий свою модную куртку, прихожу домой, и что вижу? Как четверка парней, каким-то образом вытянувшая Салиновского из нашей комнаты, готовится бить ему морду, а препятствует этому сам Паша, который, несмотря на своё зажатое состояние, злобен, уверен в себе, совершает своим телом угрожающие движения, а заодно и попыхивает полупрозрачными золотыми лучиками, разбивающимися о прямоугольный энергетический щит, удерживаемый одним из пацанов. Если исключить из этого уравнения истощенное донельзя состояние Паши, одетого лишь в домашнее трико, то смотрелось бы вполне грозно.

— Оставьте его, парни. Прошу по-хорошему.

— Чет я не понял, Андрюх, он что, этого защищает? — изумился вихрастый круглолицый парень, удерживающий перед загнанной в тупик жертвой щит.

— Витя, — внезапно подал голос зажатый, — Катись-ка ты нахер! Я сам разберусь! А потом еще раз к Разглядовой загляну!

— Ах ты…, — один из парней аж побелел от злости.

Нагло так, уверенно, агрессивно. Совершенно не соответствуя реальности. А что это значит? А это значит, что Паша сожрал лавровый лист. А бить его пришли, явно зная о его способностях. Вывод? Пришли мстить за бабу. Причем, именно бить, руками и ногами, так как использование атакующих способностей не для самозащиты — это у нас хулиганство и карается.

— Во-первых, — не меняя позы сказал я, — Завали-ка, Паша, табло. Твое мнение никто не спрашивал и оно, твое мнение, никого не интересует с тех пор, как вместо него есть моё. А во-вторых, мужики, охладитесь. Я в физике плюс. Попробуете ему двинуть — положу вас рядком в качестве гражданского ареста. Или что похуже будет, если чудить вздумаете. Сам только из ментовки, со Злыднем подрался.

Моя речёвка никому не понравилась, особенно Паше. Даже больше — не поверили насчет драки. Правильно, конечно, я там просто бил гада, но обидно все равно. Явно вштыренный своей способностью, товарищ Салиновский тут же сосредоточился на мне как на враге номер один. Молча, напряженно. Кажется, мои подозрения о том, что парня под активирующейся способностью превращает в альфа-самца, имеют весьма серьезные обоснования.

А вот нападающие ощутимо скисли. Они сто процентов были обычными неосапами без улучшенной физики, иначе бы мордобой был бы уже уголовкой. А если бить морду просто, то никаких проблем. То есть, если я кого-то из них ударю — будут проблемы куда похлеще, чем разнос за избиение того алкаша, если они приложат меня чем-нибудь из своего — та же история. А вот если физик увидит преступление и решит нежно связать негодяев, не ушибая их, а просто всячески доминируя своими кондициями, то вновь дело выгорает. Такая вот сложная и запутанная история взаимоотношений неосапиантов.

— Всё мне теперь понятно, — сплюнул один из парней на пол, — этому козлу выдали телохрана. Ну и как служится, пёс ты уродливый?

Обидно. Кое кто бы не сдержался и полез, тем самым выпадая из рамок закона.

— Ребята, — задушевно улыбнулся я во всю пасть, чувствуя, как молодые люди испытывают всё больший и больший «восторг» от моей внешности, — Вы немного не поняли. Паша, конечно, тот еще человек-говно, думающий хером, но это не мои проблемы, что он уже надумал и в чем виноват. Я тоже человек-говно. И в данный момент вы покушаетесь на мой парализатор. Мою фенечку. Этого я допустить не могу.

Паша, что характерно, в своем состоянии подобных слов по отношению к любимому себе допускать тоже явно не собирался. Выкрикнув нечто нечленораздельное, Салиновский ломанулся вперед, проскользнув между своими обидчиками как хитрый и худой глист, а затем кинулся на меня с вытянутой рукой, из которой тут же выстрелил этот его луч. Способность сработала, парализуя брошенную Паше навстречу авоську с курицей и картошкой (с алкашом же сработало!), после чего чахоточный берсерк был ударен в грудную клетку той же самой авоськой и сбит ей с ног.

Под взглядами опешивших парней, я спокойно подошёл к поверженному курицей сушеному гераклу, пытающемуся понять, на каком он свете, а затем, взяв нежно за шею, поднял в воздух, тут же шлепками сбивая пытающиеся протянуться ко мне грабли и выдавая довольно тяжелые подзатыльники. Удерживаемый на весу Паша выл, плевался на стену, грозил карами и местью, но был безжалостно подавлен моей превосходящей мощью, под конец совместившей подзатыльники с поджопниками, от которых худое тело неиллюзорно подлетало в воздух еще больше.

— Так, мужики…, — хмуро посмотрел я на свидетелей пашиного фиаско, — У меня был тяжелый неприятный день. Теперь еще ждать, пока вот это существо раздуплится. А он, от злобы великой, еще и срать начнет под себя, связанный. И вонять, соответственно. В общем, давайте считать, что у вас всё получилось, а нам с Салиновским плохо, обидно и неприятно. Это, кстати, будет истиной в таком случае, особенно если обосрется. Заставлю это его нюхать до завтра. Такой расклад на сейчас вас устроит?

Их это еще как устроило. Особенно на фоне пашиных обещаний парализовать всех присутствующих, а потом перерезать их к такой матери кухонным ножом. Молодежь отправилась по своим делам, попутно бормоча между собой о том, что выданная мне соседу физиотерапия слегка превышала те нормы нанесения побоев, на которые парни изначально рассчитывали. Не говоря уже о унижении.

Салиновский из режима альфа-самца выходить не собирался, поэтому был крепко закутан в собственное одеяло и жестко зафиксирован снятыми мной с внешней стороны окна проводами, предназначенными для сушки белья. Фиксировал его на совесть, понятия не имея, чего можно ожидать от чувствующего себя мачо засранца. Тот, кстати, мне неслабо помог, пыхнув в процессе лучиком в свою же ногу. Спокойного времени как раз хватило на приготовление супа и жарку целой сковороды картохи с луком.

На этом моменте голодающий Поволжья, не имеющий иного занятия, кроме как изрыгать угрозы, почувствовал страшный голод, которым и стал томим. Картоха с луком — она такая, запах нас, студентов, с ног сбивает. Еду Салиновский начал требовать весьма нагло и озлобленно, а я взял… и накормил. И даже, усадив куколку у окна, сподобился напоить чаем. Разумеется, что от такого сервиса находящийся под запрещенными мной веществами сосед тут же обнаглел и начал требовать свободы. Но уже не ради мести (меня великодушно простили), а ради некоей гражданки Разглядовой, которую он захотел оприходовать как естественными, так и не очень путями, уверенно утверждая, что «даст» всюду. И будет мол, это, великой местью оборзевшему Семикину, который бесчестно Пашу на променаде по общежитию поймал. Так что мол, отпускай меня, злой Изотов, пока я добрый, сытый и хочу Разглядову.

Покивав, я взял голосящий кулёк мощей и либидо, а затем просто-напросто сунул тот в ванну, пустив рядом с ругающейся головой тонкую струйку воды. Паше мной было даровано право орать, ругаться, сраться и ссаться до наступления ночного периода. А потом вставлю кляп. Вопли и жалобы утихли минут через пять.

Я спокойно пил чай и размышлял.

На неогена-алкаша сорвался зря, признаю. Дебилизм свой проявил ярко, энергично и в особо крупных размерах. Но не жалею. Это, товарищи несуществующие слушатели, для нормального человека курица — просто курица, а чужая жизнь так вообще фигня. А если и курица, и жизнь твои, а саму курицу ты видел очень редко, так как государство сирот в домах не балует совершенно, то поневоле впадешь в раж за просранные продукты и подвергнутую опасности жизнь. Молчу уже про куртку, такую на развале не купишь. Благо, что случай редчайший, это меня в отделении просветили.

Среди неосапов вне особого надзора регулярно появляются два вида извращенцев, Доброхоты и Злыдни. Сначала их так народ окрестил, а потом уже привыкли. Очень похоже на басурманское «герои и злодеи», но в случае этого мира — всё немножечко не так. Слегка, я бы сказал. Злыдень — это обыкновенный неосап, слетевший с нарезки, вон как тот алкаш. В жизни не повезло, уволили, просрал все деньги над подпольных тотализаторах или еще где — человек впадает в раж. Только там, где нормальный гражданин нажрётся, разобьет пару окон и попадет со штрафом на 15 суток, неосап умудряется нагадить куда сильнее и срок получить куда больше. А то и сроком не ограничится. Дурные люди, как раз из адаптантов самовольных и появляются в основном. Вставил себе артефакт, а оказалось, что можешь лишь ушами хлопать, да струю огня выдавать? Ну что же, поздравят тебя с тем, что здоровье лучше стало, но как был ты Васей-трактористом, так и остался. Ну, может, снег теперь со своего подворья сможешь убирать или на спичках экономить. Вот и летят с нарезки идиоты.

Доброхоты… куда хуже. Это такие твари, которые пытаются сами определить, как и где использовать свои способности, чаще всего весьма впечатляющие. Вреда при задержании или в процессе «доброхотства» приносят на порядки больше! Хочешь, собака страшная, людям добро творить, так иди в милицию, проходи комиссию, получи статус добровольного помощника, рацию, да выходи на патруль! Тебе даже платить будут кое-что, а затем, спустя пару-тройку лет, пошлют на специальные курсы, после чего будут привлекать к задержаниям опасных преступников, если твои способности в этом плане полезны!

Супергерои идут в жопу, серьезно. Если ты выходишь на улицу, обладая способностями, то ты — просто стоящий посреди улицы придурок, уставший после работы или учебы. И со способностями. Ты не найдешь, где и на ком их применить. У тебя нет гениальных помощников с кучей оборудования и прослушек, нет доступа к информации, у тебя вообще ничего нет, кроме жгучего желания что-то сделать своей силой так, чтобы все вокруг обрадовались. Без помощи государства, без образования, без тренировок, без команды, ты — просто идиот посреди улицы. Опасный идиот. Обреченный идиот, так как никто с тобой шутить не будет.

Этот мир полной ложкой хлебал дерьмо десятками лет от тех, кто был в себе необоснованно уверен. Сиротские дома не на пустом месте возникли. Как и сироты.

Оставив Пашу томиться в заслуженной неволе, я решил повторить его подвиг, отправившись на прогулку. Недалеко, до комнаты отдыха на нашем четвертом этаже. Не то что себя показать, да на людей посмотреть, такое хорошим точно бы не кончилось, но раз отдыхается, то почему бы не поучиться курить? Как нормальному будущему хулигану?

Успел, правда, только добраться до этого самого зальчика, да облизнуть взглядом высокую грудь забравшейся в кресло с ногами миловидной девицы, как был позван громко и вслух цокотящей по коридору мне навстречу комендантом.

— Изотов Виктор! — провозгласила женщина так громко, что испуганное эхо заколотилось в двери всех комнат, — К телефону! Первый этаж! У вахтера!

Девица, подняв взгляд от книги, уперлась им в меня, хлопнула ресницами, а затем, сглотнув, попыталась втянуть грудь и воткнуть себе пятки поглубже в зад. И в книгу назад уставилась несколько нервно. Оставалось лишь горько вздохнуть и переться вниз, размышляя над перспективами умереть от старости, но девственником.

— Виктор, — раздался в трубке, выданной мне бодрым дедом на проходной, голос Неллы Аркадьевны, — Я ценю, что ты рьяно взялся за дело, но… сбавь темп.

— Если вы про имидж, то еще и пальцем не шевелил, — кисло сказал я в трубку, — Оно само.

— Шилова тоже само? — прохладно поинтересовались в ответ, — Ты меня услышал. Вы с Салиновским висите на тонком волоске. Очень тонком. Еще пара происшествий, даже таких несерьезных как пацанские разборки, и я вас сплавлю на Коморскую. Знаю, что твоей вины тут мало, но прими во внимание. А пока можешь идти, узнать у своего соседа, что такое Коморская. Всё, давай, Изотов. Я на тебя и так слишком много времени потратила.

Вот тебе и на, грустно думал я, топая по лестнице в родные пенаты, к неродному ваннолежащему Паше. Вот тебе и опасная жизнь в Стакомске. И работа под прикрытием, и учеба на программиста. Снова куда-то законопатить хотят, партнера выдали некондиционного, куртка в убыток ушла. Не жизнь, а сказка. И что с того, что я даже сейчас могу бегать как сайгак, с парой Паш на плечах? Что толку, если морда крива? А?!

Мои горькие мысли были прерваны дружным девичьим визгом, исходящим из трех здоровых молодых глоток. Следом, не успел я поднять голову, как получил в лицо чем-то легким, твердым и звенящим, а спустя еще секунду в меня впечаталась крепкая деваха, затеявшая в этот момент упасть. Ни разу не весело, даже несмотря на крепость тела и экзоскелет, но так как я парень, в общем-то, правильный, хоть и огорченный, то деваху я всё-таки крепко обнял в полете, слегка сунув ей за плечо голову, чтобы приземлиться спиной, а не думалкой. Тряхнуло крепко, даже очень, аж захрипел сдавленно, скользя по полу с лежащей на мне тушкой.

Вот по чему скучал из прошлой жизни — так это не по интернету, сотням каналов в телеке и даже не по технике. Насмотрелся этого барахла до такой тошноты, что спустя почти 20 лет новой жизни и то не горю желанием. Скучал по нормальным девкам! Хрупким, изящным, сорокапятикилограммовым! А в приложившем меня чудище все 65 были, минимум! По местным меркам почти норма. Мол, в здоровом теле — здоровый солитер! Ну никак я большую часть местных молодых гражданок не могу воспринимать как сексуальный субъект, пусть даже это и категорически взаимно! Здоровые они! Мясистые! Огороды с ними копать будет чистым удовольствием, а вот пенисом в эти раздолья небритые тыкать — нет!

И вот лежу я на полу, макушкой в стену упертый, сладким чаем облитый, на щеке у меня шпрота, а на груди обмершая девчонка. И еще две штуки сверху охают и жалобно какую-то Надю зовут.

— Никуда завтра не пойду, — говорю я в потолок, — Дважды за день по спине досталось. Пошло всё в жопу… лечиться буду.

— А?! — растерянно доносится с груди вопрос.

— И ты иди! — в сердцах говорю я, — Можешь не в жопу, но с меня — точно!

Новая майка, новые штаны, всё в сладком чае и рыбьем жире. Изумительно. Моя новая-новая жизнь за неполные двое суток уже принесла счастья, радости и добра столько, что еле вывожу. А, учитывая вяло копошащуюся тушу на груди, которую я не могу спихнуть, так как ладони скользят по испачканному полу, — не вывожу вообще!

— Брысь, зараза! — наконец, не выдержал я, — Чуть не прибили, а теперь еще и замарывают!

Согнав с себя будущую чемпионку в тяжелом весе по Стакомску, я, еще раз обматерив рукожопых студенток, уныло побрел к себе, выгонять из ванны Пашу и устраивать стирку. Разумеется, никто меня по дороге не догнал, не извинился, не сказал «спасибо». Вот тебе и Советский Союз, царство справедливости, культуры и вежливости. Ну и что, что я выгляжу как неделю не спавший гопник-наркоман? Неосапиант я! И звучу гордо!

А вот связанный Паша вёл себя буйно. Рыча, требовал свободы, причем немедленно. На вопрос «зачем» ответил честно, коротко и ясно — время кончается. Едва успевает забежать на этаж выше к какой-то Светке, дабы по-быстрому её огулять. На ехидный вопрос испачканного и раздраженного меня о том, что это вполне может быть последний трах в его жизни, Салиновский просто свирепо пялился на меня и рычал, дергаясь в путах.

В принципе, с ним всё ясно. Он как этот доктор из английского фантастического романа. Пока трезвый и нормальный — робкий, послушный и пугливый, а как сожрёт лаврушки, всё. Берсерк, альфач, гроза района, сушеный геракл, экспресс-осеменитель студенток, комсомолок и отличниц. Но в неадеквате, с критическим мышлением на дне. Зато тормозов никак. Даже вижу историю пашиного падения, начавшуюся без взлета… его трансформация просто забивает робкий характер парня, не дает ему оформиться. И нафига мне этот геморрой?

Искушение развязать было очень велико. Остановило только понимание, что перед расстрелом его точно допросят, а значит, потом впаяют мне срок или как-нибудь еще угнетут. Просто умою руки, когда он снова примет свою отраву.

Остаток дня прошёл более-менее нормально. Даже, часов после девяти вечера, в дверь робко постучали. Приперлись девки-проказницы, прятать глаза и извинения приносить. Вместе с предложением постирать обгаженное. Последнее я отклонил, сказав, что справился своими силами, но, подчиняясь внутреннему наитию, вопросил повинное девичество о том, не знают ли они способа залатать прохудившиеся вещи. И, к своему немалому удивлению, узнал, что подобная возможность еще как наличествует!

Этот Союз, в отличие от моего, сильно дефицитом не был придавлен, но вот консумеризму здесь давали отпор, что, конечно, женщинам не нравилось. Любят они разную ересь разноцветную, марафет там наводить и прочую ерунду, даже пока молоды и симпатичны, да и потом тоже балуются. А ерунда эта, из-за рубежа, она рвется частенько, так что девчонки-неосапианты первым делом думают (как любые нормальные студентки), как свои способности на благо сохранения ерунды приспособить. Вот, казалось бы, стоит троица девок — молодые, здоровые, кровища с молочищем, ну вот куда им разные там пеньюары и прочие пипидастры? А ведь хотят.

Ну и что в итоге? Та изначально слегка испуганная мной девица, что грызла в гостиной гранит науки и прятала пятки под задницу, и оказалась местной мастерицей на все руки. Контактный кинезис материи, слабенький, правда, но какие её годы? Не адаптантка же, разовьется.

Глядя, как сопят три девицы над работающей с моей курткой четвертой, я её очень сильно пожалел. Но молча. Такая способность — золотой билет в спокойное сытое будущее, а еще повод для зависти и лицемерия всех окружающим. А окружать будут плотно, льстить, эксплуатировать, совать своих подруг, выбивая за знакомство себе привилегии. Наблюдая, как закрываются разрывы ткани и кожи под ладонями девушки, я молча начал копаться в своих баулах. И даже нашёл, что искал.

— Вот, — сунул я в руке растерянно моргающей мастерице пакет с килограммом картофеля, парой пачек аскорбинок и нераспечатанным пакетом чая, — Это тебе.

— Да мне это ничего не стоило! — попыталась пробубнить девушка.

— Любой труд должен быть если не оплачен, то вознагражден, — возразил я, наполовину отвернувшись, — Ты меня сильно выручила, я отплатил по совести. Спасибо тебе.

Взгляды девчонок, наблюдавших эту короткую сценку, стали не очень-то и хорошими. Ежу понятно, навыками этой девушки вся общага пользуется. Бесплатно? Да хрен с ним, что бесплатно. Погано, что уже с чувством святой уверенности, что именно так и должно быть.

— Бери-бери, — пугательно улыбнулся я, намекая присутствующим, что аудиенция закончена, — Будущая копуша!

А вот теперь лица у троицы исказились всерьез. Зависть, она такая. Да плевать. Не родись красивой, а родись копушей! Пахать в КПХ придётся всю жизнь, но там тебя никому не позволят считать уникальной «лопатой». Считаться с тобой будут все, от октябрёнка до министров народного хозяйства.

К этому времени как раз одуплился Паша. Мой вопрос по поводу Коморской улицы, которой меня стращала майор Окалина, ему не понравился сильно. Настолько, что он, даже ослабевший после своей трансформации и осоловевший от сытного ужина, всё равно разразился лекцией.

— Районов, Вить, в Стакомске пять, — говорил он, сёрбая горячим чаем, — В Первом живут лучшие из лучших, отличники, с самыми полезными комбинациями. Элита? Нет, не элита. …ну да, элита, но ты так не говори. Нигде. В общем, самая перспективная молодежь Союза там. Район номер два и три для адаптантов. Для нормальных, Изотов, это очень важный нюанс! Те, кому государство одобрило адаптацию, выделило артефакт. Старые во Втором, молодые в Третьем. Понятно? Четвертый, он для всех нормальных, но… слишком сильно изменившихся внешне. Большие, маленькие, с шерстью, с крыльями даже есть, вроде. В общем, те, кому нужны специальные условия или что-то такое, но, при этом, с психикой полный порядок. Ясно?

— То есть, Пятый район это…, — начал я, тут же будучи перебитым.

— Да, Пятая нога, Отстойник. Самый большой по процентному содержанию неосапов, смекаешь? Тут живут и учатся самые… малоперспективные. И еще «дикие» адаптанты. Пара-тройка ВУЗ-ов, несколько общаг и… Коморская.

— Дай догадаюсь, — кисло проговорил я, — Это для самых-самых?

— Для самых-самых, — уныло кивнул Паша, — Самее некуда. Закрытая улица с магазинами, спецпропуска, запретная для входа зона, жесткая отчетность на выходах. Считай тюрьма мягкого содержания.

— И почему ты еще не там? — безжалостно спросил я.

Паша ответил не сразу. Позыркал на меня сначала, посжимал-поразжимал кулаки, а затем с неохотой выдавил:

— Потому что. Самоконтроль у меня дерьмо. Постоянно хочу стать… тем. Уверенным, непрошибаемым. Девчонки сами стелятся, сразу почти. Парней можно парализовать. Тут-то они нормальные, а на Коморской все чокнутые, понимаешь? Там девчонка после того, как я её… ну, ты понял, может и с ума сойти. Или еще чего. Или её парень меня тупо грохнет. Поэтому меня оставили тут, до…

— …расстрела, — поморщился я, вновь давя на Салиновского прямым взглядом, — Ты, дурак, понимаешь, что сожрал свой допинг только из-за страха слегка получить по морде? Что бы они тебе сделали? Нихрена особого! А не появись я, ты бы уже сдох. Отвезли бы тебя к майору, а там к стенке. Как крупный, сука, рогатый скот, которым является твое альтер-эго, усёк?

Смазливый блондинчик молчал, пряча взгляд. Ой не хочет он к стенке, но слишком уж завязан на альтер эго. У того тормозов нет, он своим напором пашину психику тонким слоем размазывает. Как смертельная наркота. Знаешь, что сдохнешь, но тянешь лаврушку в рот. Эх Паша, Паша…

— В общем, делаем так, — вздохнул я, — К лаврушке ты не прикасаешься. Вообще. Никак. Даже если будет угроза жизни. Твой двойник ни грамма не приспособлен к выживанию или решению конфликтов, но если ты не можешь бороться с собственной зависимостью, то спасать я тебя не буду. Помочь — помогу, даже знаю как. Еще — если мы не хотим оказаться на Коморской, то ведем себя просто прекрасно, понял? Я завтра маску забираю, если она нормально получилась, то даже по общаге буду носить, тебе спокойнее будет. Но ты… Ни в зуб ногой, ни в жопу пальцем! Мы договорились?

— Да! Да! — лихорадочно закивал мой сосед, тут же интересуясь, — А как ты мне сможешь помочь?

— Очень просто, — злодейски ухмыльнулся я, — Ты скучаешь по этому задире и кобелю, потому что у тебя есть ресурсы о нем думать. Вот их-то мы тебя и лишим.

— …не понял?!

Глава 8. Сгорел сарай, гори и хата

Чай отдавал даже не веником, а натуральным смолистым поленом, но я его всё равно пил, задумчиво крутя в руках свою маску. Хорошо сделали, гады. Прямо натуральное лицо идеального гражданина, ну то, которое с памятников. Правда, не совсем понятно, почему у нас, носителей славянских морд, на всех памятниках с обезличенными солдатами, рабочими, учеными и прочими красуется харя истинного арийца с тонким ровным носом и квадратной нижней челюстью, вместо обычной славянской рожи во всем её великолепии… ну да ладно. Я уж точно спорить не буду, так красивше и вообще.

Сама маска была сделана из хирургического титана, неплохо так заполированного. Ни краски, ни смазки, правда внутри прокладки мягкие имеются, чтобы ничего не натирало и не запотевало. С этим вопросов никаких, сделали гады мне её не просто на совесть, а как произведение искусства прямо. Ну а ругаюсь я потому, что на лбу маски эти шутники выгравировали герб советских неосапиантов — серп, молот, рука с молнией. А у меня даже челки нет, чтобы это безобразие хоть слегка прикрыть. Ай, ладно, зато работает прекрасно! Прилегает плотно, обзору не мешает, ноздри сквозь отверстия в положенном месте замечательно дышат, а вот говорить чуток неудобно, так как говорильное отверстие или там сеточку эти слесари институтские делать не захотели, вместо этого отдав готовое изделие в лапы кому-то из «копуш», изменившему свойства титана в нижней части полумаски. Теперь она пропускала звуки в диапазоне частоты человеческой речи. Только вот губам было неудобно.

Если бы не КАПНИМ, который я не снимал даже на ночь, жизнь бы показалась вообще чудесной. Экзоскелет-ограничитель хоть и был сконструирован так, что почти не мешал двигаться, но спать в нем было плохо и неудобно.

В квартиру ввалился потный как сволочь Паша, дышащий тяжело, почти на ладан. Майка на нём была доброкачественно мокрой, а на осунувшейся роже царила усталость и пот. Я показал Салиновскому большой палец, а тот, слегка отдышавшись и кивнув по ходу дела, направился в ванну, приводить себя в порядок.

Целую неделю мы уже жили спокойно. Неприятности, ошеломившие в первые два дня, затем как отрезало. Никто не приходил рвать блондинчику яйца, никто не падал на меня с лестницы, никакие злыдни не мешали походам в магазин и на вводные лекции в общеобразовательный институт. Тишь, гладь, да благодать. На фоне такого подарка судьбы, мы довольно быстро разобрались в пашиной проблеме, которая, как оказалось, проистекала из асоциальности моего соседа по комнате.

То есть, тринадцатилетний сопляк, как-то покушав маминого супу с лавровым листом, переживает эрзац-пробуждение источника (так как источника у него нет), становясь патогеном (это меня уже в институте научили, как правильно называются неогены без источника). Что делает этот сопляк в пубертате, ощутивший потерю тормозов? Грубит маме, посылает папу, встает из-за кухонного стола и идёт на улицу, реализовывать свои хотелки. А они, эти хотелки, довольно легко реализуются, правда, с последствиями, на которые буйствующее альтер-эго чихать хотело. За него огребал хозяин. И доогребался в итоге до момента, когда его еще детское подсознание укоренило в себе ложную уверенность: с лаврушкой он бог, а без этого допинга — чмо. Причем не простое, а слабое, чахлое и все на него кашлять хотели.

Затем переезд в Стакомск, встречи с простыми советскими психиатрами, жилье в одиночку. Это для меня подобное было благом, а Паша что? Обычный пацан, которого забрали из семьи, умудрившийся за короткое время в образе альфача посраться со всеми! Ну и позора, конечно, на семью навлек. Простой советский психиатр, даже сука сложный советский психиатр не будет панацеей, но большего нормативы, регламенты и квоты Паше просто не могли позволить. Ему рассказывали, как нужно поступать, что нужно делать, о чем думать, а затем… выпинывали назад, в одинокую жизнь. Где единственный путь к социализации, найденный Салиновским, лежал через пожирание лаврушки и пихание своего полового органа в каждую найденную жертву. А иногда и не одну за раз.

Мне, конечно, очень импонирует политика и практика этого СССР всех стричь под одну гребенку, несмотря на то что в данном случае неогены самые пострадавшие. Но оно работает и работает замечательно. Лупя по площадям, повышая средний уровень среднего человека в целом, страна в целом и выигрывает. Психиатров мало? Зато терапевтов жопой жуй. А если распыляться, приспосабливаться к каждому индивидуально, то прогресс, неотъемлемая, хоть и неочевидная для большинства граждан штука, завянет. И превратится мир в чудовище, пожирающее самого себя, в надежде удовлетворить хотелки и болячки каждого. Мне это прекрасно известно. Видел, как подобное происходит. Апокалипсис — он вовсе не огонь, пожирающий планету, а раса, решившая жить для себя, а не для своих потомков.

Это смерть. Слабые, больные, «не такие» — они все цепляются на массу здоровых людей, тормозят её, раздёргивают внимание, ресурсы, ценных специалистов. Может, и неправильно бросать таких как я, Паша или там больных детей без присмотра и ухода, но это сейчас. Куда эффективнее допинать человечество до точки, когда этот присмотр и уход не станет гирями на его, человечества, ногах. И я такому подходу, если честно, рад. Видел, к чему медленно приводит альтернатива. Не хочу увидеть вновь, как две трети населения становятся обслуживающим персоналом, а оставшаяся изобретает всё новые потребности и средства их удовлетворения.

А Пашу требовалось просто гонять. Не давать погружаться во внутренний диалог. Общаться. Заставлять учиться, бегать, жрать нормальную еду. Несложно, даже довольно просто, но заняться подобным было некому. Точнее, было… будь у Салиновского потенциал выше, но такая роскошь для патогена? Да еще и умудрившегося знатно попрыгать по чужим койкам в тринадцать-то лет? Нет! Впрочем, это касается и меня, всего такого уникального, но жившего в жопе мира на общих правах сироты. Может и правда ради прикрытия там или еще чего, точно не знаю, но вот что вокруг меня не водят хороводы с вытянутыми трубочкой губами, в надежде чмокнуть Витеньку прямиком в его сладкий анус — это точно.

— Жрать, — мой палец указал на кухню вышедшему из ванны соседу, уже научено отведшему взгляд от моей рожи, — Потом чай и спать. На утреннюю пробежку пойдем вместе.

— Это… я тут подумал и решили, — возвестили уставшие мослы, брякаясь на свой стул у окна, — Иду с тобой на этого… программиста.

— Точно? — удивился я, — Ты же журналистом хотел стать?

— Точно, — покивал хлебающий чай блондин, — Может, и стану. Но ты так расписывал, куда у нас мир катится, в смысле в электронику, что это точно пригодится. А так… ну это всего лишь первое образование, почему бы и нет?

«Всего лишь первое высшее образование». Меня прямо гордость наполнила, вместе с прочими позитивными чувствами. Вот так, небрежно, о «всего лишь первом», может лишь наш человек!

— И это…, — замялся Салиновский, — Вить, ты случаем, не Прогност?

— Сказка эти ваши прогносты, — буркнул я, — Причем страшная. Весь мир трясется в ожидании первого.

Больная для меня тема, особенно из-за общения с Радиным. Тот тоже носился с идеей, что я мифический и ужасный прогност. Я-то думал, что на этом выиграю из своего попаданства, а сам чуть не угодил в застенки в нежном возрасте. Благо что трепался аккуратно, упирая в основном на то, что компьютеризация мира, мобильные средства связи и прочий технологический триумф штукой будут замечательной и вообще решающей для самосознания человека. Правда, спас подсунутый Лещенко психолух, который объяснил Валерию Кузьмичу, что мои фантазии — это просто желание общаться с людьми. Слишком многое из моего бреда не билось с интересами партии и народа, просто потому что движущие силы экономики в мирах разные. У нас это были потребители. Отстали, волки коварные.

Тем не менее, во всем пришествия неогена-прогноста ждут и боятся. Предсказатель, информация которого предоставит какой-нибудь из супердержав мира критически важную информацию. И та со страшной силой нагнёт остальных в позу пьющего оленя, а затем засадит, противно гогоча, по самые помидоры, без смазки и предварительных ласк.

А нам с Пашей пофигу, мы пойдем своим путем. Причем завтра и подавать заявления. Салиновского, причем, будет ожидать очень печальная и насыщенная жизнь, состоящая из зубрежа и спортивных упражнений, но он на неё смотрит с большим оптимизмом. Несколько дней, в течение которых он задалбывался выдаваемыми мной упражнениями, показали парню, что большинство своих проблем он придумывает сам. Ничего, думалось мне, нарастит наш половой террорист чуть больше мяса, начнем его социализировать, возможно даже девушку себе найдет в «нормальном» режиме. А тогда, скорее всего, его альфа-режим станет куда как более контролируем за счет уменьшения разницы между «личностями».

Впереди у меня, правда, задание по внедрению в подпольную жизнь Стакомска, но такое с кондачка не случается, мы на стадии подготовительной работы. Как мне изволила сообщить валькирия. Мол, сиди, обживайся, разводи блондинов на информацию.

— Давай ложиться, — предложил я клюющему носу Павлу, — Нам завтра в политех к 9-ти.

— Угу…

Не хочу учиться, думал засыпающий я, да еще и в политехе. Всю первую жизнь был гуманитарием до мозга костей, а сейчас оценки отличника имею только за счет огромного количества свободного времени в прошлом и идеального состояния своего непростого организма, позволяющего грызть гранит науки с упорством, на которое нормальный человек не способен. Однако, привычка учиться есть, а профессий, где не требуется пересекаться с людьми, не так уж много. Сомневаюсь, что меня когда-либо отпустят работать смотрителем маяка, а вот смотрителем котельной — запросто. Охренительная судьба для неосапианта…

Приглушенный шум и крики вырвали меня из сна. Орали, в основном, одно единственное слово, не считая мата и визгов, но оно оказалось таким замечательно бодрящим, что я сам не заметил, как, выдав Салиновскому пару пинков и воплей, уже стоял у дверей одетый, а местами еще и радостный за то, что так и не удосужился разобрать свои баулы. Слово же это было…

— ПОЖАР!!

— Что? Какой пожар? Что происходит? — тупил Паша, который, благодаря усталости и цыплячьему телосложению, проник во владения Морфея куда глубже чем я, а теперь пытался вылезти.

— Вставай, проклятьем заклейменный! — рявкнул я на него, — Хватай всё самое ценное и валим! Орут по всей общаге!

И орали не зря. Пока Паша вошкался, я, высунув жало в коридор, тут же им закашлялся, так как дымовал уже стоял отменный. В этом дыму шуршали парни и девушки, волокущие своё добро к общей лестнице. Кто в охапку, кто, такой же умный, как и я, с сумками. Вдалеке командно завывала комендант, но слов я разобрать не мог. Каждый, кто не заходился кашлем от удушливого и гадкого дыма, считал себя должным верещать как потерпевший и материться как сапожник. Ну, за исключением прекрасного пола, издающего панические и непонимающие взвизги.

У нас что, немалая общага девятиэтажная, и в ней ни одного гидрокинетика или кого-то подобного?! Ну охренеть теперь!

— Ты зачем посуду хватаешь, чувырла безмозглая!! — заорал я на Салиновского, заглянув в комнату, — Шмотки и документы, и всё!!

— П-п-понял, — пробормотал тот, — Ты маску забыл!

Точно. Надо надеть. И сумки тащить мы не будем, ибо не дебилы!

— Шта? — аж проснулся окончательно блондин, глядя, как я выкидываю его и свои вещи в окно с четвертого этажа, — Ты…

— Я гений, знаю! — оборвал я его блеяние, — А теперь полотенце на рожу наверти и топай за мной!

На лестницах было столпотворение, паника и кашель. Не сколько потому, что было много народа в самом общежитии, сколько по причине дурости спасающихся. Несмотря на то, что технику безопасности вдалбливают всем еще в школе, молодые неосапианты вовсю демонстрировали склонность к воплям, хаотическому поведению и непреодолимой для себя и окружающих страсти по вытаскиванию крупногабаритного барахла. А теперь умножаем панику, дымищу, крики и немалые кондиции неогенов на самую обычную человеческую дурость. Итог? Народ мог бы спокойно спуститься по двум лестницам, расположенным в разных концах общаг, не так уж его, как оказалось, много здесь жило. Но попытки вытащить барахло чуть ли не в виде стиральных машин…

— Девчонки, сюда! — надрывался стоящий у окна парнишка в тонких подранных штанах, — Сумки кидаем! Минаев вас спустит! Девчонки! Кабаева, ну ты-то куда?! Как он тебя удержит, Кабаева?!!

— Пусть как хочет, так и держит! — рычал в ответ уверенный бас Кабаевой, целиком и полностью соответствующей своей фамилии. Даже сквозь дым и кашель я удивился феномену нажора юным организмом пропорций сидящей на хлебном месте тетки лет 40-ка.

Спускались мы сквозь заторы с огоньком. Весящего едва ли больше 45-ти кг Салиновского я тупо отправлял спускаться по перилам, как это делали с наиболее худенькими студентами, а сам протискивался вдоль стены, пользуясь уже собственной худобой, облагороженной немалым весом. Попутно даже выдернул тяжелую канистру, об которую народ спотыкался, и доволок с собой, задрав над головой. Раздающийся позади громогласный рёв нескольких парней, назначающих эту канистру наиболее святым и ценным, что есть в общаге, даже помог.

Только вот дыма наглотались неслабо.

Выскочив из общежития и отбежав от входа, я принялся жадно хватать свежий воздух, наконец-то получив возможность оценить происходящее. А оно происходило, как оказалось, масштабно — девятый и восьмой этаж немалого вытянутого здания пылали. Не одна-две комнаты, а этажи целиком! В бетонной-то коробке!

Это «жжж» неспроста…

— «Копухи»! «Копухи» летят! — заорал кто-то радостно.

— Долго же они… копошились, — рядом стоящий с нами парень сплюнул черным на асфальт, принявшись отряхивать застегнутую не на те пуговицы рубашку, изгвазданную в пепле.

— А что случилось-то? — решил задать я вопрос, прежде чем хозяйственно бежать к баулам.

— Тварь какая-то нас подожгла, — зло выдохнул парень, продолжая отряхиваться, — Струи огня с конфорок плит в комнатах! Сразу на тряпье, на занавески направились!

В этот момент неизвестный поджигатель решил, что два этажа ему мало и… радостно поджёг еще, только не седьмой, как положено по логике вещей, а шестой, вызывая у высыпавшего на улицы студенчества страшную ругань и потрясание кулаками. Тем временем, два неопознанных летающих неосапианта, точнее три, так как один из них тащил в ночной тьме собрата, начали что-то своё использовать, гася огонь под радостные крики студентоты, но я, вместо того чтобы насладиться зрелищем, решил, что вещи, выброшенные ранее из окна, нам дороже. Попутно еще и огласил вслух мысль, что торчать возле пылающего здания, где устроил жопу урод, потенциально владеющий какой-то дисциплиной поджигательской — не самая умная затея. Потому как урод вполне может жечь для того, чтобы потом жечь еще больше… и уже не наволочки, а, к примеру, собравшихся внизу и радостно щелкающих жвалами зевак. Или гневно щелкающими, пофигу.

Может, ко мне и прислушались.

Похватав свои сумки, мы с Пашей принялись тащить спасенное добро во тьму, то есть, подальше от активно горящего общежития. Блондин робко изъявил желание вернуться к основным студенческим массам, продолжающими пялиться на драку «копуш» с пожаром, но был задавлен моим авторитетным «нефиг!». Никогда не понимал и сильно презираю зевак, скапливающихся в месте любого происшествия. Ну тело лежит убитое или огонь там горит, а может, еще хрень какая, ну так ты, если не хочешь помогать, оцени обстановку и вали дальше. А если хочешь, то оцени посерьезнее и… делай что-нибудь!

Я делать ничего не собирался, учитывая, что три агента КПХ уже прибыли на место и делали свою работу. А вот удрать от греха подальше, это да. Стоящая вещь.

Так мы вдвоем и открабывались потихоньку в ночь и темень, не сводя глаза с горящего здания. А девятиэтажка пылала всерьез! Может быть, там спереди, где студенты, и шла какая-то борьба с пламенем, но вот огонь, вырывающийся уже из четырех верхних этажей общежития сзади, всячески намекал, что «копухи» не особо преуспевают. Видимо, прибыли на простой пожар, а тут оказался…

…да, разумный. Потому как не могут просто так ревущие струи огня, исходящие из многочисленных окон общаги, неестественно вытягиваться многометровыми языками, а потом еще и сплетаться друг с другом. Жуткое, неестественное и ломающее мне мозг зрелище. Особенно я охренел, когда часть этих щупалец контролируемого пламени начала «втыкаться» в окна еще не горящих квартир, поджигая их к такой матери. Стекло разбивали вдребезги!

— Неоген, Злыдень, — тоскливо подытожил Паша, нервно почесывая щеку, — Хана нашему домику…

— А как он огнём окна бьёт? — ошалело озвучил свои мысли я, глядя на надругательства над физикой.

— Вам что, еще не рассказали? — недоуменно воззрился на меня Салиновский, — Любая активная энергетическая проекция неосапианта в любом её проявлении изначально несет кинетическую энергию. Даже мои лучи слегка цель толкают. Кому-то удобно, кому-то наоборот...

— О как…, — покачал головой я, а потом, внезапно, бросив всё, поскакал вперед. То есть назад. К горящему зданию.

А как не бежать, когда видишь, что из окна первого этажа через разбитое окно почти выпадает знакомая фигурка в легком подранном сарафане, а за ней буквально по пятам огненные ревущие щупальца лезут? Нет, что фигурка знакомая, вместе с личиком испуганным, я определил позже, а так просто проявляя героизм, летел спасать юную фройляйн в детопригодном, то есть трахабельном, возрасте. Инстинкты — они такие.

Девушка, несмотря на своё неловкое выпадение из окна, очухалась быстро и чесала мне навстречу бодро. Только вот пламя за ней гналось, как привязанное. Не просто деформированные человеческой волей языки огня, а прямо ревущие изгибающиеся свёрла!

Девчонка от них драпала со всех ног, а я драпал ей навстречу, но имея при этом план. КАПНИМ, что был на мне, содержал в себе модуль не угнетающего, а ограничительного типа, так как костюмчик был выдан на случай активации. Так вот, бешено думал я, летя к будущей, уже узнанной, «копуше» на крыльях у любви, сейчас мы за девочку забежим, я костюм активирую. Толку мне с него хрен да маленько, а вот любая неоген-активность, попав в зону действия костюма, то есть, ориентировочно, мне под кожу, будет немедленно прекращена. Почти немедленно. То есть, будет больно. Но девку-то надо спасать, иначе-то как?

В общем, думая, а точнее даже ощущая такие дурные мысли, я, красиво оттормозившись по августовской траве, под противный писк включающегося экзоскелета сграбастал девчонку, поворачиваясь с ней на 180 градусов и сжимаясь в ожидании удара, напророченного мудрым Пашей, который, в отличие от меня, знал о кинетической энергии неосапов. А вот я, хоть и уже услышал, не особо представлял, что это значит, пока не получил счетверенный удар от огненных щупалец прямо в свою бедную спину.

Летел я, испытывая шок и… разочарование от слишком уж жидковатых сисек спасаемой, перехваченной мной поперек груди. Под хруст спины и визг девчонки, разумеется, с диким выплеском адреналина, но, мои несуществующие слушатели, всё-таки это были первые сиськи за почти 20 лет в разных жизнях! Конечно же, я думал о них, а не о своей потенциально развороченной спине!

Шлепнулись мы, как два мешка с компостом, благо я и тут благородно оказался снизу, а сама девчонка, подчиняясь инерции, попыталась после удара о землю покинуть взлетно-посадочную полосу, уехав дальше, но была поймана за куда более пристойные, нежели грудь, ягодицы. Автоматически вкогтившись в последние, я полежал секунду, а то и две, наслаждаясь елозящими по лицу (маску просрал!) сиськами от орущей и вертящейся девчонки, которой чужие пальцы, глубоко ушедшие в мясистую часть задницы, были слегка не комильфо. А может, и что-то другое.

Что делать дальше — я решительно не понимал, но делать что-то было нужно, поэтому, рывком перевернув девушку под себя, я сначала огляделся по сторонам, не увидев ничего интересного, кроме бледного и волнующегося лицом Паши, а затем, по старой привычке, посмотрел на лицо условно спасенной. Последнее было зря. Та, находясь и так в не слишком-то радостном состоянии, истошно взвизгнула, дрыгнулась и вырубилась.

— Ну охренеть теперь, — сказал я сам себе вслух, поднимаясь с бессознательного и, как выяснилось через пару секунд, еще и обмочившегося тела. Оглянувшись на горящую общагу, я увидел, что здание горит… куда слабее, чем раньше и вообще происходящее теперь больше напоминает естественный пожар, чем то, что было до этого. Убедившись, что никаких огненных извивающихся «сверл» в воздухе ко мне не летит, я проявил еще немалую долю своего могучего интеллекта, заорав Салиновскому:

— Паша! Что у меня со спиной?!

— В-всё в порядке! — тут же отозвался он, — Д-даже куртка целая!

Не понял? А… и ладно.

Головожопием Витенька, господа присяжные заседатели, страдает лишь изредка, поэтому обычно действует разумно. А это значит попросить Пашу, который Салиновский, поискать мою маску, а самому, подхватив под волосатые подмышки жидкосисьтую обморочную деваху, тащить её, аки добычу, подальше от пожара. Не сколько из-за каких-либо присутствующих угроз, которых ни шиша не наблюдается, даже вон, «копухи», облетая здание, его уверенно тушат невидимой хреновиной по комнате за три секунды, сколько во избежание… чего-нибудь.

Но избежать не получилось. Занимаясь своим благоугодным делом, то есть, спасая обморочную и обоссавшуюся девчуру повышенной полезности, я так и замер с ней раком, услышав за спиной в ночной тиши знакомый, но совершенно неожиданный здесь и сейчас голос, сказавший совершенно неожиданные вещи:

— Брось Злыдня, Изотов, — сказала неторопливо идущая к нам Нелла Аркадьевна Окалина, вооруженная сигаретой и хмурым взглядом, — Брось каку.

За спиной товарища майора в меня целился из автоматов чуть ли не десяток очень серьезных мужиков в бронированных КАПНИМ-ах, раскрашенных под городской камуфляж. А, нет, не в меня. В зассанку спасенную целился. Ну и в меня немножко, маска-то тю-тю.

Ну охренеть теперь, подумал я, выполняя распоряжение начальства и разгибаясь.

Обосраться и не жить.

Глава 9. Лучше поздно, чем никогда

В застенках было хмуро и тоскливо, но мне было пофиг. Очень уж спать хотел, ну а что в камере, то не беда. В вотчине незабвенной Неллы Аркадьевны, моем теперь родном СНИИСУКРС-е, нумеров не было, а вот деть нас с Салиновским куда-то было нужно. Общага-то накрылась, причем в плане коммунальных удобств, — целиком. А камера… пф, думаете, исследовательская камера с ограничителями сильно от этой отличается? Нет. А к тем я привык.

Пашу тогда, по прибытию, сразу куда-то уволокли, а вот меня добрейшей души майор решила попользовать на полную, как наиболее эффективный и очень гуманный способ воздействия на захваченную дурищу-обоссанку, оказавшуюся криптидом-пирокинетиком невероятной силы. Очень даже верно поступила, если так подумать. Юлия Матвеевна с очень прозаичной фамилией Сидорова, очнувшись в застенках, то есть, в камере, да еще и голяком, да еще и с надетым на голяк КАПНИМ-ом угнетающего типа, да еще и со зверски улыбающегося уставшей и задолбанной рожей мной, сидящем на стульчике напротив…

В общем, раскололась девка до задницы с писком, визгом и плачем вселенским. Аж трясло нашу Сидорову.

Всё оказалось проще пареной репы. Юленька скрыла, что владеет не одной, а аж тремя способностями, сознательно решив в свои младые 19 лет, что нечего государству её как пирокинетика и пиросенсора в опасные места пихать. Пожары там гасить, жизнь в перелетах и военных городках проводить, а то и на военку работать. Опасно и неудобно. А вот контролируемая способность по ограниченной манипуляции с материей — совсем другой поворот событий. Тихо, комфортно и полезно. Как скрыть получилось на всех этих ваших проверках? Да довольно просто, всё-таки эта самая манипуляция такой спектр энергий выдает, что хрен что разглядишь нормально, несмотря на полвека опыта. Да и кто в своем уме будет скрывать способности? Это же, считай, хоронить их, закладывая под себя бомбу, если, конечно, речь не о смене цвета ноготочков.

Будь наша Сидорова чистым пирокинетиком, так бы и случилось. Но она была пиросенсором, имея возможность снимать с открытого пламени воздушные колебания в очень широком радиусе. Достаточном, чтобы иметь возможность подслушивать, что творится в соседних комнатах. А так как любопытство девичье неискоренимо, то занималась она этим на постоянной основе, одновременно развивая и собственный пирокинез по смежной дисциплине.

А теперь вопросик, уважаемая аудитория: что может о себе услышать девушка с гарантированно «копушной» способностью от своих соседок по общаге, вовсю и бесплатно пользующихся её талантами? Напомню — советская общага. Место со своими законами и правилами. Здесь интернетика общедоступного нет, чтобы плевать на мнение соседа, здесь своя социальная жизнь, другой просто нет. И, вдобавок, существует огромная разница между чувствами обычной заэксплуатированной девчонки и эмоциями доведенного до ручки могущественного пирокинетика.

Юленька решила сжечь общагу. Вот просто, спалить к ядреной матери. Без жертв, конечно, девочка-то она добрая, только достали её до самых фаллопиевых труб такие «подружки», исходящие говном и завистью за её спиной, а между собой планирующие, как они будут сдавать Сидорову в «аренду» знакомым, проживающим в Стакомске. Чай вещи-то новые всем нужны, а от этой стервы везучей не убудет. Достали бедолажку по самые гланды, чего уж тут. А тут еще и я, такой страшный и тревожный, но с благодарностью вылез, да такой, какую она не видела со времен поступления!

Психанула девка. План у неё был простой — спалить всё к ядреной матери, изобразить погорелицу, а на новом месте уже жестко ставить свои правила в отношении своих же способностей. Не корысти ради, а нормированного дня для. Только вот оказалось, что раздухаренный на полную пирокинез нашей жидкосисьтой крысавицы «выключить» просто так оказалось нельзя, а надо было медленно планомерно гасить его проявления, вырывающиеся у дуры с заду в виде четырех крутящихся столбов огня. Времени у Юльки не было, попу уже подпаливало разожжённое, вот она с отчаяния и попыталась удрать, таща за собой эти контрольные «хвосты» выпущенной способности, которыми и поджигала общагу. А тут такой красивый я с обнимашками и КАПНИМ-ом, об который контроль и загасился. Прекрасный принц улыбнулся, красавица обомлела и описалась, контроль развеялся, а тут и милиция подоспела. Конец истории. И общаге. И, судя по всему, свободе Сидоровой.

Такая себе история.

Чувствуя сильную лень выходить из каземата, я, заложив руки за голову, принялся валяться и думать над тем, что случилось. Ведь, казалось бы, дебилизм чистой воды оставлять бесконтрольными весьма могучих индивидуумов вроде той же Сидоровой? Почему нас, таких красивых, не выращивают в закрытых городках с ошейниками, начиненными взрывчаткой?

А потому что пробовали. Всё пробовали за прошедшие 40 лет. Гасили всем народом адаптантов, решивших, что имеют права на большие блага, ловили криптидов, сочиняли эти самые военные городки, даже хотели уничтожить Зоны с деревьями этими светящимися и артефактами — каждое из этих решений приводило к катастрофе. Каждое заканчивалось срывом, конфликтом, бунтом. Что со стороны измененных людей, что со стороны простых. Самым ярким эпизодом стала история общества «Стигма», но там всё сложно и эпично. Проще говоря, с нашим братом продолжают мучиться во всем мире, как и алкать благ от способностей, но единственным цивилизованным методом для «выращивания» неогенов как полноценных физически, психически и идеологически членов общества, является лишь советско-китайский Стакомск…

В общем, ну его в баню. Я простой советский герой, победивший Злыдня, хочу за это какаву, новую хату и учицца! Где моя какава?!

А дверь в камеру оказалась закрытой. Здрасти.

— Не понял? — вслух не понял я, дёргая решетку своей камеры. Та самым прозаичным и непоколебимым образом оставалась на месте.

Закрыто. Совсем не понял?!

Подёргал еще. Точно закрыто. Еще раз совсем не понял. Я же свой? Гад, урод, лейтеха конторы, задержал Сидорову козу и вообще ни в чем не виноватый?!! Какого бабуина?! И где мои ботинки и носки?!

Панику я испытать не успел, хотя был уже на верном пути. Терпеть ненавижу находиться ограниченным. И в прошлой жизни не любил, и в этой не люблю, особенно после всех исследований, которыми подвергался летом в Подмосковье. Но тут, к счастью, со стороны свободы высунулась протокольная молодая рожа в милицейской фуражке, имеющая на себе некоторые следы заспанности.

— Изотов? — осведомилась морда хриплым со сна голосом, — Виктор Анатольевич?

Мне очень хотелось скорчить рожу в стиле «Да неужели?!», но побоялся, что для сонного мозга товарища милиционера, никак не могущего сфокусировать на мне свой орлиный взор, это может кончиться плохо. Поэтому, буркнув «Да», встал вполоборота своей травмирующей физией, дабы юный служитель закона и порядка мог беспрепятственно отомкнуть моё узилище. Тот, правда, не стал совершать такого деяния, вместо этого отцепив с груди рацию, и доложив через неё, что мол, Изотов очнулся.

Я, блин, спал! Почему очнулся-то?!

Рация, жутко зашипев, разразилась какой-то нечленораздельщиной, совершенно мной не понятой. Правоохранитель, отличающийся знанием особого радио-ментовского, тем не менее информацию принял, а затем перевел на русский, размыкая попутно моё узилище:

— Вам на минус третий, Виктор Анатольевич. При выходе, налево, шестой кабинет. Медосмотр. Вещи оставьте, вас срочно ждут.

Лучше бы пожрать дали. Хотя, о чем это я? Вон, что к лифту провожает, дорогу показывая, уже спасибо. Это вам не общество консюмеризма, фальшивой демократии и тирании сферы услуг! Тут всё сам!

Не знаю почему, но горжусь. Вот прямо еду на лифте вниз, лапам нижним пипец как от металла холодно, на огромный герб с серпом, молотом и кулаком смотрю — и гордость берет. За державу, кующую из чугуния утюги, а не штампующую пустоглазых барист. Утюги, конечно, не гении обжигают, но утюг — это утюг, а бариста — это тлен, навязанная роскошь и бессмысленно просираемый человеческий ресурс! Типа цыгана, но по своей воле и с вкусным кофе.

Быстро дошлёпав к нужному кабинету, я ворвался внутрь, мечтая куда-нибудь сунуть озябшие ступни, но оказался в большой пустой комнате с металлическим кругом посередине метров трёх в диаметре. От его вида мне стало еще холоднее, вполне заслуженно, кстати. Воздух тут тоже был прохладный, а освещение безжизненно-ярким. Неуютно. Может, не туда попал?

— Изотов? — раздался незнакомый женский голос из динамика у потолка.

— Да…? — нервно проблеял я, по очереди поджимая ноги и грея подошвы о икры.

— Я вас ждала. Зовите меня Анна Владимировна, — уведомили меня сухим деловым тоном, — Раздевайтесь. Вещи на кушетку в углу, сами в центр круга. Выполняйте.

Ну… всё-таки я немножко скучаю по стране, где проктологи и урологи грели ладошки перед осмотром, а не во время его. Что-то вспомнилось. Ну и ладно, хоть без экзоскелета-ограничителя побуду.

Встав ровно на середину круга, я замер, гордо свисая руками вдоль бедер, вместо того чтобы стыдливо прикрыть ладошками свои втянувшиеся и сморщенные от холода гениталии. Стыло и зябко, поэтому задавать вопросы типа «А где приборы?», «А где медсестра?», «А это не больно?» — явно бестолково. Судя по деловому тону невидимой докторицы, которая вполне могла бы в своих трусах намораживать эскимо, вопросами я только продлю свои мучения. И то, очень ненадолго.

— Ноги на ширину плеч, руки поднять параллельно полу! — раздалась следующая команда.

Сканер, что ли? Приказ я выполнил.

— Закройте глаза! Замрите!

Это несложно…

Куда сложнее, можно сказать, даже в невыносимой степени, почувствовать, как твои конечности оказываются в плену металлических захватов гибких манипуляторов, мгновенно оказывающихся на руках, ногах, поясе и шейном отделе. Секунда оторопи, ты ошалело открываешь глаза, обожженный холодом прицепившегося к тебе металла, а затем пораженно сипишь, будучи резко вздёрнутым в воздух, с максимально разведенными конечностями. Правда, насладиться тебе этим подвешенным состоянием, похожим на готовую к вскрытию лягушку, тебе дают всего лишь пару секунд. Затем следует новый, финальный удар от судьбы в виде голоса из динамика. Прекрасно мне знакомого голоса. Ненавидимого.

— Спасибо, Миша. Как и всегда — никаких нареканий!

Захлебываюсь от накатившего приступа злости.

Вместе с этими звуками одна из стен становится прозрачной, демонстрируя висящему в воздухе мне вторую половину лаборатории. Вот там полно приборов, с лампочками, экранами, переключателями, трубками, проводами и прочей лабуденью. Но это ерунда. Там еще немало людей, большую часть из которых я знаю. К примеру, два майора, одним из которых является Валерий Кузьмич Радин, а вторым Нелла Аркадьевна Окалина, возвышающаяся над простыми смертными своей монументальной фигурой. Сухощавый молодой человек в белом халате, ехидно поглядывающий на меня поверх монитора, это Михаил Ожегов, ближайший помощник и заместитель полного, лысеющего и очкастого ученого, неотрывно меня рассматривающего.

Зафиксированный, висящий в воздухе, я смотрел прямо в глаза Егора Дмитриевича Лещенко, ведущего специалиста лаборатории особых случаев, понимая, что приплыл. Причем, это плаванье не было долгим, не было захватывающим или поучительным. Зато предсказуемым. Не для 18-летнего юноши из сиротского дома, но для живущего вторую жизнь человека, продукта куда более циничного, холодного и злого общества — точно.

— Что здесь происходит? — обозначил вопрос я, не отрывая взгляд от Лещенко. Злость продолжала давить. Просто так я оказаться здесь не мог. Тем более не в компании этих двух моральных уродов, Лещенко и его пса Ожегова. А значит…

Мои отношения с этим экземпляром научного советского сообщества были просты и прозрачны. Он своими бесконечными анализами, сканированиями и экспериментами превращал мои школьные каникулы в ад, ничуть не скрывая интереса в том, чтобы превратить в него и остальную часть моей жизни. Я же, в свою очередь, не раз и не два подгадывал момент и выдавал характеристику этому достойному советскому ученому, вслух сравнивая его с выдающимися умами, работавшими в таких заведениях как Бухенвальд, Дахау и Аушвиц. Естественно, на публике… крайне специфичной публике, нужно заметить. Той, что не прощает своим дорогим коллегам даже ложных наветов, начиная их усиленно муссировать в собственных целях.

Проще говоря, я, исподволь нанеся несколько таких ударов, привнес в жизнь и трудовую деятельность Лещенко крайне высокую концентрацию нежелательного пиара. Мы друг друга ненавидели, но к моему телу Егор Дмитриевич питал совершенно особый интерес. И сейчас, судя по всему, имел это тело в полном своем распоряжении, если я правильно дешифровал взгляды Радина и показательно беспристрастность на лице Окалины. Эх, дядя Валера, эх, тетя Нелла. А я вас почти полюбил. Почти доверился.

— Виктор Анатольевич, — мягко улыбнулся исследователь, — Мне кажется, что вы уже всё поняли. Я даже уверен в этом. Но если вы настаиваете…

— Да, я настаиваю на объяснении. Хочется его услышать, раз уж Валерий Кузьмич здесь присутствует. Услышать, глядя ему в глаза, — глухо озвучил я свою позицию, продолжая болтаться на распявших меня манипуляторах. Было холодно и даже немного больно, но всё это затмевалось большой глухой обидой на происходящее.

Радину услышанное не понравилось, но права голоса майор явно не имел. Судя по столу, заваленном вполне знакомыми мне папками, Кузьмич тут присутствовал не просто так, а для передачи материалов по мне. Всех материалов. Мол, вот вам Витя, вот вам бумажный Витя, а я умываю руки. Чудесно.

Прекрассссно…

— Я буду краток, Виктор Анатольевич, — взял слово мой главный мучитель, выглядящий сейчас, в момент своего триумфа, в куда лучшем свете, чем стоящий за столом бывший «союзник», — Ни советская, ни чья-либо еще наука еще не нашли общих паттернов у неосапиантов. У всех. Мы, проще говоря, понятия не имеем ни о механизме выдачи способностей, ни о природе источника энергии неосапиантов. Мутации, в том числе и врожденные, подобные вашим? Питаемые паразитными потерями организма? Да, эта тема уже неплохо изучена. Но фундамент? Полная терра инкогнита. Можно сказать, что это основной вопрос, волнующий сейчас человечество. Высший приоритет. Впрочем, я повторяю то, что вы слышали неоднократно, но именно этот приоритет и есть причина, по которой вы сейчас изолированы и висите перед нами.

— Какое… какое отношение я имею ко всей этой лабуде? — хриплым голосом вопросил я, — Вы же…

— Никакого, Изотов! — резко и почти зло перебил меня ученый, явно обиженный на «лабуду», — Ни-ка-ко-го! Несмотря на ваше чрезвычайно уникальное, можно сказать неповторимое происхождение, несмотря на высочайший уровень врожденных, доактивационных мутаций, список которых шире, чем вам кажется, вы, лично вы — ни физически, ни психически не имеете никакого отношения к этим вопросам! На данном этапе исследований, разумеется.

— То есть…

— У нас нет времени на дискуссию, оба майора товарищи чрезвычайно занятые, но так, как Нелла Аркадьевна проявила к вашей судьбе интерес, я, Виктор Анатольевич, устрою небольшую лекцию, — фыркнул ученый, закладывая руки за спину и выпячивая пузо.

Итак, жил-был очень маленький мальчик Витя, оставшийся без родителей. Потенциальный криптосапиант потенциально крайне особенных способностей, если судить по скорости и интенсивности, с которой он мутировал внешне, приобретая бледную кожу, торчащие волосы и тени вокруг глаз. Ну, не считая костной структуры и прочей физиологии, разумеется, которая изменялась не так сильно, но достаточно, чтобы этого самого мальчика никто бы и близко не назвал сыном трагично померших Изотовых. Великолепная, с точки спецслужб, маскировка. Даже фамилии менять мне не пришлось.

Дальше мальчика суют в детский дом города Кийска под интенсивное наблюдение. Всё идёт хорошо. Не просто хорошо, а прекрасно! Маленький мутант показывает высокие умственные способности, кушает кашу, даже пробивает себе доступ в сиротский дом. Ученые и наблюдатели подпрыгивают, хлопая в ладоши, мечтая о том, как маленький красивый карапуз, превращающийся со временем в охренеть какого тревожного лебедя, сделает им всем потом интересно. Особенно Лещенко, курирующему проект. Тот, правда, особо ярких чувств не питает, а всё убалтывает высокое начальство выдать ему маленького Витю в безграничное пользование, но смиряется с процедурами и нормами «выращивания» неосапиантов.

Пока Витеньке не стукает 13 лет. Самое-самое время, чтобы гормончик заиграл, писюн зашевелился, недосиськи у недодевушек начали привлекать Витино внимание, а затем бабах! — и активация. Лепо? Лепо.

А Изотов всем показывает свой этот самый писюн. В смысле малоподвижный. Поначалу. А затем, уже лет в 15, когда ученая братия начала нервничать, Витенька успокаивает их работающим причиндалом, но… при наличии совершенно неподвижных жителей в своих яйцах. Активации нет. Организм сформировался, но гормонального шторма не предвидится, как и чудес науки и техники, которые Витя всем организмом являть категорически отказывается, хамски при этом демонстрируя экстраординарную силу воли и такую же стрессоустойчивость. Последние видны пронзительно, так как жить проекту «Симулянт» с такой харей, мягко говоря, одиноко. Но он живет. И писюн показывает.

И так вплоть до 18 полных лет, окончания школы, получения аттестата и печати в паспорте. Ресурсы, деньги, инвестиции, тысячи человекочасов, вся конница и рать пребывают в глубокой бездне а**я, на краю которой прыгает Лещенко, потрясая кулаком и вопя, что зря тормозили. Без мата не сказать.

В итоге Егор Дмитриевич выдвигает на рассмотрение общественности собственное рацпредложение, которое уже почти ратифицируют, но тут появляется товарищ Радин со своей домашней заготовкой в виде «каскада условно-естественных стрессовых ситуаций». Операция по времени должна занять копейки, поэтому Лещенко даёт заднюю, но переводит свою лабораторию в Стакомск, дабы быть в полной боеготовности к моменту, когда Радин обосрётся со своей идеей.

Майор КГБ обосрался.

Все мои неприятности в Стакомске, включая встречу с Злыднем-алкашом, были состряпаны искусственно. Все «несчастные случаи» и неудачи, вплоть до обливания меня компотом и шпротами. Всё, кроме Сидоровой. И вот она-то, коза с жидкими сиськами, и послужила причиной, почему я здесь болтаюсь распятый, а не претерпеваю вторую «волну» стрессовых ситуаций. Наблюдатели решили, что человек, готовый подставиться под четыре ревущих огненных «сверла» ради незнакомой бабы, кашлять хотел на мелкую чепуху, которую они считали вполне действенной. И дёрнули шнур, выдавили стекло, прекратили спектакль. В театр явился старый режиссер и всех выгнал.

Итог? Радин : 0, Лещенко : 1. А я в полной заднице. Почему? Да потому что не светит мне стать простой жертвой решительной советской науки, которая, руками выдающегося ученого Егора Дмитриевича Лещенко и его мудака-ассистента-криптогена меня расчленит и рассует по баночкам. Это будет потом. Сначала меня попробуют активировать.

Наглухо и совсем не зря запрещенным способом химической стимуляции центральной нервной системы.

— Опыт преждевременной активации мы почерпнули из архивов «Стигмы», — добродушно вещал ученый, — И все испытуемые образцы по записям показывали резко негативную реакцию. 50 процентов летального исхода, 50… психических отклонений и расстройств. Перманентных, разумеется. Изучив формулы этих экспериментальных искусственных активаторов, я понял, что всерьез к этой теме, в виду её бесперспективности, никто не подходил, однако, записи исследований пригодились. На их основе я разработал куда более мягкую формулу…

Класс. Меня собираются обдолбать коктейлем психоактивных веществ с коротким периодом распада, дабы не отравить нужную Лещенко тушку слишком уж сильно. Во имя науки, разумеется. И во благо человечества.

Слушая разливающегося соловьем научника, я висел, наглухо закрепленный в манипуляторах и… знаете, моя дорогая, несуществующая публика, был уже не против того, что происходит. Пацан бы дёргался, звал маму, папу, дядю, деда Мороза, а может быть, будучи хорошо проникшимся идеями вспомоществования советской науке, может быть, даже бы горел очами и мужественно выдвигал вперед челюсть, готовясь пожертвовать собой.

А я же болтался мудями на пронизывающем сквознячке и… чувствовал, как внутри умирает Витя Изотов. Юноша, облагороженный памятью человека из другого мира, как и его желаниями прожить спокойную хорошую жизнь, выполняя нечто полезное и нужно на благо общества и немножко себя. Кушать каждый день кефир без примесей, жевать вкуснючую докторскую колбасу, покупать утренний хлеб, безумно вкусный с утра и черствеющий к вечеру. Ходить на рыбалку. Может быть, даже купить себе мотоцикл и научиться играть на гитаре.

Но это не тот мир. В этой реальности Советский Союз живет и здравствует, оставаясь одной из сильнейших держав на планете, планомерно двигаясь бок о бок с крепчающим Китаем к торжеству тандема, который будет устанавливать новые планки для человечества. Сказка для меня-бывшего, оказавшаяся реальностью. Только тут я не простой мальчик Витя из Кийска, а странный мутант, которого нужно использовать во благо науке. Нужно именно сейчас, так как по всем показателям, по всем прослеженным тенденциям, по всем анализам поганого Лещенко, моё тело неуклонно стремится закапсулировать изменения!

То есть, если Егор Дмитриевич ничего сейчас не предпримет, то через несколько месяцев, а то и полгода, мой организм окончательно утвердит текущую фазу существования, оставив меня сильным, странным и худым до конца моих дней. То есть — бесполезным, бесперспективным и ненужным.

Что неприемлемо.

Витя умер, так и не родившись полноценным членом общества, оставив меня, Кирова Юрия Юрьевича, 1982-го года рождения, умершего в 2024-ом году близи города Таганрога, смотреть за приближающимся Лещенко, удерживающего в поднятой в локте руке шприц с моим будущим. Смотреть холодно и спокойно, как того, кто уже умирал. И того, кто устал, ну… от всего. От всех этих 18 лет жизни, полных отторжения, нервов, переживаний и страхов.

Хватит бояться, сказал я себе. Посмотри в глаза этому пузатому мужику. Заставь его вздрогнуть. Просто так. Он, в принципе, не виноват. Ты не виноват. Радин, у которого на роже написано, что сегодня он будет пить как сволочь, тоже не виноват. Окалина тоже не причем. Просто так сложились обстоятельства. Таким ты уродился. Таким ты попал в того, кто уродился.

Этот мир хлебнул полной ложкой горя от таких как я. Мы, неосапианты, продолжаем терроризировать местных. Сжигать, замораживать, калечить, запугивать и грабить. Здесь, в СССР? Нет! Но где-нибудь в Венесуэле, на Карибах, в Перу? Безусловно. Да, я бедный и несчастный уродливый тип, у которого за 18 лет под рукой была лишь… ай, не хочется вспоминать. Да и насрать.

Юра умер, Витя умер, остался лишь Симулянт. Идиотская кличка для идиотского мальчика. Но ему, этому криптосапианту, подходит. 18 лет стараний…

— Можно вопрос?! — громко спрашиваю я, глядя в глаза ученому, уже протирающему мне вену на локте, — Всего один.

— Задавайте, Виктор Анатольевич, — хмыкает Лещенко.

— Не вам, — качаю я головой, — Валерию Кузьмичу.

Майор КГБ едва заметно вздрагивает, но смотрит мне в глаза. Для других он был майором, а я всё помнил ту смешную маску из старой детской майки, что мы вертели, дабы я не пугал его дочь. Обиды уже не было, но одним моментом я не мог не поинтересоваться.

— Если на исследования выделили такие средства, — начинаю громко и внятно говорить я, — Если вы все так со мной «мучились» …, то почему… зачем… Нет, не так. Почему хотя бы не предупредили, чтобы я так не убивался на занятиях? Я не говорю о том, что страна могла найти какую-нибудь слепую бабушку, а затем провести усыновление, дать мне возможность общаться хоть с кем-либо! Может быть, с вашей точки зрения это уже чересчур, но почему хотя бы не заставить меня больше отдыхать? Ради чего я работал и учился всю сознательную жизнь? Чтобы сейчас сдохнуть? Ради этого?

Тишина. Лишь валькирия с явным интересом косится на высокого, но сейчас слегка сгорбившегося майора, стоящего по левую руку от неё. А тому явно нечего сказать. Слепая бабуся — слишком мощный аргумент. Спустя пару минут даже ежу бы стало ясно, что вопрос остался без ответа. Кто виноват и что делать — уже почти в прошлом.

Судя по холоду проникающей в вену иглы, Егору Дмитриевичу надоели прелюдии. Не могу его в этом винить, просто слежу за тем, как он выжимает поршень шприца, запуская мне в кровеносную систему коктейль дури.

— Сказать по существу, Виктор Анатольевич, — говорит мне ученый, выдернув иглу и зажимая дырку ваткой со спиртом, — Я увидел в вас личность, только когда вы меня так изящно подставили перед Жорновым и Кабенко. Это было сильно, признаю. В знак уважения, отвечу вам как взрослому человеку, почти коллеге: ваше существование испортило многим, не только мне и товарищу Радину, очень много крови. Очень много. Не все могут быть беспристрастны. Не всем нужен повод. Иногда хватает лишь взглянуть в графу с расходами.

— …или мне в глаза, — ухмыльнулся я холодеющими губами, чувствуя, как мозги проводят предстартовую подготовку в царство кайфа и неадеквата, — Надеюсь, мы еще увиди…

Язык просто замер, а меня вштырило так, что аж натянулся дугой между удерживающих манипуляторов, трясясь в судорогах и заставляя металл истошно скрипеть. Глядя, как быстро сваливает Лещенко, как хищно прищуривается, сгибаясь вперед, майор Окалина, как бледнеет Радин, ломая ручку в кулаке, я подумал, что это, несмотря ни на что, была хорошая жизнь. По крайней мере, в ней было куда меньше разочарований.

Мозг повело, подкинуло, приплюснуло, перед глазами расцвели фиалки, из которых поехали паровозы. Ладони наполнились гадковатым ощущением единственных сисек, что в них когда-либо попадали, а затем всё это богатство, маша голубиными крылышками, порскнуло с них в разные стороны. Лицо майора Окалины расплылось в похабной улыбке, подмигнуло третьим глазом со щеки, а затем куда-то весело укатилось, оставив туловище возвышаться над долговязым и слишком грустным Радиным, возле которого мял себе ладошки гадкий зеленый Лещенко. Мне стало хорошо, очень хорошо, грустно, злобно и неприятно, как будто невыносимо нужно было пёрнуть, но не одним отверстием, а каждой порой своей кожи. Ощущение лавинообразно усилилось, заставив меня затрястись как суслика под высоковольтной линией…

…а затем я взорвался.

Глава 10. Здравия желаю, товарищ криптид!

Сознание включилось от разговора, начавшегося прямо рядом со мной, но сделало это очень странным образом. Никакого «я» не было, осознание кто я, что я, в каком положении, даже чувство собственного тела, всё это пришло позже. Сначала была некая сферическая пустая ясность, в которую проваливались, не вызывая какой-либо реакции, речи находящихся рядом людей.

— К чему нам готовиться, Егор Дмитриевич? Вы изучали его до…

— Извините, Нелла Аркадьевна, но, кажется, вы плохо слушали мои речи, обращенные как раз к Виктору. А мне казалось, что говорю громко и ясно! С ним не работают никакие общие статистические системы, понятно вам? Никогда не работали! Он плод союза двух «радужных» адаптантов в какой-то момент их формирования, понятно вам? И я…

— Меня интересует степень его потенциальной опасности для людей, города, страны, мира, товарищ Лещенко. Будьте добры прояснить этот вопрос. Немедленно, пока я не отдала приказ о ликвидации.

— Вы… вы серьезно? На каких основаниях?!

— Вы накачали парня коктейлем из наркотиков, он активировался и сменил состояние. Мне что, напомнить вам стандартные процедуры контроля меняющих состояние неосапиантов? Напомнить теорию эталона Вирглинского?

— Я сам помогал выводить Верглинскому теорию эталона!

— Это не имеет отношения к текущему положению дел, товарищ Лещенко. У меня на руках, в моем ведомстве, находится потенциальная угроза неизвестного уровня. Причем, манифестирующая на данный момент, Егор Дмитриевич, лишь одну способность. Пока что. Да, манифестация безвредна, вы лично это доказали. Да, дело Изотова говорит о том, что он чрезвычайно устойчив психически. Но! Он сменил состояние, находясь под целым букетом препаратов! Теория эталона, това…

— Вы что, издеваетесь, Нелла Аркадьевна? Он изолирован, он безопасен, он должен очнуться, а вы сейчас требуете от меня гарантий… зачем? Мы же можем пронаблюдать! Мы должны пронаблюдать!

— Всего одна способность, Игорь Дмитриевич. Из скольки? Сколько их у него может быть? Каких?

— Это мы и должны выяснить!

— Вы — должны. А я должна гарантировать безопасность этому городу. Сами знаете, чем я занимаюсь. У нас на руках активированный криптид, сменивший состояние во время тяжелого отравления наркотиками.

— Он сменил его до того, как большая часть коктейля подействовала!

— Вы что, не…

Моё терпение, которое, как оказалось, у меня присутствует вместе с способностью понимать слова этого языка, лопнуло. Причем тоже странно. Активной мыслительной деятельности не было, а вот откуда взялся ядовитый сарказм, выпрыгнувший на язык — тайна сия великая есть. Но что есть, то есть.

— А не могли бы оба палача, убийцы и изувера перестать издеваться над своей невинной жертвой? — осведомился я, открывая глаза, — Наверное, даже в концлагерях фашистской Германии после смерти очередного заключенного немцы не глумились над его телом, сброшенным в канаву!

Ответом стала мертвая тишина, поэтому я процесс открытия глаз прекратил, обратив его вспять. Теперь можно и поспать дальше, наверное, всё равно всё плохое уже случилось. Разумеется, мне этого не дали. Ведь было подозр…

…и тут меня вставило. Ну, как вставило. Мыслительные процессы, шедшие где-то ну очень на фоне, аж прямо незаметно, начали вылазить на передний план, от чего я резко, болезненно и с внутренней дрожью почувствовал себя Виктором Анатольевичем Изотовым, неудавшимся студентом, страшным парнем, несчастным человеком и… обдолбанным неосапиантом, если верить Лещенко. А тот, хоть и гад, но не врал вообще никогда. Вот такая вот загогулина.

— Виктор Анатольевич! Вы в сознании! — откапитанствовал невидимый мне по причине закрытых глаз гнусный тип.

— И очень сожалею об этом! — честно признался я, — Никогда бы не подумал, что вы мне и на том свете покоя не дадите!

— Откройте глаза, Изотов, — очень сухо скомандовала валькирия, — Вы выжили.

— Вы так думаете, Нелла Аркадьевнааа…? — протянул я, не открывая глаз, — Боюсь вас разочаровать! Я определенно чувствую себя мертвым внутри. Честь, совесть, вера в гуманизм, порядочность, мораль… даже в партию и людей! Я их не ощущаю, Нелла Аркадьевна! Их больше… нет!

Хрипение явно подавившегося словами Лещенко было музыкой для моей ушей, но вот огромную суперженщину таким экспромтом пронять было нельзя.

— Изотов! — от тона Окалины на мне почти возникла изморозь, — Прекратите…

— Идите в жопу, товарищ майор! — бодро откликнулся я, улыбаясь и не открывая глаз. Правда, возникла пауза, которую я решил заполнить объяснениями, — Мальчик Витя послушно следовал всем инструкциям, предписаниям, бла-бла-бла… и куда это его привело? Праааавильно, на механическую дыбу. И инъекцию дрянью. Под вашим бесценным взором, в вашем бесценном ведомстве, посреди этого прекрасного города, в этой замечательной стране. Так ведь? Тааак.

— Ви…, — всё-таки нашёл какие-то слова Лещенко.

— И ты, Лещенко, иди в жопу, — не стал слушать я ученого, — Давно хотел послать, но воспитание не позволяло. Всё, я сдох, точка. Все мои долги списаны, все отношения обнулены. И если вы, два изувера, думаете, планируете или даже влажно мечтаете о том, что мальчик Витя Изотов подчинится хотя бы одному приказу или просьбе без железобетонных гарантий в том, что его права как человека, как гражданина Советского Союза, будут неукоснительно выполняться на уровне вплоть до генерального секретаря Советского Союза Социалистических Республик, — то делаете это зря.

— А…

— А без моего добровольного участия, — вновь перебил я Лещенко, — Любые опыты надо мной почти ничем не будут отличаться от манипуляций с бессознательным телом! Не так ли?

Это было правдой. Пока я был не активированным неосапиантом, криптидом, то исследования могли проводить без моего участия. Ну а толку, если сделать ничего не могу и ни на что не влияю? Однако, активация произошла. Я что-то могу. А может, смогу и больше, только буду ли — это большой-большой вопрос!

— Егор Дмитриевич, — тяжело уронила валькирия, — На минуточку.

И они удалились. На пару минуточек. Я едва успел открыть глаза (по своей воле!) и оглядеться. Ну да, кровать, ну да, КАПНИМ на голое тело, я зафиксирован, яркие лампы дневного света массируют лицо, по углам на потолке идут какие-то мерцающие трубки, похожие на те же лампы, только нерабочие. Вряд ли они. Больше нет ничего. Голый куб места с прозрачной перегородкой, койка, костюм, я. А… а вот костюм не мой. Скосив глаза вижу совершенно другую эмблемочку на грудной пластине! Это ж активный НМП-200-УТ, что переводится как Носимый Маломощный Подавитель 200-ой версии, тип угнетающий!

Как будто заметив мой взгляд, мигающий красный огонек на груди экзоскелета, бодро пискнув, погас.

…и я взорвался.

Быть взорванным не понравилось сразу. Во-первых, из-за своей кубической фактуры, заполнившей всё помещение. Во-вторых, потому что в кучу смешались люди, кони, чувства и прочая джигурда, из-за чего я прекрасно понимал, что являюсь некоей субстанцией, полностью заполнившей закрытое помещение, но при этом не понимал, как это понимаю. Мои пять или сколько там чувств полностью изменились, став какой-то ересью, давящей на несуществующие мозги! Нет в комнате мозгов, я это первым делом проверил!

Вот, к примеру, койка и валяющийся на ней экзоскелет! Я их чувствую как тактильно, так и вкусово, так и глазово, так и нюхово! Как хочу, так и чувствую! Одновременно, но с фокусом на том, как именно хочу! Очень… очень запутывающе. Как и ощущение себя самого, не имеющего вообще ничего! Ни рук, ни ног, ни глаз. Я есть куб! С койкой внутрях.

То есть, как понимаю, угнетающее действие КАПНИМА было отключено дистанционно, после чего я сразу автоматом использовал свою способность, став…эээ… субстанцией. Видимо, очень легкой субстанцией. Понял, не дурак, дурак бы не понял. А как назад?

Все неосапианты, имеющие способности, получают кое-какое представление о том, как их активировать. Я, наверное, тоже. Только вот, увы, пребывая в родном теле, а не в виде параллепипеда непонятной хрени 10 на 10 на 3! Мое тело сейчас планомерно распределено в приблизительно 300-ах кубических метрах воздуха, поэтому я понятия не имею, что нужно сделать, чтобы съёооооо…

А вот комната имела. В неё тоже был встроен угнетатель, который быстро заставил кубического меня дергаться и скручиваться. Ощущения были потрясающие, возникло устойчивое впечатление, что меня кто-то жрёт, жуёт, проглатывает, переваривает и… оп! Выкакивает! Здрасти. Молодой голый красивый Витя стоит посреди комнаты! Класс. Я родился!

Можно вздохнуть полной грудью человека, освободившегося от КАПНИМА!

Комната злобно пискнула, и я взорвался… Снова.

Интерлюдия

Сидя в кресле, Нелла наблюдала, как невысокий лысеющий ученый издевается над заключенным в комнате подростком. Молодым мужчиной, поправила она себя мысленно. Пусть худым, жилистым и со смешной прической, но определенно мужчиной. Да и на издевательство происходящее не тянуло, хотя понять манипуляции Лещенко Нелла пока не могла. Приехавший из Москвы человек, бормоча под нос нечто раздраженное, то и дело включал встроенные в комнату угнетатели, заставляя Виктора Изотова принять человеческую форму. Затем парню давалось несколько секунд, после чего угнетатели отключались, а мальчишка тут же превращался в густой белый дым, полностью заполняющий весь объём помещения.

Туда-сюда, туда-сюда. Вновь «воплотившийся» парень зевнул, рассеянно оглядываясь по сторонам.

— Кажется, ему плевать, в каком состоянии пребывать, — наконец, заметила валькирия. Скорее озвучила, заметив куда больше.

— Смысл моих манипуляций не в том, чтобы причинить Виктору дискомфорт, — отмахнулся вновь отключивший угнетатели Лещенко, — Я всего лишь рационально использую свободное время, чтобы понять, насколько он контролирует своё туманное состояние. И контролирует ли вообще. Похоже, что никак не контролирует!

— А о самой способности что можете сказать? — вспомнила про свои обязанности женщина.

— С интересующей вас точки зрения, майор? — остро глянул на неё ученый, — Расслабьтесь. Этот туман или дым представляет из себя абсолютно безвредное соединение из гибридной псевдоматерии.

— Не бывает абсолютно безвредных соединений, можете мне не рассказывать! — отрезала майор Окалина, — Или вы еще не собрали достаточно данных?

— Собрал, поэтому ручаюсь за свои слова, — фыркнул вновь «взорвавший» юношу человек, — Сказал же, с интересующей вас позиции, именно эта способность абсолютно безвредна! А вот с точки зрения советской науки, она настоящий парадокс! Видите ли, Изотов превращается в эту самую псевдоматерию! А затем, после включения угнетателей, вновь становится человеком! Мышцы, кровь, мозговая активность — полная трансформация! Очень интересно! Чрезвычайно перспективно! Он похож на «призрака», но может полностью превращаться в человека!

Сердце кольнула боль. Давняя, сильная, застаревшая. Заставившая женщину непроизвольно посмотреть на экран, где вновь озирался по сторонам голый мальчик, с чувством глубокой горечи и… зависти.

Псевдоматерия. Некоторые неогены могли материализовывать на короткое время… всякое. От молотка до целого телевизора, в зависимости от способностей. Затем созданный таким способом предмет развеивался бесследно в воздухе спустя положенное время. Ничего экстраординарного, если так посудить. Из этого «материального» правила было только одно исключение — около десятка неогенов второго поколения на весь земной шар, криптидов, которым не повезло стать этой псевдоматерией. Их называли «призраками», но вовсе не за то, что они могли проходить сквозь стены (не очень-то и могли), а за однородность их нового тела. Нет сердца, нет мозга, нет печени и почек, нет лимбической системы… нет эмоций.

Кулак женщины сжался до скрипа, а сама она отвернулась от монитора.

— Бесполезная, даже вредная способность, — тем временем бормотал Лещенко, — В туманном состоянии, как его можно назвать, Виктор беспомощен, разве что сохраняет рассудок и, наверное, может так или иначе ощущать, что происходит вовне и в нем самом, но управлять своим новым телом сейчас не способен, иначе бы датчики это зафиксировали. Подозреваю, что если он превратится на открытом воздухе, то… скорее всего, просто развеется. В остальном его «туман» совершенно безвреден для живых существ, просто ограничивает видимость. Потенциально, если он научится управлять собой в такой форме, поддерживать её целостность… гм, тогда, возможно, способность станет крайне полезной. Но никаких предпосылок пока не наблюдается. Да.

— А что насчет того, что он перестал вызывать тревогу при взгляде в глаза? — решила задать вопрос женщина, — Это же говорит о том…

— Это ни о чем не говорит, Нелла Аркадьевна! — вскинулся гневно засопевший ученый, — Ни. О. Чем! В этом-то вся и суть! Этим Изотов и ценен! С ним статистика не работает! Он потенциальный носитель новой перспективы, нового взгляда на сами способности неосапиантов!

— Только сотрудничать с вами не собирается, — ухмыльнулась женщина, откидывая назад тяжелую копну собственных волос, — Впрочем, мне плевать. Чем раньше вы заберете его из Стакомска, тем проще будет жить нам. А вот вам… не думаю, товарищ Лещенко.

— Что вы имеете в виду? — заинтересованно наклонил голову на бок её собеседник, отворачиваясь от мониторов и позволяя Виктору сесть на койку.

— Обширный личный опыт, не более, — Окалина горько усмехнулась, — Вы знаете, чем занимаюсь я и мои отряды? Знаете. Так вот, служба в моей епархии, товарищ, весьма специфична и требует весьма специфичных приобретенных качеств у солдата. Не умение жать на курок и бить людей по головам, как вы могли бы… остроумно заметить. Скорее, определенных изменений в психике, которые гражданский психиатр назвал бы травмами. Так вот, Егор Дмитриевич, ваша изначальная оценка о том, что у Виктора нервный срыв — говно собачье, как и теория, что он теперь пребывает постоянно под действием того коктейля, который вы ему вкололи. На экране, прямо сейчас, я вижу человека, который до конца будет отстаивать своё мнение. Вы не заставите его сотрудничать.

Ученый чуть помолчал, рассматривая майора. Немного, можно было принять даже за паузу в диалоге, слегка затянувшуюся. А затем щелкнул тумблером, заставляя Изотова снова стать белым дымом, заполняющим камеру.

— Боюсь, что вы не правы, Нелла Аркадьевна, — наконец, заговорил он, — Сразу по двум пунктам. Первое — инъекция не прошла бесследно. Не могла пройти. Изотов активировался задолго до того, как введенный ему препарат заработал на полную. Это определенно вызвало изменения в его психике, о чем я могу утверждать уверенно. Анализы крови после активации получены, в них нет следа веществ. Еще одна загадка, которая будет разгадана. Второе — желания и убеждения самого участника проекта «Симулянт» ничего и никогда не стоили, это вы должны понимать. Я могу производить на него воздействие в самых широких пределах. Самых. Широких. И через пару минут я вам продемонстрирую, что это значит. Затем мы с вами попрощаемся.

Нелла лишь махнула рукой. Её инстинкты, не переставая, твердили, что Изотова нужно держать в глубочайшем бункере, пока все его способности не проявятся. Одна и бесполезная? Не показатель. Совсем не показатель. Уверениям Лещенко, что мальчик абсолютно непредсказуем как криптид, она вполне верила. Бумаги, переданные Радиным? Ознакомилась из интереса. Действительно, примерный мальчик, ни разу в жизни не сделавший дурного поступка. Многое, из того, что сказал Виктор, было совершенно справедливо. Только вот где неосапианты и где справедливость?

Окалина слишком легко вспоминала выжженные деревни. Разрезанных, разорванных, взорванных, искореженных… Не только в СССР, далеко не только. Она со своими людьми периодически летала на сафари, когда тот или иной неосапиант чересчур доводили правительство очередной банановой республики. Сотни, тысячи убитых. В целях самозащиты, запугивания, вымогательства, обогащения, развлечения. Способности — они как молоток. Ты их имеешь… и всё вокруг становится гвоздями.

Сидящий в камере мальчик был прав, вне всяких сомнений. Его обманули самым жестоким образом, использовали, манипулировали, почти убили, накачав наркотиком под занавес. Только кому какое дело, когда речь заходит о десятках тысяч убитых нормальных по всему миру? Сотнях? Миллионах? Конечно, есть такие беспримерные герои как Афонов, Николаева, Жаров, Стакидзе, Норков и Лебедева, но сколько на них приходится маньяков, убийц и психопатов среди неогенов? О многих никто и не слышал, как раз благодаря Окалине.

— Миша, твой выход! — бодро заявил в микрофон Лещенко, заставляя Неллу вздрогнуть.

Миша. Михаил Федорович Ожегов, неспешно идущий по коридору к камере Изотова. Этот худощавый молодой человек очень… очень высоко в списках у майора. Особых списках. Ассистент Лещенко был у ученого на поруках, являясь чрезвычайно мощным и опасным криптидом при крайне низких моральных и идеологических качествах. На руках у Окалины, точнее, в её сейфе, был типовой приказ на уничтожение этого неосапианта, если тот удалится от Лещенко более чем на километр. Технокинетик? Полезно и опасно, но без постоянного доступа к высоким технологиям, без ресурсов — ничего особенного. А вот вторая способность, тандем из измененных голосовых связок и телепатического воздействия, крайне опасна!

Ожегов, вслух обращаясь к человеку, на которого смог настроиться, мог вместе с озвученными словами передать самый настоящий комплексный приказ что-либо делать. Действовало это сложным, узконаправленным, но очень специфичным образом: голосовые связки криптида, сдобренные телепатическим посылом, убеждали жертву выполнить распоряжение. Очень эффективно убеждали. Цель, оставаясь в полном сознании, реагировала на слова Михаила, как на слова персоны, имеющей перед этой самой жертвой непререкаемый авторитет.

Бесценный подчиненный для ученого-исследователя, работающего с неосапиантами. Не был бы Ожегов такой мразью… но его слишком поздно нашли. Кажется, в Польше. Перевоспитывать было бы сложно. Окалина даже слышала пару сплетен, что Лещенко отравил своего ассистента и теперь держит на поводке, регулярно снабжая противоядием.

Сейчас же явно был момент некоего послабления, которым ученый изредка баловал своего подчиненного, позволяя тому без особой необходимости воздействовать на людей.

— Вы даже не попробуете убедить Изотова подчиниться добровольно? — вопрос сам сорвался с губ блондинки, — Сразу Ожегов?

— Это не ваше дело, майор, — досадливо поморщился ученый, — Точнее, Изотов теперь только моё дело. Я его активировал! Активировал Симулянта! Вы даже не представляете себе, чего я добился!

— Под вашу ответственность, Егор Дмитриевич, — деланно равнодушно заметила блондинка, тряхнув тяжелыми прядями волос.

На эту фразу Лещенко лишь пренебрежительно махнул рукой. Ему определенно было наплевать, что камеры пишут всё, как здесь, в контрольной комнате, так и в коридоре, по которому двигался Ожегов. Ну да, подумала Нелла, он сейчас на коне. Совершил невозможное, получил свой приз. Правда, если этот приз пробудит нечто серьезное, а затем оторвет этому надутому индюку голову, то записи с камер понадобятся, чтобы устроить с Изотовым второй раунд переговоров.

Впрочем, не этот случай.

— Изотов! — не показываясь голому парню на глаза, заговорил Ожегов высоким и сильным женским голосом, полным непререкаемой уверенности, — Будьте добры надеть КАПНИМ, немедленно! Затем подойдите к двери! Вас переводят!

Голый бледный парнишка с смешно торчащими волосами и огромными черными тенями вокруг глаз, недоуменно посмотрел по сторонам. Вздохнул, пожимая плечами, мол, что тут поделаешь? А затем пошёл к койке, надевать на себя титановый костюм-угнетатель.

Нелла наблюдала за тем, как Изотов напяливает на себя КАПНИМ, как ухмыляется Михаил, как настукивает какой-то мотив по столешнице Лещенко. Вроде всё идёт как надо, даже более того, гладко и тихо. Ученый обязательно отобразит в рапортах процесс активации и уровень сотрудничества местных, а значит, можно будет рассчитывать на внеочередной отпуск. Попробовать увезти Юльку в Чегету? Бакуриани? Карпаты? Покататься на лыжах? Было бы здорово, если бы она… Хотя… мечты. Соберись!

Нелла, встряхнувшись, наблюдала, как Изотов, с видом, как будто всё происходит совершенно естественно и по его воле, выходит из камеры, держась к Ожегову так, чтобы его не видеть. Михаил встает у своей жертвы за спиной и с гнусной ухмылкой приказывает шагать к лифту. Контраст между предельно серьезным женским голосом и злорадно ухмыляющимся молодым человеком… велик. Но не настолько, как то, что происходит дальше.

В отличие от замерзшего на месте Лещенко, Нелла успела как вскочить, так и понять, что ничего не успевает. Развернувшийся на пятке экзоскелета Изотов, зарядив Михаилу под дых свирепейшую плюху, отскочил на полшага назад, а затем, как следует размахнувшись, влепил согнувшемуся в три погибели ассистенту футбольный удар с ноги прямо по носу!

«Смертельно опасный удар», тут же поняла майор, под шокированный хрип Лещенко, смешно замахавшего в панике руками. Сама Нелла, уже протянувшая руку к тревожной кнопке, нажать её… не смогла, целиком завороженная зрелищем, происходящем на мониторе. Там, на белом кафеле коридора, под ярким светом ламп, хороший мальчик Витя Изотов, сноровисто пригвоздив утяжеленным экзоскелетом коленом лежащего на животе Ожегова, неумело, но очень решительно свернул последнему шею.

«Не удивительно, он же довольно силен», — ошеломленно подумала майор, глядя, как подросток, измазавшийся в крови, встает с агонизирующего тела. Смотря прямиком в камеру.

— Нападавший неосапиант обезврежен! — громко и отчетливо произносит Изотов, — Я не знаю, что делать дальше, поэтому возвращаюсь в камеру! Рапортую готовность о втором раунде переговоров!

«Ничего себе».

— Ах да, — почти зайдя «домой», картинно вспоминает уникальный криптид, — Передайте, пожалуйста, Лещенко, что я отказываюсь с ним в дальнейшем сотрудничать!

Ладонь женщины, на глазах которой только что произошло хладнокровное убийство, бьёт по тревожной кнопке.

Этаж заполняется заунывным воем, на который бегут вооруженные люди.

Егор Дмитриевич Лещенко, заслуженный лауреат, ученый с мировым именем, признанный специалист и прочая прочая… активно блюёт себе на колени, не в силах отвести взгляд от окровавленного тела бывшего ассистента со свернутой почти на 180 градусов головой, на спине которого наливается алым квадрат области, на которую обрушил свою массу тела Изотов, проломивший коленом жертве ребра. Сворачивать той шею было почти… не обязательно.

Дела предпринимают крайне неожиданный оборот.

Возможно, товарищу майору теперь отпуск не светит.

Глава 11. Стон, зовущийся песней

Нелла Аркадьевна Окалина играла в жизни Стакомска одну из главных, хоть и совсем не публичных ролей. Она, вместе с её «институтом» НИИСУКРС под патронажем комитета социальной интеграции, была следователем, судьей и исполнителем приговоров для тех неосапов, что нарушили законы СССР и представляют из себя угрозу обществу. Проще говоря, эта гигантская блондинка могла в любое время поставить к стенке любого подозреваемого.

В данном случае — меня.

— Повтори, что ты сказал! — проскрежетала женщина, стоя со мной нос к носу, — Просто… повтори.

— Пов…, — начал я, но был встряхнут с такой силой, что чуть не остался без рук.

— Только попробуй…, — в голосе майора звучала могильная стылость.

— Пробую! — оскалился висящий в руках у валькирии я ей прямо в лицо, вызывая небольшую оторопь, — У твоей Юли нет отверстий, в которые я ей мог бы сделать «что-то неприличное». Ни одного. Вообще ни одного. Она «призрак»! Я что, по-вашему, не найду кого отыметь в этом дурдоме? Что начну приставать к…

Меня снова травматично встряхнули, обдав арктической стужей из глаз. А затем бросили наземь.

— Заткнись, Изотов, — выдохнула женщина, — Ты меня услышал и понял. Бери свои вещи и вали.

— Нечего из меня сексуального маньяка делать, — злобно пробурчал я, отряхивая штаны.

— Ты хладнокровно убил человека, — процедила Нелла Аркадьевна, возвышаясь надо мной, как секвойя над мартышкой, — Убил не потому, что Ожегов над тобой издевался или мучил… или еще что! Ты его убил для того, чтобы привлечь общественное внимание к Лещенко! Всего лишь. И такую тварь я вынуждена поселить вместе со своей дочерью…

— Да-да-да, — пробурчал я, — Витенька плохой, Витенька ужасный, Витенька смеет отстаивать своё право на жизнь. Какой кошмар-то! Какое неподчинение! Вах-вах-вах! Ужас-ужас! Ату его!

— Иди, Изотов.

— Передавайте привет Нине Валерьевне! Скажите ей, что между нами все в силе! — на прощание каркнул я, бодро поскакав вперед, к контрольно-пропускному пункту, ведущему на улицу Коморская.

Затем, получив добро от хмурого здорового молодца, одетого в какой-то совсем уж неприличных размеров бронежилет, напоминающий скафандр взрывника, я, пройдя на саму улицу, подошёл к стене ближайшего дома, уронил баулы, а потом также уронил и жопу на асфальт, закрывая лицо руками. Хотелось плакать, смеяться, блевать и курить. А еще, почему-то, трахаться.

Сказать, что прошёл по лезвию бритвы — не сказать ни-че-го! Совсем ничего! Ни капли! Я обычный парень, который был раньше обычным человеком, в жизни не убившим никого крупнее кролика (а вот их да, приходилось), внезапно по наитию (!) сворачиваю шею (!) другому человеку! Не врагу! Не фашисту какому-нибудь! Да, редкостному гондону и твари, но об этом я знал лишь по намекам гребаного Лещенко, когда Мишка доставал его, начиная играться с проводами или механизмами во время моих обследований!

А тогда, четыре дня назад, задолбанный постоянными переключениями, которые мне устраивал тот же Лещенко, я неожиданно понял, что эмоций у меня в форме тумана нет! Что размышлять могу холодно, спокойно и отстраненно! Тогда и озарило, что единственный способ для меня хоть что-то изменить будет в том, чтобы поднять шум. Привлечь внимание, устроить катавасию, которую добившийся успеха ученый не сможет погасить. Сделать это можно было лишь грохнув либо его самого, либо Ожегова, только вот сам ученый, будучи стопроцентно нормальным человеком, отпадал. А вот хулиганящий под запись Миша, криптид повернутый, подходил. Был лишь вопрос, как мне сопротивляться его воздействию?

На этот вопрос я ответ знал. Не зря столько времени рядом с ними провел в детстве. Достаточно лишь уверить себя в том, что для меня никто не авторитет, никого слушать не нужно. Для обоих моих форм на тот момент, проблемы самоубеждения не существовало. …только оказалось, что это и не понадобилось. Ожегов своими словами никак на меня не подействовал. Совсем. А вот я на него своим ударом под дых, ударом с одетой в металл ноги в пятак, крошащим ребра ударом колена в спину и сворачивающими его шею руками — очень даже!

Дальше были вопли, сопли, истерика Лещенко, сразу и живо представившего, как с его зада сдерут кожу за просёр ценнейшего актива, угрюмое молчание Окалины, три солдата у моей камеры… Но всё кончилось хорошо. Куда лучше, чем я мог бы надеяться.

Наверное…

Вздохнув, я принялся копаться в своей сумке, попутно оглядывая знаменитую Коморскую улицу. Ну, ничего необычного, почти. Обычный асфальт, два ряда пятиэтажек, солнышко светит, травка зеленеет, девочка на качелях качается. Синяя, конечно, девочка, в смысле синекожая, да и лет я бы ей двадцать пять дал бы… а бутылку водки, из которой она прихлебывает, отобрал бы. Да вот только смущает стоящий рядом с качельками и раскачивающий их одним пальцем парень ростом около трех метров. Худой ваще капец! А еще у него глаза светятся. Ну и шарообразного толстяка, летящего метрах в пятнадцати над землей с авоськой, тоже проигнорировать сложно. Как и воспоминание, что тут все с прибабахом.

Веселое место. Так, ладно, куда мне?

Пока вспоминал, ноги сами перевели через улицу, а затем через двор, к детской площадке, на которой и находились работающие качели. Дойдя до очень колоритной парочки из верзилы и синекожей алкоголички, я вежливо поздоровался, а потом и спросил направление на место, где продают водку. Получив достаточно дружелюбное наставление от обоих, поблагодарил, да почапал в магазин. Водка, да. Она нужна. Нужно отпраздновать… всё. В том числе и пропажу моего личного проклятия, отпугивающего людей! Я теперь могу с ними общаться! Могу заводить отношения! Сексом трахаться с ними могу!

Окалина, стерва, сказала об этом только тогда, когда ехали в воронке уже на Коморскую. За то я её и припечатал так, что аж убить меня захотела. Ишь ты, «если ты сделаешь моей девочке хоть что-нибудь…». Я что, упрашивал тебя давать мне свою дочь в соседки?! Да нахрен мне нужен «призрак»! Что с этим бревном делать? Ни подружиться, ни поговорить, ничего. Верните мне Салиновского!

Две бутылки водки, четверка плавленых сырков, вязанка краковской и бутылка кефира на утро, что еще нужно? Пара буханок хлеба. Всё, можно идти искать свою берлогу по адресу: Коморская 14/г.

Особенность улицы открылась мне, когда я сунул жало за пятиэтажки, стоящие довольно тесно. Там, за ними, царил немалых размеров заросший парк с несколькими последовательно идущими прудами, пройдя через который я обнаружил нечто, чему не сразу подобрал название. Нет, ну стена высотой двадцать метров — это нормально. Такая стена окружает весь Стакомск, мы это еще в школе проходили. Высокая, толстая, из однородного серого материала, стена как стена, большая только. А вот под ней, спрятавшись от города за буйными парковыми зарослями и царил архитектурный паноптикум, способный оскорбить любого из советских строителей! Ну или просто людей с каким-либо чувством вкуса.

Комплекс напоминал творение доктора Франкенштейна, только не нормального, а могущего в архитектуру и очень любящего закидываться веществами. Иначе не объяснить, что центральную роль в экспозиции выполнял массивный трехэтажный деревянный барак, почти полностью увитый плющом. Старый такой, поживший, демонстрирующий темными от времени и погодных неурядиц досками свою бессовестную древность. Моё сознание запросило пощады, когда я перевел взгляд на пристройку слева к этому бараку, выполненную в виде вполне современного четырехэтажного здания. Круглого такого, то есть без углов. Покрытого розовой краской и кокетливо несущего на крыше здоровенную спутниковую тарелку. Справа же к бараку было пристроено нечто вроде ангара для самолетов… нет, это и был гребаный самолетный ангар, у которого кто-то запилил дверь под самый верх, получив эдакие шестиметровые двойные створки!

Шансов, что это не то здание, которое я ищу, не было никаких, потому что какая-то добрая муниципальная душа, оценив тщетность каких-либо надписей на стене заросшего плющом как сволочь барака, вывела темно-красной краской трафаретные буквы на розовом боку круглой недобашни «Коморская 14/г».

На секунду мне остро захотелось назад в застенки, в пустую камеру, залитую бездушным белым светом ламп. Не то чтобы моё чувство вкуса было так уж сильно травмировано, но эта инсталляция из гигантского деревянного барака, куска ангара, пришпандоренного к стене и кокетливого розового нечто… сильно смущала. Внушала, так сказать, опасения.

Правда, додумать свои умные мысли мне не дали. Из дверей центрального здания бодро выскочил парень в шортах и майке-алкоголичке, дробно простучал разношенными кроссовками по скрипящим ступенькам, оглянулся по сторонам, а заметив меня, расплылся в широкой и искренней улыбке.

— Витя!

— О, привет, Паш! — мне существенно полегчало. Если он тут выжил, то и я выживу.

Разговор много времени не занял, просто порадовались тому, что оба еще дышим, а сам Салиновский, с гордостью продемонстрировав слегка набухшие мослы в тех местах, где у человека бицепсы, сказал, что идёт на поправку как человек и личность. Причем, идёт точно и уверенно, ты, Вить, не думай! Скоро сам всё поймешь! Ладно, пока, я побежал, опаздываю на вводную лекцию! Ты идёшь? Нет? Хорошо, потом дам списать!

…и убежал, даже не поняв, что я теперь не тревожный. И даже без КАПНИМ-а. Еще один мелкий бонус. Пока Окалина искала способ меня расстрелять (наверное), я насобачился контролировать состояние перехода. Это оказалось не так сложно, всего-то требовалось провести пару часиков в тишине и покое без насильственного перепрыгивания из фазы в фазу.

Иронично. Всю жизнь был «хорошим мальчиком» и жил хреново, но стоило лишь свернуть шею одному мудаку, как жизнь осыпала меня радостями и облегчениями. И какой неправильный вывод из этого обязан сделать молодой растущий организм?

На смену ускакавшему Паше из дверей барака вышла бабуля в розовой ночнушке, тут же уставившись на меня. Ответив ей тем же, я экспертно установил, что это не ночнушка, а платье или сарафан, причем не советское, а совсем даже китайское, расшитое какими-то красными птицами. Китайской была и сама бабуля, неодобрительно пялящаяся на меня. В смысле китаянкой. Высокой, худой и стройной, где-то, на глазок, от 40 до 160 лет возрастом, наверное, потому что я нишиша не разбираюсь в том, как азиаты стареют.

— Чего стоишь, шипоголовый?! — на чистейшем русском осведомилась китаянка, — Не мозоль себе глаза, им и так плохо, судя по виду! Заходи!

Внутри было хорошо, свежо и пахло какой-то растительной лабудой наподобие цветов. Дав мне приблизительно четверть секунды, чтобы попытаться разглядеть, куда я попал, бабуля, вцепившись мне в рукав, бодро потащила меня в вахтерскую. В смысле это была комната у входа, снабженная окном, дабы зреть входящих и выходящих. Внутри этой комнаты, куда меня аккуратно, но быстро затолкали, тоже пахло, но уже очень по-китайски. Не бабулей, а разными благовониями, цветами с подоконника, ковром на стене тоже тащило как-то странно. В общем, антураж был на «ура».

Усадив меня на старое продавленное кресло, в котором я чуть не замурлыкал от уюта и навалившихся воспоминаний, бабуленция, погремев титаническим кипятильником в массивном графине, выволокла откуда-то старый и потрепанный журнал учета, бухнув его на небольшой столик у вахтерского окна. Затем, вытребовав у меня все документы, которых накопилась неслабая пачка, она красивым жестом сбросила их на папку, а сама села напротив, начав сверлить меня отнюдь не маразматическим взглядом.

— Меня зовут Цао Сюин, — представилась бабка, — Можешь звать меня баба Цао. Я здесь главная. Слежу за порядком. Нарушители порядка жалеют о том, что они нарушители. Понятно?

— Понятно, — кивнул я. Шутить с бабулей не хотелось, а вот почему — она озвучила раньше, чем я доформулировал до конца мысль.

— Это твой дом теперь, шипоголовый. Может, надолго, может, навсегда. Но ты отнесешься к нему как к дому, понял? — с умеренным напором проговорила женщина, — Это место, эта улица, и вот эта я, — потыкала она пальцем себя в грудь, — очень опасны для тех, кто не понимает, куда попал и кого надо слушать! Понял?!

— Теперь точно понял, — закивал согласный я, — А…

— Без «ааа»! — отрезала конкретная китайская бабка Цао, — Сейчас чай будет. Все объясню. Будешь плохо слушать — сдохнешь. Или покалечат. Например я. Не шучу.

Пришлось закивать в ответ. Уж очень бабуля была во всем права. Это реально мой последний приют, только вот он нифига не детский, не сиротский, даже не общага. Место, куда ссылают самых нездоровых, самых странных и самых непонятных неосапиантов. Место, где таинственное слово «криптид» звучит не гордо, а обычно.

— Теперь рассказывай! — потребовала местная хозяйка, заваривая чай, — Что можешь? Чего не можешь? От чего плохо? От чего хорошо? В бумажках всего не бывает! И не молчи. Тебе здесь жить. Будешь тупым — жить будешь недолго! Не здесь, вообще! Я тут жила, когда еще города не было. Понял?!

До чая, во время чая и после чая, я укреплялся в мысли, что баба Цао — очень крутая баба Цао, иначе не скажешь. Даже чай у нее был крутой. Не обычный китайский, который я помнил еще по той, прошлой жизни, еле ощутимый на вкус и похожий внешне на мочу больного осленка, а нормальный такой черный чай, крепкий как сволочь, ядреный как пассатижи! Им, этим чаем, наверное, можно было бы дерево пропитывать ради цвета и аромата! Последний был вообще мощным, просто зверски! За такой чай можно было продать душу. Вместо этого, я выложил едва встреченной мне китайской бабке всё. Вообще всё, что случилось со мной в этой жизни. Без подробностей лабораторного типа, но в общих чертах да, всё.

Причем, по собственной воле и желанию, подчиняясь глубокому внутреннему наитию, что вот этой сухой и прямой как палка женщине именно нужно рассказать.

И не прогадал.

Бабка покивала, поцыкала зубом, сдержанно похвалила меня за отсутствие личных тараканов, вроде впадение в ярость при виде желтого цвета или ромашек, весьма обрадовалась (почему-то) моему диагнозу по абсолютному иммунитету ко всем телепатическим проявлениям (это майор Окалина выясняла чрезвычайно дотошно), немного похвалила за работу над Пашей. Как оказалось, Салиновский ей уже много про меня натрещал, впору подумать, что в чай что-то подмешивает, но нет. Единственное, что госпожу Цао Сюин напрягло, причем всерьез, так это возможное пробуждение у меня других способностей. Здесь она, решительно шарахнув стаканом по столу, заявила, что выделяет мне и моей будущей сожительнице апартаменты высшего уровня защиты.

Просидели мы с ней, кстати, очень немало.

Признаться, я на этом месте слегка ошизел. Как-то у меня деревянный барак, обросший вьюном, плюс древняя китайская бабка, ну совсем не сочетались с «апартаментами высшего уровня защиты». Как оказалось, зря.

В древней развалюхе оказался могучий современный лифт, который могуче понёс нас вниз. На минус какой-то этаж.

— Розовый цвет запрещен! — тем временем выдавала ЦУ баба Цао, — Кричать запрещено! Внутри кричи, снаружи не кричи! Олег услышит — попробует убить! С Олегом — шепотом! В каждой квартире камеры, я всё вижу и везде! Будешь лапать мелкую — скажу крупной!

— И ты туда же, баба Цао…, — с упреком вздохнул я, как-то сроднившись уже с этой китаянкой.

— Вы все, мужики, одинаковы! — отрубила та, зачем-то пнув один из моих баулов. Тот предательски звякнул, а бабка победно финишировала, — Козлы!

— Никого не задирать, громко не говорить, к девкам не приставать, с пацанами не драться, — попытался я суммировать выданные мне указания и… заработал подзатыльник.

— Не умничать! — в руки мне была сунута не самая тонкая брошюра, — Здесь все написано. К кому можно, к кому нельзя. Через три дня заберу! Экзамен устрою! Три дня сидите в комнате, учите вот это! Потом экзамен!

— Мне в институт нужно…, — тут же ужаснулся я. Сентябрь на носу! Совсем на носу! Завтра!

— Хренужно! — был дан мне вполне русский ответ, — Делай, что я говорю! Если жить хочешь! Сиди! Жди! Водку не пей пока! Соседка придёт, поговорите, тогда как хочешь! Ей вещи перенести надо!

— Так я помогу! — вызвался я… на очередной подзатыльник. Ладно, понял, подчинюсь грубой силе.

Подземные мои апартаменты были шикарны! Без шуток! Та же самая планировка, что и в общаге с Пашей, то есть одна комната и кухня с двумя маленькими спальнями, но всё куда больше! Ширше! Красивее! Вытяжка! Кухонный лифт! Здоровенный холодильник полированного металла неизвестной мне марки «Самсон»! Камеры по углам! Камеры? Да чхать! Кровати двухспальные! Диван в «зале»! Два огороженных места со столами для учебы! Со столами?! Не просто со столами! На столах компуктеры! Самые настоящие, всамделишние, натуральные и персональные компьютеры! Шкафы! Одежные, книжные, для мелочей! Полочки! Тут есть полочки!

Под ногами толстый ровный линолеум, в центре комнаты новый ковер, вся мебель с иголочки, всё блестит и сверкает! Даже фальшивое окно сделано с занавесками! Мол, типа ночь за окном. Даже часы электронные на стене висят! И это — почти тюрьма? И это знаменитая Коморская? И это хуже не бывает?!

— Всё, сиди и учи! — слегка улыбнувшаяся (заметил!) на мои восторги китаянка, величаво развернувшись, пошла на выход, — Если будет серьезный вопрос — нажимаешь вот эту кнопку, понял?! Это интерком! Но если серьезный! Понял?!

— Понял, баба Цао! — бодро отрапортовал я.

На выходе она замешкалась. Чуть-чуть, едва заметно замявшись, полуобернулась к стоящему как дурак в центре мне.

— Если Яньлинь будет стучаться или звонить — не открывай! — внезапно заявила комендантша, — С ней при Юле — запрещаю! Понял?!

— Кто такая Яньлинь? — логично осведомился я.

— Внучка! Моя! Запомни — когда дочь Окалины при тебе, ты к Яньлинь не лезешь! И ей лезть не даешь! Понял?!

— Наверное…

— Всё! Курить под вытяжкой! Следить буду! Ушла!

Как много вопросов, как мало ответов. Одно ясно, что из комнаты лучше не выходить, потому что среди местных много чудиков, к которым нужен особый подход. Без знания его, расписанного Цао Сюин в брошюрке вручную, даже выходить из комнаты большой риск. Даже затем, чтобы перенести вещи одной девочки сюда. Ну Салиновский прижился же? Значит, и я справлюсь!

Но какие хоромы мне тут выделили! В основной комнате только метров под тридцать квадратных! Самому кажется странным, что радуюсь, как дурак, но это потому, что уже двадцать лет как не держал в руках смартфона или планшета, не сидел за ноутбуком. Когда у тебя всегда с собой целый мир, быстро становится плевать на квадратуру помещения, в котором живешь, потому как не живешь. Там у тебя жрет, срет и отдыхает тело, а душа и разум свободны! В этой реальности пока такого нет.

Выбрав левую комнату, я оттащил туда своё добро, с удовлетворением отметив наличие в каморке с кроватью здорового шифоньера, даже успел распихать свои вещи, врезать чайку и пожрать, а вот в ванну завалиться уже не успел, пришли гости. В составе захватчиков значились старая китаянка в качестве лидера, мокрый как мышь и несчастный на вид Салиновский, тащащий вместе с рыжим и сильно непричесанным парнем огромные и тяжелые на вид сумки, в которых было нечто прямоугольное. Парни аж глаза пучили, а баба Цао знай лишь их подгоняла. Подивившись на такое дело, я пошёл помогать, но застыл столбом, когда следом за пыхтящими парнями в помещение вплыла она.

«Призраков» часто муссировали по телевидению, показывая, что может случиться с человеком, решившим стать адаптантом. Полуэнергетическая форма существования, эдакое сознание, навеки заключенное в форму псевдоматерии. Полупрозрачные, левитирующие над поверхностями, едва способные взаимодействовать с материальными объектами. Лишенные каких-либо основных стимулов делать это. «Призракам» не нужно было ничего. Пища, сон, воздух, общение… они не нуждались ни в чем. Эмоциональные инвалиды, застывшие во времени. Во всяком случае, именно так их представляли по телевизору.

Юлию Игоревну Окалину, оглядывающую сейчас комнату и меня, нельзя было назвать «прекрасной», это я понял сразу, как только призрак остановилась, занявшись обозрением доступного. Она была просто безупречна, как статуя или… призрак. Привидение в виде юной девушки, одетой в длинное легкое платье с подолом, скрывающим висящие над линолеумом ступни. Белой была её кожа, её длиннющие волосы, клавшие большой прибор на гравитацию и от того красиво развевающиеся эдаким пышным облаком, белым было платье, и… ну и всё, в принципе. Лицо, волосы, платье. А больше ничего и нет. А, еще глаза. Тоже белые и слегка светящиеся. Каноничнейший призрак. Висит в воздухе себе спокойно, смотрит по сторонам, не обращает ни малейшего внимания на восторженные, хоть и красные, морды блондина и рыжего. Моя физиономия Юлию слегка заинтересовала, но так, на полшишечки, на секунду. Отведя взгляд, девушка принялась висеть в воздухе, изображая из себя крайне бледную утопленницу.

— Гм, светила бы ярче, на электричестве бы сэкономили…, — выдал я, почесав в затылке, — Но так тоже неплохо.

От такой речи поперхнулись не только пацаны, но даже баба Цао. Впрочем, она в себя пришла быстро. Каркнув «Знакомьтесь!» и «Не хулиганить!», а потом «Читать брошюру!», комендант, схватив парней за загривки, выволокла их из комнаты, захлопнув за собой дверь. Мы остались наедине.

— Ну… привет? — попробовал я вступить в контакт с другой формой жизни.

Ответом меня не удостоили поначалу, предпочтя подлететь к одной из своих сумок, а затем, расстегнув на ней молнию, извлечь лежащий сверху небольшой блокнот. Взяв его в полупрозрачные руки, Окалина подлетела ко мне, протягивая вещицу вперед и явно предлагая взять. Дают — бери, чего уж там. Но открывать не стал, мне первым делом нужен был хоть какой-то контакт с вот этим беловатым чудесным видением.

— В блокноте перечень запрещенных действий, за которые я должна буду тебя наказывать, Виктор Изотов, — тихим и мягким голосом сообщило мне привидение, — Не совершай их, мне дискомфортно тратить энергию. Изучи написанное.

Да вы, блин, сговорились, что ли? Учебный год, китайская брошюра, блокнот еще этот…

— Там есть запрет на то, что я буду лежать в комнате и пить водку? — вредным тоном спросил я принесшую плохие вести соседку. В ответ та лишь покачала головой. Слегка обрадовавшись, я заключил, — Значит, я пошёл в свою комнату лежать и пить водку!

И пусть весь мир подождёт вместе с этой зависшей посреди комнаты красавицей.

Виктору Изотову очень нужно многое отметить.

— …но если ты не поможешь мне сейчас расставить мои книги по шкафам, то я ударю тебя электричеством…, — донеслось мне в спину вежливым, но совершенно безэмоциональным тоном.

Да вы, бл***, издеваетесь!!

Глава 12. Тяжело в учении...

— Ну расскажи…

— Вот ты ерундой страдаешь, лучше рассказывай, как там и чего в универе…

— Нет, сначала ты!

— Слишком ты живой, Паша, стал, — угрюмо выдохнул я, топая по жаре, с прицепившимся к загривку клещом по фамилии Салиновский. Солнечно, душно, легкое похмелье, нелегкое нытье блондина.

— Да хватит тебе, Вить! Ну расскажи, как вы там? Как она?!

— Никак. Висит себе почти посреди комнаты, книги читает. Когда уходил, начинала Уальда. Не жрет, не пьет, не срет. Светится слегка. Что вы с тем рыжим к ней привязались так?

— Ты чего, не знаешь? — вылупился белобрысый шкет, ради такого дела даже перегнавший вяло перебирающего копытами меня, — Она самый знаменитый «призрак» СССР! В фильмах снималась! «Подземные пашни», «Не говори «никогда»», «Время ночи» … Она в Первом районе жила!

— Фигня какая…, — посетовал я, — Не могли мне кого попроще присунуть? Вот ты совсем другим делом был.

От такого откровения Салиновский аж остановился, а затем начал страстно тереть себе голову двумя руками. Я тоже остановился, глядя на это необычное зрелище. Может, у него рога режутся? Мало ли? А то этот Паша сильно очень от того Паши отличается. Наконец, попытки стереть себе ладони о волосы прекратились и на меня вылупилась, моргая, вполне знакомая и даже местами дружелюбная физиономия.

— Витя…, — с каким-то придыханием изрекла она, — Юля — знаменитость! У нее половина страны в поклонниках! Она письма даже от сектантов этих православных получает о том, как они молятся, чтобы она вернула себе чувства! Она летала даже в Америку!

Кажется, у меня больше проблем, чем я думал. Но охладить этого юного павиана нужно немедленно, потому как дорога стелется, а информация у меня не прибавляется. Обсуждаем какую-то… фигню.

— Паша, — проникновенно начал я, — Первое. Вы все дураки, потому что путаете «призрака» с человеком. Я это говорю с полным правом и пониманием, потому что сам становлюсь призрачным туманом. У меня в таком состоянии нет ни чувств, ни эмоций, ничего. Только инерция памяти, позволяющая мне думать как обычно и над проблемами, которые волнуют тело. Отстраненно думать, понял? А у Юльки тела нет! Нет лимбической системы! Нет эмоций, чувств, желаний! Нет задницы и сисек!

— Как нет?! — ужаснулся услышавший главное Паша.

— Дурак ты и не лечишься, — наставительно произнес я, — «Призрак» — это человеческий разум, формирующий свою манифестацию из псевдоматерии. Думаешь, для них есть магазины одежды? Твоя эта Окалина — она всегда голая, просто сформировала себе образ одетой девушки, как наиболее привычный. Так что ничего у нее нет, даже пола. Только ушибленный разум. И молнии.

— Погоди-погоди, — выставил вперед ладони блондин, — Два вопроса! Первый, конечно, о том, почему разум-то ушибленный?! А второй — если бы у «призраков» совсем нет чувств, то зачем они учатся? Выступают на телевидении? Применяют свои другие способности во благо стране?

— А вот это — правильный вопрос, товарищ Салиновский! — похвалил я приятеля, — И единственный, который я задал этой бледной ведьме. Знаешь, что она мне ответила? Такие как она руководствуются логикой, по их мнению, просто лучше развиваться и делать что-то, чем висеть на одном месте, втыкая в пустоту. Источник энергию вырабатывает, поэтому «призраки» не против делать «что-то». Кроме этого, есть память тела, а память у «призраков» абсолютная. Так как Юля была относительно хорошей и здравомыслящей девочкой, она стала таким же «призраком», принимая свои эмоции и желания из прошлого за императив к действию, понял?!

— Импе… а извращенка почему?! Она что, за тобой сквозь двери подглядывает?! Чем ты занимался?!!

— Паша, ты меня заколебал… Не умеют «призраки» проходить через препятствия! А злюсь я, потому что эта ваша Юля, когда ей что-то надо, постоянно предлагает обмен! Либо ты выполняешь её просьбу, либо она бьет тебя током! С её точки зрения это ничуть не нарушает мою свободу выбора!

— Врешь!

— Слышь, ты, геракл сушеный! Никто не запрещает тебе приходить ко мне в гости! Вот и сосватаю я тебя твоей обожаемой Юленьке в рабы, сам убедишься. А теперь хватит об этом электрическом полотенце и давай на серьезные темы!

«Полотенце» Пашу морально раздавило, зато сделало куда более лояльным к моим нуждам и чаяниям.

Вуз у нас, оказывается, был как вуз. Вот совсем. Самое наиобычнейшее из обычных высших учебных заведений! Единственными двумя отличиями было наличие таблички рядом с воротами «Активными способностями пользоваться строго запрещено!», а также слегка модифицированным медицинским кабинетом. Вместо одной медсестры, одиноко топящей свою грусть в медицинском спирте затхлого кабинета, было аж шесть полноценных врачей, дергающих в свою епархию студентов на медосмотры. Кстати, среди любителей погрызть науку было две трети нормальных советских граждан!

На что только люди не идут ради хорошей зарплаты и образования. Впрочем, я преувеличиваю. Система воспитания из неосапиантов нормальных ответственных граждан работает на зависть всем прогрессивным капиталистическим странам мира. Ну, в это полагается верить. А я верю в золотые купола башен ограничителей, которые, в отличие от доброго и нежного КАПНИМ-а, делают из неосапа коматозное мясо, тихо подыхающее в течение часа после 5-и минут облучения. А так, как только родная Отчизна знает, где стоят ограничители, вменяемый неосап не будет вести себя плохо. Это за рубежом — да, всё-таки куполов этих СССР не так уж много и экспортирует, за что нас активно не любят и даже местами ненавидят, будучи уверенными, что это мы со зла, а сами, в обнимку с китайцами, себе тут всё огородили и живём спокойно. В принципе, почти так и есть, но не совсем со зла… в общем, мутная история, а я во всем этом «супергеройском» кино только новичок.

На парах сразу пришлось разгонять мозги на полную, а руке вспоминать, каково это — строчить тонны лекций. Хорошо хоть почерк себе за школьные годы поставил такой, что любой каллиграф прослезится от гордости за человеческий род. Не сравнить с тем, как в первой жизни писал, тогда любая курица, даже подвыпивши, меня делала. То ли дело, когда появились такие волшебные вещи, как клавиатуры, оо…

В общем, домой в тот день я топал довольно поздно и один, так как зарядили после лекций меня на полное медицинское обследование. Куда только не лазили, где только не нюхали, но признали годным к обучению и безопасным для населения города. В честь последнего мне было выдано несколько нашивок в виде буквы «К». Правда, тут случилась и небольшая печалька, так как вечерние студенты, наблюдающие идущего на выход меня, мнущего эти самые нашивки, неслабо так шарахались по сторонам, неприятно напоминая тем самым совсем недавнее прошлое, когда я производил на окружающих очень уж негативное впечатление. Объяснений не потребовалось, так как уши четко уловили сказанную за спиной фразу. «Еще один с Коморской…». Суду всё ясно, идём домой, к любимой и родной Юленьке, чтоб её сквозняком всосало.

С общежитием и его начальницей, бабой Цао, всё тоже оказалось не так страшно. У обитателей нашей экзотично-опасной халупы присутствовал ряд триггеров, провоцирующих разное, чаще всего деструктивное. Чтобы избежать самых страшных явлений, нужно было приносить огурцы только в непрозрачных пакетах, не жрать апельсины в коридоре и ни в коем случае не выходить из комнаты, не заклеив все видимые прыщи изолентой или пластырем. Ах да, и не баловаться с камертоном. Фигня вопрос.

…думал я, устало неся к лифту измотанное в науках тело, отягощенное парой батонов хлеба, тетрадками и нежеланием общаться с призраком.

Не донёс.

Дверь ближайшей к лифту комнаты на первом этаже открылась, а высунувшаяся оттуда смуглая тонкая лапка уверенно цапнула меня за локоть, вынуждая остановиться. Повернув голову в нужном направлении, я выпал в осадок — за меня держалась невысокая и очень изящная девушка китайской национальности, худенькая, спортивная, подтянутая, с грудью чуть больше первого размера, аккуратным пупком и узкими спортивными бедрами. Как я это увидел всё сразу? Ну, потому что она была одета лишь в разношенную майку размера на три больше, чем надо, потому и имела в своем полусогнутом состоянии декольте до пяток.

— Эээ…, — проблеял я, пытаясь понять, что происходит.

— Ты страшный! — выдала девоч… не девочка. Не бывает у детей такого выражения лица, сосредоточенного, прищуренного, оценивающего. Делового можно сказать. Да и голос…

— Эээ…, — вновь я попытался поразить собеседницу интеллектом, потому как, отведя взгляд от личика, я вновь свирепо залип на её смуглые сиськи с почти черными сосками.

— Но это ничего! — тем временем развила свою мысль продолжающая удерживать меня азиатка, — Я Яньлинь! Любиться будешь?!

— Буду!

Кто это сказал?! Я?! Не может быть, даже не понял, что у меня спросили, даже не понял, что происходит, вообще ничего не понял!!

…однако, уже был оперативно затащен внутрь жилого помещения, а, спустя десяток секунд уже наполовину раздет крайне деятельной женщиной, твердо знающей, чего она хочет. А еще через десяток секунд старые навыки и инстинкты отпихнули в сторону всю эту вашу, дорогая публика, высшую нервную деятельность и мыслительные процессы. Нафиг! Ибо нефиг!

Одной из причин, почему я довольно уверенно шёл по своему второму жизненному пути был тот же опыт, но из первой жизни. Сидящий внутри ворчливый дядя, привыкший к забитым разной дрянью полкам магазинов, к гаджетам, к интернету и всем его прелестям, просто фильтровал всю поступающую информацию. Молодое тело тоскует по развлечениям? Ну давай вспомним какой-нибудь фильм, пока крутимся на турнике. Хочется бабу? Да ты посмотри вокруг, а потом вспомни те миллиарды порнухи, что видел в свое время! Простые советские девчонки, привыкшие к труду и обороне, но не привыкшие депилировать себя, ну никак не танцевали против гладких шлюх из порнухи родного мира. Для того, кто напрягает своей внешностью всех и каждого, воспоминания были спасением.

А вот здесь они отказали, причем напрочь!

Времени моя новая знакомая не теряла вообще, да и я довольно быстро прекратил тупить. Правда, потеря девственности от этого процессом естественным и безобразным не стала, потому что голая и крайне конкретная китаянка вовсе не пыталась заморочиться какой-либо романтикой. Она меня банально допихала до своей кровати, попутно помогая избавиться от одежды, а затем, забравшись верхом, начала деловито и энергично трахать.

От ошеломления я даже не сразу сдулся, как обычные девственники, а даже смог пару минут продержаться, чего, внезапно, хватило и девушке, довольно хрюкнувшей и заелозившей на моих бедрах. Правда, это было лишь началом…

Если говорить без мата, то это был самый настоящий стресс-тест, иначе и не скажешь. Без мата. Прыгающая на мне китаянка рассерженно шипела и била по рукам как кошка, стоило мне их только куда-либо протянуть, а когда наступал финиш, вновь начинала напоминать кошку, только принюхивающуюся и прислушивающуюся, каким-то образом определяя, что субъект, валяющийся под ней, скоро вновь станет дееспособным. Потом скачка повторялась. Впрочем, я это все осознал постфактум, а не во время процесса экспресс-лишения девственности. Так и прошли где-то полчаса… дойки, хотя стоит оговориться, что от процесса оба явно получали удовольствие. Затем, после третьего оргазма, мой ошалевший организм заявил твердое «нет» такой эксплуатации, а голая девушка, слегка уже блестящая от приложенных усилий, это умудрилась воспринять. Опять же, минуя мое мнение.

Смуглянка, ловко уперевшись мне ладошками в грудь, выдернула из себя попользованный орган, а затем аккуратно шлепнулась задницей назад, начав нечто вроде собеседования.

— Я — Янлинь, — представилась она, используя указательный палец для большего эффекта, — Цао Янлинь. Двадцать два года. Слышишь? Хорошо. Ты страшный и сильный. Тоже хорошо. Будем любиться. Я со всеми люблюсь, понял?

Не понял. Но помогли. Узкая ладошка смачно приложилась к моей узкой костлявой физиономии, слегка взбалтывая содержимое головы. Послепостельный дурман отступил.

— Не захочешь — не будем, — продолжала девушка, — Захочешь — будем. Часто, много. Но по правилам! Не лизать! Не сосать! Не целовать! Не в зад! Только вот это — и вот туда (указательный палец проделывает недвусмысленные эволюции). Без романтики! Без отношений! Ты пришёл, я пришла, полюбились и всё, понял? Говори!

Несколько осторожных вопросов и решительных ответов картину прояснили. Янлинь Цао нужен был секс с мужчинами. Не то, что в неограниченных количествах, но «много». Нимфоманством тут попахивало лишь слегка, так как сия девушка безусловно была криптидом и её «надо» имело под собой большие, чем обычно бывает, основания. Одно из них тут же мне показали и объяснили, потыкав пальцем в то место, каким меня и затрахали. Оказалось, действительно, вся выжатая из меня жидкость бесследно исчезла внутри девушки, удовлетворенно разглагольствующей о том, что «страшный и сильный» — это очень хорошо. Почему? Потому что могу много, а нормальную девушку мне найти будет сложно, чему Янлинь и рада.

Такие вот отношения. В целом, мне предлагали простую сделку: хочешь секса, двери всегда открыты, пока не закрыты. Если закрыты, то секс уже есть, но не у тебя. Мол, подожди или приходи через час. Ночью нельзя, ночью Янлинь работает. Не нравится? Не согласен? Брезгуешь? Завёл подружку? Свободен!

А в принципе-то нормально, думал на всё согласный я, подгребая под себя настороженно разглядывающую меня девушку и начиная её трахать уже нормальным человеческим сексом. Даже более чем, если уж так рассудить. Не идеально, далеко не идеально, даже, можно сказать, очень странно, почти неестественно и вообще пошло аж жуть, но годится по многим, очень многим пунктам. Да, уже несколько обрывочно рассуждал я, начав поглаживать слегка расслабившуюся и явно отдающуюся любимому делу китаянку по голове, почему нет? В принципе, если разобраться, то предлагает она нужное не только ей, но и мне. Не больше, ни меньше… наверное. Ай, ладно, потом додумаю!

Неожиданно, но этот последний заход девушку как-то расслабил. Она прекратила смотреть на меня, как Ленин на буржуазию, а вместо этого, накинув свою сверхсвободную майку, начала подпихивать к двери. Мол, заходите еще, но потом. А-то сама зайду. Тут уж я вспомнил наставление бабы Цао и поставил своё условие, что у меня нельзя, у меня там призрак и всё такое. Смуглянка, покивав на новую информацию, сказала, что будет звонить на интерком, если что. А напоследок, снова дёрнув меня за локоть, заставила обернуться.

— Потом…, — Янлинь вновь смотрела на меня требовательно, — Потом, страшный, не приходи плакать и обвинять Янлинь, хорошо?

— Почему я должен буду? — удивился я.

— Я красивая, — пояснила девушка, тыча в себя пальцем, — Слишком. Мужчинам после Янлинь сложно спать с другими. Иногда. Нефрит слишком гибок, понял?

Понял. Чего тут не понять. Девяносто первый год на дворе, из косметики только хна, пудра удушливого запаха, да ядовитейшие оттенки помады. Все остальное, в основном зарубежное, — радужное говно единорога и сокровище. Сейчас красота либо есть, либо её нет, либо прошла с возрастом, третьего не дано. Ни пластических хирургов, ни лосьонов, ни бальзамов, ни тысячи других штук, с помощью которых можно нарисовать себе нужное лицо. А Янлинь Цао не просто красива, красота — понятие очень относительное… Азиатка близка к совершенству. Не вкусовому, не половому, а физическому. Изящная как у куколки фигурка, смуглая кожа, ни единой родинки, мягко очерченные мышцы, ясные глаза, белоснежные ровные зубы, блестящие черные волосы, пышущие здоровьем…

Не удивительно, что парням потом кисло. Впрочем, это проблемы парней, а не мои.

А вообще, повезло, думал расслабленный я, нехотя ковыляя к своим апартаментам. Ну на самом-то деле? Мне же не 18 лет, а так, если подумать, почти 60. Ну вычтем из этого возраста двадцатник, это два детства, всё равно сорок остается. Причем очень насыщенных событиями, отношениями и впечатлениями. Что я могу увидеть в обычной девушке? Они же сейчас простые как пять копеек. И пацаны такие же простые. Как скоро я заскучаю с нормальной комсомолкой? Да почти сразу. Ну и зачем мне ребенку (все дети до 30-ника!) жизнь портить?

Так что повезло, да. И плакать я потом к Янлинь не приду. Я смеяться приду. И трахаться. Как кролик. Голова, свободная от давления гормонов, есть величайшая ценность для юного и перспективного криптида! А вы, моя дорогая воображаемая публика, часть из которой сейчас ханжески воротит носы и говорит «фууу»… вы — не я. Вам просто так не везло. И не не везло. Гы.

Она спокойно левитировала возле своего шкафа с книгами, удерживая перед собой раскрытый талмуд. Я, несмотря на общую задолбанность и обширную затраханность организма, слега застыл в ступоре, любуясь. Белая такая девушка, прекрасная как толстый котенок, висит себе, волосы аж до задницы, но не до задницы, а развеваются позади белоснежным таким облаком, как будто она под водой. Ступни ножек голые видно, а псевдоматерия в виде платья понизу тоже красиво так бултыхается. Мне-то, видевшему много разной высокобюджетной фантастики со спецэффектами, вполне нормально, необычно просто, а вот обычные граждане, тот же Салиновский, впадают в шок и трепет. Творят себе кумиров и неровно дышат. Несмотря на…

…ааа! Так вот кто помог товарищу Салиновскому выйти из его режима бледного забитого ботаника! Вот чьи довольно широкие китайские глаза и прочие части тела виднеются из-за внезапного очеловечивания бедного патогена, придавленного своим альтер-эго!

Ну и ладно. А Юлька всё равно полотенце, мысленно и злобно осудил я увлеченно читающую Юльку. За вчерашнее электрическое шоу.

— Изотов! — внезапно гаркнул за моей спиной интерком, чуть не заставив наделать в штаны.

— Да, баба Цао?! — испуганно каркнул я, отвлекая привидение от книги.

— Запомни, Вик-тор, — внушительно прохрипела коробка у входной двери, — Всё, что случается в «Тени жасмина» — остаётся в «Тени жасмина»! Понял?!

— А что такое Т…

— Так называется общежитие, шипоголовый!! — рыкнув, интерком злостно зашипел и с громким ехидным щелчком выключился.

То есть, пока все честный советские граждане и студенты проживают в каких-нибудь домах с лютыми аббревиатурами, у нас тут личное имя? Однако!

— Ты прошёл проходную два часа сорок одну минуту назад, — поведало мне чудесное видение, уже сунув куда-то книжку и порхая целенаправленно ко мне, — Но пришёл только сейчас. Где ты был?

Я аж поперхнулся от возмущения.

— Мы, вообще-то, просто соседи. Почему ты меня вообще спрашиваешь? — довольно вежливо (не желая заработать удар током) вопросил я.

— Я и ты не просто соседи, — проинформировала меня младшая Окалина, — А участники эксперимента. Ты обязан выполнять мои распоряжения, если они не мешают твоему обучению и отдыху.

— Так, давай с этим потом разберемся, — тут же нашёлся я, — За что это я обязан и почему должен. Пока я нуждаюсь в срочном отдыхе. До утра.

— Расскажи, чем ты занимался, с тех пор как попал на Коморскую! — неожиданно потребовала девушка, — Мне необходимо оценить твои действия.

— А…

— Или я тебя ударю электричеством.

Дело труба. Ночевать на улице не хочется, да и не факт, что совершенно неуязвимый вредный «призрак» до меня там не доберется. Вчерашний экспириенс прямо говорил о том, что Юлия Игоревна у нас девочка последовательная и целеустремленная. С улицы меня не выпустят, могут и огонь на поражение открыть, превращаться в туман мне ссыкотно, потому как мы под землей. Но не потому, что мы под землей, а потому что тут вентиляция и вытяжка, а я о природе своих сил знаю очень мало. Затык!

Аа… и ладно? Хочешь знать, как прошёл мой вечер? А вот на в подробностях! Баба Цао, я очень надеюсь, что ты не подслушиваешь!

Юля внимательно выслушала мой подробный (с перечислением поз!) рассказ, а затем, подумав несколько секунд, задала вопрос:

— То есть, это событие для тебя имеет особый эмоциональный отпечаток?

— Конечно! — с уверенностью кивнул я. Еще бы! Девственность потерял! И с какой красоткой! И сколько раз подряд! Черт, может вернуться? А, не, уже полночь…

— Приемлемо, — заявила Окалина-младшая, щелкая переключателем на кухне. Едва слышный гул вытяжки затих, а призрачная девушка поплыла к своему шкафу, попутно давая мне указания, — Перейди в форму тумана. Проанализируй случившееся. Потом превратись обратно. Я пока запишу, что ты мне сейчас рассказал.

— Но без имен! По крайней мере, её имени! — строго предупредил я, вообще пока не понимая, что происходит. Юля согласилась. И то хлеб.

Принять форму тумана оказалось необычайно легко, проще, чем в лаборатории в первые дни. Вот я стою, а вот уже нет, теперь я вся комната. Даже успел ощутить упавшие на пол вещи. Сразу выполнить распоряжения приведения не получилось, меня отвлекла сама Окалина, принявшаяся нарезать круги по комнате. Ага, понятно, нифига она во мне не видит, писать не может в блокнотике-то. Выход девушка нашла быстро, попросту открыв дверь в свою не использующуюся комнату.

И вот тут мне резко поплохело. Были бы эмоции, закряхтел бы матом. Почему закряхтел? А потому что ощущение дополнительного объёма, свободного от любимого меня, сильно напоминало резкий и мучительный приступ поноса. То есть, у туманного куба, который я, жутко и страшно рвало днище от стремления заполнить собой новый свободный объём!

Те секунды, за которые Окалина захлопывала за собой дверь, показались мне часом. Но удержался. Следовательно, кое-как я собой управлять могу. Это необходимо развить, если я не хочу раствориться в атмосфере нашей великой Родины. При случае.

Так, а теперь анализируем произошедшее в комнате у Янлинь. Кратко, сжато, полно. Лишенный эмоций разум подсказывает, что если Юля постоянно думает также, как я сейчас, то её устремления обязательно нужно удовлетворять с первой попытки, чтобы не долбала своим током. А потом, как высплюсь, выясню у неё, с какого перепуга я вообще должен подчиняться девчонке.

Правда, первым же делом в мой остывший разум проникли вовсе не воспоминания о половых актах, которые, в принципе, можно было назвать эпизодами кормления, а совершенно другой момент. Комната юной китаянки была типовой, представляя из себя большую комнату и две маленьких спальни, а кровать у нее почему-то стояла в «зале». Что другой кровати нет, вопрос не интересный, внучка хозяйки «Жасминовой тени» вполне могла бы жить и одна. Но вот то, что я, в эту лютую сентябрьскую жару, внезапно вспомнил холодный сквозняк, гулявший по моим ногам, пока мы развлекались, было очень любопытно.

Нормальный человек этого мира оставил бы такой момент без внимания. Максимум бы подумал, что это одна из способностей Янлинь. А вот мне, притащившему с собой память из другого мира, такой промозглый сквознячок был прекрасно знаком. Такое в жаркое время года часто происходит, когда ленивые или алчные до комфорта низшие создания недостаточно плотно прикрывают дверь, ведущую в серверную.

Глава 13. Старая сказка на новый лад

Рита Галкина со своей фамилией не дружила. Не соответствовала, так сказать, и, наверное, это было лишь второе несоответствие в её жизни вообще. Всему остальному она соответствовала более чем. На первое место у Риты, правда, попал я, но уж так вышло. В данный момент она стояла почти вплотную к вашему покорному слуге, дорогая несуществующая публика, и изволила гневаться на этого самого слугу. А когда Рита гневается, она дышит, а когда дышит, она шевелит грудную клетку, а когда клетка шевелится, то растущее на ней движется, от чего всех, кто имеет несчастье быть ростом с меня, обдает неповторимыми ароматами самой Галкиной.

Впрочем, тут надо сначала. Не вините меня, голова кружится. Это ж Рита.

Нормальная советская школьница (говорю именно про них, потому как не шарю, что там в зарубежье), расцветает в восьмом классе. То есть, 1-го сентября мальчики с линейки заходят в класс и офигевают, потому как рядом с юными кобылицами видят себя чахотошными шибздиками. А те, раздавшись во всю девичью ширь, уже бьют копытом и строят глазки парням из 10-11-ых классов. Это, так сказать, проза жизни, которая известна всем. Но вот Рите Галкиной никто не сообщил, видимо, что рост надо прекращать. Причем прямо до третьего курса нашего политеха, а следовательно, было сейчас нависающей надо мной дивчине аж 21 год.

Риточка у нас красавица, на чей-нибудь вкус и цвет, но, как я и говорил ранее, забыла остановиться в росте. Сколько кэгэ в её почти двухметровом теле было неизвестно, но вот гренадерский размах плеч, героически удерживающих грудь шестого с баааальшим плюсом размера, уже превращал эту фактурную деву в оружие массового поражения. Причем худенькой комсорг нашего факультета не была отнюдь! Зато она была громогласной, решительной и напористой как два брата грузина с Камазом пропадающих персиков!

— Изотов, я тебя ненавижу! — трубно возвестила Рита на весь коридор, заставляя какого-то худенького преподавателя рефлекторно отпрыгнуть задом вперед за угол, откуда тот до этого выходил. Обдав меня еще раз запахом уставшей за учебный день девичьей груди, Галкина смерила меня уничтожающим взглядом, продолжая нарушать тишину, — И что мне записать?! Нет! Не что мне записать, а что вообще с тобой делать?!

— Да ничего не делать! — жалобно проблеял я, делая шаг назад. Не сказать, что от Риты пахло чем-то неприятным, но для тощего меня запах здоровой (здоровенной!) женщины был несколько тревожен, типа как для некрупного зверька, — Я же документы предоставил!

— Я Мыловарову позвоню! — внезапно перешла комсорг на угрозы, зловеще перекидывая на грудь черную как душа политика косу толщиной с половину моего бедра, — Вы, Коморские, уже совсем оборзели! Какое… какое освобождение от общественной деятельности?! Таких вообще не бывает! Это бред какой-то!

— У меня рабочий график гибкий! — пытался донести я до могучего ума, скрытого под обширной гневной плотью, логическую конструкцию, — Как только выхожу из политеха, сразу попадаю на работу! Прямо до сна!

— И чо?! — загремела Галкина так, что задрожали стекла, а в коридор не совалась ни одна душа, обремененная инстинктом самосохранения, — Выходить из него ты, Изотов, должен с моего ведома! Как все порядочные люди! А ты?!

— А чо?! А я ничо! — в отчаянно припадке храбрости пищал я, продолжая аккуратно отступать, — У меня документ!

— Видала я твой документ! — надвинулась на меня комсорг, — Могилёву всё передам! И Мыловарову позвоню! Пусть с тобой политрук разбирается! И с твоими… этими!

А затем, не успел я пикнуть, как большая девушка подшагнула ко мне, ловко и привычно загребая мою голову на неуклюжей не увернувшейся шее в захват и вжимая её, болезную, себе между сисек. Рассерженно смотря в мои глаза, Рита донесла свободную руку до своего румяного и пышущего здоровьем лица, а затем, облизав подушечку большого пальца, начала тереть мне веко!

Планочка у меня от такого слегка упала. И так день паршивый, на циферблате часов время в 82 единицы соц.рейтинга, так еще это?!

— Слышь, Галкина, — утробно почти проурчал я, — Ты ничего не попутала, милая? Совсем офонарела?!

Торопливо отпустив меня на свободу так, что чуть не упал, Рита ретировалась на пару шагов, смущенно и слегка испуганно сопя, а затем, видимо, не умея держать за своей широкой и увесистой душой ничего потайного, прямо и ляпнула:

— Ну… я думала, у тебя тени! Хорошие такие! Качественные…

— Это естественный цвет кожи! — тут же зарычал я, злясь за обтертый и облизанный глаз еще сильнее, — Я с Коморской, Галкина!!

— Да ну вас, неосапов…, — попробовала она надуть губы, начав отворачиваться.

Я решил сменить гнев на милость, благо ничего непоправимого не вышло, а веко и помыть можно, не такая уж и беда. Да и что тут такого? Мама у меня в первой жизни так иногда делала, пока ребенком еще был, а для этой джоконды в кубе все перваки как дети недокормленные… Благую мысль прервал истошный, резкий и очень громкий взвизг, автором которого была та самая Галкина, сейчас разглядывающая меня во все глаза с очень бледным видом.

— Ты чего? — вылупился я на комсорга.

— Я…? — бедняжку аж испарина пробила, да такая, что с трех метров заметно, — Я… н-ни-ничего. А ты сейчас… что сделал… Изотов?

— Стоял, глаз облизанный тёр, — честно признался я, — Думал о дефиците косметики. Страшная, видимо, штука, раз комсорги на честных студентов кидаются. И облизывают.

— Да? — как-то робко и недоверчиво спросила девушка, способная войти вообще в любую избу и остановить вообще любого коня, не спрашивая мнения ни у хозяев жилплощади, ни у животного.

— Отпусти меня уже, Рита, — по-человечески попросил я почему-то напуганную Галкину, — И так уже опаздываю. Говори Могилёву, пиши ректору, пусть меня пробьют. Но работа в другом институте есть, все бумаги настоящие. А?

— Д-да, х-хорошо, д-договорились, — скороговоркой пробубнила девушка, не отводя от меня взгляда, — П-пока, Изотов…

Пожав плечами, я развернулся и пошёл по своим делам. Дома меня ждали две прекрасные девушки и работа. Ну или сексуальная маньячка, считающая, что нормальная половая близость начинается после первых двух оргазмов, полученных на родео, и вредная бесчувственная палатенца с замашками диктатора, вооруженного электрошокером. А вот работа да, самая настоящая.

Нелла Аркадьевна Окалина, чудо-женщина, решила, что она рождена сделать сказку былью. Причем не простую, а именно ту, в которой они с Лещенко меня и заманили чуть ли не под разделку. По шапке, конечно, всем причастным и виновным прилетело сильно, деталей, я правда, не знал, но сама валькирия оказалась такой глыбой, что даже не пошатнулась. Более того, она утвердила моё назначение, какими-то своими спец.путями проигнорировав требования к стандартному сотруднику такой организации как Контора. В итоге я остался тем самым лейтехой под её непосредственным командованием. Липовым, конечно, но мне-то насрать, если зарплата и стаж капают. Можно даже фиолетовым.

Зачем это ей? Дочь. Нет, не сама дочь, конечно, кто бы дал даже такой страшной женщине как она так произволить? А вот заселить призрака с полупризраком, устроить из этого эксперимент, подключить научников — совсем другой вопрос. Ну а как заставить Витю повиноваться, так это не проблема, потому что его, Изотова, можно поманить тем же сладким фикусом, что и ранее — работой. А где работа, там у нас, товарищи, и зарплата. На стипендию жить я отчаянно не хотел, поэтому забил поглубже гордость, да и выполняю некоторые распоряжения Окалины-младшей, которой их пересылают те, кто наблюдают за нашим с полупрозрачной девой житьем-бытьем через камеры в комнатах. Да и Нину Валерьевну, ту, которая Молоко, и которая на замену Лещенко меня изучает, такое тоже вполне устраивает. Вон, даже от участия в общественной полезной деятельности отмазали, а ведь это среди студентов такая священная корова, что дальше некуда!

В общем, я продался с потрохами, подчинился и прогнулся, зажив полноценной половой жизнью, пусть и слегка перекошенной. Тело мне сношает Янлинь, голову грызёт Палатенцо, думает обо мне Нина Валерьевна, фыркает баба Цао, чего еще для счастья нужно? Ну то, что не так, не туда и совсем не то (особенно Янлинь), так надо же с чего-то начинать!

У противной части общежития, представляющей собой гадкое розовое здание без углов, я остановился, привлеченный движением. Там, на самодельном турнике, состоящем и столба, дерева и поперечины между ними, подтягивался Пашка, возле которого отирался рыжий Дмитрий, который был, возможно, его соседом. Ну приятелем, так уж точно. Внимание же моё привлек не сколько здоровый образ жизни Салиновского, сколько его худая раскрасневшаяся рожа, бывшая откровенно злой и запыханной. Подходы он делал определенно уже «через себя», но продолжал самоистязание. Рыжий, тоже на вид злой, хмурый и печальный, что-то бурчал себе под нос, выглядя совершенно не радостным.

— Привет, мужики! — обозначил свою дружелюбную позицию я, подходя к дуэту, — О чем репы морщите?

— Репы? — озадаченно переспросил рыжий, а затем, поздоровавшись со мной рукопожатно, махнул вихрастой головой, — Да так… ни о чем.

— Тогда о ком? — ухмыльнулся я, бросая сумку и доставая сигарету, — У Паши вид, как будто ему насрали в душу. В прыжке. И он теперь вон, вытряхивает…

Расстогин неприлично заржал, да так заразительно, что Салиновский сам не выдержал, отлепился от турника и, прислонившись плечом к дереву, начал похрюкивать. Руки, правда, у него болтались как две жалкие сопли. Неслабо выложился, и зря пока… Ему куда больше массы набрать нужно, чтобы такие упражнения пользу приносить начали.

— Да тут, понимаешь, Вить, всё сложно, — поведал мне нахрюкавшийся приятель, — Живёт тут одна девушка…

— Китаянка. Янлинь, — тут же дополнил Дима.

Смущаясь и спотыкаясь на словах, парни поведали мне свою тоску-печаль. Есть мол тут девушка хорошая, красивая прям вау, почти как Окалина, только другая. И вот Паша с ней это самое. И Дима с ней это самое. Неприлично, конечно, ужас как, вообще нездорово, да… Только вот она «это самое» еще и с другими! И вот, Паша сегодня приходит пораньше, в кружке у него перерыв был, решил он, значит, свободное время реализовать через половые сношения. А там другой! Салиновский, в расстроенных чувствах, предполагая, что его друг и товарищ Дмитрий крутит любовь с младшей Цао, идёт на выход думать о высоком, и встречает у крыльца своего соседа! Который с теми же планами по тому же адресу!

Ну и чего резину тянуть — вот они здесь, злые и печальные. И в грудях у них бурлит невнятное возмущение.

— Понял вас, товарищи студенты, — сделал глубокую затяжку я, усаживаясь на свою сумку с тетрадями, — И сам, признаться, шёл по этому же адресу.

Парни чуть не подпрыгнули от такого откровения. На их лицах вмиг нарисовалась глубочайшая обида, как будто обоим в последнюю банку варенья плюнул.

— И ты?! — сдавленно вякнул Паша, — Уже?!!

— Было дело, — не стал кривить душой я, а затем поинтересовался, — Рассказать вам, в чем вы не правы оба?

— Ну попробуй, — тут же насупился Дмитрий, разглядывая меня исподлобья.

— Хрен с маслом путаете. Представьте себе, что у вас спина больная. Надорвали вы её. Теперь, чтобы жить, нужен регулярный массаж. Не сделаешь его, скажем, раза три в неделю, и тебе плохо. Жить трудно, работать невозможно, боль всё портит. Думаешь только о массаже. Так вот, вопрос, ребята — вам в таком случае не плевать, какой именно массажист будет вас разминать? При условии, что они все делают это одинаково?

— Ну ты сравнил…, — пренебрежительно фыркнул Дима.

— Это не я сравнил, а вы — лентяи, — улыбнулся я, заставляя Пашку запыхтеть, — Хотели бы нормальных отношений, так бегали бы за другими девчонками. Чего сопишь, Паш? Забыл, что сам творил под лавровым листом? Сколько там твоего самоконтроля было? Сколько девок оттарабанил? Ты им в верности не клялся, замуж не звал, в отношения не хотел. Пришел, всунул, ушёл. Так дело было?

Мужик существо простое и ленивое. Не совсем ленивое, конечно, хотя разные экземпляры водятся, но чхал он с высокой колокольни на то, что считает неважным. К примеру, на романтику. Нет, когда яйца зудят, а гормон лупит прямиком в древесину головного мозга, тогда да, мы могём! Но сами, подспудно, не хотим. Нам бы работу интересную, денег побольше, а дома чтобы ждали горячие чебуреки и на всё готовый секс в виде красивой, милой, верной и обожающей нас женщины. Ну и, естественно, всё это даром, в смысле без усилий, на одной харизме. Вот тогда да! Тогда очень да! Тогда мы могём! …заниматься с самоотдачей своей интересной работой. Потому как пирамида Маслоу требует именно такой порядок вещей.

Про пирамиду, конечно, я разглагольствовать не стал, а вместо этого торжественно и вслух лишил себя, Салиновского и Расстогина имён, обозвав всю нашу троицу простым советским сексом. Без лиц, характеров и прочего ненужного одной весьма конкретной китаянке.

— Ну что, доходчиво объяснил?

— Хочешь сказать, что от нас ей надо только…, — протянул Паша, разминая бицепсы.

— Неверный ответ, студент. Не от вас, а вообще. Просто, в отличие от нас, мужиков, она может получать в том, что нуждается, потому что везде есть мы, мужики, которые тоже хотят потрахушек. А вот если бы такая потребность была бы у товарища Расстогина, присутствующего здесь, то, скорее всего, он бы просто сошёл с ума. Или стал бы насильником. Понятно?

— С какой стати?! — возмутился рыжий.

— Да потому, что если б тебе надо было бы раз восемь в день, то от тебя бы любая женщина убежала бы, даже доброволица, — охотно пояснил я, докуривая, — А принуждения в СССР нет. Теперь понятно? А если понятно, то я пошёл.

У главного входа, правда, встал, решив выкурить еще сигарету. И задумался.

Сложно объяснять то, с чем сам не особо-то и согласен. То есть, несмотря на всю свою широту озвученных взглядов, коробит меня внутри едва ли не сильнее, чем этих молодых парней. Сам-то я из мира, где письками дружат либо по взаимной симпатии, либо в браке, а здесь…

Мне еще Радин рассказывал, что беспорядочные половые сношения среди неосапиантов штука непростая. С одной стороны, от нас требуют соблюдения высокого морального уровня советского гражданина… напоказ. С другой стороны, во многих городах, где мы есть, существуют небольшие гостиницы со специальными тарифами для неосапов любого возраста. Снять там номер на ночь можно буквально за копейки. Нужно это государству для получения таких как я. Криптидов. А получить нас можно посредством всовывания адаптантом адаптантке. Вот и идут все друг другу навстречу.

Так что делятся товарищи неосапианты на два подвида. Первые находят себе пару по любви, а затем усыновляют и удочеряют из детского дома ребенка. Единственный это нормальный вариант, да и то надежный, когда оба родители неогены. Простому человеку сложно вынести наше либидо, мы слишком здоровые и активные. Вон пару недель назад Паша еле на ногах стоял, а теперь, лишь слегка отожравшись, на турнике раз эдак 15 себя подбросил, пока я к ним шёл. Так, о чем это я? Да. Вторые. Они живут как живётся, трахаются с кем придётся, постоянных отношений не заводят. Вот для них гостиночки и ставят. Поэтому, когда оба эти парня, белобрысый и рыжий, уже смирятся со своей будущей неверной судьбой, я еще буду пыхтеть и перебиваться случайными связями, подспудно ожидая ту самую, единственную… Которой и раньше, в той жизни, не возникло.

Гудящий как стая рассерженных ос яркий луч прошёл мимо задумавшегося меня, вызвав глухой хлопок за спиной.

— А?! — ошалел я, поднимая глаза от травы, на которую задумчиво пялился до этого.

Взгляду моему предстал Паша, пинающий вытянутую в моем направлении руку рыжего Димы. Второй выстрел неосапа безвредно ушёл в облака, а сам он, дёрнувшись на новый источник движения, отхватил от Салиновского неумелый удар кулаком в скулу, мотнув головой и снова пытаясь нацелить на меня руку. Я как дурак застыл в пяти метрах, не отводя взгляда от перекошенной и бледной рожи Димки с расширенными во всю радужку зрачками. Пашка, молодец, не оплошал и банально схватил соседа в охапку, мешая ему что-либо сделать, ну а я отмерз, тут же поскакав на подгибающихся ногах к неожиданному агрессору и планируя вдарить ему по морде.

Не вышло. Вокруг меня и парней образовалось нечто похожее на мыльные пузыри, полностью заключившие нас внутри себя. Пацаны как стояли, вяло борясь, так и продолжили, а я, потеряв сцепление с травой, бодро покувыркался в пузыре им навстречу, пихнув уже их пузырь, в результате чего мы весело покатились по травке.

— Что тут происходит?! — громом с неба раздался высокий скрипучий голос Цао Сюин.

* * *

« — Я… я просто шёл рядом с Пашкой, собрались в шахматы поиграть. В…в…виктор к-курил у в-входа, к нам с-спиной. Н-на т-траву с-с-смотрел. Пашка еще… пошутил, что тот иногда так вот… «з-залипает». Д-да! За-ли-па-ет. И т-тут…»

« — Почему замолчали, Расстогин? Что «тут»? Что случилось?»

Слегка шипящий динамик магнитофона производил записанную историю рыжего. Почудилась Диме рожа на моем затылке. Очень страшная, по его словам, просто неимоверно. Бледная, зубастая не по-человечески и зловещая. Вылезла оттуда такая не совсем реальная, и на Диму смотрит с лютой злобой. Мол, «как у Вити лицо, только всё намного-намного хуже!». Причем почудилась она ему на долю секунды. «Клянусь, не моргал!». А может быть, даже и не одна, он не помнит, потому как чуть не обосрался от ужаса. На самом деле приспустил слегка, пока атаковал. Боевик будущий наш Расстогин, его уже три года обучают лучики свои пускать, вот и жахнул на рефлексе.

В общем, внушил я парню дикий ужас, заставив отреагировать инстинктивно. Затылком внушил, который уже подвергли всестороннему обследованию, но ничего не нашли.

— Значит, дело не в затылке, Витя, — пошлепала себя кончиком ручки по губам миловидная женщина бальзаковского возраста, излишек веса которой придавал скорее ощущение домашнего уюта, чем нечто другое, — Значит, будем искать. Отпускать тебя нельзя.

— Даже в этом? — уныло подёргал я активированный КАПНИМ, — Даже на ночь?

— Юленька максимальным разрядом может испепелить корову, — кисло ответили мне, протирая толстые очки, — Ты хочешь быть коровой, Витя? Или ты умеешь уворачиваться от молний?

— Нет! Спасибо! Я уж лучше тут! — самопроизвольно вырвалось у меня, — В вашем распоряжении, Нина Валерьевна!

— Умница.

Молоко Нина Валерьевна, несмотря на свой мирный домашний образ, такое же безжалостное научное чудовище, как и Лещенко, последовательное и беспощадное, но обладает двумя плюсами — предпочитает диктатуре дипломатию (т.е. убеждает, вместо того чтобы сразу ставить раком (потом все равно ставит, если субъект не убеждается)), а кроме этого, она мной не горит. Это Лещенко надрачивал на мой светлый образ, истово веруя, что я его билет в вечность, а для Нины Валерьевны я просто очередной пациент. Последнее мне особо нравится.

Исследования сожрали трое суток, включая выходные, и нервы нескольких товарищей, которых моя куратор призвала в качестве добровольцев, но диагноз мне вывели. Пока я сидел в изоляторе, переписывая притащенные Салиновским лекции, а в свободное время мучился, переходя из одного состояния в другое и пытаясь процесс контролировать, товарищ Молоко вовсю долбила гранит науки, периодически вызывая меня на короткие тесты. Короткие — по причине того, что добровольцы были, можно сказать, одноразовыми. Зато исследователь опытный, сразу проведший параллели между Расстогиным и впавшей в ступор комсоргом!

— Ты у нас, Витенька, теперь пассивный подсознательный экспат, — ласково подёргала Нина Валерьевна меня за надетый на голое тело ограничивающий экзоскелет, — Понимаешь, что это такое? Нет? Тебе как объяснить, научно или популярно?

— Можно популярно? — почти заискивающе спросил я, глядя в добрые-добрые глаза женщины-исследователя.

— Можно-можно, — рассеянно и ласково улыбнулась она мне, — Что такое телепатия, знаешь? Правильно, это сказка. Полностью дешифровать чужую мыслительную деятельность дистанционно — это почти сказка. У некоторых неогенов есть для этого необходимые способности, как считают мои коллеги, но вот наработка навыка для обмена мыслями или хотя бы их передачи, представляет для пользователя темный лес. Большинство, способных воздействовать на разум, находятся на уровне покойного Ожегова, помнишь такого? Он мог формулировать приказы и распоряжения, которые воспринимались жертвами как чрезвычайно авторитетное для них мнение… хотя, что я тебе рассказываю, ты сам был не раз под его управлением. Просто хочу разъяснить этот момент — Ожегов был гибридным телепатом с активной комбинированной способностью, а ты пробудил пассивную способность, которая работает постоянно. Но с разной интенсивностью…

— А что она делает-то, Нина Валерьевна?! — не выдержал я.

— Излучает продукты твоего подсознания вовне, Витенька, — устало улыбнулась женщина, — А оно у тебя, видимо из-за многих лет в социальном карантине, очень недружелюбное к окружающим. Работает это так…

Работало оно так: товарищ Изотов работает с паяльником, он сосредоточен, внимателен, умен, быстр и боится обжечь себя к такой-то матери. Рядом находится неизвестный человек, наблюдающий за работой. Он в безопасности, потому что товарищ Изотов сосредоточен, а человек держит его в поле зрения. Но если Витя расслаблен, думает о чем-то своем, а человек испытывает по отношению к Вите какие-то эмоции, то формируется канал связи. И через этот канал от задумчивого Изотова в мозг человека начинают транслироваться разные обрывочные пакеты информации, воспринимаемые уже подсознанием пациента (реципиента/жертвы), которые его мозг пытается «дорисовать». Проще говоря, всё происходит неосознанно — человек даёт моей способности подсознательное «добро», а та в ответ начинает пихать его разной хтонью, пока его мозг не скомпилирует полученный результат в нечто крайне близкое к смертному ужасу, на который организм жертвы реагирует именно идеально. То есть — впадает в оцепенение, пытается спастись бегством или атакует.

Конечно, это только первоначальная гипотеза, энергично заключает повеселевшая женщина, перебирая листки с рапортами «добровольцев», на которых в изобилии написано «жуткие лица, страшные рожи, морды чудовищ, ощущение смертельной угрозы, неотвратимое нападение, желание убить». Всё это подошьют в очередную папку с пометкой «Симулянта».

— То есть, пока прохожему на меня плевать, — уныло подытожил я, — Всё нормально, да? А как только у человека появляется со мной личная связь, то я по этому «каналу» непроизвольно начинаю накачивать его кошмарами?!

— Ну, думаю, всё несколько иначе, Вить, — дала мне надежду товарищ Молоко, тут же её разбив — Пока ты сосредоточен, поток информационного излучения от тебя слишком мал и… как бы это выразиться… разобщен. Подознание реципиента его фильтрует и стирает, как школьник смахивает тряпкой с доски каракули, написанные мелом. Но как только ты слегка отпускаешь бразды правления своей субъективной реальностью…

— Здравствуй жопа, Новый Год.

— Ненаучно, но в целом верно, — улыбнулась тётенька, — Поэтому мы с тобой поступим так. КАПНИМ ты носишь 24 часа в сутки, снимая только на тренировке. Без вариантов. Учишься своему переходу состояний. Только в своей комнате и только пока там никого нет, кроме Юли. Она «призрак», поэтому твоя экспатия на ней не сработает. А костюм носишь постоянно, понял, Виктор?

— Не понял, — офигел я, — Почему именно ему?

— Потому что дальнейшие тесты мы не можем проводить, пока ты в образе тумана уязвим перед открытыми пространствами, — твердо сказала товарищ Молоко, стуча ручкой о стол с серьезным видом, — У меня есть уверенная теория, что в образе тумана твоя экспатия станет на порядок эффективнее, но проверить на добровольцах мы это не сможем. Майору Окалине придётся взять тебя на задержание особо опасных преступников, чтобы мы могли проверить эту способность, так как потенциально она… летальна. Видишь взаимосвязь?

— Вижу, — убито признался я, с тоской мысленно приветствуя новую жизнь в КАПНИМ-е.

Две бесполезные, даже вредные способности. Вторая жизнь прекрасна и удивительна, товарищ Симулянт!

Глава 14. Почем опиум для народа?

Если кто-то думает, что жизнь с безэмоциональным призраком является сплошным комфортом, где тишина, покой и благодать буквально навалены на каждую горизонтальную поверхность, то этот кто-то очень сильно ошибается!

— Иди ты нафиг, Палатенцо! — гавкнул я, выметаясь из комнаты в свой законный субботний выходной, который мне с 7 утра пытались похерить. Очень эффективно пытались, нужно добавить. Сложно быть неэффективной, если ты левитирующий неуязвимый шокер, которому не нужно спать!

Злопыхая, я добрался до лифта, возле которого и увидел знакомую фигуру в клетчатых шерстяных штанах.

— Привет, Вадим, — поздоровался я с носителем штанов, не поднимая глаз от ярких квадратов на толстой ткани.

— Привет, Вить, — мягкий баритон Юсупова слегка приглушил пылающие во мне эмоции, — Наверх?

— Ага.

«Вадим Юсупов, 24 года, характер мягкий, покладистый, нерешительный. Чрезвычайно острая реакция на характерные для приматов символы агрессии. В глаза не смотреть, голос не повышать, зубы не демонстрировать»

И даже не скажешь с сарказмом, что мы на нижнем этаже, отсюда только наверх. Но вообще парень хороший и вежливый, собирается стать писателем, много читает.

— …вот достало меня это Палатенцо, сил моих нет, — жаловался я попутчику, — Летает, бубнит, током бьется. Даже нафиг не пошлешь, потому что ей всё по барабану! А знаешь, как часто у нас телефон дребезжит? Постоянно! Ей названивают круглые сутки!

С тех пор, как меня выпустили из лаборатории, Юленька уронила планку. Не сама, конечно, а под влиянием Нины Валерьевны, но мне от этого было не легче. Отдыхал я на парах, а вот приходя домой, начинал вкалывать как последний цуцик. Превратись, превратись, теперь снова, но при включенной вытяжке. Удерживай форму, теперь идём в большую комнату, теперь удерживай форму при обеих открытых спальнях! Все мои вопли о том, что это неимоверно трудно, успешно игнорировались!

Сам понимал, что надо, еще как надо, потому как способностями надо владеть, чтобы не стать таким как тот же Вадим, внимательно слушающий мои жалобы. Ему тоже нелегко приходится на его тренировках, где парня специально выводят из себя в наглухо укрепленной камере. Ему после этого приходится еще и повреждения залечивать, которые он сам себе и наносит. Но одно дело тренировки, а другое дело жить в таком режиме, причем, когда Палатенцо от меня отставало, оно начинало заниматься своими делами: бесконечные переговоры по телефону, репетиция роли (монотонный голос бубнит один и тот же текст раз за разом), срочные вызовы (вывозы) этой полупрозрачной белой заразы куда-то в Стакомск, где она будет болтаться на воздусях, восхищая нужных товарищей или там октябрят каких!

Тихо читать и учиться? Этим она теперь занимается, когда я сплю.

— Кто такая Па… полотенце, а, Изотов? — ледяной знакомый голос выморозил каждый волосок на моей заднице, когда я, увлеченный разговором, влекся уже мимо проходной на свежий воздух.

Правда, раздражения скопилось уже достаточно, а раз Вадим испуганной стокилограммовой мышью проворно ушуршал вперед…

— Ваша ненаглядная доченька, товарищ майор, — заворчал я, разворачивая к стоящей около слегка напряженной бабы Цао Окалины старшей, — Вы к ней? Родительский визит? Отлично. Уговорите её сбавить обороты, иначе я за себя не отвечаю!

— И что ты ей сделаешь? — с откровенным ехидством спросила меня валькирия, даже теряя часть гранитномордости своего совершенного лица в ожидании ответа.

— Паспорт обоссу! — спокойно и вдумчиво выдал я давно заготовленный ультиматум, а затем, насладившись в секунду выражением лица непосредственного начальника (а мы не на службе!), гордо вышел победителем из здания.

Передо мной лежал целый Стакомск, а впереди была еще почти целая суббота, которую я мог провести так, как душе угодно. Хотя нет, кто меня с Коморской выпустит вне режима? Ладно, хоть по парку прогуляюсь.

Этим планам не суждено было сбыться. Внизу, прямо у ступенек основного здания общаги, неприкаянно мучилась удивительно одетая Цао Янлинь. На смуглом коричневом теле девушки болтался легкий белый сарафан до колен (у меня нервно дёрнулся измученный обилием белого глаз), а на недовольном челе прекрасной китаянки шёл какой-то не особо приятный ей мыслительный процесс. Увидев меня, Янлинь неожиданно широко раскрыла глаза и замерла, правда, быстро оттаяв и начав делать руками подзывающие жесты. Причем даже улыбнулась, чего я от нее никогда еще не видел. Приятная улыбка, правда кривенькая такая. Сразу видно, не привыкла она к такому мимическому упражнению. Тоже этим похвастаться не могу.

Как говорится: если знакомая женщина тебе улыбается, то ей от тебя что-то нужно.

— Идём со мной! — тут же потребовали от меня, вцепившись в локоть, — Мне нужен проводник! И носить!

«А мне нужно знать, что за компьютеры стоят у тебя в боковых комнатах и чему ты можешь меня научить», — цинично подумал я, отвечая девушке согласием. Почему бы не помочь? Планов-то никаких, я просто хочу вырваться из круга вечного стресса, в котором меня бьют током, засасывают в вытяжку, заставляют зубрить как проклятого, а еще и просыпаться от кошмаров. Причем, разных! В ранних версиях меня просто сдувает ветром, в поздних — расстреливают за то, что перепугал насмерть детский сад, куда случайно занесло. Ветром.

Кроме того, если мои подозрения верны и Янлинь шарит в компьютерах, то она становится бесценной знакомой. Я, в отличие от обычных наивных студентов, хорошо поживший циник, понимающий, что программа ВУЗ-а дает крайне мало знаний по определенным актуальным специальностям. То есть, те языки программирования, что мы начнем изучать на следующем курсе, уже считаются отсталыми в широких масштабах прогрессивного чебуречества. Знакомство с практикующим топтателем кнопок, который сможет мне популярно объяснить, как эффективно использовать мой домашний компьютер, какие языки и среды сейчас актуальны — очень важно. А как с Цао-младшей поговорить, когда мы только трахаемся наедине? И, самое главное, что ей предложить? Как заинтересовать? Сексом, что ли? Не смешите мою прическу, она сегодня и так топорщится на удивление разнообразно.

То-то и оно.

Девушка мухой заскочила назад в общагу, вылетев из нее буквально через минуту под скрипучий вопль собственной бабки, но с добычей в виде белой женской сумки. Успела лишь развернуться и что-то вякнуть на китайском, как из раскрытой двери вылетело что-то маленькое, шлепнув Янлинь по лбу. Та, демонстрируя отличные рефлексы, это что-то поймала, а затем приладила к груди. Красная нашивка с буквой «К», у меня такая же на куртке пришпилена, но у девушки хотя бы смотрится. Сделав какой-то китайский, но точно неприличный жест в сторону двери, младшая Цао вызвала из здания еще один раздраженный вопль, а затем, гордо и резко развернувшись на месте так, что я в кои-то веки увидел на ней нижнее белье, рванула в сторону парка. Я поспешил за спутницей, предвкушая веселую поездку.

Так и оказалось. С территории улицы нас выпустили, кстати, вообще без проблем, но это лишь благодаря китаянке, становящейся чем дальше, тем загадочнее.

В битком набитом автобусе было тесно, как черт его знает где. Зажав Янлинь в козырном заднем углу, который для прекрасной девушки освободил какой-то простофиля, позволив ей вцепиться в меня и затащить туда же (загородившись таким образом от всего мира и простофили в частности). Жарко было адски, трястись нужно было долго, но я этого почти не ощущал, испытывая натуральный приступ счастья.

Видите ли, дорогая моя несуществующая публика, я из тех людей, которые и в прошлой жизни скучали по всему советскому. Может быть это из-за того, что в Союзе тогда прошли мои детские года, когда трава была особенно зелена и душиста, а может, и из-за того, что старые больные мозги, изнасилованные многими годами рекламы, тоннами фильмов и бездарных книг, мультиками, играми и прочим аниме, просто слишком сильно уставали от перенасыщенной информацией жизни, скучая по тому времени, когда ты шёл в магазин и покупал там хлеб, не задумываясь о том, какого качества будет этот несчастный батон просто потому, что он практически не имел шансов быть плохим. Когда покупал сигареты из табака, а не из сушеной травы, пропитанной какой-то дрянью, когда дома не были обезображены рекламными щитами, а дворы домов не были засраны сотнями частных автомобилей.

Ирония судьбы в том, что моя мечта сбылась. Я переродился в параллельной или хрен там знает какой реальности, получил новую жизнь, новый шанс! И что? Мне идёт 19-ый год и я впервые еду с девушкой в общественном транспорте. Понимаете? Нифига вы не понимаете. Не можете понять, каково это — быть тем, от кого люди всю жизнь шарахались. Даже если ты упоротый интроверт, всё равно какое-то общение должно быть, иначе ты просто свихнешься, варясь в собственном соку. Потеряешь социальную ориентацию, утратишь чувство нормы. Даже если твоему сознанию уже больше 40 лет.

Поэтому и помогал я дуре-Иришке по всему сиротскому дому. Даже радовался, что её жажда халявы больше, чем стервозный характер и естественное отторжение от моей внешности. Да и что скрывать, думал, что так всю жизнь проживу.

А теперь? Еду как белый человек! Люди, конечно, пялятся на прическу, похожую на взбесившегося ежа, рассматривают тени вокруг глаз, но уже без той подспудной враждебности, с которой на меня смотрели раньше. Нет настороженности, нет готовности к конфликту, нет нетерпеливого желания поскорее от меня избавиться. Хорошо же. Правда, есть шанс, что КАПНИМ на мне внезапно сдохнет, я от неожиданности превращусь в туман и, перед тем как вынестись в настежь открытые люки этого душного гроба и раствориться навеки в атмосфере, запугаю до обосрамсов все автобусное население.

Нормально. Относительно.

В тяжелой кожаной куртке и тонком свитере я взопрел как последняя сволочь, но деваться было некуда. Других шмоток, закрывающих ограничивающий костюм, не завезли, а покупать не было времени. Голова даже немного кружилась от автобусной атмосферы, а еще тревожила Янлинь, начавшая ко мне принюхиваться с отчетливо выраженным и уже хорошо знакомым мне интересом.

— Эй! — меня схватили за плечо, — Ты чего девочку зажал?! Ой…

Наглая рука, ощутившая под кожей куртки угловатую сталь экзоскелета, ощутимо потеряла в хватке. Полуобернувшись, я увидел здорового, румяного и нахального мордой парня в гимнастёрке, застрявшего в когнитивном диссонансе. С одной стороны, поведенческая инерция неумолимо толкала его продолжить подкат к красивой как куколка китаянке, а с другой стороны был очень непонятный я с какими-то включениями под курткой.

— Недавно в городе? — вымученно улыбнувшись от жары, спросил я, стирая свободной ладонью пот со лба.

— А тебе ч… Третий месяц, — окончательно потерялся детина.

— Не распускай руки! — строго погрозила пальцем высунувшаяся Янлинь, — Потеряешь!

— Кого? — затупил парень, уставившись на неё, как на седьмое чудо света.

Диалог на этом оборвался, так как на остановке народ начал массово выходить, а до самца в гимнастерке добрался некто худой, бледный и в висящих мешком вещах, тут же оттащив парня куда подальше и начав тому страстно шептать на толстые уши здоровяка всякие полезные вещи.

Неосапам вовсе не обязательно применять свои способности, чтобы набить кому-то рожу. Мы не просто здоровее, быстрее и сильнее нормального человека, наши тела даже в спокойном состоянии куда ближе к физическому пику тонуса организма. Этот кадет, явно являющийся нормальным человеком, еще этого не понимает. Мальчишеские драки, выяснение отношений, разборки — из-за этого погибает или попадает в тюрьму до 7 процентов молодых неосапиантов. Но если нормальный угрожает неогену смертью или увечьями, то… да. Руки действительно могут оборвать или надломить. Неосапианты давно и надежно отучают советскую молодежь от пагубной привычки размахивать кулаками. Нечто подобное было в моем мире, правда, там американские детишки приходили в школу со стволами, делая своим обидчикам похохотать, но там таких акций было маловато для воспитательного эффекта. А вот в Стакомске юные гопники и любители мордобоя быстро кончились как вид.

Из автобуса мы вывались двумя взъерошенными зомби, волочащими ноги к спасительному ларьку с квасом. Сердобольная пышная девушка в халате, обслуживающая реанимационный агрегат, аж начала наливать заранее, пока мы еще пёрлись к ней. Причем даже подскочила к китаянке, что-то тараторя той на ухо, пока Янлинь жадным вампиром присасывалась к кружке. Я же не обращал внимания вообще ни на что, кроме своей литровой прелести, чувствуя, как желудок, обмотавшись иссохшими кишками, подпрыгивает, ловя ледяные капли долгожданной жидкости. Лишь потом, кое-как объяснив, что хочу добавки и отправив пышку заниматься второй порцией, я понял, почему она сорвалась к Янлинь — взмокший от пота сарафан девушки, прилипший к ее телу, очень много чего откровенного поначалу демонстрировал. Впрочем, сохла она быстро.

— Ну и жара, ну и жара…, — приговаривала раздатчица, качая головой и наполняя нам уже по третьей кружке, — Вы это… не лопнете?

— Я-то нет, — поделился я мыслями с подательницей прохладных благ, — А вот куда в неё три литра влезло…

За что и удостоился возмущенного китайского взгляда.

А потом мы пошли. Прямо ногами и по улице, в неведомые дали. В какие именно — мне было сугубо фиолетово, так как несмотря на всю жару, неудобство КАПНИМ-а и духоту косухи, в которой можно было бы и морозы пережить, я наслаждался жизнью. Вокруг был Стакомск, вокруг был Советский Союз, вокруг был ранний сентябрь.

Люди с удивительно беззаботными мордами лица, топающие по своим делам. Они же, идущие парами и тройками, оживленно переговаривающиеся и жестикулирующие. Улыбки. Как давно я не видел улыбок на улицах. В другой жизни, в другом времени? Возможно, ведь помнится мне, что люди вроде когда-то улыбались и разговаривали друг с другом, а не шли, уткнувшись в экраны смартфонов, поглощенные общением с куда более удобными собеседниками. Те, кого можно в любой момент отключить, куда удобнее, конечно. А еще их не нужно звать в гости, угощать, провожать, ходить самим. А если можно обойтись смайликом, то зачем напрягать столько мимических мышц на голове?

Правда, с моей рожей не поулыбаешься приятно. Вот разных поганых улыбок у меня целый арсенал, но добрых не завезли. Увы и ах. Впрочем, я как-то привык плясать от того, что есть, а не жалеть о том, чего нету. Ну нету и нету. Никто не обещал, что будет.

В конце прогулки, длившейся минут двадцать, нас ждала стена, наподобие той, у которой и стояла «Жасминная тень», только не внешняя, а внутренняя.

— Районная стена Стакомска, — коротко пояснила китаянка, беря меня на буксир и таща к чему-то, очень похожему на вход в метро, откуда то и дело выходили люди с большими сумками, — За ней китайская часть.

— Мы туда? — удивился я, предвкушая новые впечатления и стремясь увидеть китайский быт.

— Нет. Мы сюда, — девичий палец уверенно ткнул в подземный спуск, — Идём!

Это оказался подземный базар. Хотя нет, неправильно… Это оказалась опломбированная станция метро, которую приспособили под местную «горбушку». Вроде бы даже конечная, потому как места тут было удивительно много. И продавцов с лотками тоже.

— Это вообще легально? — хмыкнул я, с любопытством вертя головой по сторонам и наслаждаясь могучим подземным сквозняком, насколько свирепым, что у каждого продавана на его лотке в обязательном порядке наличествовали четыре кирпича, удерживающие целлофановую пленку во избежание сдутий всего подряд к ядрене фене.

— Нелегально! — фыркнула китайская девушка, нахально притираясь ко мне задом вплотную, перехватывая сумку обеими руками, — Идем!

Суть телодвижений Янлинь была прозрачна как слеза младенца — сквознячище пёр такой, что легонький белый сарафан с девушки вполне мог содрать целиком, так что она использовала меня и сумку для уменьшения риска собственному целомудрию. Под понимающими взглядами продаванов, на чьих физиономиях было мало как славянского, так и законопослушного, мы и посеменили вглубь этих торговых катакомб.

К покупке предлагалось разное и всякое. На входе люди зарабатывали сквозняк и перелом чувства вкуса об кислотно-яркую синтетику обуви и шмоток, жадно мяли эротические журналы, задумчиво внюхивались в адскую резину каких-то кроссовок, похожих на опухшие галоши. Дальше, за этим химозным адищем следовали товары посерьезнее, по крайней мере, на вид. Тостеры, магнитофоны, радиаторы, фонарики модные. Видеомагнитофоны и видеокассеты, в том числе и мохнатая-мохнатая порнуха. Пылесосы хрупкие, красивые, импортные. Я с мордой ящиком топал вперед, заставляя китаянку недоверчиво на меня время от времени коситься. В одном месте лица, правда, чуть не уронил, увидев легендарный плеер для аудиокассет, но даже цену не спросил. Ясно же как день, что цены тут конские, ибо всё не просто дефицит, а роскошь неумеренная. Да и не люблю музыку слушать в наушниках, а к понтам не приучен. Хотя… на будущее запомню, где эти плееры лежат. На светлое будущее.

Которое всегда впереди. Черт… ну легендарный же плеер! Хочу!

Ааатставить!

В самом конце, миновав целую стойку брякающих на ветру и фальшивых как моя вера в будущее катан и вакидзаси, продавец которых, старый сморщенный узбек, кутающийся в полушубок, был то ли мертв, то ли во сне, мы, под руководством китайского товарища Цао заглянули в узкое ответвление, навроде прохода к сортиру. Он им не было, а вмещало в себя некоего товарища, чрезвычайно обильного телом, но непонятного национальностью. То ли казах, то ли туркмен, то ли монгол… В общем, двухметровый дядя хорошо так за 150 кг, занимая весь, собственно, проход, смотрел на нас, как Ленин на буржуазию своими узкими и алчными очами. Но недолго. Остановившаяся Янлинь большим пальцем ткнула в свою грудную клетку с нашивкой в виде буквы «К», и этого оказалось вполне достаточно, чтобы гигант, совершенно не меняясь в своем луноликом лице, отшагнул в боковой проход, открывая нам доступ к двери за своей спиной.

Туда мы и пропёрлись, попутно отлипая друг от друга. Не дуло.

— А…, теперь понял, — покивал я, озирая скрытую часть черного рынка антисоветских капиталистических товаров массового потребления. Покупателей, бродящих с задумчивым видом, тут не было совершенно.

— Правда? — обернувшись, Янлинь с удивлением обозрела мою худую и бледную физиономию, — Что ты понял?

— Ну, вон то, — тыкнул я затылком назад, — Оно так и так где-нибудь бы продавалось, верно? Всегда тащили такой контрафакт. А вот то, что здесь, оно не для всех… и на официальном уровне как бы не существует, да? Но используется.

— Слишком умный, — поставила мне диагноз девушка, — Подозрительно. Идём!

И мы пошли. Между могучих блоков чуть ли не фабричных принтеров, сканеров и пузатеньких мониторов. Мимо целого ряда внушительных толстых ноутбуков и даже моноблоков, за которыми орлиными взорами присматривали аж несколько узкоглазых товарищей неясной национальности, но отчетливо агрессивной фактуры. Материнские платы, оперативная память, звуковые карты, сетевые карты, процессоры, блоки питания, вязанки проводов и шлейфов, фильтры, клавиатуры, трекболы…

Запах… свежего доброго-старого пластика из времен, когда клавиатурой можно было убить, а из сошкрябанной с шарика мыши дряни сварить неплохой супец.

Янлинь на мою блаженную физиономию покосилась вообще как-то диковато, но осуждать я её не стал. Что может понимать обычная простая советская китайская неосапиантка-хакерша-нимфоманка в чувствах парии-перерожденца, для которого эти волшебные запахи есть аромат его первого счастливого детства? Пока простые презренные смертные гоняли в футбол и набивали себе синяки, я высшим существом водил по экрану курсором, истребляя напавших на Землю пришельцев или освобождая с помощью наемников волшебный остров с волшебными растениями…

— Вот! — мне в руки были впихнут мелко исписанный лист формата А4 и к нему в придачу… целая нераспечатанная пачка двадцатипятирублёвок, — Иди в кабинет номер «3»! Пусть всё положат по списку! Проверь! Я тоже проверю! Машину закажи. Пи-ро-жок! Понял? А я туда!

Куда туда? Посмотрев, куда намылилась мелкая смуглая диктаторша, я чуть не взвыл от досады. В направление пальца девочки, только что выдавшей мне на голубом глазу два с половиной косаря советских рублей, стояли стеллажи с литературой определенно компьютерного рода и толка, а также целые залежи подписанных дискет! Тройки и пятёрки, явно с программами!

— Штош ты не сказала, куда идём! — тоскливо взвыл я, глядя на это богатство и вспоминая плеер, — Я б деньги с собой взял!

— Зачем? — удивленно наклонила голову набок девушка, — Это не те журналы! «Плей-бой» на входе!

— Сама ты плей… гёрл! Я на программиста учусь! — опустошенно выдохнул я, коротко объясняя непонятливой китайской публике о пролетающей мимо меня возможности купить нечто полезное и актуальное.

— Для тебя бесполезно! — отбрили меня с пренебрежительным взмахом рукой, — Всё на английском! И китайском! И…

— Я знаю английский!

О, снова выпала в осадок. Аж глазки в кучку собрала. Стоит прямо такая миленькая, губками плямкает, глазками хлопает. Прелесть, а не девушка. Куколка, буквально. Зато трахается, как разгневанная кошка из тазика с водой вырывается, только наоборот. Если б только со мной, была бы вообще идеалом. Правда, еще и чебуреки есть. Нельзя хотеть замуж женщину, не зная, как она делает чебуреки. Всё проходит, чебуреки остаются. И любовь к ним вечна. Чебуреки скрепят любые мои отношения. Три вещи вечны: смерть, желание иметь более мощный компьютер… и чебуреки.

— Я что-нибудь придумаю, — наконец, разродилась дочь китайской земли, — Дома есть. Иди в кабинет! Проверь все! Скажи про машину! Пи-ро-жок!

И удалилась задумчивым слегка деревянным шагом под заинтересованными взглядами окружающего нас делового узкоглазия.

А я что? Сунул в карман пачку денег, которую простой советский работяга заработал бы лишь года за полтора, да пошёл в озвученный кабинет, на двери которого была лишь аккуратно нанесенная белая краска, да цифра «3». Постучал вежливенько, а затем и вдвинулся внутрь… чтобы увидеть перед собой склонившегося в поклоне с руками по швам человека. Тот, впрочем, быстро разогнулся, блеснув очками и улыбкой, а я как-то сразу понял, зачем меня вообще взяли с собой.

На мой лист хищно и вежливо смотрел, продолжая несмело улыбаться, самый настоящий японец.

Глава 15. Шахтёрская канарейка

— С твоей пассивной экспатией понятно, что ничего не понятно, Изотов. Ясно лишь что мозголомам надо от тебя держаться подальше. Что у тебя с первой способностью? В деталях.

— Я превращаюсь в псевдоматериальный неоднородный туман, которым почти не могу управлять.

— Изотов… я это и прочесть могла. Что ты ощущаешь?

— Ощущаю, что меня нельзя ударить током, Нелла Аркадьевна!

На самом деле всё куда больше и глубже, но меня раздражает как окружающие замалчивают милую особенность Палатенца меня долбать этим самым электричеством. Безэмоциональная полупрозрачная засранка слишком привыкла, что ей дуют в жопу все эти режиссеры, заслуженные артисты, иностранцы и прочая околокиношная публика, ну а кому есть дело до Вити? Никому. Саму Юльку тоже хрен обвинишь — способ стимуляции работает? Работает. А если работает, то надо применять. Вот и приходиться говниться.

Вообще, я уже из-за своих способностей фобию приобрел, причем нешуточную. Боюсь теперь пылесосов. Сильно очень. Ощущение, когда тебя, только что занимавшего целую комнату и при этом испытывающего определенное ощущение тесноты, трамбует в мешок на четыре литра… бррр. Врагу не пожелаешь. Я после этого скукоживания матом два часа разговаривал и чай хлестал как не в себя. Представьте себе, почтенная несуществующая публика, как будто бы вас втягивает в себя собственный анус? Да-да, вот это самое колечко мышц, которое вы можете сжать и частично расслабить. Вооот, а теперь представьте, что у вас там всё. Руки, ноги, глаза, уши. Всё в колечке жопы!

Кошмар. Одна радость — пылесосу приходит каюк. Не выдерживает его конструкция моей тяжести.

А так да, ощущаю всё в пределах своего «тела». Одновременно вижу, слышу, осязаю. Если сосредоточусь и захочу, то могу даже понюхать или ощутить вкус. Это еще не всё, скорее забавные мелочи. Основная прелесть смены состояний в том, что происходит с разумом. А именно — я сам становлюсь как Палатенцо, то есть, на меня прекращают действовать эмоции. Инерция остается, да, то есть разумом я злюсь, радуюсь, возмущен и так далее, эмоциональные процессы прорабатываются, но новым возникать неоткуда. Отсюда и родилось первое полезное применение этой способности.

Пришёл я, значит, с лекций, тетрадки положил, душ принял, пожрать разогрел, разогретое сожрал, с Юлькой погавкался, а затем чаю сделал, и к себе в комнату. Там я раздеваюсь догола как какой-то там извращенец, а после этого начинаю читать себе лекции. И раз в пять минут становлюсь туманом на краткий промежуток времени. Информация запоминается и прорабатывается просто на «ура»! И это только то, что могу сейчас. Потенциал у моей туманной трансформации по словам Нины Валерьевны был ого-го какой. Но надо было работать над собой. Много.

— Знаешь, Изотов…, — надо мной воздвиглась, иначе и не скажешь, внушающая оторопь фигура валькирии, чьи длинные роскошные волосы с такого угла зрения казались хищными змеями, нацелившимися мне в лицо, — Знаешь, чьи дела чаще всего попадают мне на стол? В очередь на ликвидацию? Дела умников. Не настоящих «злыдней», даже не двинутых «доброхотов» и не «гнильцов», а сраных умников. Знаешь, почему? Потому что эти умники замалчивают некоторые из своих способностей. Желают оставить в тайне. Но потом, в один прекрасный момент, пользуются этими способностями. Не тренированными, не оцененными, неизвестными. Знаешь, какой процент жертв среди невинных советских граждан приходится на таких умников?

— А зачем вы это мне говорите, а? — прищурился по-ленински я на блондинку меж её грудей, — На что это вы намекаете? Думаете, в моем положении что-то скрывать есть хоть какой-то смысл?

— Ты мне скажи, Изотов, — мрачно сверкнула на меня женщина предгрозовым фронтом глаз.

Я почувствовал, как крышу снова слегка уносит, как в тот раз, когда эти милые люди едва не устроили мне сеанс вивисекции. Не то чтобы срывает прямо планку так, что я готов укусить эту смертоносную женщину за сиську, но достаточно, для того чтобы гнусно ухмыльнуться, а затем прочеканить пару фраз, глядя матёрой государственной убийце, поселившей меня с невыносимым живым шокером, прямо в глаза:

— Ни хрена вы, Нелла свет Аркадьевна, не верите, что я что-то буду скрывать! Вас, товарищ майор, я просто бешу тем, что не трясусь в вашем присутствии, а продолжаю думать и существовать! И здраво принимать решения, вместо того чтобы прыгать перед вами на задних лапках! Вне рабочего дня и трудовых отношений, конечно. Ну и Палатенцо…

Сперва мне показалось, что майор мне двинула. Небо и земля поменялись местами, ориентация тоже ушла подышать, а в себя я пришёл лежа на полу и дыша через раз, наслаждаясь вертолетами и конвульсивным подёргиванием ног. Позже, конечно, понял, что мне просто отвесили колоссальнейший по своей мощи щелбан, но перед этим, рассматривая злющую как подпаленная анаконда женщину, нависшую надо мной дамокловым кирпичом, я всё-таки упрямо закончил:

— Хватит относиться к ней, как к калеке! Палатенцо не инвалид! Но бездушная зараза! Я даже знаю, в кого…

Бам!

Кто выключил свет?

— Ты что, новую способность открыл?! — отшатнулся через несколько часов от задумчиво пялящегося в зеркало меня рыжий Димка Расстогин, — Откуда рога?! Зачем?

Дело было в коридоре общаги, где кроме хорошего освещения еще и было зеркало, но не было Юльки.

— Во славу Сатаны, конечно же…, — пробормотал я, морщась и гладя пальцем одну из шикарных красных шишек на лбу. Была она вытянутая, вспухшая, вполне похожая на рог. На другой стороне лба была её сестра-близнец.

— Верить в богов ненаучно и антисоветски! — опасливо сказал как-то чуть не убивший меня рыжий, делая пару шагов назад.

— Да в жопу богов и прочее, — показал я свою твердую натуру комсомольца и коммуниста, — Ты мне вот что скажи, Дмитрий Батькович… ты водку пьешь?

— А тебе зачем? — проявил бдительность сосед.

— Терапия, — важно объяснил я ему, — Давай нажремся. Может, попустит тебя. А то бегаешь от меня как цыган от милиции. И глаз у тебя дёргается. Я ж вижу.

— Хм, — озадачился сосед, — А давай попробуем. Только чур, сидишь напротив меня!

— Заметано.

И мы нажрались. Хорошо выходные закончились.

Начались они тоже, в общем-то, здорово. Сгоняв с Янлинь за покупками и побыв посредником между девушкой и японцем, которых нормальные китайцы, в общем-то, не переносят, я помог ей затащить закупленное железо из машины в комнату, где и был подвергнут экспресс-допросу на тему того, что я вообще знаю о сетях, о языках и о компьютерах. Приобретя в глазах китаянки статус лишь слегка отличный от мелкого ползающего насекомого в мире информатики, я, униженный и оскорбленный, собрался до дому до хаты, но был решительно остановлен уже полностью раздетой девушкой. Потом было много русско-китайского секса, причем столько, что я почти не вывез, рухнув на пол в зале своей квартиры мешком желе и не реагируя даже на побудительные удары шоком от Юльки. Видимо, Палатенцу что-то показалось странным, потому как оно звякнуло маман, и та вызвала меня с утра на ковер, где нудно имела мозги странными вопросами и инсинуациями, что закончилось перепалкой и двумя щелбанами.

Ну а потом да, нажрались с Димкой. Тот даже поплакал немножко под занавес, жалуясь мне на страшного меня. Что сказать, выходные прошли образцово-идеально, за исключением того, что я сам никому в морду не дал. Ну хоть получил, и на этом спасибо.

Понедельник стал днём тяжелым. Именно в этот далеко не прекрасный день в светлую голову милейшей Нины Валерьевны Молоко пришла идея дать некоей девушке-призраку задание, дабы она стимулировала Витю Изотова на упражнения. Заключались те в постоянной и резкой смене форм. Туда-сюда, туда-сюда… Как оказалось, у меня есть внутренний лимит на количество преобразований, и когда он исчерпывается, ощущения, возникающие что в теле, что в состоянии тумана, крайне далеки от приятных. Довольно странно было испытывать дискомфорт, пребывая, по сути, вне чувств нормального тела, но только поначалу. Потом все сменилось чистым страданием, от которого я банальным образом свалил, облаяв Палатенцо неприличными словами. Из-за чего теперь на входной двери, защитившей мой зад, красуется нехилая подпалина с внутренней стороны. Наружу Юля не выбиралась без очень веского повода.

Дальше для измученного меня, щеголяющего в растянутых трико и майке-алкоголичке (и экзоскелете!), вечер стал еще менее томным, так как на траве перед главным входом «Жасминной тени» были расстелены одеялки, на которых восседала и возлежала неслабая часть женского населения общаги, вовсю расслабляясь чаем, бутербродами и сплетнями.

Концентратом негатива меня едва не сшибло с ног. Около десятка девчонок, прекратив разговоры, уставились на меня с ярко-выраженными нехорошими эмоциями, вовсю транслируя своё общее пожелание Вите уползти в кусты и там сдохнуть, желательно в муках. Печально вздохнув, я пошёл от враждебно настроенной фракции куда подальше, на турники, чувствуя, как за моей спиной шуршит чешуя и капает яд с клыков.

Гендерный конфликт в общаге процветал, невзирая на все заветы Ильича. Виной была, конечно, Цао Янлинь, мало того, что миниатюрная и красивая, так и еще и раздающая эту красоту направо и налево. Для девушек с Коморской подобное было как нож в спину и даже пониже. Может быть, даже серп. Зазубренный. Причины мне объяснил бывший ловелас Паша, проявивший неожиданную вдумчивость в исследовании этой темы.

Первым, что следует принимать во внимание женского вопроса среди неосапиантов, это силы. Если ты можешь сменить цвет волос или гладить белье ладонью, то силами это не считается что у нормальных людей, что у неогенов. Так, забавная особенность. Но какой мужиковый мужик захочет иметь дело с девушкой, способной стрелять из глаз лучами или поднять трактор? Не говоря уже о жестокой правде, что девушкой бесплодной, ибо шансы на зачатие — бич неосапов, неразрешимая их проблема.

Но, как ни странно, этот чисто психологический фактор легко преодолевался. Куда хуже было с физиологическим. Неосапы сильнее, здоровее, крепче. Обычная девушка-адаптантка, даже без каких-либо физических преобразований, обладает силой и выносливостью близкими к взрослому мужчине, занимающемуся спортом и находящемуся в тонусе. А если неосапиант занимается физическими упражнениями, развивает свое тело и укрепляет дух, то показатели растут дальше, как и мышечная масса…

Что-то я снова залип. Надеюсь, девчонки на меня не смотрели? А не, вон у некоторых глаз дергается, видимо снова КАПНИМ не до конца сработал. Гм, нельзя мне на людях задумываться. Отойду подальше.

Так вот, гендерная проблема. Если хорошая советская девушка, которая правильно кушает и ведет активный образ жизни, представляет из себя «кровь с молоком», то неосапиантка — «кровищу с молочищем»! Мощь! Сила! Сиськи! Нелла Аркадьевна ведь не просто так такая здоровая, это не мутация… наверное. Она, как военный человек, регулярно качается, тренируется, организм реагирует, и, в итоге, я имею дело с двухметровым титаном, способным легким щелбаном сбить с копыт мои 90 кг в экзоскелете.

И какие шансы у простой девушки с Коморской найти себе парня?

Ноль. Вне улицы? Ниже нуля! Даже невзирая на Янлинь, которую просто удобно обвинять во всех смертных грехах. И да, я говорил про простых, то есть тех, у кого изменений во внешности, отличающих их от обыкновенного человека, не так уж и много. А на одеялках половина таким похвастаться не могла. Вообще Салиновский рассказывал, что у девчонок прямо курсы специальные есть, на которых им объясняют, в чем отличие между ними и простыми гражданами, а заодно и утешают, что, мол, суженого найти можно всем. Даже если ты в зеленой чешуе и любишь лазить по стенам. Ну, разумеется, если твоя физиология вообще позволяет желать другого человека, чего уж там.

В общем, холодная тут война, где «похотливые козлы, не ценящие богатого духовного мира» стараются держаться подальше от «здоровенных нетраханных стерв, способных обосрать с ног до головы». А я в этом противостоянии мразь последняя, ибо мало того, что с китаянкой зажигаю, так еще и живу с признанной красавицей всего советского союза, товарищем Окалиной Юлией Игоревной! И этим девочкам совершенно по барабану, что Палатенцо безэмоциональный призрак, то есть разумное существо, но без эмоций в душе и отверстий для любви в теле!

Тьфу на них!

Интерлюдия

«430 кг.»

Светящийся на потолке индикатор раздражал. Она продолжала планомерно поднимать и опускать груз, не сводя взгляда с этой надписи. Четыреста тридцать, всего лишь. Больше нельзя, если она хочет работать дальше тем, кем работает. Увеличить нагрузку до серьезной, всласть вымотаться… мечты-мечты. Нельзя.

Даже адаптантам. Организм расценивает сверхнагрузки как руководство к действию и растёт дальше. А ей уже некуда.

Цифры на потолке загорелись красным, механизм тут же автоматически зафиксировал штангу в верхнем положении, заставляя Неллу зло выдохнуть и встать с лежака. Как наркоманку на лечении держат, на сниженных дозах! Зла не хватает. Единственное, что разрешается, так это недосып, но и то умеренный, чтобы мозги работали.

Она прошла в душ и резко выкрутила вентиль горячей воды на полную. Зарычала от боли и удовольствия, чувствуя тугие струи кипятка, тут же ошпарившие её тело. Только так. Только максимально горячая вода. Всегда. Мало кто знал, насколько Нелла Аркадьевна Окалина, гроза неогенов Стакомска, ненавидит и боится холодную воду. Больше, конечно, ненавидит, но… да, ненавидит. До потери контроля над собой. Чтобы только выгнать из головы воспоминание, ей нужно минут двадцать стоять под почти кипятком. Еще одна причина держаться за работу руками и ногами. Нигде больше такого нет, чтобы раз — и горячоооо…

Через час она, одетая, спокойная и сосредоточенная, сверлила взглядом сидящего напротив неё человека. Тот нервничал, периодически бессмысленно перелистывая содержимое толстой папки, находящейся у него на коленях.

— Насрать на обхссников, — наконец, выдала вердикт Нелла, — Пусть роют вместе с гэбистами. У меня не ищейки, у меня забойщики. Найдут, выдвинемся. Как всегда. Что не хватает им людей, так это не наши проблемы. Не по профилю, так им и передай.

— Передам, — быстро кивнул её собеседник, — А Луков…

— Пускай идёт в свой отпуск, он заколебал, — устало и обреченно махнула Нелла рукой, — Парни на него жалуются. Что не выезд, то он ***дит об отпуске заслуженном. Вот ***дит и ***дит. Ему уже три бригады лицо сломать хотят. На*** его! Позовешь Слодзинского из Первого района, тот все равно ***м груши околачивает.

— Может, премию Лукову порезать? — почти заискивающе спросили у неё.

— Жопу себе порежь, Темеев, — ласково оскалилась майор, — Луков, конечно, говно, но он наше говно! Воняет, но по делу и закону… чем и раздражает. Кое-кого мне этим напоминает. Ты знаешь кого. Давай колись, что у тебя по говнюку Изотову?

Почти минуту они мерялись взглядами. Хищно-заинтересованный у Окалины и нервно-сосредоточенный у её подчиненного. Никакого давления на этот раз.

— Вы меня послали собрать неофициалку, я собрал, — наконец говорит Анатолий Темеев, носящий звание старшего лейтенанта и личного порученца товарища майора, — Потом… еще собрал. А потом еще. Знаете, что было потом…?

— Не тяни кота за яйца, Толь. Не испытывай моего терпения, — рыкает нетерпеливо женщина.

— В общем, Нелла Аркадьевна, — устало выдыхает человек, явно не найдя нужный тон, — Этой неофициалки до ммматери. Мы думали, что Ожегов — это…

— Он что, еще кого-то кончил?! — перебивает изумленно женщина.

— Хуже…, — кривится в неподдельном отвращении старлей, — Он Симулянт.

— Я тебе сейчас двину, дурака кусок, — сулит ему начальство, — Кончай придуриваться.

— Да не придуриваюсь я! — повышает голос Темеев, — Этот кадр… я просто не знаю, с чего начать! Он прямо легенда какая-то! Только наоборот!

— Слышь ты…, — привстает с места блондинка, явно намереваясь воплотить угрозу в жизнь. Вообще, товарищ майор крайне редко превышает свои полномочия, но в этом деле у неё огромная личная заинтересованность. Анатолий Темеев это знает, поэтому угроза физической расправы представляет для него ясную перспективу. И старлей чувствует, что пришла пора спасать собственную шкуру.

— Три человека из-за него попали в дурку! — ошарашивает он начальницу, — Старший аналитик какого-то московского отдела, секретность выше крыши, психиатр из второй Неонки, у дядьки степеней было как у дурака фантиков. И стажёр кгбшный. Чисто по наружке.

— Это как? — садится на место заинтригованная женщина.

— А вот так! На Симулянте обкатывали молодняк наружки. Курсами. За ним, Нелла Аркадьевна, наблюдали чуть ли не с рождения. Сначала профессионалы, затем дрочили молодняк. Нервные срывы там были нормой. В верхах тоже.

— Причины. Четко и ясно, товарищ старший лейтенант.

— Не получится, товарищ майор! Судите сами. Мальчишка из детского дома, потом перевели в сиротский. С его пассивным отторжением до активации ему не оставалось ничего кроме как учиться. Только учиться. Когда он на рыбалку выезжал, за ним до 30 человек наблюдали. Вся жизнь «от» и «до» как на ладони. А психопортрет минимум сорокалетнего! Речь, повадки, распределение бюджета своего сиротского, поведение среди сверстников, все слишком взвешено, слишком разумно, слишком… ну вы поняли.

— Я ни-хе-ра не поняла.

— Его считали Предиктором, — наконец, сделал вид, что сдался мужчина, — Тем самым, настоящим. У Радина протоколов бесед жопой жуй. Изотов очень уверенно рассуждал о технологиях будущего, но непрофессионально, обрывочно. На этом аналитик как раз кукукнулся. Утверждал, что спрогнозировать технологии, разработанные для потребления и развлечения пацан просто не мог. Предпосылок не просто мало, а они почти отсутствуют. Предсказание в таком случае несбыточно, так как не только мы, но и все страны мира сейчас работаем над… серьезной техникой. Связь, аналитика, расчетные мощности, спутники, детекторы, контроль неосапов. Он же описывал в основном технологии сугубо развлекательного, личного спектра, которыми ни одна здравомыслящая страна, имеющая ресурсы, заниматься не будет. Всем нужен как можно более полный контроль над неогенами. Все спутники запускают, а не ерундой маются. Даже в Америке их Голливуд сейчас на голодном пайке сидит, новых боевиков не будет. Пытаются сериалы снимать, с минимумом эффектов.

Окалина подумала, оценивая сумбурный доклад, а затем махнула рукой.

— Фальшивый Предиктор, мальчик с развитым воображением, да чхать, — выдала она, закрутив на пальце блондинистый локон, — Нас это вообще не еб… ну ты понял. Мне насрать, кем он там был и что он там своему Радину пел. Что у него с эмоциями? В этом есть хоть какая-то ясность? Мы не знаем в каком направлении двигаться!

Анатолий раскрыл папку и начал водить пальцем по тексту. Выудив оттуда нужное, он поднял глаза на начальство.

— У нас есть 18-летний очень умный пацан с характером 40-летнего упёртого мужика, — устало проговорил он, — И с дюжиной годов печального опыта в роли парии. Если убрать всю эту московскую муть, состоящую из домыслов, то можно добавить 2 фактора. Первый, Нелла Аркадьевна, он склонен к срывам, если на него давить вне… как бы это выразиться? В общем, там где Луков у вас ноет, ноет и ноет, Изотов, скорее всего, впадёт в ярость. Насколько я помню, когда его… допекли, он сломал шею Ожегову и напосылал вас в… разные места.

— Вот это как раз и интересно! — звучно стукнула кулаком по столешнице женщина, — Именно в тот момент я лично видела, как он изменился! Не бывает таких 18-леток! Не умеют сопли из сиротского дома так убивать!

— Как? Я об этом ничего не слышал, расскажете? — неожиданно сменил тон на фамильярный старлей. Он мог себе такое позволить. Не часто.

— Это было… непрофессионально, — поморщился женщина, — Но я видела, как убивают похожим образом. Неогены в Камбодже, в Лотове, гастролеры на Рейне. Так работают силовики, точно уверенные в том, что хотят ликвидировать цель. Они ломают жертву неумело, но уверенно и надежно, как куклу, зная об убийстве только то, что именно надо сломать жертве, чтобы та точно сдохла. Пацан не колебался ни секунды. Более того, он буквально заманил Ожегова в засаду, знал, что тот не откажет себе в шалости.

— …ммм, ничего не могу на это ответить. Пусто, — спустя некоторое время пробормотал Анатолий, — У Виктора просто не было никаких конфликтов всю жизнь. До видеозаписей из лабораторий Лещенко не допускают никого.

— То есть, мы имеем экспата, но понятия не имеем, как раскачать его эмоциональную сферу, — вздохнув, женщина грузно осунулась на стуле, поставив локти на столешницу, — Ничего в этой жизни не бывает просто.

— Боюсь, что это не всё… не все плохие новости, Нелла Аркадьевна, — согласно замолчавший старлей вновь подал голос, не поднимая головы от папки.

— Что там еще? — угрюмо спросила она.

— У него «Нева»… 0.1.

Несколько секунд тишины. Майор Окалина переваривает новость, а затем выплевывает вопрос сквозь стиснутые зубы:

— До… а после? Сколько после?!

— 0.1… и там и там, — обреченно выдыхает порученец, кривя губы.

— Ё****й Симулянт…

Нелла чувствует, как её горло перехватывает от эмоций. Они ничего общего не имеют с вышеупомянутым Виктором Изотов, кроме тягучей чёрной зависти к последнему. Злой, плохой, тяжкой. Нет, Нелле вовсе не нужна «НВ» этого вихрастого бледного упрямого балбеса, у неё своя 0.15, да и не тот это показатель, который кому-то может сильно понадобиться. Кроме Игоря-паскуды. Игоря-идиота. Игоря-обосравшего-всё. Того, из-за кого она ошпаривает себя кипятком. А Юлька растёт без отца.

«НВ» — всего лишь «нео-вовлеченность», показатель, насколько неосапиант увлечен собственными способностями, насколько он ценит и любит свои сверхчеловеческие качества. Насколько горит желанием развивать и использовать. Злыдней и Доброхотов с показателем НВ ниже 30 в природе не встречается. Неоген с «Невой» ниже 5 считается способным всю жизнь прожить, не прибегая к своим особым возможностям без необходимости. Проще говоря, низкая «нева» значит, что вы имеете дело с упрямым, состоявшимся как личность, ослом, твердо знающим, чего он хочет от жизни, совершенно не склонным к эгоцентризму.

Тягучая тишина сменяется усталым вопросом, на который вместо ответа последует лишь пожатие мужских плеч:

— И как нам эту сволочь раскачать?

…только вот потом, спустя полчаса молчания и совместно распитое кофе из внушающих уважение кружек, старший лейтенант робко и неуверенно предлагает:

— А если...

Глава 16. Бандитская пуля

— Красивое…, — восхищенно протянул я, обходя демонстрируемое по кругу, но затем, потыкав пальцем с расстояния, посоветовал, — Ты только вот эти «кусты Придонья» убери. Хорошие девочки носят либо ничего, либо полосочку. Тоненькую. Вертикальную. А у тебя можно набрить на парик какому-нибудь секретарю ЦК КПСС!

— Еще комментарии будут? — равнодушно спросила совершенно голая и очень красивая Юлька Окалина, висящая себе посередине комнаты.

— Сиськи поправь, — подумав, добавил я с видом эксперта, — Подними, сделай попышнее. Еще сильнее подыми. Чтоб торчали аж. Вооот. Сосок затемни. Ареолу тоже затемни, сделай маленькой. Вот прямо чуть-чуть. Прекрасно!

— Еще?

— Жопку подтяни. Тут, конечно, на любителя, но подтянутых спортивных задниц гораздо меньше, чем пышных и развесистых. С сиськами будет гармонировать… дааа! Именно эта. Идеально.

— Ты не производишь впечатление возбужденного, — заметила моя соседка по комнате, продолжая висеть полным и фантастически красивым голяком.

— С фига ли баня сгорела? — удивился я, впрочем, продолжая облизывать взглядом прекрасного призрака, — Ты не женщина и не мужчина, а советский человек. Человек-сосед, да. Неосапиант. Но к межполовым отношениям не пригодна по причине отсутствия пола, а пола у тебя нет по причине отсутствия организма. Так что я тебя воспринимаю как чистый разум, которого некий больной разум настропалил принять такую голую форму. Такие вот дела.

Юлька ничего не ответила, продолжая заниматься своим благоугодным делом. Не став ей говорить, что, убрав заросли, она забыла под ними нарисовать нужную гениталию, я, помахав ей ручкой, свалил на лекции. Впечатлить меня трехмерной проекцией женского тела… и после всего, что я уже видел, хоть и не в этой жизни? Пф! Я видел больше обнаженки, чем не просто любой житель этой планеты, но и все его предки вплоть до момента, когда они выползли на сушу! И это так, лишь цветочки!

Получилось догнать Пашу и Диму, топающих на занятия. Морды что у одного, что у другого были необычайно одухотворенные, от чего я решил, что пацаны задумали какую-то тупость. Угадал, что и говорить.

— Мы решили…, — прямо таким благородно-жертвенным тоном ляпнул Салиновский под кивки рыжего, — Что к Янлинь больше не пойдем! Так ей сегодня и скажем! Она просила, чтобы заранее.

— Два дебила — это сила, — уведомил я тут же возмущенно задышавших парней, — Свежо питание — но серится с трудом. Уловили?

— Поясните свою позицию, товарищ Изотов! — напыжился Салиновский, явно не настолько раненый моими подозрениями, как уже красный и почти дымящийся рыжий.

— Первое, — показал я парням один палец, — С чего вы решили, что кого-то себе найдете? Вы с Коморской. Это почти приговор. Второе — подумайте, как будете выглядеть и как будете себя чувствовать, когда приползете к нашей милашке снова? Украдкой, втайне от товарища… А вы приползете. Почему? Потому что у Салиновского вообще нет опыта нормальных отношений с девушками, а есть только очарование его альтер-эго. Он не знает, что в нормальных отношениях у людей до постели месяцы могут пройти. Про тебя, Дим, не знаю, но раз ты на это подписался…

— Ну…, — загнусавил потерявший гневный окрас метатель лучей.

— Ясно, девственником был, — безжалостно припечатал его я, — Не страдайте фигней, товарищи студенты. Ищите себе бабу! Кто ищет — тот всегда найдет! А вот когда найдете, когда будете уверены, вот тогда и ага. А так просто обделаетесь на ровном месте, девочку нашу огорчите и себя шакалами последними чувствовать будете. Про Салиновского вообще молчу…

— А чего я-то?! — взбрыкнул блондин.

— Ты с недотраха лаврушку зажуешь, отымеешь девок сколько сможешь, потом тебя к стенке приставят, а я как обосранный ходить буду, — зло отчитал я бывшего соседа, — Столько усилий и коту под хвост, Паша! Поэтому не сочиняй себе проблем на ровном месте!

Да уж, служить сейчас голосом разума не моё призвание. Не нравится мне такое. Хочу Янлинь только себе, естественное такое мужское желание. Она красивая. И умная. Очень умная. А еще тщательно скрывает свои эмоции, лишь на волосок их мне демонстрируя, что я считаю собственным достижением. Но в целом картина не меняется. Юная миниатюрная китаянка нуждается в сексе, любит его как собака мясо, но старается абстрагироваться от своих партнеров. Тем не менее, ей не нравится, когда те маются дурью. Странный у меня круг знакомых. Да и вся жизнь.

На лекциях и семинарах теперь было труднее чем раньше, приходилось постоянно за собой следить. Только сосредоточенность, только преподаваемый материал! Стоит хоть чуть-чуть отпустить мысли в свободное плаванье, как товарищи педагоги тут же начинают дёргаться и беситься. Усаживался я теперь на самые дальние места в аудиториях, в зоне минимальной видимости для студентов, но вот с лекторами и преподами ведущими семинары ничего нельзя было сделать. Они меня видели, а значит, как только я начинал думать о чем-то своем, отпуская на волю подсознание, попадали в «сцепку» с моей экспатией, начиная «наслаждаться» проецируемыми страхами. КАПНИМ уже не спасал.

По головке за это не гладили. Я, впрочем, особо не жаловался, даже когда меня начали таскать в качестве наглядного пособия другим первым курсам и школярам. С одной стороны, такая пугательная способность друзей вообще не прибавляет, с другой — все общественные активисты, вроде той же Галкиной, шарахаются от меня как черт от ладана, не желая бледного мальчика Витю ни в участниках, ни в зрителях, ни на картошку, ни на субботник. А вот это уже классно! Научиться не распускать мысли стаей бешеных хаски, но делать вид, что не умеешь — и жизнь наладится!

— Армединов, Катаринов, Самахин, Изотов! После пары в деканат зайдите! — звонко вякнула слабопричесанная голова какого-то студента, тут же скрываясь от хмурого взора лекторши.

Ну вот, кажется, накаркал.

— Каждый из неосапиантов проникается мыслью, что он что-то большее, чем простой человек, — тем временем сухо и строго начала лекцию женщина, рассматривая аудиторию как малолетних преступников, — Это огромная и неприятная ошибка, которую мы с вами сейчас рассмотрим детально. Проработаем. Исправим. Сейчас вы, слушая моё утверждение, внутренне не принимаете его, так как оно противоречит логике, не так ли? Многие из вас, находящихся здесь, имеют способности, позволяющие сделать немыслимое с точки зрения обычного homosapiens, но вот вам вопрос, товарищи студенты — вы от них отличаетесь? Я вам отвечу — безусловно!

Противоречие вызвало шепотки в большом зале, тут же прерванные лекторшей.

— Но! — выдала она довольно громкий окрик, тут же погасивший блуждания юных умов, — Мы в Советском Союзе растим себе на смену не простых людей, а советских граждан! Наша Родина велика. Наше государство настолько велико и сильно, что для него нет никакой разницы между вами и обычным человеком, но при этом, только у государства есть ресурсы и возможности помочь вам реализовать собственный потенциал! Свои возможности и способности! Поднимите руки те, кто читал биографию Леона Самсонова!

Рук почти не воспряло, что лекторшу не удивило. Она тут же вкратце рассказала историю этого товарища, оказавшегося… и вот тут-то было интересно. Самсонов был «диким» адаптантом, сдавшемся властям аж в 15 лет. Каким образом к нему попал артефакт, было неизвестно, но у Леона определили целых четыре способности, каждая из которых была по-своему очень полезной. Телекинез, позволяющий поднимать до тонны, возможность телепортироваться на расстояние в 53 метра, уникальное зрение, работающее в 12-ти режимах, плюс сверхгибкое тело с суставами, изгибающимися в любые стороны. Очень хороший набор для неосапа, просто золотой выстрел. Однако… настоящим талантом Симонова, выходца из посёлка расположенного, кстати, в паре сотен километров от Стакомска, оказалась… физика. Настоящий талант.

И мы слушали, развесив уши и подавившись собственными мыслями о супермужике, титане мысли, который за 30 лет сделал для страны больше, чем сотня неосапов. А затем нам начали вправлять мозг на место хорошей такой зубовой логикой, грамотно замешанной со статистикой. В качестве примера приводили «любимых» в народе Доброхотов. В частности — процент летальных случаев, когда одному из этих придурков счастливилось прибыть вовремя на какую-либо катастрофу или бедствие.

В сказках моего старого мира супергерой — эдакий независимый добряк, мчащийся навстречу несправедливости и рискующий собственной жизнью, исправляя грехи мира всеми доступными (и очень гуманными!) методами. Правда, в большинстве случаев обходился вопрос, как эти самые «герои» получают информацию о разных бедах, как умудряются меситься с разными крокозябрами посреди города так, что нет ни убитых, ни раненых гражданских, как… как… как…

Никак, б***ь!

Хоть обосрись! Вот у меня, к примеру, просто повышенные сила и выносливость, если не принимать во внимание две другие бредовые и опасные способности. Вот я вижу пожар. Я знаю, как действовать при пожаре?! Нет! Знаю, куда можно лезть, а куда нельзя?! Нет! Могу гарантировать, что не переломаю нахер и насмерть спасаемого обожженного человека, просто сжав его от неожиданности покрепче?! Нет! Надо обследоваться, надо уточнить свои параметры, а затем, при большом желании, подать заявку на дополнительное обучение народного дружинника-неосапианта. Если её примет специальная комиссия, тогда в свободное от работы время по вечерам, меня могут надрочить на некоторые операции, связанные с так называемым героизмом. Научат ловить хулиганов, не ломая им кости, бороться со стихиями в виде пожаров и наводнений, управлять и организовывать народ… Многому. И такое волонтерство вполне может закрыть дорогу в любую мало-мальски перспективную карьеру, просто потому что всё это сожрёт прорву времени и сил!

Хочешь спасать людей, строить города, поднимать целину? Твоя дорога ведет в КПХ. Будешь страдать херней, косячить, или даже злоупотреблять своими способностями вне эго-зон, то за тобой придут «ксюхи». Это оправдано, это необходимо. Государству не нужны несознательные неосапианты, применяющие свои силы направо и налево. Оно, государство — это люди. Весь народ Советского Союза Социалистических Республик. Пока в других странах всячески выделяют неосапов чуть ли не в отдельную касту, у нас здесь всеми силами пытаются не дать им самим совершить подобную глупость. Это тяжело, но оправдано. Стакомск куёт полноценных людей, обладающих способностями в то время, как весь остальной мир ублажает способности, вынуждая их носителя утрачивать человеческий вид.

Уходил я с пар проникшимся и осознавшим. Не ну а чо? Всё верно. Страна что? Страна система. Из людей и для людей. То есть, продавщица, профессор и водитель, обладая одинаковой с точки зрения статистики физиологией, куют станки, производят товары и услуги, пригодные для них всех. Ну вы поняли, да? Людь он и есть людь, поэтому работа на массу всегда эффективна, потому что людёв до усрачки. 250 миллионов. На их фоне мы — ничего не значим… по одиночке. Только системно. Одинокий неосапиант, даже могущественный криптид, развивший свои способности офигеть как, он нормально пользы не принесет, оставаясь по сути… человеком. Тупым, слабым, неинформированным индивидуумом с ограниченным мозговым ресурсом. Но если его обучить и направить…

Как-то одновременно с осмыслением разницы между человеком разумным и человеком советским, во мне возник новый интерес к жизни. Ну не будет она спокойной, ну и что? Одна уже была. А тут интересно, хоть и опасно. И жестковато местами. Да и сам себя опасаюсь иногда, раньше и мухи не обижал, а тут взял и прикончил Ожегова. Причем сознательно, расчётливо, всё спланировал. И, что пугает и одновременно отрезвляет — я убил его именно за то, что он злоупотреблял своими способностями на мне. Изначально меня выморозило именно то, что со мной, не сделавшим ничего предосудительного, обращались слишком вольно, не по закону. Ожегова, сраного тупого технокинетика и манипулятора, баловали вольностями, против которых нас как раз предупреждала лекторша!

— Кууууда? — ласково и с акцентом спросил меня голос догнавшего меня подростка, а его конечность в виде руки опустилась на плечо, — Дарагой товарищ Изотов! Нас в деканате ждут!

О, точно.

Пошёл я туда в компании тех трех студентов, чьи фамилии были названы той вредной и недисциплинированной головой, огорчившей лекторшу. В деканате сидел секретарь, желающий от нас, четверых молодцев с повышенными силовыми кондициями, странного. А именно — эта в высшей степени приятная женщина хотела, чтобы мы, объединившись с водителем, у которого, как ни странно, была машина-грузовик, скатались кое-куда и привезли оттуда родной шараге полный грузовик… дверей. Для нового корпуса. Загрузить, выгрузить, приключение на три часа. Я по старой привычке чуть было не заикнулся вопросом о зачетах, которые нам проставят за это благодеяние, но вовремя прикусил язык. Буква «К» на рукаве куртки и так ограничивала меня в перемещениях, а тут нахаляву покататься да поправить свой имидж в глазах преподавательского состава.

Мелочь, а приятно. Или как там себя студенты в мое время обманывали?

— Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть»! — брякнул один из парней заезженную как мир шутку, а затем, крутанувшись на месте, мастерски изобразил Ильича, указывающего путь в светлое будущее, — За мной, товарищи!

На этом, в принципе, общение нашей четверки и прекратилось. Друг друга знали либо в лицо, либо шапочно, моя нашивка вызывала настороженные аккуратные взгляды, ну промытые лекцией мозги были настроены на величие Советского Союза и своей важной роли в нем, а отнюдь не на беседу. С грохотом позакидывав свои мослы в кузов уставшего от жизни «зилка», мы молча принялись курить и смотреть в небо и на город, пока водила тарахтел в нужном направлении. Я так вообще любовался на мимопроплывающие пейзажи, вспоминая и сравнивая Стакомск с виденными ранее городами из обоих миров.

В основном, приходила на ум Москва. Только зеленая, с заботливо высаженными тысячами деревьев, стоящих в «юбках» из извести, с ровными рядами домов, с идеально выложенным асфальтом и… безлюдная. Никаких тебе толп народа, спешащих на работу, с работы, на вторую работу, в метро или на перекус. Неа. Это у нас научный супергород, с районами, с неосапами, и пусть зарплаты тут с надбавками выше арктических, а цены как в Саратове, но всё равно, огромных толп желающих переехать в этот современный город нет. Даже в китайской его части. Там, вон один из моих спутников заговорил, Самахин, кажись, говорит, там вообще чуть ли не армейская дисциплина.

Ну, китайцы в этом мире нам лепшие братья, но на их поляну не лезем, они к нам аналогично. Запад есть Запад, Восток есть Восток. В Стакомске это разделение прекрасно видно — Союз, как многонациональное государство, берет на себя представительские функции Стакомска, а более закрытый Китай хранит и бережет наши совместные НИИ, предоставляет больше персонала на линии контроля и обороны. Логистика пополам. Тишь, гладь, да благодать…

…за которые уплочена немалая цена. Человек не может не косячить, когда сыт, пьян, а его жопа в тепле. Неосапианты тем более. Часть из них, особенно маргиналы-«гнильцы», так или иначе ставшие адаптантами, продолжают время от времени давать жару. Не только у нас, по всему миру. Таких ни грамма не останавливает то, что огонь милиция будет вести на поражение. Идиоты.

Так, что-то мои соседи по зиловскому кузову на меня как-то нервно посматривают. Сосредоточься, Вить! Не надо пугать временных коллег сопряжением ваших слабых разумов!

Всю жизнь мечтал неосознанно трахать мозги окружающим…

Спустя 15 минут мы уже заехали на территорию какого-то склада, водила притулил грузовик жопой к одним из раздаточных ворот, а затем, вооружившись накладной, бодро поскакал к местному кладовщику.

— Мужики, только давайте без пэрэгибов, да? — с легким акцентом попросил тот парень, что поймал меня на выходе с лекции, — Просто бэрём — и носим! Нормально! А то я уже носыл с адным… нэ двэри, нэт. Столы носыли, они кылограмм по сто были. Хорошые столы. Этот дурак шесть сломал! Силу, дурак, показывал! Нэ надо так, да?

— Я только за! — ответ вырвался сам собой, — Тише едешь — дольше проживешь!

Е-маё. Вот ляпнул.

— Ну зачем ты так? — с отчетливой укоризной тут же спросил другой студент. Остальные молча посмотрели на меня как на пукнувшего в автобусе.

Блин, вот ни один нормальный человек не будет жаловаться на вторую жизнь и молодость. Ну, кроме самых оборзевших или пострадавших. А вот общаться… ну не разговаривал я свободно ни с кем за 18 лет! А сейчас, если начинаю, то из меня то и дело прёт черный юморок того мира, здорово напрягающий окружающих. Политики, конечно, не касаюсь, но местный максимум чернухи — это поговорка «темно как у негра в жопе».

Детский сад, штаны на лямках.

А как же «тяжело в учении, легко в раю»? А «поспешишь, морг насмешишь»? А «семеро одного козлят»?! Не, с этим тут полная печаль. Местные в некоторых аспектах сущие дети невинные. При Салиновском как-то ляпнул «Кто последний, тот и папа», тот от меня шарахнулся, как будто я его ударил!

С полсотни дверей мы погрузили шутя. Наиболее сильные пацаны таскали их нежно и быстро из склада как соломинки, а мы с кавказским пареньком, как слабачьё, грузили добытое товарищами плотными аккуратными стопками. Водила курил, крутил головой и матерился, правда, по-доброму, нечто среднее между «могётё!» и «мне б таких на постоянку!». Наивный пузатый дядя. Будь у тебя такие парни на постоянной основе, от новых нормативов ты бы стертые баранки каждый месяц менял. И жопа твоя, об сиденье стёртая, была бы у врачей на заметке. А может даже и на обеспечении.

Кузов мы забили достаточно плотно, чтобы места под людей уже почти не осталось. Ну разве что немножко, на одного, в то время как остальные полезли к водиле в кабину. Крайним, конечно же, оказался я, несмотря на худобу. Хоть погрузочно-разгрузочные работы были короткими, я нехило взопрел в своей кожанке, а кроме того, неприятно бы колол экзоскелетом теснящихся пацанов. Ну и поехал стоя, как лошадь, дымя как паровоз и ехидно ухмыляясь по дороге гражданам, не ожидавшим увидеть пародию на вспотевшего рокера-анархиста, стоящего на жопе у Зила.

А затем меня с*****и.

Иначе и не скажешь. Не успел я и глазом моргнуть, как погано извивающееся фиолетовое и полупрозрачное щупальце, вынырнувшее из подъезда, находившегося метрах в 15-ти от проезжей части, обернулось вокруг меня раз восемь, а затем, мягким, но плавным рывком упёрло в подъездную тьму!!

Тащило меня достаточно медленно, чтобы хоть какая-то соображалка успела включиться, поэтому, первым делом после залёта внутрь, извивающийся я, сориентировавшись на белое пятно человеческого лица, саданул в это самое лицо с двух своих ног, ни грамма не контролируя силу. Человека отшвырнуло на ступени как игрушку, а щупальце тут же начало хаотично меня мотать, стукая о стены и потолок. Вестибулярный аппарат затосковал, голова ушиблась пару раз о побелку, а ориентация в пространстве потерялась как таковая.

Под хриплую ругань нескольких человек, меня шарахнуло об пол, к которому и прижало, а дальше господа пригласившие решили, что будет неплохо меня попинать. Один болюче смазал ногой мне по уху, чуть не оторвав последнее, а вот другому повезло меньше, его обувь была куда мягче, эмоции куда ярче, а нога вместо моих относительно удобных для пинания ребер воткнулась прямиком по одному из титановых стержней КАПНИМ-а. Пострадавший завыл в тоске по белому свету, как и любой, познакомивший свой мизинец с ножкой дивана, но на порядок сильнее.

Мои путы ослабли. Нет, испарились. Грех этим не воспользоваться.

— Ты че, сука?! — еще целый мужик крутился и подпрыгивал, пытаясь ударить меня пяткой в голову, — Клятый, сука! Вяжи его! Резче!

Прости мужик, но сейчас будет капитально не твой день.

Крутые мысли? Не совсем. Их фон крайне далек от спокойной уверенности видавшего виды бойца, готового натянуть своим внезапным обидчикам метафорический глаз на жопу. Они у меня — лихорадочное, трясущее от страха и злобы, жестокое и убийственное решение почти не дравшегося в своей жизни цивила. Зато способного к натягиванию без всякой метафизики!

Витя мальчик умный, но редко. Правда, сейчас вовремя. Витя просто пихнет своим относительно мягким кулаком агрессора чуть ниже колена. Удар почти безболезненный, но за счет своей силы заставит матерящегося мужика потерять равновесие и начать падать Вите на спину. Мне, впрочем, на этого плевать. Не обращая внимания на падающего, цепляющегося мне за куртку, я с подъёмом на колено втыкаю свой кулак в нос хнычущему неосапианту. Того отбрасывает к стене, у которой преступник и падает, раскидывая нелепо руки.

— Ах ты…, — бормочет вцепившийся мне в спину человек, пытаясь влепить по почкам. Начинаю его ловить, краем глаза цепляя того, самого первого, кого так удачно встретил с двух ног. Кажется, тому кранты — череп невысокого смуглого человека неудачно совместился со ступенькой, а от силы этой встречи треснул нафиг, как упавшее из рук криворукого повара яйцо.

— Иди сюда! — пыхтел я, пытаясь схватить рукой человека, который, держась за куртку и матерясь как последний уголовник, дергал меня туда-сюда, не давая до себя добраться. Это было тщетно и это быстро надоело.

— Ссучий выкор…, — начал что-то говорить мужик, но перестал, потому как мудрый я, познавший боль, ушибы головой о потолок и чужие энергетические щупальца, банально прыгнул жопой назад, ловя гада за шею на сгиб локтя. Потом я с большим эстетическим наслаждением несколько раз ударил в это некрасивое и озлобленное лицо, под конец с большой мстительностью опуская уже собственную пятку в тяжелом ботинке на неаккуратно стоящую ступню матерщинника.

А потом по ушам долбанул грохот выстрела. С одновременным лязгом и толчком в спину. Я, вновь проявляя несвойственные себе чудеса смекалки и сообразительности, сразу догадался развернуться вместе хрипящим избиваемым, одновременно пряча свое тело за его туловищем. По ушам долбануло снова, затем еще раз. И еще. Матерщинник при каждом выстреле вздрагивал так, как будто ему сосед по камере спросонья засаживал со всей душевной внезапностью. У меня вымерзло всё, что только могло, от чего самым непроизвольным образом жопа вильнула, с силой пихая мой мясной щит в сторону стрелявшего. Слух выцепил гнусавый ор.

Мужика понесло вперед с полуоборотом, а я, получивший свободу и полную уверенность в том, что мне попали в спину, со всей дури пихнул его руками, ускоряя полет в сторону бандита с огнестрелом.

— Ыыы…, — захрипел он, врезаясь в стрелявшего, того самого неосапа с расквашенным мной носом.

— Кхааа…, — изрёк адаптант, вторично сбиваемый с ног тяжелым телом и посверкивая не до конца сформировавшимся фиолетовым щупальцем, выходившем у него точно из середины лба.

— Ууу, *ля! — угрожающе заорал я, прыгая в самоубийственную атаку. Нет, так-то атака была хороша, я, думающий что ранен, собирался плечом затормозить о кого-нибудь из этих двоих, а затем выдрать ствол из руки, желательно переломав ту к ядрене фене. У меня это даже получилось, но последним из волевых и сознательных усилий. На автомате, можно сказать.

…ну, просто не рассчитанный рывок при недостаточной плотности человеческой подушки приводит к тому, что ты не до конца тормозишь и таки ушибаешься о твердую советскую стену своей тупой тыквой. Да, сжать пальцы, продолжая движение, ты еще способен, даже дёрнуть ствол на себя, но затем удар по голове даст о себе знать, окончательно гася свет.

Глава 17. Клистирная трубка

Мне было хорошо, уютно и тепло. Тело почти не чувствовалось, а над ним, хорошо ощущаемый, парил ангел. Светящийся такой, белый, невесомый… как пушинка. Я лежал, умиротворенно ощущая, как несформированные обрывки мыслей смываются в ментальный унитаз нирваны. Что-то слегка гудело и изредка крайне противно попискивало, но мне, как опытному уже душевному переселенцу, было всё равно. Чистого рая не бывает.

— Кончайте придуриваться, молодой человек, — приятный мужской баритон с нотками хитринки был не то, что неожиданностью, но иллюзию поломал напрочь, — У меня 17 лет стажа врачебного, я вижу, что вы в сознании!

— Это у вас, — вполне резонно заметил я, размыкая спекшиеся губы, — А у Юльки нет. И ей может прийти в голову трахнуть меня током. Прогоните её куда-нибудь, доктор. Она меня тревожит.

— Девушка за него переживает, от постели не отходит, а он и не доволен! — всплеснул руками по-бабьи вполне себе мужиковатый мужик с щегольской бородкой на умной очкастой морде, искаженной одновременно профессиональным дружелюбием и непрофессиональной завистью. Ну куда тебе, дед сорокалетний, на юных призраков-то заглядываться? Ты ж медик! Ты должен понимать, что им… некуда! В смысле совсем! Они цельные!

— Как он, Владимир Иванович? — продолжая парить над моим бренным телом, потребовала объяснений бывшая ангелица, а нынешнее око некоего товарища майора, на полставки подрабатывающее у него дочерью.

— А сейчас увидим! — бодро отреагировал врач, присаживаясь ко мне на кровать и начиная щупать всё подряд. Да еще и градусник воткнул. Я все ждал, пока он меня перевернет или хотя бы самого попросит перевернуться, чтобы посмотреть рану в спине (которая ныла довольно интенсивно, надо сказать), но вместо этого, добрый доктор, с раздражением вздохнув, попросил меня принять полусидячее положение. Понятное дело, что ему не нравятся пациенты в КАПНИМЕ. Ограничивающий экзоскелет легкий и прочный, но по старой традиции советской — угловатый и неудобный, что оценили бандюги, а вот теперь и простынь, тут же задравшаяся к ядреной матери. Юлька, висящая над этим кордебалетом, зырила и безмолвствовала.

— Ой, — выдавил я, исполнив просьбу врачебного характера. Пошли вертолеты, начала нарастать пульсирующая боль в висках, бросило в жар и пот, даже затошнило.

— Ага, — почему-то обрадовался убийца в белом халате, — Это у вас, товарищ студент, хорошее такое сотрясение! Как же вы умудрились-то? Какой у вас коэффициент усиления?

— А допуск у вас есть? — вяло спросил я, пытаясь прицелиться таким образом, чтобы наблевать доктору на колени. Тот, стреляный воробей, неладное почуял, поэтому невероятно проворно встал, даже сделав шаг назад.

— Допуск есть, — мерно проговорили с потолка, а затем сдали меня как последнюю сучку, — Фактический коэффициент, Владимир Иванович, ноль. Генетический… один тридцать восемь.

— Что? Как? — заморгал врачебное не светило (светило с потолка), — Это что, тот самый Изотов? Симулянт?!!

— Да, — Юлька была сегодня особенно свежа сегодня своим равнодушием. Не знаю, как я разбирал его оттенки и откуда они у призрака, но, если экстраполировать факты даже моей ушибленной головой, то можно сделать вывод, что ей тут жутко не нравится.

— На анализы! — тут же прогремел бородатый, полностью теряя свой лоск и припациентную врачебную деформацию. Из-под шкуры клистирной трубки, смазанной сиропом, выглянул по крайней мере зав. отделения или еще какой местный альфа-самец, — На полные!

В палату ввалилась медсестра с фигурой ветерана ММА, взглянула на меня хмурым глазом и решительно пошевелила мясистым носом с бородавкой. Коротко кивнув на завывания врача, она удалилась, чтобы вернуться с медбратом, годившимся ей в сводные братья или там партнеры по армрестлингу, я так точно и не понял. Через минуту меня уже катили в глубины пахнущего больницей ада, дабы брать, брать, еще раз брать, но ничего не давать взамен, кроме страданий и потерь в самоуважении. Палатенцо суровым ангелом возмездия парила за каталкой, взяв зачем-то повышенную высоту. И, кажется, светясь больше обычного.

Пока везли, я уже чуток разогнал вертолеты и набрался смелости спросить, что у меня там с пулей в спине, но на очередном ухабе, выбоине или колдоебине, наличествовавших в больницах, каталка резко подпрыгнула вместе со мной, от чего я, подлетев, шваркнулся назад и аж хрюкнул, ощутив резкую боль в спине и, почему-то, в жопе. Ну не в самой, правая ягодица внезапно дала о себе знать, так что я притих в ожидании, пока довезут до реанимации или куда там меня тащщут.

— Юлия Игоревна! — предельно серьезным тоном квакнул альфа-коновал, — Вам придётся подождать здесь! Туда вход воспрещен!

— Нет, — равнодушно ответила парящая в воздухе полупрозрачная девушка, — Я от него не отойду.

Это «Владимиру Ивановичу» очень сильно не понравилось. Огорчился мужик изрядно, остановил процессию и начал на Юленьку авторитетно так орать. Выговаривать ей, что мол, хоть и знаменитость, и всё такое, но порядок нарушать нельзя, правила есть правила, и какой бы сякой она не была, она не смеет диктовать свои порядки в лучшей больнице Стакомска. Палатенцо слушала-слушала, висела-висела, а потом, когда усатый-бородатый сделал паузу, чтобы слегка расслабить горлышко и прояснить покрасневшую морду лица, моя милая соседка ладошки так свои одну к другой приблизила и пустила между ними свое сраное липиздричество с громким треском. А потом своим спокойным равнодушным голоском заявила, что имеет распоряжение от главврача, Анны Прокопьевны Полипенко, применить нелетальное электрическое воздействие на тех, кто попробует без разрешения этой чудесной женщины обследовать Изотова.

Санитары взбледнули, доктор сипло издал звук умирающего кабана и опух, а я, поёрзав на каталке, удовлетворенно ему сообщил:

— Я ж говорил, что она электричеством любит! Специально молчала, ждала пока вы приступите. А потом бы трахнула!

Ну, на самом деле Палатенцо просто так интерпретировала пожелание этой самой Полипенко, только и всего, только зачем им об этом знать?

Процессия медленно и печально покатилась назад, но не докатилась. На её пути глыбой, скалой и прочим своим шикарным 150-килограммовым телом воздвиглась огромная, широкая и толстая женщина с самыми длинными и шикарными рыжими волосами, что я вообще видел. В белом халате, конечно, это же больница. Перешитом с танкового чехла, скорее всего, но тут я мог ошибаться.

— Конюхов! — ласковым басом на полбольницы заявило это большое и рыжее, — Ну ты и падла мелкая!

— Анна Про-копьевна! — тут же взвизгнул мужик, потерявший заранее где-то 90 процентов альфасамцовости и сейчас уходящий в глубокий минус, — Я попрошу!

— Нет уж, гнида. Не попросишь! Я тебе такой волчий билет выпишу, что и в дворники не напросишься! На Колыме!

— За что?!

— Не придуривайся! Куда пациента тащил?! А ты, Юлька, куда смотрела?!!

— Наблюдала. Они еще ничего не успели…

— Да! Мы еще ничего не успели!!

— Может, хватит орать у меня над ухом! — не выдержал я, — Мать вашу! И так пулю поймал, и голова раскалывается, и вы тут еще!

Что интересно, все заткнулись, посмотрев на меня с видом «жопе слова не давали», но так, удивленно, мол, «оно разговаривает!». Однако, комментировать не стали.

— Конюхов, — неожиданно спокойным тоном рыжая врачица обратилась к своему визави, — Ты ж, дебил, ему бы капнимку отключил, да? Перед МРТ? Раздел бы пацана?

— Ээ… да, Анна Про…

— И тебе бы *****ц пришёл, недоумок, — широко улыбнулась докторица, тыкая толстым сарделькообразным пальцем в санитаров, — И Валованову с Ерохиной.

Те моментально побледнели, уставившись на меня как суслики на тигра. А главврач продолжала нагнетать, объясняя, что имела в виду. Мол, никакой вам, товарищи энтузиасты недоделанные, нормальной летальщины, а полноценная дурка, где сидеть остаток жизни на седативах, ловя лютые кошмары до конца своих скорбных дней. И всё потому, что у одного питерского выскочки в жопе не кругло, но шило имеется, а вышестоящих членов пососать тут нет, у неё, Анны Прокопьевны Полипенко, пардон, вагина, которая в дополнительном внимании не нуждается. Поэтому энтузиаст от врачебной практики идёт на три больших советских буквы, садится там поплотнее, а затем начинает вращаться и писать по собственному. Тогда она, так и быть, не будет усугублять. Ну а санитарам так просто строгий выговор за желание лизнуть новый член в их многотрудной жизни.

— И это вас еще Юлька не оприходовала! — потрясла очень пухлым кулаком рыжая, а затем, прошлась и по призраку. Мол, коза зловредная, прозрачная, могла бы просто херакнуть придурка бородатого возле кровати, знала же, что не он лечащий врач. Но нет, мы же призраки, мы ж будем инструкции побуквенно выполнять…

— Как меня заколебали эти танцы! — пожаловался я миру, закладывая руки за голову, — Везет же на убийц в белых халатах!

Мир явил толстую ручку с короткими пальцами, тут же пребольно щелкнувшими меня по носу.

— Ты чего старшим хамишь, сопляк?! Да еще и врачам?! — грозно вопросило меня круглое женское лицо, пытаясь выглянуть из-за круглого женского пуза, придавившего мне лоб своими двумя нижними частями.

— Клятва Гиппократа для вас всех пустой звук! — фыркнул я, не видя ничего перед глазами и немало этим не расстроенный, — Как там главное правило звучит? «Не навреди!». А вы вредите и вредите, вредите и вредите! Что за произвол? Я буду жаловаться!

Пятисекундная тишина была мне ответом.

— Так, Валованов, Ерохина, — наконец, выдавила главврач, убирая свое теплое и мягкое пузо с моего лица, — Везите этого п****на мелкого к главному входу. Там уже машина стоит. Совсем я с вами о времени забыла!

— Эй, я ж ранен! — крик души — он такой.

— С сотрясом дома отлежишься, жопу тебе зашили, а со спиной у тебя всё в порядке, — проинформировали меня сверху, — Ушиб просто. Он пройдет.

— А с жопой-то что было?! — почему-то еще сильнее обеспокоился я, пропуская хорошие новости о спине мимо ушей.

— Ты что, не помнишь? — коварно спросила меня шарообразная тетка, заставляя сердце пропустить пару ударов. Правда, затем, она всё-таки милосердно продолжила, — Заточкой тебе в ягодицу попали, а ты, видимо, жопу напряг и лезвие у ножа отломил, неосап ты наш причудливый. Ничего страшного, заживет как на собаке… брехливой.

То есть, тот урод не просто так за мою спину цеплялся. Хотел пырнуть. Моя умная, хитрая и мелкая, по сравнению с предыдущей, жопа… чего бы тебе купить в подарок за спасенную жизнь? Наверное, новые штаны придётся брать. Да и трусов прикупить.

Короткая суета, на меня валятся мои же шмотки, а затем каталка радостно катится на выход. На лифт я смотрел с особой приязнью. Видел как-то в прошлой жизни, как пациентов спускали по ступенькам, долго после этого думал, как так вообще и кто виноват. Но нет, мы же в Стакомске, одном из самых современных городов будущего! Тут в больницах есть-таки лифты!

Внизу меня ждал выкрашенный в буро-зеленый цвет «пазик» с подозрительной решетчатой защитой на окнах. Внутри этого гроба на колесах обнаружился дефицит посадочных и профицит свободных напольных мест, на которые меня бережно опустили. Только вот прямо на холодный железный пол, даже простыночку не подложили! Пришлось в срочном порядке пихать под голову свернутую в комок куртку, а затем, шипя и матерясь, пытаться в лежачем положении натянуть на себя рваные окровавленные штаны, носки и прочее. Жопа и спина тут же дали о себе знать. Висящая над душой Юлька внимательно наблюдала за моими конвульсиями, впрочем, как и водила, хмурый такой узбек, нетерпеливо барабанящий по рулю. Стоило мне только расслабиться, вновь наблюдая вертолетный цирк на фоне Юлькиного прекрасного лица, как товарищ за рулем пришпорил своего коня и… приключения на каталке мне показались репетицией.

Последнее, что я увидел, отъезжая от негостеприимной лечебницы, это троих бравых парней в брониках с автоматами наперевес, бодро стучащих копытами в направлении, указываемом пухлой рукой рыжей шарообразности (ах вот зачем она спускалась!). Кажется, кто-то «по собственному» не допишет… Какая коварная тетка. Уважаю.

Плохо быть юношей бледным, ушибленным и наивным. Простодушно полагая, что меня везут в «Жасминную тень», я задремал себе сном невинного младенца, убаюканного восьмым чудом света — «пазиком» на хороших рессорах. Только вот пробуждение было из рук вон отвратительным, потому что никому не хочется просыпаться, будучи при этом целью деловитых домогательств четырех здоровых и серьезных лбов в военной форме. Правда, я даже хрюкнуть не успел, как один из них, щелкнув чем-то у меня возле лопатки, превратил пусть и неудобный, но гибкий КАПНИМ в жесткий и неподвижный каркас, внутри которого был я. А дальше эти бравые ребята попросту спустили с рукавов нечто вроде толстых крючков на шнурках, подцепили вслух недоумевающего меня, осененного молчаливой Юлькой, да и потащили тем же макаром, каким гроб опускают под землю, только не вниз, а нафиг.

«Нафиг» представлял собой главный вход грубо нелюбимого мной института крупного рогатого скота НИИСУКРС. Мужики было сноровисто потащили бубнящего под нос нехорошее меня внутрь, но тут же сдали назад к пазику, когда к главному входу, противно визжа тормозными колодками, с юзом подъехала самая настоящая, новая, огромная и блестящая «Чайка»! «Чайка»!!

Из автомобиля-мечты пулей выскочила совсем уж невысокая тетка в военной форме, тоже вся толстенькая и кругленькая. Увидев нашу процессию, она подскочила на месте и засеменила прямой наводкой на сближение. Осуществив последнее, тетка игриво жопкой попихала одного из торопливо отступивших и почему-то улыбающихся как дураки военных, а затем, не теряя ни секунды, нагнулась и смачно шлепнула меня по щекам своими ладошками!

— А?!!! — пробубнил я, чувствуя, как в недрах моих потрохов, головы и вообще всего остального загорается вулкан. Только не в плане жжения, а в плане чего-то, неумолимо стремящегося наружу через все доступные отверстия! Светлое чувство счастья, покоя и переполняющей меня жизненной энергии, прихотливо разбавленные жутеньким ощущением, чтобы сейчас обделаюсь, овладели всем моим существом!

— Успела! Отлично! — затараторила тетка, прерывая свою магию, — Привет, бойцы! Сэкономила! Время!

— Здравствуйте…, — утробно начал мычать один из улыбающихся лбов, но был перебит.

— Нет времени! Совершенно! — отрезала тетка-шарик, отнимая от моего перекошенного лица руки, — Всё! Готово! Этому лежать до завтра! Ссать и срать под себя! Не двигаться! Покушать дайте как следует! С утра будет как новенький! Нельке привет! Целую! Её! Вас! Всех! Пока!

Вжух! И она уже в «Чайке», которая, взревев мощнейшим мотором, с визгом разворачивается на месте, а затем срывается с места!

И что это было?

На вопросы мне не отвечают. Осеняемые медленно плывущим по воздуху позади Палатенцом, мы с вояками низвергаемся на хорошо уже знакомом мне лифте в глубины подземелья, хозяйкой которого является двухметровая блондинистая богатырша с плохим характером. Теперь мрак её просторного кабинета, утопающего во тьме, с одной лишь лампой на столе, слегка разбавлялся Юлькой, но всё равно мешал что-либо разглядеть. Накурила товарищ майор за сегодня столько, что один из заносивших меня бойцов поперхнулся и закашлялся.

Полежав и посмотрев, как хрупкий на вид призрак неслышно кляузничает на ухо сосредоточенно слушающей маме, я, наконец, удостоился начальственного взгляда, совмещенного с тяжелым вздохом.

— Изотов…, — выдохнула Нелла Аркадьевна вместе с знатным клубом дыма, — …что с тобой не так?

— Жопу продырявили, — подумав, пожаловался я, — И голова кружится.

Еще один тяжелый вздох, но такой, более энергичный. С таким обычно человек принимает тяжелое волевое решение отсыпать кому-нибудь люлей.

— А насчет трёх трупов мне ничего не хочешь рассказать?

— Ехал в кузове грузовика, вёз двери для института, был похищен способностью, выглядевшей как фиолетовое полупрозрачное щупальце. Оно утащило меня в подъезд, где заметил троих неизвестных, возможно, их было больше. Впал в панику, оказал ожесточенное сопротивление, отключился от удара головой о стену! — доложился я, тут же поморщившись от накатившей головной боли, а потом испуганно икнул, — Как трех трупов?

— И ты их в жизни не видел, не слышал, не нюхал, никого не обижал и вообще не понимаешь, откуда они взялись, да? — кисло спросила меня майор, затем поясняя, — Да, всех троих. Одного ты пинком угробил, да? Второй пуль нахватал от неогена, но, упав на него, выхватил у того нож и отомстил за выстрелы. Мои прибыли где-то через семь минут, эти гаврики уже остывали.

— Вы знаете обо мне больше, чем я сам, — с намеком поднял выслушавший историю я руку с массивными «часами» стакомского неосапа, — Зачем спрашивать?

— А, — вялый взмах рукой и внезапный кинжальный взгляд посерьезневшей женщины, совмещенный с вопросом, — Ты на кой институт-то покинул? Ты же у нас хулиган и беспредельщик?

— Может быть, вы определитесь уже! — тут же взвился я, — То мне зачехляют, что вся предыдущая легенда туфта и нужна была, чтобы меня здесь Лещенко в благоприятных условиях раком поставил под наркоту! То потом назад отыгрывают, оставляют должность лейтехи-гэбиста! То теперь мне предъявляют, что пожелание деканата выполнил, а не в хулигана сыграл! Что за дела, товарищ майор?!

Окалина закаменела лицом, но ничего не сказала. Юлька висела с ней рядом, светя в полутьме своим идеальным похерфейсом, но, в принципе, не отсвечивая. А нафига ей проявлять инициативу?

— Ладно, забудь, — Нелла Аркадьевна вяло шлепнула рукой по столу, — Накладка это. Мы не можем незаметно приставить к тебе телохрана. Да и нет их у меня. Старайся просто из института никуда не соваться. И с Коморской.

— Э…, — опух я, перебивая майора.

— Пока не овладеешь способностями, Изотов, — потёрла валькирия лицо ладонями, затем уставившись на меня, — Ты вообще в курсе, что я тебя скоро убью?

— А за что? — осторожно спросил я. Взгляд у женщины был полон нездорового желания сделать это прямо сейчас.

— Ты экспатическая бомба у нас, Виктор Анатольевич, — Окалина посерьезнела, — Если твои занятия с трансформациями идут плохо, то поверь мне, вторая способность, эта самая экспатия, прогрессирует великолепно, так как на тебе КАПНИМ и ты среди людей. Углубляться в мысли для резонанса вовсе не нужно. Костюм рано или поздно не справится, а значит, ты доведешь кого-нибудь до ручки. Станешь опасным.

Я об этом не думал. В словах большой блондинки можно было не сомневаться. Даже полный идиот бы уже понял, кто она такая и что это у нас за «НИИ селекции и утилизации крупного рогатого скота города Стакомска». Ликвидаторы опасных неогенов. А я, по мнению всех и каждого, раньше был потенциально опасным. Теперь еще больше. Неудивительно, что постоянно под прицелом, а живу вместе с безэмоциональным призраком, который, скорее всего, может шарахнуть электричеством куда сильнее, чем мне раньше доставалось. Палатенцо у нас криптид, как и я. Мы, криптиды, развиваемся…

Черт, жить хочется.

— А может, просто изолируете? — хмуро спросил я, расслабленно откидываясь на пол.

— Нет, Изотов. Вдруг ты начнешь влиять сквозь стены? Есть такая возможность, аналитики говорят, что немалая. А знаешь, у чего шансы еще выше? Что твоя экспатия начнет действовать на большем расстоянии. Ты, конечно, мальчик-который-всех-задолбал, насчет тебя вообще многое непонятно, но, поверь мне. Лучше пуля. Раз и всё.

— Да уж, подкузьмили родители…, — фраза вырвалась сама собой, подсердечно. Что мать с отцом, экспериментаторы отчаянные, что дядя-идиот…

Правда, изменившееся выражение лица Окалины, бросившей быстрый взгляд на свою беззаботно болтающуюся в воздухе дочурку, сказало мне, что мой выпад ударил и по ней.

— Я не хотел.

— Не бери в голову, — еще один усталый взмах, а после, раздраженный взгляд на часы и возглас, — Ну, где Наташка-то?!

— Наталья Константиновна уже была, — ожила Палатенцо, — Встретила нас возле машины, полечила Виктора, передала, что всех целует. Уехала. Тебя тоже, мама.

— А раньше ты сказать не могла?! — взглядом тужащегося от запора и от того злого слона попотчевала мать дочь, — Какого лешего мы тут с этим Симулянтом беседы ведем?! Мне заняться нечем?!!

— Ты не спрашивала, — пофигизма в Юльке тонна, я бы даже уважал, если б она была бы живой.

— Всё! — нажала какую-то кнопку душевно измученная нами валькирия, — Валите отсюда!

Зашли четверо и меня понесли на выход. Юлька тут же привычно пристроилась сзади. И чего приносили? Попугать? Спросить? Рассказать? Полечить? Не понятно. Зато понятно, что мне нужно что-то делать. Если аналитики правы, то мои часики теперь тикают с совсем неприятной скоростью. Очевидный выход? А его нет. Неочевидный? Тут подумаем…

Я хочу жить. Но не психопатом, распространяющим вокруг себя поле, в котором подсознание людей рождает гибридные кошмары из обрывков наших общих мыслей, страхов и эмоций. В задницу такую жизнь. Переродился один раз, может повезти и еще. Я хороший, добрый и умный мальчик Витя, а не… монстр.

Кто сказал «четыре трупа»? Не виноватая я. Они первые начали!

Дом, родной дом. Родная кровать. Полный сервис от института селекции и утилизации. Правильно, я пока селекционируюсь, можно и на кровать положить. Тут мягонько. Наконец-то мне мягонько. Еще б отлить…

«Всё! Готово! Этому лежать до завтра! Ссать и срать под себя! Не двигаться! Покушать дайте как следует! С утра будет как новенький!» — кристально четко вспоминаются мне слова шарообразной лечильной тетки, а по спине табуном проносятся мурашки с ледяными коготками.

Эй. Эээээй. Люди? Человеки? Вите надо пи-пи. И пожрать. Или хотя бы на пол, чтобы не надуть на матрас!!

Люди? …где вы, люди?

Глава 18. Как закалялась сталь

Сегодня настал тот самый день, когда я остался один. Юльку-Палатенцо, известную теперь также как Спасительница, Держательница и Кормилица, увлекли новые съемки какой-то фигни государственного масштаба. Буквально пять минут назад, но времени терять я себе позволить не мог. Как и две недели до этого.

Размеренные интенсивные тренировки, что были ранее, я превратил в остервенелые, как только встал следующим утром со своего одра, здоровым и бодрым. Незапачканного, причем, одра, спасибо Держательнице. Призраку многое пришлось простить, хотя, если кто-нибудь узнает, что я молодую звезду советского кино вынудил работать медсестрой с уткой (бутылкой), то меня точно прикопают. Ну, как вынудил? Попросил, она и согласилась. Даже потом согласилась молчать об этом интимном эпизоде в нашей непростой жизни. Трех эпизодах…

Ладно, фигня! Что было — то прошло!

Я просыпался в шесть утра, принимал холодный душ, а затем была пробежка в парке, оканчивающаяся турниками. Взбодрившись, шёл на занятия, читая по пути ранее написанные лекции. Ноль свободного времени, ноль отвлеченных мыслей. Интенсификация жизненного и мыслительного процесса. Не давать себе ни секунды на посторонние размышления, постоянно загружать тело и мозг!

Вернувшись с учебы, приступал к тренировке перевоплощения, совмещенной с выполнением домашних заданий. Чаще всего нужно было читать взятые в библиотеке книги по средам программирования, протоколам, алгоритмам и прочей дряни, изрядно грузившей мой в прошлом очень гуманитарный разум. Состояние тумана, обычно помогавшее мне устаканить информацию и разложить ту по полочкам, теперь мешало, так как я, следуя заветам партии, пытался развиваться, учась контролировать свою аморфную форму.

Это было… тяжело. Не просто тяжело, а очень тяжело. Всё равно, что пытаться научиться не просто шевелить ушами, а загребать ими при плавании, причем мощно и одновременно. Хуже всего было то, что пусть мои эмоции были сильно приглушены в форме тумана, идя неким фоном, но как только я воплощался обратно, моральное и эмоциональное истощение, связанные с свежими воспоминаниями о том, как ты тужишься всем своим объёмом, пытаясь научиться его контролировать или хотя бы удерживать, накатывали так, что я падал, где стоял, а потом валялся, пытаясь отдышаться. Еще и корчило при этом неслабо. Как похмелье, только в виде тяжелого короткого стресса.

Подобное было и вчера. Теперь Юлька улетела, хоть и обещала вернуться, включать вытяжку на тренировках мне больше некому. Надо было придумать, как справляться самому, причем без риска всосаться в вентиляционную систему общежития. Уже один раз было. Вспоминать об этом… не хочется.

Ну и… я просто приоткрыл входную дверь. На щелочку. По всем прикидкам тяга будет куда слабее, чем от вытяжки, плюс теперь у меня есть два дополнительных объема в виде наших с Юлькой комнат, так что вполне хороший тренажер! К тому же, в «Жасминной тени» под руководством жесткой как гвоздь Цао Сюин было отнюдь не принято вламываться в чужие апартаменты без стука.

Сказано-сделано. Не теряя времени (Юлька, наверное, еще не успела даже доплыть до своей машины. Хотя, интересно, как назвать её способ передвижения? Парение? Летание? Левитация?) я разделся догола, затем, тщательно зафиксировав совсем небольшую дверную щель кусочками изоленты, превратился в туман.

Заполнив пространство, уже довольно привычно ограничил себя от проникания в соседние комнаты. Да, трудно, как будто ты с помощью ануса удерживаешь за горлышки две вставленные в жопу полные бутылки шампанского, но трудность уже привычная. Она не «плавающая», а однородная. Сквозняков на нашем подземном уровне нет. Щель… меня в неё тянет, но лишь слегка добавляет сложности. Как будто ты стоишь в полусогнутом, держишь это самое шампанское, а шкодливая девчонка тебя несильно тянет и дергает за нос. Терпимо.

Проблема бытия туманом в том, что ты туман. У тебя нет ни ручек, ни ножек, ни пиписьки. Органов, мышц и прочего барахла тоже нет. Да, ты можешь слушать-нюхать-видеть-осязать всё, что вокруг и всё, что внутри, можешь думать и принимать решения, можешь даже шевелиться, но понять, как ты это делаешь — невероятно сложно. За всё время после активации я научился лишь ограничивать себя от проникновения в незанятые мной объемы (с большим трудом!!) и… заворачивать себя в себя, заставляя туман, который я, крутиться в занятом объеме как качественная какашка в унитазе на смыве. Последнее, в общем-то, облегчало задачу по удержанию объёма.

Напряжно, но жить можно. Стоит только отрешиться от грустных мыслей о том, что майор Окалина вот ни разу не шутила. В ней от Петросяна только принадлежность к одному виду приматов, больше ничего. Тетка дико серьезная, жутко конкретная, с руками по локоть в крови, с чувством долга размером с гору, отягощенная дочерью, которую я уже научил плохому, заставив формировать из псевдоматерии скандальную для местного времени стрижку лобка, а затем еще и уболтал невинного призрака несколько раз подержать мой писюн с пустой бутылкой, ибо лечение Симулянтов важно…

Хорошо дома. Хорошо одному. Наконец-то можно помыслеблу…

Катастрофы. Знаете, чего никогда не делают катастрофы? Они не стучатся в дверь.

Звук раскрывшегося лифта, еле услышанный мной через дверь, тут же сменило бодрое топанье босых ножек по плиткам коридора. У меня было около двух секунд на осознание происходящего, а затем… дверь в комнату рванули, срывая все контрольные куски изоленты, чтобы тут же отрывисто, на русском и по-женски заорать «Викта, куда пропал?!». На пороге стояла одетая в полусползшую майку Янлинь.

Встала, если уж быть точным. Замерла, глядя в клубящегося за порогом меня!

В этот момент я ничего не осознавал. Безудержно утягиваемый в раскрытую дверь, я руководствовался единственным импульсом, единственным отчаянным желанием, настолько сильным, что оно казалось мне важнее собственной жизни, важнее всего. Не навредить девушке. Ни в коем случае не позволить ей оказаться внутри меня, чего бы это не стоило. В тот момент я даже не понимал, что испытываю эмоции и, собственно, желания.

Когда я на голом непонятном инстинкте рванул от двери, свиваясь в несколько тугих струй, переплетенных друг с другом как дерущиеся или трахающиеся змеи, пришла боль. Это была не обычная старая добрая боль, а ощущение, выведенное на совершенно новый, недоступный человеку уровень. То, что я сотворил на инстинкте, ощущалось как идущие один за другим открытые переломы, вывихи, смещения и ушибы. Ошеломленный тем, что только потом будет воспринято как боль, я ломал и ломал своё бесструктурное тело, сжимая его в дальнем углу комнаты. Дальше от неё. Еще дальше. Стать еще плотнее!

Превращение в человека? О такой возможности я вспомнил далеко не сразу.

Потом. Через минуту. Когда выворачивающее и ломающее чувство начало моими мозгами интерпретироваться как боль. За гранью того, что я когда-либо испытывал.

— Ыыыы…, — простонал я, скрючиваясь в форму эмбриона на полу. Потом, почти через час, до меня дойдет, что, став человеком, я не чувствовал ни малейших негативных ощущений. Не было ни боли, ни чувства взрывающихся клеток тела, мышцы не выворачивались, ломая кости, а мозг не шевелился, отчаянно пытаясь покинуть череп. Потом. Просто тело было напугано до усрачки. Даже за усрачкой, если такая станция есть. А может быть, она и есть, причем я первый, кто на ней вышел.

Меня колотило, потел как последняя сволочь, в глазах всё вертелось, а еще… еще меня с недетской силой трясли за плечи две китайские руки, а противный от пронзительности голос орал что-то невнятное, но определенно заботливое и тревожное.

Да, мы, люди, такие. Мужчины необъяснимо нежно и с заботой относятся к молодым изящным и прекрасным китаянкам, которые часто раздеваются в их присутствии, да еще и кончают как пулемет. Тоже в присутствии. Девушкам, видимо, даже тем, кто удерживают дистанцию, тоже вполне небезразличны молодые люди, с которыми они остаются голыми один на один и трутся гениталиями к взаимному удовлетворению. Пусть даже и без пулеметной части. Никто не совершенен. Хотя, какие мои годы? Может быть, еще откроется способность к этому. Вот она будет рада. А уж как я буду!

Потом было всё как в тумане. В меня пихали горячий чай, который я глотал, продолжая трястись как груша. Рядом нарисовалась баба Цао, тут же начавшая скрипучим нервным голосом вызывать кого-то по интеркому, оказавшемуся не совсем интеркомом. Затем в дверь просунул любопытную тыкву Салиновский, но тут же был изгнан ссаными тряпками. Потом, в какой-то момент, к продолжающему пузырить чай мне, почему-то обнимаемому Янлинь и поглаживаемому по голове, прибыла растрёпанная как сразу после бурного секса Нина Валерьевна Молоко в сопровождении троих ну очень серьезных мужиков с мордами закоренелых убивцев. Я от их вида даже слегка в реальность вернулся. Легкий укол в руку, туман возвращается, становится гуще. Недоумеваю, почему туман, ведь туман это был я, а теперь я ёжик в тумане, но на этом момент вырубаюсь нафик.

Белые стены, белый потолок, милые глазу решетки лабораторной камеры. Ну, в смысле той, где ты сидишь и лежишь в ожидании, когда тебе снова воткнут куда-нибудь что-нибудь, чтобы считать какие-нибудь параметры. Похоже, конечно, на тюрягу, но зато можно выспаться без КАПНИМ-а, который надоел хуже горькой редьки. Может, Янлинь я как раз из-за экзоскелета понравился? Типа непривычно, зато можно держаться за всякое. Ну, во время всего такого.

Мысли тут же переключились на девушку, начал вспоминать её обеспокоенное лицо. Странно, в принципе, учитывая, что я у неё далеко не единственный. Мне самому она небезразлична, но сам-то бывший пария. Ценю всех своих немногочисленных друзей и знакомых, не только идущего на поправку Салиновского, становящегося всё больше похожим на человека, но даже Димку, бабу Цао, Палатенцо и, тьфу-тьфу, её мать.

Янлинь. Её почти все считают шлюхой и нимфоманкой. По крайней мере те, кто знают значение второго слова. Может, это правда, может, её такой делают особые потребности неосапа. Может, я бы сам так считал, не владей я общим пониманием о компьютерах, периферии, серверах и объемах спрятанной у китаянки аппаратуры. Понимаете ли, уважаемая, но несуществующая публика, скромняга Изотов считает, что шлюхой можно назвать необразованную сельскую давалку, у которой в голове настолько пусто, что больше ничего, кроме как лечь под первого встречного, она не умеет и не хочет. Нет ни образования, ни эрудиции, ни интересов. Такое себе дышащее тело, выживающее и веселящееся как может.

Но, если мы говорим о востребованном специалисте высокого уровня в профессии, чьим основным требованием является интеллект, то вправе ли мы, находясь на более низкой чем «шлюха» ступени развития, вообще тявкать в её сторону? Хоть стреляйте в меня, всё равно останусь свято уверен, что статус человека определяется его интеллектуальным заслугами и достижениями. Даже если он последняя сволочь, гад, скотина, тварь, мерзость и даже, может быть, гей, всё равно основным фактором, по которому стоит оценивать индивидуума, останутся его мозги. И неважно, как он их использует. Сам развил, сам и использует. Ты не шмогла? Сиди и трепещи.

Но чего она-то ко мне обниматься кинулась? Вот вопрос на сто баксов и пионерский галстук.

— Из-за тебя даже Егор Дмитриевич из запоя вышел! — приветливо улыбнулась мне Нина Валерьевна, заходя в камеру и садясь на краешек кровати. Передав севшему мне здоровенную кружку вкусного горячего кофе, она раскрыла папку, что удерживала под мышкой, а затем, в ожидании, пока полакомлюсь, уставилась в нее с почти сексуальным интересом.

— Горе-то какое, — вздохнул я, отхлебнув, — А как его обратно загнать?

— Ой, хватит, — фыркнула ученая, не отрываясь от папки, — Как будто ты не знаешь, что такое профессиональная деформация!

— Ага, знаю, — покладисто кивнул я, — Сначала деформируют меня, потом деформирую я.

Гражданка Молоко выпучила глаза и закашлялась.

— Вы меня правильно поймите, Нина Валерьевна, — пользуя случаем и неудобным состоянием трясущейся женщины, продолжил я, — Так-то всё понимаю. Пока наши корабли бороздят просторы, а целину продолжают уже двадцать лет поднимать всем народом, пока красные флаги стройными рядами… ну вы поняли, да? У меня в груди бьется вполне нормальное сердце патриота и русского человека. Но оно обливается кровью, когда я вижу, как светило советской науки, уникальный разум, лауреат многих премий и вообще выдающийся человек начинает демонстрировать признаки неумолимой морально-нравственной деградации, относясь к ближнему своему товарищу, брату и другу, то есть ко мне, как к морской подопытной свинке. Мой долг как советского человека — немедленно прекратить страдания психически изувеченного существа, дабы не роняло оно высокое звание человека, которое мы уже почти сто лет всей своей страной пытаемся поднять повыше!

Женщина долго вглядывалась в мое честное, а местами даже одухотворенное табло, а затем, задумчиво хмыкнув, выдала:

— Не повезло тебе, Витя. Ни в жизни, ни сейчас.

— Это почему? — попытался я заломить одну бровь, уже откровенно дурачась, но впечатления не оказал. Настроение было хорошим. Ровно в одну выжившую китаянку.

— Потому что тут, — потрясла женщина бумагами, — У меня четкое заключение от аналитиков. Пробуждение способностей, трансформа, развитие. Всё идёт через предельный стресс и ломку. Иначе никак, можешь глазками не хлопать. Заключение уже визировано и послано в Москву, так что с товарища Лещенко очень много обвинений снимут.

— Умеете вы обрадовать, — скривился я, — Хрен с ним, с Лещенко, с вами лучше. А насчет стресса можно подробнее?

— Можно, конечно, — кивнула достойная дама, — Но лучше не нужно. Просто попробуй превратиться в туман.

— Страшно, — поёжился я, — Но надо. Только из камеры выйдите.

— Не выйду, Витя, — улыбнулась мне товарищ Молоко, — Так давай.

— Ви що, с глузду зъихалы?!! — почти кукарекнул я, отъезжая на жопе подальше от психопатки и поджимая под себя ноги.

— Давай-давай, мой эрудированный.

— Ни за что! — отчеканил я, — Хрен там плавал и нырял. Ни в жизнь. Удерживать себя — было больно! И неприятно! А сдвигать так вообще кошмар!

— Витя…, — предприняла воззвать ко мне ученая, — Ты мне веришь?

— Относительно, — осторожно признался пытающийся вжаться в угол я, — Как и завещал нам товарищ Эйнштейн. Всё относительно! Кроме моего нежелания повторять то, через что я прошёл!

— Так, давай зайдем с другой стороны. Поговорим как логик с логиком, — подняла пухлые ручки она, — Смотри, любой адаптант проходит трансформацию за пару недель после объединения с артефактом, так? Так. Что за это время происходит? Источник у него уже есть, изначально, а значит, организм готовится. Медленно и последовательно рекомбинируются гены неизвестным нам, но безопасным для жизни человека способом. Обычный хомо сапиенс за это время превращается в неогена всегда спокойным и почти безболезненным для него способом. Ты — нет. Твоим родителям достались крайне мощные и свежие радужные артефакты, которые, как я подозреваю, хоть и почти никоим образом не воздействовали на их внешность, но реконструкцию генома проводили весьма глубокую. Это как… представь себе передачу про спортлото, где ведущему нужно достать около десяти миллионов шариков с цифрами? Он их может доставать быстро, может очень быстро, но времени это займет много. Итак, моя теория заключается в том, что надежда твоих родителей на совместного ребенка оправдалась только за счет того, что они действительно успели тебя зачать раньше, чем процесс трансформации затронул их способности к размножению. Но… тебе достался неполный геном. Два огромных… генетических кубика-рубика, которые продолжают вращаться, перебирая комбинации. И только если происходит нечто, что случилось вчера, либо до активации источника… хлоп! Раз! Что-то в тебе становится стабильным. Навсегда. Сейчас ты должен превратиться, Витя, но не позволить себе накрыть меня. Это выйдет легко, я уверена настолько, что готова рискнуть, слышишь?

— Либо вы приняли препарат, изменяющий сознание, — хрюкнул я. Нет уж, именно моя роль ошеломлять логикой, эрудицией и интеллектом, изливающимися из уст 18-летнего сперматозоида. Ученые должны выражаться примитивно, но ясно.

— Умный мальчик. А теперь не **и мне больше мозги, а делай как сказано! — из-под маски доброй понимающей тетушки с рыком выглянула голодная до горящих изб и бегущих коней русская женщина. Ржать в этот момент меня бы не заставили никакими плюшками.

Ну и пошла она, тетка страшная!

Я знал, что может быть больно. Боялся этого до ледяного пота на пятках. Слишком страшная боль, слишком жуткие ощущения ломающегося всего и везде тела, а хуже всего — холодный разум, воспринимающий эти деформации псевдоматерии как некие обезличенные данные. Нет, не так. Хуже всего, когда ты снова живой, дышащий, а на тебя накатывают воспоминания. Не на сознание, хрен бы с ним, а на тело. Слышали, мои несуществующие товарищи, о гипнотизерах, способных заставить пациента поверить, что его обожгли сигаретой? Ожог появляется. Тут тоже самое, только без внешних повреждений, но в мозгах? О… там все хуже, чем ожог.

Но я всё равно превратился. Человек — трусливое, слабое и жалкое животное, но в нем большой потанцевал! Можно раздраконить его разум возмущенный, и он, гордый и разумный, с криком и поясом шахида бросается навстречу своим 60-ти девственницам. В его груди может биться сердце героя, и человек идёт на смерть за страну, родных, красное знамя, во имя богов, императоров и даже их всех, вместе взятых. А еще есть логика.

Логика мне сказала, что так или иначе, но превращаться придётся. Местные условия — идеальны.

…и я превратился.

В жизни каждого нормального человека, наверное, вообще всех, что когда-либо рождались, наступает такой момент как запор. Ну вот не заходишь ты по большому пару-тройку дней к незаменимому своему белоснежному другу. А потом как зайдешь! Как выдавишь… нет, как вылетит из тебя всё накопившееся, всё ненужное, всё тяготящее! Как ты потом всё это увидишь! Как скажешь тихонько «ого!»! С придыханием! Как пойдешь потом походкой, приобретающей легкость и свободу с каждым новым шагом!

Вот приблизительно такое же, только в тысячу раз сильнее, испытал я. Именно испытал. Теперь я чувствовал в этой форме! Далеко не только чувствовал!

Неслышно вопя от охватившего меня восторга, я, вытянувшись узкой белой многометровой глистой, суматошно нарезал круги по стенам камеры, с большим запасом огибая сидящую на койке женщину, оживленно жестикулирующую и издающую ртом очень неприличные звуки, призывающие целый ряд ученых мировой и региональной величины как следует лизнуть у дражайшей Нины Валерьевны, ибо они козлы тупые и ограниченные, а она — маладец!

Это было волшебно. Это была потрясающая, немыслимая, восхитительная, совершенно непредставимая раньше свобода! Пусть я был велик, пусть был жутко похож на огромную и чрезмерно длинную змею (червяка), но при этом передний конец этой змеи (червяка!) летел туда, куда стремилась мои душа и разум!! Летел!

Наяву, а не во сне!

— Алена, включи вентиляцию на пятерку, — зачем-то попросила странное пришедшая в себя Нина Валерьевна, — Что-то Витя увлекся.

И мне тут же стало грустно. Плохо быть длинным червяком из дыма, которого пытаются выдуть из помещения. Далеко не так плохо, как раньше, когда приходилось тужиться всем мозгом, стараясь не всосаться в вытяжку, но достаточно, чтобы любые мечты о полете Великого Белого Глиста под синим небом Стакомска потускнели и потрескались. По крайней мере пока.

Пришлось скукоживаться обратно, утешая себя мыслями, что у меня есть свои апартаменты, с закрытыми объёмами и Палатенцом. Там и налетаюсь!

— Ну вот, Витя, с этим тебе теперь и работать, — вновь улыбнулась мне куратор, — Теперь это полностью стабилизированная способность. Контроль ты уже показал неплохой, но я верю, что ты сможешь овладеть ей куда лучше. А теперь собирайся домой, тебе завтра на учебу. Мы пока будем продолжать вести подготовку для тестирования твоего тумана. Кое-что вроде намечается.

Уходя, я не заметил, как Нина Вальерьевна, проведя рукой по плиткам стены, впритирку к которой я носился, подняла брови, рассматривая свои пальцы, слегка тронутые влагой. И как потом она неслась в лабораторию, крепко сжав кулак, тоже не видел.

Глава 19 Развитие и изменение

Кинетическая энергия, как я узнал из лекций, — проклятие и благословение любого неосапианта. В зависимости от способностей, конечно, но в той или иной мере любое внешнее проявление наших сил связано с дополнительным кинетическим воздействием. Для некоторых, например Юльки, это величина плавающая и просто дико полезная по своей сути, иначе бы эта летающая блондинка имела бы очень большие трудности по взаимодействию с физическим миром. А так — слабенькое поле, которое она излучает пассивно, позволяет ей бултыхаться над твердой поверхностью, а при концентрации Палатенцо способна даже невысоко и небыстро летать.

Не всем так везёт. В телепередачах, пытающихся объяснить населению, что самовольное втыкание в себя нелегальных артефактов может выйти боком, популярно объяснялось, что дисбаланс кинетики способен похерить большую часть способностей. В пример приводили одного гражданина с способностью целительского класса, которая, при воздействии на пациента красивым таким извилистым лучом, слонячьи усиливала иммунитет. То есть, попукал он лучиком в другого минут пять, а тот возьми и справься вообще со всеми болезнетворными гадостями в своем организме. Только вот проблемочка — кинетика. Пациента раздупляло о стену как муху по лобовому стеклу…, бедолага кряхтел, корчился и страдал, пока проходило лечение, при том, что у него была мягкая специальная стена. Еще одна гражданка была лысой как коленка, хотя одним из её умений было управление собственным волосяным покровом. Но кинетика. Так она его, покрова в смысле, и лишилась, банально применив силу, от чего все волосы крайне болезненным образом её покинули.

Так вот, кинетика…

Бутылка кефира очень хотела упасть. Я прямо чувствовал её подлую стеклянную натуру, желающую, чтобы я жрал свои бутерброды с докторской всухомятку. Литровая зараза покачивалась, похабно виляла задом, опасно и непредсказуемо дёргалась, а я, прилагая воистину титанические усилия, извивался вокруг, стараясь не пролить нужный и важный для завтрака продукт. Рядом же, конечно, висела Палатенцо во всей своей строгости и невозмутимости. Голая, кстати, снова. Точнее, принявшая голую форму. Не знаю, зачем ей это было нужно, но перед тем, как я занялся эквилибристикой с молочным продуктом, мы минут 15 редактировали ей задницу, пока та не стала воплощением идеала с моей точки зрения.

Подлая белая фигня всё-таки радостно взбрыкнула, а я, мысленно взвыв как проклятый, моментально перевоплотился в голого парня, в прыжке поймавшего бутылку у пола. Это было больно…

— Твой прогресс значительно ускорился, — поведала мне Юлька, чьи призрачные волосы, и так чересчур богатые на мой вкус, сейчас вообще ращепырились на треть комнаты, из-за чего девушка напоминала лежащую на груде водорослей русалку. Тут тоже был мой косяк — спросонья я не досмотрел, отчего призрака затянуло внутрь моего бешено передвигающегося по комнате тела. Наверное, Окалина поняла, что испытывает кошка в стиральной машине, но комментировать отказалась.

— Мой голод значительно усилился, — пробурчал я ей, направляясь к обеденному столу. Лучше на неё не смотреть. Юлька, конечно, призрак, но она сейчас чуть ли не воплощение красоты, а еще сонный, хоть и испытавший стресс лишения кефира организм вполне может поднять флаг на голое бесполое существо. Нам, мужикам, пофигу. Мы любим красивое. А паспорт потом спрашиваем. Иногда.

— Нина Валерьевна уверена, что навыки нужно забивать до уровня безусловных рефлексов, иначе смысла в них не будет, — проговорила блондинка, подлетая ко мне поближе, — Упражнения нужно повторять в разных ситуациях, чтобы вывести новую форму существования на полную функциональность.

— Ешли ты меня шаф долбанёф, — угрожающе прочавкал я бутербродом, — Фо я фебя факручу фофвсем! Фай фофрать! И офеньфя!

— Мне тоже нужно привыкнуть к новой форме, — привела рациональный аргумент голая призрачная девушка, выглядящая как воплощение мечты или там богиня любви.

Моя мужская гордость тихонько стукнулась о низ столешницы, сообщая, что тоже готова принять новую форму. Задолбали! Дайте пожрать спокойно! Это же докторская! Та самая! С пряным вкусом! Сука, я по Союзу ностальгировал из-за нее как раз, из-за кефира и из-за свежего хрустящего батона!

Судьба дала мне дохомячить всего два бутерброда, сопровожденные внутрь кисленькой и освежающей молочной влагой, а потом в дверь забарабанили.

Ну твою же мать! Нет, я человек мирный, добрый и тихий, но искренне считаю, что те, кто приходят без приглашения — мудачье редкостное и цивилизации не нужное. А еще, что человека нельзя отвлекать, когда он ест, пьет и трахается сексом. Для этого как раз приглашения и нужны — чтобы не отвлекать!

В общем, тут же потеряв голову от раздражения, знатно простимулированного невозмутимой как картошка Юлькой, я тут же решительно потопал к двери, злобно размахивая своим полустояком. Ну а че стесняться-то? Тут камеры пишут круглосуточно и везде, а мы занимались…

— Да?! — рыкнул я, распахивая дверь.

— Хсссссыыыыы…, — начал втягивать в себя воздух некий худой блондинистый Салиновский, чей взгляд сразу же прошёл мимо меня, упираясь в нечто тоже блондинистое и голое как лысый шакал позади. Местами, конечно, голое. Так-то Юлька волосатая…

— Пфффф…, — начала выпускать воздух невысокая круглолицая девчушка неопределенного молодого возраста с шикарными вьющимися синими волосами, по которым то и дело пробегали язычки пламени. Глядела она, между прочим, туда, куда не надо, что дополнительно радовало мою черную душу. Поиграв ягодицами, я заставил свой полубодрствующий орган укоризненно покачаться, а после этой дисциплинарной жестикуляции, решил всё-таки вокабулировать.

— Че приперлись с утра не срамши?! — «ласково» поприветствовал я друга и неизвестную, — Чего не спится в ночь глухую?!

— Аыыы…, — попробовал проявить жизнедеятельность Паша, но, будучи обыкновенным (причем, довольно похотливым) советским мальчиком, не смог оторвать глаз от Юльки, которой, как и всегда, было очень фиолетово. Я ее равнодушие уже ощущал голыми ягодицами.

— Ми... Ми! — пискнула пару раз девушка с огнем в волосах, отвлекаясь от гипноза и привлекаясь выше, прямиком в мое жующее в холостом режиме табло, на котором крупными буквами было выведено нетерпение. В руках у девчушки обнаружился фотоаппарат, а за спиной — тень отца Гамлета. Точнее, это была довольно зловещая фигура хмурой и злой как зима в Братске бабы Цао.

Руки старой китаянки хищными птицами впились в плечи Паши и девчушки.

— Несанкционированный посетитель! — каркнула доселе приятная женщина, превращенная дуростью Салиновского в адского сатану на максималках, — Пройдемте!

— Ой, дураааааак…, — осуждающе покачал я чем качается, глядя, как растерянно трясущего губой Пашу и его спутницу тащат по направлению к лифту. Причем, бабу Цао совсем не парило, что в молодых людях совокупно под 100 кг, почти несла обоих, да еще и плечи когтила, судя по расцветающим на физиономиях гримасах боли, вполне от души.

Гад этот Паша. Наверняка это синеволосое с огоньком — лютая фанатка моей домашней блондинки, пообещавшая глупому студенту разное и всякое за личную встречу с кумиром. Ну, это так циничный я думаю, Салиновский мог бы купиться и на простое свидание, благо чтение инструкций для него не главное в этой жизни. Что ж, эмоции и отсутствие мозга — это бич молодости! Не все выживут, а те, кто справятся, научатся на своих ошибках. Секс у Паши теперь точно будет, но вовсе не такой, о каком он думал, надеялся и мечтал.

— Вряд ли девушку нейтрализуют, — решила выразить своё мнение Палатенцо, — Возможно, просто выгонят за пределы улицы. В таком случае моя репутация может понести ущерб.

Фыркнув, я дожевал последний бутерброд, а затем, подойдя вплотную к парящей блондинке, сунул ей указательный палец туда, куда обычно надо, но не так, как это обычно делают. Напрямую, через низ пуза. Ну и поболтал им там, ехидно глядя в юлькино лицо, внимательно наблюдающее за моими действиями. Обидно слегка за неё: обе наши способности превращают носителя в нечто призрачное, но у меня теперь эмоции есть, а у неё нет.

— Говорил и повторюсь. Нету у тебя пола. Призрак ты. Человек ты разумный, из псевдоматерии, который просто выглядит как девушка. Я-то прекрасно знаю, что ты и как макаронина выглядеть можешь, как полчаса назад. Так что любого, кто сочтет одну из твоих многих форм компрометирующей, можешь искренне и вслух считать дебилом.

— Говоришь разумно, — послушно кивнуло блондинистое только на вид создание. А затем, подумав, Юлька приняла форму плоского светящегося квадрата, висящего в воздухе. Метр на метр где-то. Затем, из этой белой плоскости, выдвинулось суровое бородатое лицо Маркса, нахмуренное всеми волосяными поверхностями. Строго посмотрев на меня, оно произнесло ровным, даже слегка торжественным, тоном, — Человек звучит гордо.

— Вооот, то, что нужно! — обрадованный новой гадости этому миру, я тут же закивал, — Пускай они на тебя узко не смотрят! А то ишь, видят только призрачную девушку! А ты куда больше, чем она!

— Больше, — согласился со мной Карл Маркс, — Ни один мой образ не является естественным, следовательно, ты прав. Я женского пола только по паспорту.

— Да! — горячо согласился я, чувствуя, что либидо помахало платочком, — Неогеника не может быть ограничена двумя полами и ты этому живое подтверждение!

— Живое ли? — попробовала погрузиться в экзистенциальный вопрос привидение, но затем, словно бы испугавшись, что наша голожопая дискуссия может уйти от гендерной проблемы в общее определение разума и необходимости для этого самого разума наличия слабой плоти, заявила, — Ты опаздываешь.

— Да?

Часы показывали неприятное. Я ругнулся и пошлепал в комнату одеваться. Когда вернулся, готовый к очередному учебному дню, Юлька снова была в образе Юльки. Только старой.

— Опять «кусты Придонья», — пожаловался я, — И пучки в подмыхах!

— Это для мамы, — пояснил мне призрак, — Она сегодня зайдет.

Даже малоэмоциональный ребенок будет скрывать от родительницы нечто своё. И, кстати, я уверен, что вовсе не потому, что ждет негативной реакции или чего-то такого. Просто родители и так задалбывают своим мнением и вниманием за первые 18 лет жизни. Хочется урезать порося, дабы глотнуть побольше воздуха.

Эх, хорошо сказал.

Оттарабанив учебный день, я оказался атакован секретарем деканата, которой, видимо, слегка подкрутили хвост за посыл Изотова в вольное плавание за дверьми. Тетка, заботливо меня обспрашивав, получила в ответ смущенное молодежное сопение, что мол, всё в порядке, после чего мы расстались с чувством выполненного долга и взаимной приязни. Поглазев, как целая орда студентов шумно и страстно уговаривает встрепанного несчастного паренька идти с ними на природу, я поинтересовался причиной популярности студента, чей внешний вид определенно вопиял о желании выспаться. Близстоящий товарищ с гитарой охотно мне объяснил, что это Кардаш и он бесценен, так как владеет способностями по контролю температуры окружающей среды. С ним и зимой в лесу в трусах ночевать можно, и летом с теплым пивом не останешься. В общем, человечище редчайших талантов и непревзойденной востребованности. Посмотрев, как две натуральных красавицы вжимают груди в уши бедолаги, я сочувственно покивал. Вот оно, тяжелое бремя настоящих героев. Способность исторгать из глаз и жопы смертельное излучение? Фу, дерьмо какое. А вот пиво охладить или суп разогреть — это да.

В общежитии было громко и было оно на китайском. Бабуля вовсю песочила внучку, а та ей отвечала много, часто и раздраженно, чем определенно подкидывала дровишек в костер ярости товарища Цао. Поняв, что это надолго, я, проскользнув в комнату Янлинь, где, обнаружив включенный компьютер, активировал одну из немногих известных мне программ, написав в ней простенький скрипт, с которого, наверное, начинает обучение программированию каждый человек. Совершив шкоду, я благополучно убежал к себе в комнату, куда через 20 минут начала долбиться молодая китаянка, глубоко возмущенная моим противоправным действием. Как она узнала, что это был я — суду неясно, но он не против, так как Янлинь нужно было выпустить много пара, а у меня никого дома не было.

Наконец-то это можно было сделать без КАПНИМА… Нет, я, конечно, молодой, а таким не только везде дорога, но и сношаться можно хоть в гамаке, в противогазе, и под песню, но старый разум возмущенный требует простого человеческого комфорта.

— Ты зачем это сделал?! — потребовала у меня ответа голая смуглая красавица, стоящая на четырех костях над моим утомленным страстью телом.

— Да ладно, я ничего не смотрел, — улыбнулся я, глядя в темные прищуренные глаза девушки, не далее, как несколько секунд назад с похрюкиванием грызшей мне плечи, — Просто подумал, что будет смешно.

— Смешно, — буркнула Янлинь, — Но я не про это! Тогда! Когда ты был туманом! Почему?!

А, вот что она хочет знать. Несложно понять, что из-за того, что она вломилась, тогда в комнату, мне пришлось применить какие-то экстраординарные меры. Законное желание.

— Не хотел тебе навредить.

— Влюбился?! — моментальный вопрос от совершенно не удивленной моим ответом девушки.

— Нет.

— Объясни! — вот это уже было озадаченно.

— Тут ничего сложного, — начал я, обнимая девушку за бедра ладонями, — Есть желание не причинять вред, оно общее и относительное, а есть решение. Первое гораздо слабее, оно позволяет людям успешно взаимодействовать друг с другом, однако, в критической ситуации, это желание аннулируется под влиянием более важных обстоятельств. К примеру, зайди в комнату кто-то незнакомый, либо кто-то из жильцов общежития, с кем я мало общался, для моего подсознания было бы критично спасти себя в первую очередь, ну а если человек при этом пострадал бы, оказавшись внутри меня, то это… издержки. Допустимые. В той ситуации у меня совершенно не было времени принимать решение. В случае тебя, бабы Цао, Салиновского и, наверное, Пашки, решение принято заранее.

Сев мне на бедра, девушка скрестила руки перед грудью, погрузившись в размышления. В такой ситуации приличные мужики обычно чувствуют в себе второе дыхание, ощущают приступ страсти, стремятся продолжить процесс межполового общения… но они просто не знают Янлинь. Та сначала вытрахивает из тебя всё возможное, а потом можно и поговорить. Как говорится: «Первым делом, первым делом — самолеты». Так что лежал я спокойный, как айсберг до «Титаника». Ну и после, наверное. Да, после — это логичнее.

— Ты злой! — голая китаянка утверждающе ткнула пальцем в мою бледную костлявую грудь.

— Есть немного, — пожал я плечами.

Не совсем злой, равнодушный слегка, да потрепанный уже двумя жизнями. Плюс, мне вечно действуют на нервы некоторые личности, проявляющие по отношению к бедному Вите нахрап и пытающиеся задавить его авторитетом. А я не дрожащий от страха лысый срочник, а большой и толстый дядька в прошлом, который на авторитеты клал с очень большим прибором. Видел их. В своем большинстве люди, повышающие голос, пытающиеся действовать нахрапом, делятся на 2 категории: те, кто привык иметь дело с дебилами, и те, кто сами по себе неполноценны, но стараются это скрыть. Первых узнать легко — это разные там сержанты, бригадиры строителей, главбухи в ЖЭК-ах, такая вот категория, которой вечно приходится орать на недоумков. А вот вторые куда интереснее и омерзительнее. По сути, они жалкие паразиты социума, научившиеся делать важный вид и за счет этого процветают, ничего, по сути, из себя не представляя. Ни мозгов, ни знаний, ни компетенции. Только крики и обещания. Их держат часто за счет собачьей преданности, потому что за громким и грозным фасадом не только скрывается собачья будка в качестве дома, но также и понимание, что утеря должности или места будет катастрофой.

— Эээ…, — раздалось сверху, а я тут же вспотел ледяной крошкой, с ужасом осознавая, что ушёл в свои мысли, находясь без ограничивающего экзоскелета, оседланный девушкой, которой я как раз и не хотел причинить вред!

Медленно-медленно поднял взгляд на лицо Янлинь. Та сидела на мне, упираясь руками в грудь. Глаза у неё были квадратные-квадратные, но ужаса в них не было ни капли. Вот офигения — на целую женскую баню, куда ввалилось три грузина!

— Я…, — прекрасная китаянка слегка наклонила голову набок, — Злюсь? На пустых громких людей? Сейчас? Нет. Ты злишься.

— Злился, — осторожно заметил я, — Прости, отвлекся. Способность такая — экспат. А как…

— Знаю, — настала очередь Янлинь меня удивлять, — Безопасность «Жасминной тени» — моя работа. Бабушка кричала из-за Паши. Но ты же… сильно пугаешь? Пугал? Я видела лица. Когда ты задумался. У тебя из лица другие лица выглядывали. Призраки лиц. Как Юлия, только быстро-быстро.

— Не страшные? — осторожно спросил я. Девушка в ответ лишь дёрнула плечиками, мол, не очень. А потом аккуратно, но твердо заявила, что должна доложить.

Ну должна так должна, чего уж там. Я всё равно без посторонней поддержки не пойму, что за хренью стал и как вообще жить дальше.

— Но я тебя почувствовала! — неожиданно победным тоном заявила мне девушка, хлопая ладошками мне по груди, — Ты злой! По хорошему злой! И не влюбился! Мне нравится! И… ооо?!

— Ну а ты думала? — всхрюкнул я, обхватывая молодое китайское тело своими загребущими лапами, — Сколько можно елозить?!

Правда, когда мы очень бурно закончили, почему-то было светло. Очень светло, что довольно необычно для подземного этажа и, учитывая, и так включенный в комнате свет. Наверное, по причине Палатенца, веявшей над вспотевшими нами всей своей призрачной вернувшейся персоной. Неловкое молчание прилагалось.

— Красивая! — одобрительно кивнула Юльке Янлинь, выскальзывая из-под меня очень удовлетворенным ужом, — Мне пора!

С её уходом неловкость возросла.

— Красивая, — то ли повторила, то ли устроила алаверды Юлька, величаво выплывая из комнаты.

И что это было?

Да ладно, пофиг, а вот почему Янлинь не зацепило ужасами, как и всех прочих, несмотря на то что какие-то рожи она у меня всё-таки увидела. Причем близко и качественно. По этому поводу я решил срочно доложиться товарищу Молоко.

Сначала женщина очень заинтересовалась этим случаем, даже засуетилась, но чуть позже, спустя несколько поспешных вопросов, внезапно успокоилась, сообщив, что да, конечно, очень интересно, но Цао Янлинь случай особый, поэтому не считается.

— В каком смысле, Нина Валерьевна?! — тут же заинтриговался я по самые помидоры.

— Не думай об этом, Витюш, — отмахнулась женщина, — Для простоты скажу, что она никого не боится. Не «ничего», а «никого». Только сам в эту тему не лезь, хорошо? Доверься моим словам. Всё там нормально. Я убежала, пока!

Вот те раз. Но тут и ежу понятно, речь про что-то связанное с способностями самой китаянки.

Успокоив себя мыслью, что пошло всё нафиг, включая странное пришествие голым трахающимся людям в виде вернувшегося с работы призрака, я было намылился в комнату, рассчитывая прикорнуть часов десять по вполне законным и объяснимым причинам, но не успел даже нормально отвернуться от интеркома, оказавшегося каким-то гибридом внешне-внутренней связи, как последний истошно и мерзко заверещал.

— Изотов на связи, — доложился я в трубку.

— Очень хорошо, Изотов, — ответил мне Окалины-старшей, — Одевайся во что не жалко и на выход. Я выслала за тобой машину.

— А можно не нужно?! — вполне закономерно простонал затраханный я.

— Р-разговорчики, лейтенант! — процедили мне в ответ, — Это работа. Бегом давай.

Работа. Очень интересно, какая у меня работа.

Надо съездить посмотреть.

Глава 20. Обратная сторона

— Здрасти, — пропыхтел я, впихиваясь в автобус, — А я тут к вам. Это…

Десяток очень хмурых мужиков в городском камуфляже, обвешенных оружием с головы до ног, в бронежилетах, разгрузках, со шлемами на коленях, посмотрели на меня вполне сообразно ситуации. Сразу почувствовал себя вошью. Шмыгнул на свободное сиденье, точнее, на его оставшуюся половинку, где принял непричемный вид. Напротив меня сидел еще один нефактурный гражданин лет 40-ка, в бронежилете и с «калашом», но куда меньших габаритов и суровости, чем те десятеро.

Ехали в тяжелом молчании, почти справедливо разделенном между нами двумя. Ну, почти справедливо, на меня бы косились куда активнее, но за счет подростковой дохловатости, я грамотно залип в стену, став почти невидимым для всех, кроме худого напротив. Тот, кстати, рассматривал меня с напряжением, но без ясно различимого желания дать пинка.

Гнетущая атмосфера изменилась, когда в вновь остановившийся автобус влезла никто иная, как моя дорогая Нелла Аркадьевна собственной персоной. Большая блонда была упакована в темно-зеленую униформу военного типа, но щеголяла распущенными волосами и особо хмурым выражением лица. Вполне её понимал, так как время было к вечеру, а день у нас обоих явно уже выдался непростым.

Военные мужики при виде товарища майора как-то нездорово оживились и затрепетали. Не то чтобы прямо затрепетали, а, как это говорится? Втянули пуза, выпрямили спины, ожили каменными мордами, заблестели глазами, вытянули шеи… ну в общем всё такое. Товарищ Окалина, сдвинув суровым взглядом весь ряд напротив меня, уселась на освободившееся место, сделав худощавого соседа объектом ненависти всех присутствующих кроме меня по причине касания бедняги могучей ляжкой, а затем принялась курить и смущать меня пристальным взглядом.

Автобус ехал. Я не смущался. Сложно как-то смутиться еще сильнее, сидя напротив профессиональной убийцы и охотницы на неосапиантов после того, как её собственная дочь полчаса назад вполне нахально подглядывала, как я занимаюсь сексом. Вместо смущения мной владела бесшабашная обреченность. Но такая, на полшишечки. Палатенцо не болтлива.

— Товарищ майор, разрешите спросить? — почти проскрежетал кто-то там сбоку.

Блондинка посмотрела в сторону звука как на говно, а затем вполне себе по-свойски выдала:

— Грубер, з****л, давай нормально. Чего хотел?

— А…, — в мужском скрежете проскользнула нотка облегчения, — Да вот узнать. Ну товарищ из ОБХСС — это понятно… а шкет-то нам на х*р?

— Ради шкета и едем, — «обрадовала» меня, да и весь автобус, Нелла.

Ближайшая ко мне груда мышц, брони, боеприпасов и небритости развернулась, нависнув далеко не радостной каменной рожей над моей выдающейся прической. Глаза вояки недобро сощурились, а затем он, развернувшись еще сильнее, неторопливо протянул ко мне лапищу. Я сидел, спокойно наблюдая, как здоровая лапа, раза эдак в две больше моей, щупает меня за КАПНИМ. Правда, тут вмешалась природная вредность, потому как я углядел у мужика выглядывающую из внутреннего отделения разгрузки пачку сигарет с оторванной крышкой. Ну и сп****л одну штучку в ответ на облапывание. Мужик засопел с непонятным выражением лица.

— Постойте, товарищ майор, — опомнился слегка зажатый обхссник, — С нами посторонний?! Это же операция нашего отдела! Я вын…

— Вот корректировка, — на колено худосочному шмякнулась мятая бумажка с печатями, — И разрешение. А теперь дайте мне пару минут посидеть спокойно, потом брифинг будет. Щука, не смотри на пацана как на еду. У него «нева» 0.1.

Гм, что за «нева»? Почему все так притихли? Даже этот худой на меня смотрит теперь странно.

— Так вот, — наконец, додумала что-то свое блондинка, выпуская в атмосферу автобуса клуб дыма, — Наша цель — минус третий, тупиковые хранилища на окраине. Группа из 11-12 нормалов, бывшие находники Дремучего, решили, что рискнуть шкурами и гопнуть государственного перевозчика выгоднее, чем дрочить мертвяков. Гопнули, взяли хорошо, даже слишком. Как-то проникли в Стакомск, должны были срочно передать груз итальянцам, но разведка не дремала. Наша задача — спуститься, взять их живыми по возможности. Это раз. Узнать, как эти пидоры смогли к нам пройти. Это два. Как они прошли на минус третий. Три. Как узнали про перевозку «дерева» — четыре. Как вышли на итальянцев — пять. Последние четыре пункта на мне, первый на Симулянте. Вы, братцы, нужны, если он обосрется.

— Че, и всё? — вновь прогудел тот, кого Окалина окрестила Грубером.

— Минус третий, Ванюша, — закатила глаза майор, — Ты сегодня тупишь…

— Да меня с жены сняли…, — почти смущенно хрюкнул боец. Мне захотелось сочувственно на него посмотреть, но это благое намерение удачно придушилось. Хотелось спать, а не вот это вот всё. Был бы рядом сидящий чуть помягче, я бы, наверное, и прикорнул.

Но нет, приехали довольно быстро, закатив в сумерках на какой-то склад. Ворота тут же захлопнули за жопой автобуса какие-то специальные приворотные люди, которые тут же смылись через дверь, а вместо них набежало еще четыре мордоворота с автоматами, которые стали эту самую дверь усиленно охранять. Видимо, снаружи тоже.

Дальше было как в сказке. То есть, тихо скрипнула дверь потайного лифта… бывшего внутренними размерами с грузовой вагон. Правда, сначала вся эта дура поднялась прямо из бетонного пола посреди пустого склада, я аж сигарету чуть не проглотил от удивления, но справился. Окалина тут же загнала десяток наших мордоворотов в этот гигантский гроб, отправив на разведку и охрану. А нас с обхссником оставила около себя. Спец по хищениям социалистической собственности, ощутив снижение агрессивной маскулинности вокруг себя, тут же осмелел, принявшись конопатить грозной блондинке мозг мнительными вопросами. Я стоял и не отсвечивал, не ощущая особого интереса к происходящему. Жопе моей явно тут ничего особого не грозит, а всё остальное идёт лесом, у меня томление, пустота в чреслах и зрелище перед глазами висящей в воздухе над нами с Янлинь Юльки.

— Товарищ Краснов, прекратите приседать мне на уши! — наконец, не выдержала Нелла, нависнув над человеком всеми своими двумя метрами, — Если всё пройдет так, как предполагают аналитики Центра, вы получите всех своих фигурантов, причем в состоянии настолько договороспособном, что дальше некуда! Мать свою отдадут и спасибо скажут! А если нет…, то все равно выкрутитесь! Слишком много хвостов из этой истории торчат, в жизни не поверю, что у вас там идиоты в аналитике!

— Эта операция проходит под моей личной ответственностью! — не сдавался мужчина, — Ваши корректировки её не снимают!

— Это разборки вашего отдела, нас они не касаются, — устало отмахнулась от поперхнувшегося бедолаги Окалина, — Задача «Когтя» доставить вам живыми минимум двух воров. Мы её выполним. Витя, слышишь? Можешь по первой парочку не зацепить?

— Ну охренеть! — отреагировал охреневший я, — Нелла Аркадьевна, а ничо, что я еще не понимаю, что происходит?!!

Обхссник бросил на меня обреченный взгляд и схватился за голову. Валькирия, вздохнув, подошла ко мне, а затем, протянув руки к куртке, начала её что-то там мацать, но при этом глядя мне в глаза и разговаривая, так что манипуляций я уловить не смог.

— Изотов, не будь дубом. Сейчас спускаемся вниз. Это подземная часть города. Отключаешь железку, превращаешься. Ищешь мужиков, которые не похожи на моих орлов. Накрываешь всех, кроме парочки, хотя… не, на хер! Крой всех. Молоко обычно не ошибается. Дальше смотри сам. Если они будут готовые, будут звать маму, плакать и дристать под себя, возвращаешься к нам, мы их забираем. Если увидишь, что они еще способны стрелять, бежать и прочее — быстро возвращаешься к нам, докладываешь.

— Ау…ффф…, — выдохнул я, слегка получая пальцем под дых.

— Хоть ты мне мозг не делай, — тяжело вздохнув, попросила меня мать призрачной вуайеристки, — Там нет сквозняков, Витя. Нет неосапов. Идеальные для тебя условия.

— Понял, — устрашился я дальнейших санкций. А затем обратил внимание на куртку, которую до этого и лапала товарищ майор. С виду ничего не поменялось, почти, но пощупав себя, я на отвороте косухи обнаружил любопытное дополнение — туда мне Нелла Аркадьевна прикрепила значок. Блестящий такой, красивый. Серп, молот, а посередине кулак, зажимающий молнию. Знак неосапиантов СССР.

— Такое носят все силовики, — продемонстрировала мне Окалина свой значок, тоже на отвороте, — Поднеси к нему свои часы.

Я послушался. Циферблат неожиданно резко мигнул три раза зеленым. Майор продолжила объяснять — значки хоть и не личные, но выполнены из специального сплава, подделать невозможно. За потерю рвут жопу на британский флаг по всем фронтам. Но! Пока у тебя есть значок и возможность его продемонстрировать, шансы поймать пулю от своих при использовании способностей против людей и неогенов, существенно ниже. Шлепаешься на землю, руки за голову, орёшь, что свой, дальше тебя проверяют. Находят значок — начинают обращаться вдумчиво и нежно. Не находят…

— Обосраться от счастья, — кисло пробормотал я, — И как значок присобачить на туман?

— Твои проблемы, Изотов, — почти хрюкнула от тщательно скрываемого удовольствия явно недолюбливающая меня тетка. И почему меня все недолюбливают? Одна Янлинь долюбливает. Хм, а разве плохо?

Лифтовой контейнер высунул свое сумрачно-огромное хоронилище из-под бетона и приветливо расщепырил ворота.

— Наша очередь, спускаемся, — откапитанствовала майор, твердым шагом заходя внутрь.

Ну шо, Витюня? Настало твоё время.

Пока огромный гроб в тишине ехал вниз, я понял, что не испытываю вообще ничего, кроме желания попасть домой в постель. Было тотально пофигу на какую-то операцию, на нервного борца с хищениями народной собственности, на десяток злых архаровцев, которые ну просто очень вряд ли являются нормальными людьми. На то, что мне предстоит сделать. Даже на значок, который, вроде бы, ого-го. По этому поводу даже любопытства не было. Просто домой, просто в люлю. Мне завтра в универ, а время уже спатеньки.

Покой нам только снится.

Стакомск никогда не планировался простым мегаполисом. Его основным предназначением было сохранить как можно больше, если произойдет глобальный ядерный конфликт. В том числе, кроме технологий, специалистов и хранилищ информации, и уникальное — неосапиантов. Кстати, с их помощью его и строили вниз. «Копухи» вгрызались в землю на сотни и сотни метров, выгрызая под землей новые и новые уровни, секции и районы. Вот, кстати, Изотов, почему их и назвали «копухами» в первую очередь. Это как с твоим Симулянтом.

— То есть, мы сейчас едем в огромный бункер? — уточнил я, внутренне улыбаясь. Огромный бункер — это очень хорошо. Это просто прекрасно.

— Да, только не обольщайся, — разгадала мои несложные мысли майор, — Ты просто себе не представляешь его масштабов, Изотов. И системы вентиляции. Там есть места, где тебя, болезного, сдует и в виде человека.

Облом. Такое нам не надо.

— Но это закрытая секция, — вставил свои пять копеек обхссник, — Так что, парень, будь аккуратнее. Нам нужны эти люди живыми.

Лифт прибыл в просторное помещение, утопающее в полумраке. Кое-какой свет исходил только от ламп, навешенных на стены лифтовой шахты, демонстрируя, что если это когда-то и станет достойным гордого звания бункера, то это будет очень несколько. Только на тот зал, в котором мы очутились, понадобилось бы для облицовки стен несколько бригад молдаван сроком на месяц. Однако… какая подозрительная поверхность.

Проведя рукой по гладкой, будто мраморной, но далеко не равномерно окрашенной стене, я понял, что молдаване тут не заработают. А также понял, как стройка осталась в тайне — стены помещений состояли из спрессованной чудовищной силой материи, ранее заполнявшей весь свободный теперь объём. Значит, там внизу должна быть огромная «подошва», выдерживающая всё это давление. Колоссально.

— Я Озимандия, я царь среди царей! Узрев мои дела, отчайся ты! — пробормотал я вечную классику, находясь в состоянии благоговейного афига.

— Изотов, твою мать, — тихо рыкнули сзади, — Ты на службе!

— Я пока не пришей п***е рукав! — злобно и подростково буркнул я, подходя к двухметровой блондинке, — Находящийся в состоянии, подобном фотону. Иногда частица, иногда волна. Вы не способствуете моему самоопределению!

— Дебил мелкий, — посмотрела на меня почти с сожалением женщина, раскидывающая по порядку свои пышные, многочисленные и длинные волосы, — Ты сначала все способности открой свои. И не сдохни при этом. Но это потом. Идём!

Гм, а ведь она права. С моей родословной я могу не ограничиться туманом и экспатией. Два «радужных дерева», всё-таки. Еще есть шансы взорваться или испариться, ага.

Суровые военные мужики особо далеко не убегали, дошли мы до них, занявших оборону у одного из дверных проемов, быстро. Всего-то три помещения прошагали, пустых как моя голова сейчас. Окалина, быстро подойдя к ним с очередной сигаретой, быстро пошушукалась, точнее, ей быстро пошушукали оперативную обстановку, не отводя стволов от проёма, а затем она развернулась к терпеливо ожидающим нам.

— Всё, Виктор, давай превращайся, — она указала на проём, в котором еще не было дверей, — Это закрытая секция, деваться им некуда. Просто воздействуй на них, а дальше по обстоятельствам. С той стороны парни нанесли белой краской значок, так что не потеряешься.

— Наконец-то…, — вздохнул я, нажимая кнопку отключения КАПНИМ-а и превращаясь в длинную, толстую, белую «змею» из скрученного тумана.

Сразу оказался под прицелом автоматов, обхссник присел от неожиданности, а вот Нелла Аркадьевна кремень-женщина, памятник самой себе, могучая неодолимая скала! Лишь прищурилась на меня, да свою дыма струю выдала, причем изо рта. Впрочем, тот, который Грубер, почти тут же буркнул нечто вроде «да у него «нева» дно, мужики», после чего отвёл ствол. Ну и хорошее же дело эта «нева», надо будет узнать, что это такое. А пока поищем цели.

Первоначальная идея метаться по лабиринту огромных помещений, определенно в будущем обреченных быть разделенными на более мелкие, у меня ушла сама собой после смены формы. Уставшее тело перешло в новое состояние, от чего разум прочистился и объявил, что он хочет использовать подвернувшуюся возможность для испытаний формы. Поэтому, скрутившись в пустом зале в нечто непотребное, я начал потихонечку распускать себя в более разреженную форму, наполняя как сам зал, так и соседние помещения.

Это было… любопытно. И легко. И, почему-то, еще сильнее прочищало голову. Возникало ощущение, что я, заполняя все большие объёмы своей псевдоматериальной хренью, впервые в жизни близок к тому, чтобы принять свое новое естественное состояние. Так я и рассасывался, временами поддёргивая какую-то часть себя ради проверки, насколько быстро смогу сгуститься назад. Внутренние ощущения говорили, что относительно быстро.

К сожалению, совсем уж стать еле заметной дымкой под ногами потенциального противника на огромной территории не получилось, размазанные на сотнях кубических метров мозги начали ныть от перегрузки, поэтому я так и остался большим белым облаком как раз на пару местных помещений. И то хлеб. Надо бы, кстати, запомнить, что я так растянулся потому, что тут темно. При свете, а значит, при большей сенсорной нагрузке, может и не выйти.

А теперь ищем!

Поиски много времени не заняли. Если ты достаточно большой и подвижный, чтобы, залетая в одну комнату, совать свои части в соседние, то отыскать зал, в котором есть хоть какой-то источник света — фигня вопрос. Ну и десяток вооруженных людей, сидящих и лежащих вокруг одной лампы, тоже как бы не могут быть слесарями из ближайшего ЖЭК-а.

Мои клиенты.

Интерлюдия

Три сотни «дерева», свежего настолько, что кажется, будто оно только лежало у твоих ног посреди леса. Находник, вроде Степана, такое ни разу даже к границе Дремучего не доносил. Ладно бы еще у этой самой границы машина ждала или там, скажем, самолёт. Так вот хер тебе, простой мужик, ты еще почти сутки ползёшь на пузе, гадя под себя как по надобности, так и из-за патрулей, летающих над головой. В грязи ползешь, в холоде. И что за тобой может волчья стая идти, против которой ты ничего сделать не успеешь — всем насрать. А что доносишь? Деревяшки с половинным зарядом, убившиеся друг о друга в рюкзаке?

Степан сплюнул на пол, без всякой приязни оглядывая окружающих его. Такие же трудяги. Половина, правда, те еще хитрожопы, со своими агентами. Сдавали «дерево» конкретным продавцам своим закрытым, о чем не жужжат. Ясен-красен, что на отдельную страну работали. О доходах тоже кашлять не принято, но платили б до жопы — пошёл бы кто в еще один рейд? Хер там, это Степан точно знает. Артефакты эти хреновы могут стоить очень дорого, но только для конечного пользователя. Какого-нибудь там филлипинского вождя. А им, простым труженикам, только шкурой рисковать. А потом еще думать, где заработанное хранить и как тратить.

Поэтому они все подписались на гоп-стоп государственного конвоя. У находников не только должны забрать свежак, но и весь их десяток тоже. «Экстракция», вот умное слово. Степан нахмурился, с болезненной гримасой потирая натёртые плечи. Каждый брусок «дерева» в своем экранирующем пенале, тяжелые, сволочи. Им таких не потаскать. Каждый грамм инвентаря на ходку планируешь, зато Союз-батюшка жирует вовсю. С-справедливость…

Один из соседей внезапно подорвался на ноги, чуть не заставив Степана в него пальнуть. Нет, так-то находникам делить нечего, резона друг друга мочить нет… если не знать, что каждый из них на дело еще и свои сбережения взял. Экстракция же! Чего ж деньги оставлять-то?! А вот эти самые деньги-денежки — вопрос такой, скользкий.

— Ты че? — нахмурился Степан, без особого, впрочем, вызова. Уж больно встрепанным в неярком свете лампы выглядел коллега.

— Там что-то есть, — дрогнувшим голосом оповестил всех вскочивший, — Точно есть!

— За нами это…, — без особой уверенности сказал Степан, вставая с места и беря оружие наизготовку.

А что? Тут одно из двух. Либо эти недоумки, из-за которых местоположение находников в Стакомске вскрылось, либо власти по их души пришли. И что-то подсказывало Степану, что если это власти, то с полового собачьего органа тут будут те, кого проймешь с винтовки или обреза. Но три сотни «дерева», из которых даже две «радужки» есть! Свежие! Только, сука, с куста! Да это богатство национального уровня!

Нееет, такое буржуи не бросят. Да тут до аэропорта полтора часа езды! А там дипломатическая неприкосновенность и прочее говно!

Только вот тому, кто почудился степанову соседу, определенно было плевать на его домыслы. Он тупо начал вваливаться в зал к находникам. Огромными, зловещими, белыми клубами тумана, накатывающими один на другой в полном беззвучии.

— Газы!! — заорал самый пожилой из них надтреснутым голосом, но это было, в принципе, всё, что они успели сделать и сообразить перед тем, как туман захлестнул их с головой, почти загасив собой и так слабую походную лампу.

«Это не газ», — уверенно подумал Степан, продолжая держать оружие наготове и потихоньку отступать от товарищей. Никакого запаха, вообще. Такая густота и при этом, чтобы висящие в воздухе фракции вообще никак не отдавали ни в носу, ни во рту? Нееет, батеньки, это не газ. Грудь дышит легко, на слизистых ничего не оседает. Степан опытный находник, неоднократно прятавшийся от мертвяков. Он разное видел.

Такого, правда, еще нет.

Рядом настороженно шушукались коллеги, от которых Степан сейчас отодвигался всё дальше и дальше. Что туманище этот тут делает — неизвестно, а вот пуля… она такая дура, что просто дальше некуда.

Может, даже попробовать прокрасться на выход из этого тупика?

Он не понял, что произошло, рассудком не понял. Тело, увидевшее прямо перед собой нечто, уже отползало на подкосившихся ногах, визжа от отхватившего его смертного ужаса. Оно, тело, неистово и вразнобой работало руками, с животной ненавистью раз за разом ударяя по упавшей винтовке, мешающей ему как следует оттолкнуться от пола. Ярость на помеху настолько дала Степану по мозгам, что он неожиданно «включился» назад.

К своему несчастью, он сделал это именно в тот момент, когда прямо перед его лицом, едва видимое в полутьме, возникло еще одно лицо. Искаженное в дьявольской усмешке, совершенно нечеловеческое, бледное, с ужасными ярко-красными губами и чудовищными глазами, утопающими в нереально черных глазницах. Чистое зло.

Он истошно заорал изо всех оставшихся сил, ворочаясь на рюкзаке и пытаясь перевернуться на спину. Никаких сомнений в том, что он, старый опытный находник, только что видел абсолютное зло, пришедшее именно по его душу, Степан не питал. Он не слышал криков своих коллег, не слышал их выстрелов. Всё это не имело для испуганного до потери чувств человека ни малейшего значения. Всё его естество сосредоточилось только на одной мысли — выжить! Убежать! Бежать, пока есть силы!

Он выл и царапался, раздирая на себе мешающую одежду, вертелся ужом, рвал зубами лямки рюкзака. Лица продолжали являться, буквально прыгая ему в глаза, западая в душу. Всегда разные, всегда по-разному, но он точно чувствовал, что это лишь маски, за которыми скрывается тот, кто пришёл за ним. Тот, кто сделает с ним нечто настолько плохое, что смерть будет казаться избавлением. Нет, уже бы казалась, если бы находник соображал!

Наконец, ему повезло перевернуться на живот. Там старые рефлексы сибирского ползуна тут же дали о себе знать. Степан пополз так быстро, как никогда в жизни. Сотканные из тумана лица продолжали появляться перед ним. Смеющиеся, огорченные, искаженные, гротексные и почти умильные, они бомбардировали его разум и кипящее от возбуждения подсознание образами, эмоциями, чувствами, перемешанными в жесткий хаотический коктейль. Он полз. Он мог только ползти изо всех сил, поэтому он полз так быстро, как никогда в жизни. Рот жадно всасывал воздух, губы плямкали, вытаращенные глаза не мигали, всё тело находника работало только на один стимул — бежать! Просто бежать!

Сил у Степана было много. Сил, сноровки, выносливости. Иначе у находников в Дремучем не бывает, расстояния там конские, вертушки как мухи над головой, простой мужик не справится никак. Только такие как он, битые, стреляные, сидевшие. Знающие, почем фунт лиха, тренировавшиеся, умеющие целый световой день бежать «волчьим скоком» с двумя остановками на поссать. Сил у него было еще просто завались.

А вот зал удобными для побега размерами не отличался. Когда скрюченные окровавленные пальцы Степана начали скользить по гладкой стене, ему пришлось вынырнуть из спасительного забвения. Спасающемуся телу требовалось руководство и срочно.

Прямо в стене перед его глазами образовалось новое лицо, тут же улыбнувшееся находнику неестественно широким каменным ртом.

Степан взвизгнул, срывая голос, а затем упал как подрубленный столб, прямо на свой многострадальный рюкзак, съеживаясь затем в позу эмбриона. Его сердце, содрогнувшись в жутком спазме, не выдержало и остановилось.

Выстрелы и крики ужаса продолжали раздаваться в помещении. Люди воевали с иллюзиями, частично порожденными их собственным рассудком, а один молодой экспат, вися туманным облаком и являясь причиной происходящего, мысленно матерился, глядя на уже три трупа. Правда, двое из них были с пулевыми ранениями от сходящих с ума от ужаса товарищей.

Глава 21. Пасмурно, местами дождь

В жизни я сталкивался ранее, хоть и изредка, с одной разновидностью людей, которых невзлюбил с первого и до последнего взгляда. Обычно эти самые люди в своем профессиональном интересе ко мне никакого отношения не имели, но терпеть не мог и любителей, куда более надоедливых и нечутких. Речь идёт о разных психо. Психиатр, психотерапевт, еще какая-нибудь хрень… Нет, они, конечно, полезные, но там для депрессивной девочки с дрожащими губками и всё такое. Пацанам? Пацанам не надо. Пацану плохо — пацан умер. И все нормально.

В общем, не люблю, когда в мою прекрасную, тонкую, непознанную и таинственную душу лезут своими кривыми лапами. Особенно с неясными целями. Не люблю — это еще мягко сказано. Терпеть ненавижу.

— Ну умерли и умерли, — в очередной раз пожал я плечами, а затем попытался пригладить волосы, торчавшие сегодня совсем уж неприлично.

— Виктор, ну будьте серьезнее, — проникновенным, глубоким, противно-доверительным голосом пробулькал солидный бородатый мужик в очках, вызывающий у меня сильное отвращение, — Мы говорим о людях. О гражданах этой страны, пусть и оступившихся. Семь человек уже вами убиты, не считая нападения… именно нападения! …на гражда…

— Он шарахнул в меня боевой способностью, — уточнил я. Психолуху было откровенно насрать на эти мои слова, он продолжил разливаться соловьем. С упорством барана он пытался вывести меня на искренние эмоции, а я с той же последовательностью дурил ему голову, делая вид, что дурачусь.

На самом деле — нифига. Мне просто было насрать. Первый случай, тот бандюга, убегавший от ползающего по стенам милиционера? Он меня чуть не грохнул, я его отмудохал. В целях самозащиты и для снятия стресса. Всё честно. Те неясные типы, которые меня из грузовика спёрли? Чистейшей воды самооборона безоружного нежного мальчика в состоянии истерики против троих чуть ли не зэков. Кстати, майор так еще и не выяснила, что это были за кадры, или просто зловредно молчит. Последнее дело? Находники под землей? Вот уж точно плевать с высокой колокольни. Я делал свою работу с благословения вышестоящего начальства и на благо страны. Служу Советскому Союзу и всё такое. Мне 18 лет и у меня действующее звание лейтенанта Комитета мать его Государственной Безопасности, а это зарплата, права, пенсия конская в смешные годы, проезд бесплатный и куча льгот в светлом будущем. Для нормального мальчишки звучит как мутота какая-то, но моя старая душа готова убивать веслом, лишь бы кого надо, чтобы всё это сохранилось и за это ничего не было.

И да, я не совсем сволочь, поэтому работа на правое дело очень сильно гладит по моему чувству полноценности жизненного пути!

Остальным это всё, конечно, знать не положено.

Наконец, мужик не выдержал. Затряс щеками, запучил глаза, показавшиеся из-за запотевших очков, заявил, что я не хочу сотрудничать и он обо всём обязательно напишет, а потом еще и допишет, что я гадкий мальчишка с неявной формой социопатии, а возможно даже и психопатии. И что это обязательно скажется на моем будущем. От моего усталого заявления, что он далеко не первый, кто пытается сломать свою жизнь и карьеру о бедного мальчика Изотова, психолух возмутился еще сильнее, покраснел и запыхтел. А потом выгнал меня из кабинета.

Нет, ну на самом деле? Они же ко мне липнут именно потому, что я Мальчик-который-всех-задолбал. Каждый следующий думает, что обязательно добьется успеха с такой вот знаменитостью. Иди теперь студент, и думай — говно ты или медок? Мухи-то летят всю жизнь.

Дома было хорошо, там не было психолухов, хотя и пригодились бы. Янлинь с кем-то трахалась, от чего я моментально ощутил глубокую и негативную говну внутри себя. И пригорюнился. Мимо проходившая баба Цао посмотрела на это дело, утащила к себе на проходную, где и выдала большую чашку офигительно вкусного чая, выпнув меня затем вместе с ней. Присев с угощением на ступеньках «Жасминной тени», я стал наблюдать за полуголыми соседками, добирающими осеннего солнышка на покрывалах недалеко от входа.

Неприятно, да, очень. Вот всегда так было. Трахаешь кого-нибудь, но так, без чувств, без особой симпатии, просто потому что дают — и всё нормально. Пофигу тебе, пофигу ей, два взрослых человека хорошо проводят время. Утром они пойдут по своим делам, а потом, позже, может быть, спишутся, а может быть нет. И идешь ты себе спокойный, довольный и чхать тебе крупным планом, что у неё может быть другой или другие. А вот стоит только ощутить к девушке симпатию, ну… Салиновского понять можно. Сам-то я взрослый мужик, циничный как продавщица одежды с блошиного рынка, а всё равно душу что-то царапает, неправильность какая-то. Вот такие мы противоречивые существа.

Дальнейшую мыслю прервало прилетевшее в лицо покрывало. Хор раздраженных и возбужденных девичьих голосов поведал мне сквозь него, что некий товарищ Изотов — гад, козёл, вредитель, паразит и мерзавец, сломавший невинным девушкам всё удовольствие и наверняка наградивший их ночными кошмарами на неделю. Я смиренно сидел во тьме, умудрившись сохранить остатки чая непролитыми и даже с какими-то угрызениями совести слушал претензии. Мой косяк, что и говорить. Привык, что вызываю у народа подсознательное отвращение, вот и забил на это. А теперь не вызываю, но наружу рвутся кошмарики. Зато могу контролировать их явление. Расслабился? Изгадил девчонкам отдых.

Ладно, пойду куплю вкусняшек, закину каждой в качестве извинений.

Не все девушки, выразив своё возмущение, ушли. Одна осталась. Самая возмущенная, наверное. Содрав с лица покрывало, я тут же его лишился стараниями этой самой оставшейся. Посмотрел на неё. Обычная советская девчонка. Широкие крепкие бедра, хоть Тимура с его командой залпом рожай, грудь под чуть ли не рукодельным купальником висит себе мягкой двоечкой, лицо веснушчатое и круглое, Рязань гордится, радужка глаз, правда, ярко-желтая, но на этом всё. Волосики русые, нифига не пышные.

«Дарья Смолова. 19 лет», — всплыло в голове, — «Чрезвычайно обостряется паранойя в ночное время. Аудиокинетик, слабый металлофаг, нео-полиглот». Ничего особенного.

— Что, решил подождать?! — злобно выплюнула студентка, уперев руки в бока, — На крылечке?! Ненаглядную свою?! Авось обломится попозжее, да?! Все вы, козлы, одинаковы! А эта сучка и рада!

— Слышь, — угрюмо взглянул я на девчонку, — Я вам, конечно, поднасрал. И извиняюсь. Но нехрен гадости говорить. Янлинь вам ничего не сделала.

— Не сделала?!! — аж задохнулась на месте эта Дашка, — Не. Сделала?!

— Я чего-то не знаю? — хмыкнул я, отхлебывая чай, — Или ты на неё курвишься за то, что мужиков отбивает?

— Каких мужиков? — непонимающе захлопала глазами девушка, но тут же врубилась, причем с немалым удивлением, удивившим в свою очередь меня, — Вас, что ли? Изотов, ты про мужиков «жасминки» говоришь? Да? Да?!

— Ну да, — полез я в карман за сигаретами, — А че тут еще можно подумать?

— Ой дурааак…, — протянули мне в ответ, теряя половину запала от возмущения. Это меня заинтриговало и даже слегка напрягло. Соседка по общаге, несмотря на совершенно точное поначалу желание просто наговорить мне гадостей, теперь смотрела на меня с жалостью, пусть и насмешливой.

— Ну так просвети меня, — выдул я толстую струю дыма, — Так даже приятнее будет, да? Когда человек сам чувствует, что дебил? А я тебе тортик принесу.

— Засунь свой тортик себе в жопу, пугало ходячее…, — задумчиво среагировала Дарья, напрашиваясь на хороший такой подзатыльник. Или по пресловутой пятой точке. Пока я решал, девчонка продолжила с жалостью, — Вы, местные, никому из нас даром не нужны! И с приплатой не нужны! Изотов, вы же ко-мор-ски-е! Ты еще не понял, свеженький? Это диагноз. Д-и-а-г-н-о-з! Вам ничего не светит! Никому не нужны уроды!

— Как будто вы лучше, — оторопело отреагировал я, не понимая, как тот самый «коморский» может чморить «коморского» за то, что тот — «коморский». В голове не укладывалось.

— Тупица, — охарактеризовали мою голову нелестно, а затем вредная и некрасивая Смолова наклонилась ко мне поближе и мстительно проговорила, — Если есть п***а и рот, значит баба — не урод! А вот вам только с этой дрянью чпокаться, понял?! Или найдете себе какую-нибудь отбитую кретинку! Нормальные девки на вас во всем Стакомске не посмотрят! Живи теперь с этим!

Обиду от соплячки я проглотил, информация важнее. Ну а манера её подачи далеко не самый важный критерий. Чувствуя, что сейчас от распаленной девки могу узнать кое-что важное, я нарочито безразличным тоном проговорил:

— Суду всё ясно, что ничего не ясно. Если вам, девчонкам, на местных пацанов чхать, то чего вы тогда на Янлинь как на врага народа смотрите? Что она вам сделала? Бухать помешала? Штору у бабы Цао спереть не дала? Вот что мне объясни.

Вот тут стервочка замешкалась на пару секунд. С одной стороны, ежу понятно, ей хотелось нагадить мне в душу за испорченный отдых, с другой что-то мешало сказать. К счастью, женщины любят свои эмоции как собака мясо. Вот хлебом их не корми, дай поэмоционировать. Прямо обожают они это дело, тащатся как с наркоты, причем, не только с позитивных. Хорошо, что моё Палатенчико не такое…

Согнувшись так, чтобы оказаться своим круглым рязанским лицом возле моего уха, Даша прошипела:

— Эта сука, Изотов, она «чистая», понял? Таких тварей все ненавидят! Только вы, дебилы убогие, повелись! Недоумки! Вы, пацаны, для неё ничто, понял? Меньше, чем ничто! Всё, свали! Не сиди на проходе!

Пихнув меня толстым задом в плечо и побудив пролить остатки чая, зловредная девчонка свалила в хату. Интереееесно. И кто такие «чистые»? Судя по тому, как она стреляла глазами по сторонам, это довольно специфические сведения. К счастью, у меня есть доступ к источнику знаний довольно высокого уровня, к которым я сейчас и потопаю. То есть, домой. Совсем домой.

Юлька, обнаруженная в комнате, отложила толстый талмуд по какой-то зубодробительной математике, внимательно выслушала мои вопросы, похлопала призрачными глазками, а затем… поплыла, зараза такая, к интеркому. И, не говоря худого слова, настучала маман. Динамик несчастного устройства чуть не сдох от ответного рыка, а затем меня вызвали на ковер. Вот прямо туда, в НИИ особого скотоводства города Стакомска. Срочно и с попутным обещанием вставить некоей Цао так, что та даже вспомнит молодость, прошедшую в солнечных 50-ых, когда тут вокруг её халупы еще бегали лоси и сношались зайцы.

Заинтригованный, я поехал. Ну, товарищ Окалина меня, конечно, не любит, но у нее время не резиновое, дел по горло, а уж если вызвала, то точно расскажет то, что знает какая-то дурища из общаги? Да?

Мои выводы оказались не совсем верными. Это была западня.

Нелла свет её Аркадьевна во всем своем двухметровом великолепии была зла до того момента, как ей звякнула дочь. Это нормально и в принципе пофиг, как с моей точки зрения, только вот проблема была в том, что эта титаническая женщина была зла конкретно на меня! Выяснилось это лишь только после того, как глупый мальчик Витя, наивно хлопая глазками и покачивая шевелюрой, принял приглашение напряженно улыбающейся женщины-убийцы посмотреть небольшой клип по телевизору, который в её полутемном кабинете присутствовал.

А там… была жара. Ну не жара, а какое-то общественное мероприятие прямо со сценой и набитой аудиторией, все такие важные и в костюмах и платьях. Множество серьезных лиц, наполненных строгостью и прочими атрибутами партийных работников. А на сцене… Палатенцо. То есть Юлия Игоревна Окалина, мирно болтающаяся в паре десятков сантиметров от пола. Она выступала, причем, удерживая вполне себе материальные цветы. Какие сволочи подарили? Она ж энергию тратит…

«У меня нет влагалища», — громом для моих ушей прозвучал со сцены голос Юлька, — «Нет грудных желез, нет никаких признаков принадлежности к женскому или мужскому полу, кроме записи в паспорте. Мой внешний вид — лишь выбранный мной образ для коммуникации с другими, я могу поменять его в любой момент…»

И она, уронив букет, становится плоским квадратом, кубом, стенкой. Из последней выезжает лицо Карла Маркса, продолжая говорить приятным девичьим голоском. Тот тоже начинает меняться, играя тембрами от мужского баса до детского писка. Трансформации продолжаются, хоть и не выходя за грань приличий, но, судя по лицам, в клочья разрывая шаблоны собравшимся в зале людям. Юленька же всего лишь объясняет, что не видит никаких оснований к тому, чтобы идентифицировать себя как молодую девушку, тем более что никаких гормональных процессов в её сущности не происходит, делая призрака свободным от симпатий и антипатий.

«Я полностью ответила на вопрос, почему я не отвечаю на письма молодых товарищей, признающихся мне в чувствах?», — спрашивает Палатенчико у полностью выпавшей в осадок дамы, которая явно вела всю эту движуху. Сижу, горжусь ей, только вот громкий злой щелчок вырубленного телека внезапно напоминает, что рядом враги.

— Изотов…, — повеяло на меня сбоку могильным тленом, — Какого х**?!!

— А че не так-то? — недоумевающе, но слегка поигрывая нижним мышечным колечком, оборачиваюсь я к начальнице, — Что она неверно ска…

— Убь…

— Сначала объясните! — проявляю я твердую гражданскую позицию.

Перебив друг друга, меряемся взглядами.

— Ты представляешь, что она сказала? Ты представляешь, где?

— Нелла Аркадьевна, — я аж губой дёрнул, — Вы представляете, как мне, Изотову Виктору Анатольевичу, насрать на то, где и что она сказала?! Юлька сказала то, что думала! Если вы полагаете, что это я её плохому научил, то вы, простите, и сами не осознаете, чем стала ваша дочь!

На этот моменте, выскочившая из-за стола разъяренной кошкой женщина тут же сдёрнула меня за грудки с кресла, вновь подняв в воздух как нашкодившего щенка. Встряхнула несколько раз, крепко так, а затем уставилась бешеными, наливающимися кровью глазами. Голос, однако, прозвучал ровный, почти спокойный:

— И кем же она стала, Витя?

Женщина-гигант взбешена, но и я тоже не спокоен. Дергать тигра за усы довольно паршивое занятие, только вот для меня Юлька, несмотря на её характер и повадки робота, уже не просто левый чел… неосап, а соседка по комнате. К черту, человек, да! А вот то, что гнёт её мать — как раз делает Палатенцо менее человеком. А мне если с Юлькой не жить, то с Окалиной работать, слишком уж она большая шишка, чтобы меня списали потом на какую-нибудь мелочь.

— При всём уважении, — цежу я, чувствуя, как пальцы валькирии подбираются к горлу, — но не к вашим чувствам, Нелла Аркадьевна, Юля чхать хотела на чувства окружающих! Она руководствуется только логикой! Пытаясь ввести её в ошибочное самоопределение, вы рискуете потерять её доверие!

— Она. Моя. Дочь! — с каждым словом меня встряхивали. Уже даже не как щенка, а как подведшую в самый ответственный момент пипиську, — Чему. Ты. Её. Учишь?!

— Ничему! — каркнул я, чувствуя, как на самом деле начинаю играть роль Дездемоны, — Её невозможно учить чему… то!! Мы… просто… разго… кххх…

Извини, Нелла, но я, глубоко внутри, старый мужик, видевший разное дерьмо. Ни один пацан бы не заметил, не сделал выводы, но я отчетливо вижу, что сейчас ты ни разу не истерящая мать, а играющий свою роль опытный солдат. Сейчас ты, на полном серьезе перекрыв мне кислород и демонстрируя предельную ярость, расчетливо ждешь, пока я попытаюсь хлопнуть по кнопке КАПНИМ-а. Для самозащиты, для атаки, для спасения своей жизни. Ты готова перехватить мою руку. Тебе для чего-то нужно, чтобы я сорвался, поэтому ты идёшь на такие жертвы, как осквернение собственных эмоций игрой.

Стоит отдать блондинке должное — она меня почти додушила до потери сознания. Однако, сдавленно выругавшись, уронила, хватаясь за руку. Точно, значок, который она сама мне нацепила на отворот куртки! Про него забыл совсем. Нехило поранилась.

Стоим, молчим. Наконец, гранд-дама, резко развернувшись на месте, устремилась к своему креслу. Упав на него, выбила резким движением сигарету, сунула в рот, закурила. Бросила мне пачку. Не хамски, а нормальным перебросом. Пока я шёл, поправляя одежду и шею, к гостевому креслу, она, смяв какую-то бумажку со стола, протирала себе раненую ладонь. Кровь уже остановилась. Очень интересные у нее способности.

Сидим, курим.

— Изотов, ты мне не нравишься, — наконец, выдает моя начальница, — Сразу не понравился. Почему — поняла только сейчас. У тебя что-то с эмоциями. Они приглушены. Это напоминает мне Юльку. Бесит. Можешь объяснить, что с тобой?

— Тяжелое детство, — пожимаю плечами, — Вы в курсе.

— Ты не аутист, — морщится курящая блондинка, тряхнув своими тяжелыми волосами, — Ожегов, китаянка, Юлька. С эмоциональными пиками у тебя всё в порядке, но их мало. Я хочу знать почему.

— А вы представляете себе, что такое для девятилетнего ребенка, находящегося в детском саду, видеть, как другие дети начинают его избегать? — фыркаю я, — Для сироты, у которого еще вчера было всё нормально? Для сопляка, у которого начинает бледнеть кожа, меняться волосы, темнеть всё вокруг глаз? Для человека, который понятия не имеет, когда закончатся его изменения и какими они будут? Я могу через пять минут взорваться, растечься слизью, раствориться в воздухе, стать призраком, сменить пол, обрасти шерстью… продолжать можно долго.

— Ты убил вчера троих и, скорее всего, безвозвратно испортил психику еще семерке людей, — бесстрастно добавляет Окалина, тщательно отслеживая мою реакцию, — Они сейчас спят под тяжелыми медикаментами, настолько сильными, что сновидений у них быть не должно. Но они у них есть. Я видела записи. Знаешь, что они заставили меня вспомнить? То, как ты, зевая во всю пасть, забирался в автобус. Спокойный как удав.

Без комментариев, тётя Неля. Я буду смотреть на тебя честными глупыми глазами. Пока сам не пойму, чего вы от меня хотите — хрена вам лысого, а не витино сотрудничество. Малышу надоело, что в него тыкают палкой, а затем смотрят, что получится. У него есть теплая норка, на многое готовая китаянка, личное прикольное Палатенцо, которое дало сейчас половине дрочеров Советского Союза просраться кислотным и кипящим варевом… у Вити всё хорошо. И за это он будет бороться.

— Иди, Изотов, — наконец, вздыхает майор, с тоской упирая кулак в щеку, — Иди…

— Никак нет! — рапортую я, — Вы так и не рассказали, кто такие «чистые»!

— Ладно, слушай, — скривившись, выдыхает женщина, смирившаяся с моей наглостью. А может быть, даже извиняющаяся таким образом за свой спектакль.

Через двадцать минут я выкатывался из скотского института с опухшим видом и квадратными глазами, почти автоматом шуруя на автобусную остановку. Было о чем подумать.

«Чистые». Неосапианты так-то просты как тапок, когда заходит речь о их разновидностях. Адаптант, криптид, патоген. Всё просто. Первые получили «дерево», вторые родились от двух адаптантов, третьи родились без источника, но могут извлекать потребную энергию из разной поглощенной дряни, от урана до сраной лаврушки. Вот как суп с парой листиков способен сделать из Салиновского альфа-самца, стреляющего парализующими лучами — советская наука объяснить не может. Факт есть? Есть.

Оказалось, что есть еще одна категория. Та, которую стыдливо заметают под ковёр, прямо как заметут всё выступление нашей Юленьки. СССР не готов и не хочет воспринять бесполого человека, ему это вредно и не нужно. Призраки, при всем своем существовании, никак не могут компенсировать такое изменение шаблона. Тоже самое и с «чистыми». Хотите знать, что это такое, моя любимая, но несуществующая публика?

То же самое, что и патоген, только наоборот. Источник есть, нет способностей. Ни одной, никаких, зеро. «Чистые», такие как Янлинь, они не могут летать, не могут пускать лучи из рук или жопы, не владеют ничем, что люди из моего мира, могли бы назвать «сверхспособностями». Кроме…

Чудовищная регенерация. Возраст, застывший четко в момент, когда произошла активация неосапианта. Возраст? Тело тоже. «Чистого» можно жечь, колоть, варить, разрубить на две части… но потом? Потом на нем не останется ни единого шрамика. Идеальные вечные люди с идеальным здоровьем. Ах да, еще они не спят. Мало? Особенность «чистого» в том, что его регенерация частично не зависит от физического мира, то есть, он вернет себе утраченное, даже не пожирая мясо килограммами. Убить его можно только полностью уничтожив тело. Даже если каким-то образом начисто уничтожить голову, то потом, когда он отрастит новую, ты получишь большого младенца. Восстановление всегда идет с самого большого куска, только с него, и никак иначе.

Идеальный, абсолютный, безоговорочный джек-пот. Но с маленькой помаркой — Янлинь в её 21-летнем возрасте является большим исключением. Остальные «чистые» намного младше физически. И останутся такими навсегда. А еще им не нужно есть и пить. Хорошая вишенка на тортике.

Теперь понятна ненависть девчонок в общаге к Янлинь. Какие пацаны, о чем вы? Терпеть рядом такое… это я могу лишь позавидовать белой завистью. Ну не только я, за все мужчин сказать можно, а вот женщины… Мда.

Забившись автобусу на самый зад, чтобы избежать взглядов, я лишь качал головой, думая, насколько неприятно человеку жить с «чистым» на одной планете. Лучи из рук, полеты, телекинез? Ха! Мелочи. Любой мужик с автоматом превращается в супермена, способного 31 раз подряд плюнуть смертельно опасным куском свинца. А вот знать, что будешь всегда… это бомба.

Сначала я дернулся, прерывая размышления, заметив краем глаза фигуру подходящего ко мне человека. Затем поперхнулся, увидев, что во вполне себе советском душном автобусе, где все окна закрыты вечными бабками, стоит мужчина в наглухо закрытом плаще и темных очках. Стоит возле меня. Потом вообще забыл, как дышать, когда этот гад плащ распахнул известным по прошлому миру жестом классических извращенцев.

Правда, дальше всё пошло не так. Вместо голого тела под плащом у мужика была только вращающаяся тьма, куда меня и засосало, попутно вырубая к ядрене фене.

Глава 22. Последние капли

— … да пошло оно всё, я сваливаю!

— Куда, гад? А ну вернись!

— Сам ****ь, если хочешь. Меня достало всякое мерещиться!

— Отчим тебе яйца открутит.

— За тридцатку пусть сам тут стоит… Михан, ну сам башкой своей подумай, этот крендель под наркотой нам чем-то по мозгам лупит! Я уже дергаюсь! А если он очнется?!

— Э… да не очнется он, я видел эти дозы. Под ними таких быков держали. Неделями!

— Х**лями! Я всё сказал, мне мозги дороги! Снаружи буду!

— Погоди, я с тобой. Хоть перекурю…

Уши слышали, то, что между ними слова понимало, но как-то ленилось обрабатывать. Мне было зашибись как хорошо. Никогда такого кайфа не испытывал. Хотелось просто лежать с закрытыми глазами, плыть на волнах этого прекрасного бесконечно нежного ощущения, увозящего тебя от всех тревог, проблем, этой надоедливой и бестолковой мозговой деятельности. Только мешал крайне надоедливый писк здравого смысла, ножом разрезающий нирвану — кайфовать и нежиться в близком присутствии двух хриплых мужских голосов, от которых буквально разило самыми низами общества, было чрезмерным идиотизмом. А значит, что-то было не то.

Что-что… накачали меня. А пара уголовников нахваталась моих иллюзий, зассала и свалила за дверь. Нужно этим воспользоваться!

Веки… кто-нибудь, поднимите мне их! С каким трудом я ими шевелю, вспоминая, как надо. Вокруг тишина, полная, ничего не слышно. Кажется, светло. Еще светлее. Пошли, родимые! Н-н-о!

Это было сложно, но я победил. Может быть, дурь стала проходить, может я от диссонанса между плавным кайфом и голосами своих надзирателей так собрался, но вот, лежу, глазками лупаю. И испытываю жестокое жизненное разочарование.

Меня не сковали и не связали, а зафиксировали в позе иисусика, чем-то примотав наглухо задние титановые стержни КАПНИМа к лежанке. Еле-еле могу голову приподнять, да и то лишь, чтобы убедиться, что точно нахожусь в закрытой небольшой комнате, голой как студентка в постели миллионера, что экзоскелет работает, и что на моей руке внезапно нет браслета универсальных часов Стакомска, снять которые совсем непросто. Плохо. В часах маячок.

Правда была нелегкой, но принять её удалось без особых рефлексий. Я с голой жопой незнамо где, добраться хоть как-то до фиксирующих мой экзоскелет креплений невозможно, маячок сняли, значит, подмоги не будет. Дернувшись тихонько пару раз, я понял, что зафиксирован далеко не в четырех точках, а куда больше. Вывод? В данных обстоятельствах я бессилен, а проявлять дальнейшую активность вредно. Надо отдаться кайфу назад, но не до конца. И смотреть по обстоятельствам.

Расслабившись, я закрыл глаза, начав потихоньку уплывать от вновь набирающих силу ощущений. Когда вот-вот должен был наступить порог полной нирваны, задержался в полудрёме. К собственному вялому удивлению, минут через 10 понял, что возвращаться назад ни один из курильщиков не спешит. Видимо, призрачные лица их вконец задолбали. А ведь Нина Валерьевна была права… тех гавриков, что я накрыл в подземелье, очень серьезно прессануло по сознанию кошмарами, но адекватными они остались. Слегка поломанными, но адекватными. Всё всех и сдали…

Хорошие у меня карьерные перспективы. А главное, делать ничего не надо. Плюс учусь на удобную профессию, программирование. Здесь у нас не там, программисты не кодят с мокрой жопой, чувствующей приближение дедлайна, тут они пока работают не торопясь, вдумчиво…

— Я вас на куски порежу, ушлепки! Совсем страх потеряли, дегенераты?! — еще один хриплый голос. Человека мучает одышка. За его спиной невразумительно блеют охранники, обвиняя бесчувственного меня во всех смертных грехах и ужасах, но начальник, тот самый пресловутый Отчим, их не слушает. Вместо этого, он, совсем не стесняясь в громкости голоса, объявляет, что оба идиота теперь не то, что ничего не получат, но еще и торчат ему лично по паре сотен. Но по старой памяти, так уж и быть, счетчик Отчим включит завтра. Дегенераты воют, но жалобно.

Мне достается легкий удар по роже. Затем еще один. Голова исправно мотается, я расслаблен полностью. В голову не допускается множество разного, варящегося в подсознании. К примеру, что неосапианты ну очень уж опасны, поэтому, когда их захватывают доблестные наши или отвратительные подлые чужие, считается правилом хорошего логического тона провести добыче травматическую ампутацию. Ног, рук, хотя бы пальцев. Если вариант перевербовки не вариант. А я целенький. Босс уходит.

Хороший статус-кво. Надо хранить и беречь. Мне очень нужно, чтобы хоть на секунду отключили КАПНИМ.

Находясь в сознании лишь самым краешком, я безвольно валялся на своем ложе. Два ухаря, которым устно выкрутили яйца чуть ли не до щелчка, стояли в комнате, но на меня не смотрели совсем, опасаясь за свою ценную психику. В таком случае можно было бы изобразить что-то из Джеймса Бонда, либо поискать в себе великую скрытую силу, которая освободит внутренние резервы, согнув нафиг титан костюма-ограничителя, но что-то мне рисковать не хотелось. А вдруг найду? Представьте себе, представьте себе, возьму и вдруг найду? И так кошмар ходячий, а стану неограниченным? Тут хоть надежда есть… и желание узнать, что вообще происходит.

Вот под такие веселые мысли я таки не удержал руля у сознания, уплыв нафиг в страну розовых пони под угрюмый говорок двух быдл.

Очнулся, когда уже куда-то катили на носилках. По голосам определил, что народа вокруг куда больше, лязгают они скорее всего оружием, но на меня стараются не коситься, чему виной две сердобольные быдлы, жалующиеся окружающим. Тот самый пресловутый Отчим, шлюхаясь где-то рядом со мной, вовсю угнетает словесно всех подряд, щедро и нервно раздавая обещания по натягиванию глаз на жопы, лишения премий и зарплат, а также и вовсе кар небесных, если присутствующие «не впечатлят сраных поляков».

Охо… поляки? Какие поляки? Видимо, простые поляки, а не Польша. У самого последнего засратого африканского племени «пичундра» шансов на исследование мощного неогена больше. Здесь многочисленные хозяева этой славной страны просто не поймут такой наглости — это раз, а второе — чем им неогенов исследовать? Говном и палками? А я одним куском только для исследований гожусь, тут, как бы, второго варианта тупо быть не может. Как наши товарищи не хоронились, но инфа о Симулянте просквозила в массы, а пастыри этих масс решили, что я им нужнее, чем тут. Идиоты, что сказать. Если я советским ученым 18 лет головняк доставляю, то вы-то куда лезете?

Ладно, едем дальше. Наркоз мой начал уже самостоятельно сдавать позиции, да и цепкая утренняя прохлада, вовсю облизывающая мою гениталию бодрящим сквозняком, всё это меня будило и трепетало. Виду, однако, не подавал. Знаете, соснешь так часок-полтора днём, а потом проснулся, но валяешься расслабленной говяшкой, которой ничего не хочется? И мысля такая нездоровая бродит — а не соснуть ли мне дальше? Вот режим «расслабленной говяшки» и активирован.

Нервы? Какие нервы? Меня свои пару раз чуть не грохнули. Лазили анальными зондами куда не светит солнце всю юность, да кровь качали. Затем вообще настропалили атаковать десяток человек, банально рискнув их жизнями, чтобы проверить мои способности. Специально таких искали! А тут уголовники какие-то…

— Клав, — раздался голос Отчима, — Если он хоть шевельнется, ***шь ему по ногам. По коленям прям! Слышишь? Этот сученок моего брата грохнул.

— А у нас примут некомплект? — засомневалось низкое контральто, явно страдающее синдромом курильщика, — Да и брат…

— Брат есть брат! — каркнул бандюга, — Даже троюродный. Какая собака пискнет, когда буду тереть за это, притоплю на**й, ясно?! Всё, братва, вперед, по местам. Вертушка летит. А ты, Клав… дёрнется — руби ноги, поняла?

Вот че началось-то, нормально же общались. Какого брата? Где брата? Что за Клава?

Вертушка — это плохо, потому что она вертолет. А что делают вертолеты? Они летают на свежем воздухе и машут своим пропеллером так, что у людей, приближенных к механизму, сопли назад к мозгу стремятся. А это нехорошо для моего туманного облика, поэтому у меня туманные перспективы. Переходить из рук в руки опасно, так как велик шанс, что новые хозяева сделают еще укол, после которого я очнусь в клетке-ограничителе, но теперь уже с американским или немецким зондом в жопе. Причем смазанным он не будет по простой причине — я есть не только объект, но и источник знаний о своих способностях. А пребывать вечно в состоянии тумана… идея хорошая, но вдруг не смогу? Вдруг меня как-нибудь залупят обратно?

В общем, нужно что-то делать, пока окружен отворачивающимися от меня дебилами, а значит, нужно быть наготове.

Коварный укол в шею поставил крест на моих планах. Вот же сууууу… Ощущение, как мою голову слегка приподымают, а в пасть пихают нечто, очень напоминающее холодное горлышко бутылки. Тычок под дых, заставляющий меня сделать первый глоток, затем тьма.

Очнулся я от того, что кто-то, усердно пыхтя, разминал мне мышцы рук и ног, приговаривая на явно не родном ему русском о советских и польских дебилах. Голос женский, сердитый. Не Клавдия. Уже хорошо. Я люблю свои ноги.

На меня не смотрят. Радует. В вене игла, рядом украдкой усматриваю капельницу. Женщина возится с ногами, причитая о своем горе совместной работы с отрядом дебилов, который теперь получил усиление другим отрядом еще больших дебилов. Кажется, акта передачи не состоялось, а вместо него со мной сквозанули все люди Отчима. Что могло заставить нормальных троглодитов так сделать? И, главное, на чем мы добрались? Вертушка? Там слоновоз летающий? Или тот мужик с тьмой под плащом всех покидал?

Одни вопросы, ответов нет. Зато есть КАПНИМ, который, судя по еле слышному потрескиванию, хамски подзаряжают. В общем, заботятся и о нем, и обо мне. А еще, что особо неприятно, я чувствую не только химозную одурь и расслабуху, но еще и вполне серьезное похмелье. Видимо, придурки, не веря в собственные вещества, еще и водкой меня накачали.

А женщина продолжала работать и бормотать. Разумеется, она не рассказывала хорошо притаившемуся герою романа о гнусных планах местного сообщества и его будущем «покупателе», сиречь «хозяине», зато упомянула такое, что я чуть не закашлялся. Спасло, наверное, лишь то, что мудрая моя разминательница мышц старалась не задевать моей рожи даже краем зрения.

Я в Китае! В насквозь братской и родной коммунистической республике Китай!

…но проездом. В тайном перевалочном пункте. А лежит моя скорая и дальняя дорога в славный город Сидней на континенте Австралия. Это женщина упомянула нервно и жалобно, так как австралийцев таинственных нормальный человек боится. Что там у них происходит — хрен его знает и ведает.

Наконец, женщина закончила, а затем, надиктовав в интерком отчет о моем состоянии, бывшем куда лучше, чем я себя чувствовал, ушла, предварительно напоив пациента из гибкого шланга. Сразу полегчало телесно, но не душевно. Там всё было наоборот. Я очухался.

Способности штука коварная. Разум тоже, он готов себя обманывать самыми подлыми способами, отсюда и такие беды от наркотиков. Я, просто-напросто поместив в себя десяток вооруженных рыл, загнул им мозги в позу пьющего оленя без малейших усилий, от чего и преисполнился уверенности, что теперь царь земной и тот самый хер с горы, который везде зарешает, стоит ему порвать рубаху. А на самом деле меня, придурка малолетнего, даже какие-то уголовные пропоицы грамотно провели до экстракции, не дав ни единого шанса. Точнее, один был, когда два недоумка закурились до полусмерти, оставив меня хреном груши околачивать, но я им воспользовался в полной мере? Отнюдь. Может это даже был правильный поступок, но предпосылки для него были идиотские.

Если до меня доберется кто-то покруче уголовников и неизвестных поляков, то всё. Приду в себя в Австралии, в комнате-ограничителе, где меня будут потрошить во славу разных капиталистических ущербов, попутно допрашивая обо всем, чего знаю и не знаю. А уж если я под пытками выдам свое, так сказать, слегка иномировое происхождение… то накроюсь я, товарищи публика, вагиной. Большой, плоской и удушливой. Насмерть.

Это меня проняло. Раскрыл глаза, увидел комнату, едва ли не копию предыдущей, но с мешками цемента вдоль стен. Вдохнул затхлого воздуха, похрустел суставами. Камеры наблюдения? У нас, к счастью, 91-ый на дворе, тут подобное роскошь даже в лучших домах Жмеринки и Рублевки, не то, что в каком-то захолустье на китайской стороне. Вон даже провода к лампе над головой голые протянуты.

Пора.

Я понятия не имел, что делать, будучи распятым и зафиксированным, поэтому начал делать сразу всё. А мог я лишь две вещи — рваться из своего экзоскелета, не щадя ничего вообще, да попутно раскачивать свою эмоциональную сферу. Растравливать себя, представляя, как в жопу втыкают паяльник, пока похабно улыбающаяся английская медсестра в халатике по пипиську шприцом выкачивает у меня кровь. И губы у нее, у шлюхи, кроваво-алые! И чулки, сука, в сеточку!

Мало? Мало! Нет, я чувствую, что мои метания ничего не дают, лишь дребезг раздается, но при этом еще и больно рваться-то! Запястья болят! Шея болит! А еще там уже ссадины, первый, кто заглянет на огонек, сразу и сходу поймет, что я в сознании! Давай, Витя, назад дороги нет!

Вспомни детдом! Нет, не его, а как тебе, пацану девятилетнему, запретили носить маску! Вообще любую! Сам Радин запретил, молодой тогда еще, но уже с серыми забитыми глазами! «Витя, тебе нельзя выделяться. Никаких масок!» Сука! Пацану, у которого внешность и так к 12 годам самая броская в Кийске была! Какой выделяться, урод!!

Дальше. Дальше давай, дальше! Забей на боль, забей на кровь, рвись, вспоминай! Видишь, вспотел уже весь как мышь?! Да п***й, что не поддается! Вперед!!

Дальше вспоминай, Витя. Детдом фигня, там придурков деревенских быстро в другие дома с железной дисциплиной выносят, народ нормальный остается. Сиротский дом вспоминай! Сколько ты за солью по соседям стучался, никто не открыл, лишь дышали громко. Как заговаривать пытался, встречая ребят и девчат в коридоре. Как от тебя шарахались, когда рядом проходил внезапно. Как одна девчонка новенькая рыдала и орала так, что чуть милицию не вызвали! Те же люди, которые тебя с 12 лет знали, Витя!

Лещенко?! О!!! Вот об этом надо было вспомнить!!

Ярость ударила в голову так, что боль полностью ушла. Вообще всё ушло. Я рычал, выл, рвался из КАПНИМ-а как бешеный зверь. Меня устраивала как свобода, так и смерть от кровопотери. Просто, потому что всё, без исключения, дико надоело! Где моя спокойная жизнь?! Почему её нет??!! Если Симулянт так важен, как его могли украсть какие-то уголовники?! Хватит! Достало!!

Достало.

КАПНИМ изначально был разработан и внедрен одним типом, У-удерживающим. Компактный подавитель, разработанный из какой-то дряни в Дремучем, работал как энергетический вибратор, бомбардируя внутренний источник и не позволяя использовать способности. Удерживающая версия, предназначенная для транспортировки пленных и заключенных, бомбардировала источник интенсивнее, натурально угнетая его, чем нанося небольшой, но вред организму, а ограничивающая… Нет в этом суть. Она в том, что экзоскелет изначально предназначался для фиксации неосапиантов. Надежной фиксации. Как и все советское, он был прост, эффективен, легок в эксплуатации и феноменально надежен. Настолько, что потом разработали и ограничивающие, и боевые версии.

Сдержать он должен был кого угодно.

Но я согнул его. Нарушил целостность конструкции, прервал каскад импульсов всего на секунду, но этого хватило. Для чего? Стать туманом? Нет, подобная трансформация теперь случалась только с моего волевого посыла. Поэтому всё было иначе. Я, находясь в шоке, вероятнее всего от боли, резко сажусь на том, к чему был привинчен экзоскелет, последний пищит и дымится. Предплечья в лохмотья, в ранах что-то блестит, я, не помня себя, голыми руками рву с тела давший слабину титановый остов, дергаясь и выбираясь на свободу. Тут же поскальзываюсь, наверное, на собственной крови и, единственным сознательным усилием, тут же перехожу в форму тумана!

Безумие осталось даже в этой форме. Закрутив вихрь по помещению, еще не осознавая, что произошло, я отмечал разодранный окровавленный экзоскелет со смятыми и разогнутыми штифтами, лужу крови под кроватью, так и не шелохнувшейся от моих безумств, осязал непонятную влагу, покрывшую чуть ли не всю комнату…

Но прошло быстро. Запал иссяк, мозги, пусть и в энергетической форме, начали шевелиться. Что делать?

Первое… назад в человека! На пару секунд, только рассмотреть повреждения!

Сказано-сделано. Трансформируюсь, падая на пол. Плевать! Руки! Предплечья! Кости!

…целое. Поч… как?! Каким образом? Всё целое, всё нетронутое. Кожа, мышцы, всё на месте! Оглядываю себя со всех сторон, даже подтаскиваю одну руку поудобнее к глазам. Вон капельница валяется! Где дырка от иглы?! Дырка должна быть! Мне все может чудиться, но дырка быть должна!

Нет дырки… Я здоров, цел, слегка кружится голова, ломит в висках, сердце стучит как сумасшедшее, писюн весь съежился, а пальцы дрожат. Мутит, крутит, вертит, ломает…

Так, Витя, выдыхай. Выдыхай, бобёр. Странное в твоей жизни является нормой. Позитивное странное — это очень неправильно, но мы это опустим. Просто сейчас возьмем и опустим. Ты себя довёл, что-то произошло, случилось, херак-херак, ты свободен. Будешь еще раз щелкать клювом и просирать время, или всё-таки возьмешься за ум?

Возьмусь. В туман!

Всё, комната моя. А вот теперь, под щелочку обычной, хоть и крепкой двери, мы будем медленно проникать в окружающий мир, собирая о нем сведения, данные, впечатления и слухи. Неспешно и осторожно…

Нет, не вышло. Ну, то есть вышло, я выглянул кусочком, буквально дымком в коридор, длинный и с мигающими лампами, никого в этом коридоре не увидел. Зато напротив своей камеры я увидел открытую комнату такого же типа, даже с такой же кроватью. Мол, приходите люди добрые, не с одним неогеном, а даже, может быть, с двумя. Всё для вас, высший класс.

Комнату я, конечно, захотел. Одно дело, когда у тебя есть закрытая комната и щелка, а совсем другое дело, когда комната открыта и ты оттуда можешь вывалиться весь быстро и решительно. Берем родимую! Под максимальным напором я начал перекачивать себя в соседнее помещение, быстро и воровато. Голова соображала всё лучше, хоть её у меня и не было. Муахаха. Смешно очень, да? А еще смешнее то, что я по-прежнему пленник, потому что с голой жопой по поверхности убегать — идея отвратительная. А туман атмосферные явления сдуют, возможно вообще убив меня к ядреной матери.

Выводы? Они просты. Это теперь мой бункер. Надо всех уб… обезопасить.

Найти телефон, позвонить родимой милиции. Пусть спасают. Кавалерия, артиллерия, триста тысяч китайских комиссаров, да пусть хоть сам товарищ Стакидзе прилетает, берет меня на ручки, прижимает нежно к своей безразмерной волосатой груди, а потом везет домой. Я хочу к Янлинь и Палатенцу!

Теперь мы кродёмсо. То есть, прячем большое белое жирное тело в комнате, а сами попердываем максимально разреженным туманчиком в десятые доли процента, пробирающимся по коридору дальше. Изучаем, внюхиваемся, вчувствуемся. Мы аккуратны, мы осторожны, мы… напряжены как последняя сволочь в готовности вырваться из номера огромной кучей кошмаров и вынести тут мозги всем, невзирая и вопреки!

Мы идём… Так, стоп, какие мы? Я тут один. Я иду. Или, как говорили в глубоком, древнем и идеологически неверном прошлом: Камо грядеши.

Глава 23. Туман и ёжики

Что всегда поражало в фильмах про супергероев — любой оболтус с вопиющим недостатком интеллекта, личного времени, площадки для тестирования способностей и прочих важных вещей, совершенно не представляя себе риски, овладевает своими могучими силами налету, прямо во время борьбы с какими-нибудь мелкотравчатыми упырями. И идет по жизни от упыря к упырю (первые 2-3 дня до серьезной драки), не задевая мирное население насмерть поворотом своей супергероической жопы. Ну понятное дело, что вся эта фигня — бред, изначально создававшийся для детей. Потом увидели, что хавает и взрослое население, причмокивая и почавкивая, да и подумали: «не нужна логика? Да и хрен с вами, нам деньги зарабатывать нужно».

А мне теперь страдать, перегруженному совершенно неверными стереотипами.

Дано — я туман, наводящий смертный ужас и полностью иммунный к любому мозголазу. Плюсы: неуязвим к физическим проявлениям, но боюсь пылесоса и некоторых энергетических способностей. Пока знаю, что молнии Палатенца меня крайне неприятно щекочут. Минусы: сдвинуть врагу чердак за секунду не получится, да и за минуту он безвредным не станет, так что моя экспатия отнюдь не боевая способность. Точнее боевая, но небыстрая.

Поэтому я распространялся медленно и печально, свивая своё тело в тонкие белые струйки, аккуратненько ползущие по потолку. Натуральный стелс-экшн во всей красе. Еще и подземный, окон тут нет, как и вентиляции. Вот и воздух говно протухшее.

Правда, приблизительно секунд на 40, пока я своими шпионскими щупалами не добрался до еще одной пары раскрытых дверей, друг напротив друга. Одна из них вела в ничем не примечательную комнату с кофейниками и дребезжащим старым холодильником, а вот вторая была, наверное, комнатой отдыха. То есть в ней стояло несколько коек. И в данный момент на одной из этих коек здоровый кряжистый мужик со спущенными штанами усердно и неторопливо естействовал раком ту мадам, которая меня до этого обтирала и осматривала. Обоим лет было немало, как и удовольствия, получаемого от процесса, что было ясно по еле слышному сопению и исказившимся в сосредоточенном удовольствии рожам. На столике, рядом с копулирующимися, лежал автомат. Сам процесс, очевидно, подходил к очередному концу.

А тихо они это делают, оценил я, с максимальной скоростью одновременно втягивая в себя разведывательное щупальце и сам стремясь к нему навстречу. Правда, тело всё-таки слишком большое, поэтому, когда я почувствовал, что можно обратно в человека, то оказался в комнате, где и сидел общей массой. Оттуда весело и поскакал в сношательную, тихо и на цыпочках. Относительно тихо, но этим явно было не до меня.

Ничего удивительного не было в том, что кончающий мужик, дышащий как спринтер после забега, среагировать не успел. Ему в тот момент всё было фиолетово, по себе знаю. Ну а женщина, что женщина? Она раком женщина. Из такой позиции звезд не видно. В общем, я с разбегу дал мужику в ухо, не со всей силы, но уж точно достаточно, чтобы вырубить. Голова сластолюбца от такой напасти просто возьми и исчезни кровавыми брызгами, а я возьми, да потеряй равновесие. Правда, от таких дел, особенно предварительного похмельного психоза да самоистязания об титан, у меня сейчас рефлексий было ноль, а впереди была ясная цель — кончить мадам, причем быстро. Так что я, оттолкнувшись рукой от жутко заскрипевшего стола, схватил за шкирку безголовое мужское тело, да дёрнул его назад, отшвыривая прочь. Обернутое ко мне огромной кормой женское тело недоуменно дёрнулось, но я уже бил ему в копчик сложенными вместе кулаками.

…жуть, что вышло…

Сглотнув квадратный кирпич в горле, свернул шею еще ничего не понявшей жертве, точнее, ее половинке, а затем медленно оглядел забрызганную комнату. И себя.

Товарищ Изотов, похоже, у вас сверхсила. Причем комплексное укрепление, раз я себе ничего не порвал при ударах. Понадобится душ. Потом. А, я же в туман могу, всё отпадет…

По ноздрям ударил запах бойни, сложив для тупящего мозга полную картинку. Меня тут же вывернуло, аж сгибая в судороге. Сознание поплыло. Я хоть и взрослый мужик, но раньше, в той жизни, никого не убивал крупнее кролика. Здесь, в этой… да. Но свернуть шею — это как бы понарошку. Ни крови, ни разбрызганных внутренностей, тело ничем не истекает, кожа не порвана. В общем, Ожегов у меня стресса не вызвал. Ну умер и умер, чего уж тут. А вот это…

Из комнаты я сбежал в соседнюю, не забыв, правда, прихватить автомат. Раковина там была, старая, подтекающая, вонючая. Припав к ней, как к живительному источнику, я наглотался воды, остервенело этой водой потёр лицо, чуть не обосравшись от испуга, когда дошло, что я это самое лицо мог себе сейчас содрать своей сверхсилой. Обошлось.

Слегка отпустило, достаточно, чтобы я догадался рвануть к холодильнику. В нем обнаружилась слегка початая бутылка водки и куча почти пропавших продуктов. Водка была китайской. Три торопливых глотка из крайне осторожно взятой бутылки слегка вернули мозги на место, но вызвали забастовку вкусовых ощущений, заявивших, что такую дрянь они больше пить не будут. Загрыз черствой горбушкой, запил снова водой из-под крана. Взял со стола нож, осмотрел его, тщательно протёр какой-то ветошью, прикидывающейся полотенцем. Уронил нож острием на ступню.

Кожу не пробило, но укол я ощутил. Так, Витя, кажется, ты не пуленепробиваемый. Будем исходить из этого. Теперь идём дальше. О той комнате… не думать. Вообще не думать. Не время. И не забывать, что любой и каждый встречный может оказаться неосапом со смертельной для меня способностью. Всех убью, один останусь.

В туман и вперед!

Коридор был длинным, за спиной никого опасного я оставлять не хотел, поэтому проверил весь этаж, оказавшийся нижним. Пусто. А вот по лестнице как раз спускаются два лениво переговаривающихся типа. Говорят, причем, на «пше-пше-пше». Тороплюсь, выкатывая тело жирное, втягивая псевдоножки туманных щупалец. Автомат где-то позади, туманы автоматы не носят.

Люди расслаблены, переговариваются, идут один за другим. Дожидаюсь, пока первый почти спустится, выскакиваю из-за угла голым советским подростком в нелепой раскоряке, а затем несильно первого бью поляка с двух кулаков в грудь, снизу вверх. Удар срывает его с места, отшвыривая на идущего следом, сбивает с ног и того, закидывая обоих аж на пролёт. Шорох, стук, сдавленный вяк, чуть-чуть лязгнуло оружие. Тороплюсь наверх, чтобы как можно скорее добить второго, первому и так крышка… пришла бы. Но всё равно добью, чего им мучиться. Просто и без затей ломаю им шеи пяткой. Всё потом, всё потом. Соберись, Витя, сконцентрируйся. Нельзя сейчас расползаться мыслью по древу!

Минус два. Вроде всё тихо, Витя, вроде ты молодец. Прямо ниндзя. Прямо летящий на крыльях ночи уругвайский ужас. Обосраться и не жить, как же сложно быть молодым советским программистом!

Следующий этаж проверяю аккуратно, струйками. Это что-то, бывшее когда-то душевыми комнатами и большой прачечной. Теперь это тюрьма. Клетки по три ряда, метр на метр, прямиком там, где располагались кабины душа, на кафеле. Во многих сидят люди, китайцы. Истощенные, с пустыми взглядами, во влажных лохмотьях. Вдоль по коридору — старые шланги, из которых местных, наверное, и окатывают. Затхлость. Обнаруживаю комнатенку надсмотрщика, старый сгорбленный китаец с темной от старости и влаги деревянной палкой на поясе смотрит черно-белый телевизор. Он курит, не замечая, как из уголка рта протянулась нитка желтой вязкой слюны.

Вычеркиваю и этаж, и китайца из списка потенциально опасных. Выше.

Третий снизу этаж, на нем уже пост, аж восемь человек прямо у лестницы. Нет, не восемь. Четыре и четыре. Поляки и русские, болтают со своими, курят, сплевывают. У всех «калаши», а это серьезно. Здесь не те 90-ые, которые я с трудом, но помню, тут учет военного оружия куда строже. Несмотря на то, что мужики выглядят потёртыми уставшими бомжами, к ним нужно отнестись всерьез. Под ногами у них маленький умирающий магнитофон, отдающий все силы художественному хрипу, прерываемому иканиями и взвизгами.

Морально готовлюсь, но недолго, ровно одну свернутую шею китайца-надзирателя. Перфекционист я, наверное. А еще хочу курить, просто жуть как, а у китайца как раз есть. Можно и перекурить, так как дальше будет шумно. И грязно.

Почему грязно? Да потому что я нашёл в клетушке у надзирателя два вполне солидных красных кирпича из тех, что переживут тебя, твоих детей, твоих внуков, даже твою черепашку… если не попадутся Вите.

Жадно высосав пару крепких как сатана китайских сигарет, крадусь на пролёт.

Сверхсила сверхчеловека полная херня по сравнению с восемью калашами простых мордоворотов, но вот кирпич, пущенный со всей этой сверхсилой, ситуацию тут же переворачивает с ног на голову!

— Ух! — с коротким выдохом и со всей новой дурью запустил я один из кирпичей прямиком в выпучившего на меня глаза мужика, тут же (сразу же!) становясь большим куском тумана, расползающемся в разные стороны.

— БДЫДЫЩ!! — сказал сверхкирпич, пролетая сквозь человека с неописуемой легкостью, а затем буквально детонируя об стену.

— «Охренеть!», — в шоке подумал я, сдуваемый вниз взрывной волной, наполненной пылью, мелкими осколками и взвесью фракций уголовно-польских тел, ранее бывших человеками.

Вот это уместилось менее чем в секунду. От шока и рывка я впервые в жизни испытал самую натуральную боль в форме тумана, резкую, будоражащую и настолько непривычную, что секунды на три впал в ступор. А затем вышел из него, услышав крики. Не моих жертв, в моментальной смерти тех я убедился через еще три секунды, как поднялся наверх толстой и готовой к атаке струей молочно-белого дыма. Кричали закрытые в клетках китайцы и китаянки. Все они, согнутые в три погибели в своих клетках, прижимали руки к ушам.

Испытав укол совести, лезу вверх. Не понял, не подумал, не вспомнил. Говно ты, Витя. У них от взрыва барабанные перепонки лопнуть могли, если не хуже. Но ты пока дуй вперед, распространяйся, заполняй неизведанные объёмы собой. Сначала дело, потом рефлексии.

Причина проста — я не могу, ошеломляя всё и всех, туманным глистом вырваться из этого ну точно не герметичного места, а потом убежать вдаль на суперсиле с волосиками назад и размахивая яйцами, не мо-гу. Мы в Китае, дорогие товарищи, а что у нас в Китае? Тоже самое, что и в Советском Союзе. Стационарные ограничители, невидимая зона смерти для неосапиантов! Шансы, что я войду в барьерную зону, а там просто не уложусь во время для побега из неё, если почувствую себя хреново (и если вообще почувствую!) — неприлично высоки! Единственной нормальной тактикой является зачистка этой норы от всех враждебных сил!

Рвусь, штурмую, атакую, мимоходом замечая, что проход с третьего снизу на четвертый этаж бросил такое вредное занятие, как существовать. Часть потолка и стен обвалилась, создав отменный завал. Хорошо! Путь отступления есть.

Проверка третьего этажа. Четыре человека. Лежат и орут, прижав руки к ушам. Нетолстые и нестарые, на Отчима не похожи. Конденсируюсь, пока не расползся, добиваю, чтобы не мучились. Потом расползаюсь уже окончательно, без плана собираться в уязвимого человека. Почему? А потому что народу на четвертом и следующем, пятом-нулевом этажах, куда больше.

Попер я туда по-умному, изображая из себя не много, ни мало, а что-то вроде дыма. Мол, взорвалось у вас в подвале нечто, загорелось, вот белый дым деловито и поднимается. Все больше его и больше, течёт куда-то, собака, а принюхиваться и мозгом думать вы не будете, у вас ушам больно и в голове все кружится. Кирпич виноват, но об этом мы никому не скажем. Хорошая легенда? Отличная! Сам горжусь своим умом и сообразительностью! Ну, тем, что остались после наркоты, путешествия, думаю, что в пару дней, русской водки, китайской водки, приступа бешенства, болевого шока, сильнейшего стресса, раздраконенной души, шока, ну и прочих хороших чувств от того, что невинному студенту пришлось удвоить свой счет трупов на ровном месте.

Людям было не до дыма. Часть оглушена и орёт, часть, кому не хлопнула по ушам, встревоженно прислушивается к крикам, сжимая пушки наготове. Ну и еще часть, те, кого я таки накрыл, орёт уже не только из-за боли в голове, но и от страха, причем еще и стреляя в разные стороны. А еще их, людей, много, человек 40. Ничего себе тайный перевалочный пункт…

Быть сразу на двух этажах было несложно, а вот внимание шевелящиеся люди раздёргивали здорово. Приходилось постоянно метаться между ними в готовности отдёрнуться и частично удрать, если у кого-то найдутся травмирующие меня способности. Одной из неогенов оказалась толстая тетка, заседавшая на унитазе, с внешностью, буквально умоляющей поставить её за прилавок продовольственного магазина. Она, взвизгивая и попукивая, махала во мне толстыми руками, отправляя почти невидимые серпы энергии один за другим в разные стороны. Серпы исправно молотили пол, потолок и кафель с нехилой силой, мне не причиняли ни малейших неудобств, но подали идею, что вот эта мадам, вполне деловито отшвырнувшая ногой мешающую ей юбку, лежащую на полу по причине сранья, вполне может быть той самой Клавдией, которая могла мне отрезать ноги.

Сделаем ей погуще, хоть и противно. А вот от очень визгливо и злобно матерящейся китаянки, смуглой чуть ли не до черноты, я лучше отсовокуплюсь, так как она, бегая как курица с отрубленной головой, начинает покрываться светящимися голубыми пятнами, расползающимися прямо на коже, и эта странная способность меня обжигает. Слегка. Кажется, моя уязвимость в туманной форме имеет прямое отношение к уничтожаемым объёмам… что-то такое товарищ Молоко мне рассказывала. Чем больший объём подвергся воздействию или был уничтожен, тем больший мне вред. А китаянка, рванувшая вверх по лестнице и нанесшая мне под конец суровую психическую травму демонстрацией здоровенного черного куста между ног, как бы никаких Изотовых из России с любовью не похищала.

Этическая сила, ну и куст. В нем два десятка пенисов спрятать можно… Это как борода, только не борода. Тьфу, **я, спаси и сохрани.

Ай, а вот это больно! Еще один неоген, славянин, спавший отдельно. Хрипя сдавленно маты, проецирует через раскрытые ладони этакие вогнутые полупрозрачные щиты в метре от себя. Они, эти два летающих кривых прямоугольника нездорового оранжевого цвета, просто аннигилировали мою псевдоматерию. Злобно подёргавшись от мужика, я услышал от него победные матюги, затаил, конечно, но тут же понял, что он совершенно не в силах контролировать расстояние между ладонью и проекцией. Обнимашки! Плотные обнимашки! Опа, он ногу себе отрезал случайно. Это ты, мужик, молодец. Оставляю тебя в покое.

Иногда даже чужие страдания ласкают слух.

Я никогда не чувствовал себя убийцей, садистом или каким-то там психопатом, не в одной из жизней. Сниженный уровень эмпатии? Ну так, разумеется, жизнь такая, особенно если она не первая. Ты всех делишь на своих и чужих, первых мало, на последних насрать. А еще есть такой императив у взрослых людей как «надо». Идти на работу, заправлять постель, возиться с протекающим бачком, чтобы не было, как в прошлый раз. Мы, которые пожившие, битком набиты горьким опытом. Первое, что говорит этот опыт — не ленись, выгрызая себе место под солнцем.

Не смей расслабляться.

Люди кричат, визжат и хрипят. Им очень страшно. Они отмахиваются от моих призрачных рож, стреляют в них, пытаются убежать. Также они стреляют друг в друга, так как из моего тумана нифига не могут понять, кто это им там навстречу скачет. Настоящий калейдоскоп ужасов, но лишь для тех, у кого не хватило ума и сноровки запрыгнуть на этаж выше, где меня нет. Таких очень немного, потому как выстрелы слышны, а пуля куда конкретнее тумана. От нее хочется спрятаться даже во мне.

Я понятия не имел, кто все эти вооруженные люди, да и не хотел иметь. Переключал внимание, делал вывод, что пугаю до усрачки человека обычного, тут же клал на него болт, слал внимание дальше. Хорошо, что это какая-то китайская подземная берлога, будь это нормальный дом или гостиница, я бы так не наглел. В хорошем месте могут оказаться пылесосы. А я, б***ь, ненавижу пылесосы!

Запугав в достаточной мере народ, я свился в ВБГ (великого белого глиста) и поволокся выше. Мог бы уйти и в развернутом виде, но в таком случае помешал бы паническому бегству местных из здания. А так разошлись полюбовно — они со своими будущими кошмарами, крича и завывая, куда-то наружу, а я остался внутри, готовясь к штурму еще двух этажей, первого и второго. Очень интересный домик…

…оказавшийся чем-то вроде ночлежки для работающих бедных слоев населения. В смысле своей верхней части, так как в главный вход сейчас ломилась натуральная толпа полуодетых орущих китайцев. Их было реально много! Вопли стояли жуткие, всем хотелось выйти немедленно, давка такая, что многие держали над головой детей, баулы и еще какую-то полезную фигню, толкаясь, пихаясь и визжа. Посмотрев на это дело, я усовестился и скромно полез назад в подвал, попутно отметив, что на дворе глухая ночь.

Несколько сотен вопящих китайских товарищей сработают куда лучше, чем телефон, радио, крик о помощи и прочая логичная штука. Главное, чтобы потом, когда приедут или прилетят военные китайские товарищи, они меня сдуру не убили. А для этого хорошо бы поискать мою одежду, точнее значок…

На минус первом меня ждал сюрприз, от которого я едва не отрастил туманной трубе отвалившуюся в удивлении пасть, несмотря на то что такой фокус не умел. А именно — раскрывшиеся потайные панели стены, демонстрирующие за собой сейчас распахнутые могучие стальные двери. В проёме, держа аж два дымящихся «узи», стоял всклокоченный мужик в хорошем деловом костюме, а из-за его спины слышался мат. Только не простой, а на легко определенном мной американском варианте английского. Ну, вы же знаете американцев, уважаемая, хоть и несуществующая публика? Они факают.

Тупые, больше ничего не умеют. Тупо «фак» через слово. Зато душевный такой.

Увидев мой выглядывающий сверху туманный конец, американец тут же изошёл на крик, говно и две струи пуль, что, понятное дело, никак мне не навредило. Зато заставило возбудиться и попереть вперед в целях накрытия и обезвреживания ценного типа, которому в этой польско-китайско-бандитской местности уж точно не было никакого собачьего дела. Это не Америка, здесь американцам делать капитально не**й. Но они делают.

Внутри потайной комнаты было очень хорошо. Светло, прилично отделано, стояли вполне современные стулья, был длинный стол, работало даже что-то вроде кондиционера. Слегка обстановку портили два десятка трупов с пулевыми ранениями, а также троица раненых «факающих» американцев, принявшихся крякать еще отчаянней после того, как я заполнил помещение, попутно втянув внутрь своим напором первого говнюка. Опа, так и запишем, в виде туго свернутого глиста могу оказывать кинетическое воздействие! Нет, все неогены могут, но я-то только на бутылке кефира тренировался…

Ворвавшись, я вильнул своей условной жопой, захлопывая дверь, а затем распространился на всю комнату равномерно. Получилось так, как будто всегда так умел. Может и правда, сказочные алогичные герои действительно могли обучаться в боевой обстановке? Когда думать вредно, а делать надо?

Белый туман в белой комнате при ярком освещении — это пиши пропало для глаз. Пока иностранцы орали от ужаса и просто понимания, что могут друг друга перестрелять, я внимательно осматривал и ощупывал помещение. На полу лежат трупы, чуть больше десятка. Один толстый китаец с удивленной рожей, восемь славян, скорее всего «наших» и поляков, включая того самого Отчима, которого я как-то сразу и узнал по возрасту и откормленной роже, еще трое в костюмах, американцы. Похоже, когда начался шухер, они решили друг друга перестрелять, подумал я. А до того момента сидели и торговались. Судя по тому, что я вижу на столе знакомый значок с серпом, молотом и кулаком, торг шел по моему поводу.

— Abe! Extra…, — прохрипел один из них, имеющий кровавое пятно на бочине, — Extra-ction! Use it!

— F**k! — заорал ему в ответ невредимый, сидящий у стенки и продолжающий энергично отмахиваться от моих глюков, но держащийся куда лучше других, — Ilose it! Go on my voice, Jake! Search!

— We have a neo around, — на удивление спокойным голосом пояснил еще один, баюкающий раздробленное пулей плечо, — Horrormaker!

Бла-бла-бла. Нет, я, конечно, понимаю, что потеряли какую-то приблуду для срочной эвакуации, вот она, кстати, у ножки стола, они понимают, что я понимаю, только вот таких вкусных ребят надо брать живьем, а я могу только кошмарить. У них «узи» и «беретты», а трупы очень хорошо доказывают, что пользоваться амеры этой хренью умеют.

Приблуда выглядела как диск из матового металла, а еще была плоской и чуть выгнутой навроде ихней американской звезды шерифа. Сдвинуть я её в таком состоянии не мог и не хотел, предпочитая методично трахать мозги нечестивым личностям, держащимся на удивление хорошо под моим воздействием. Удивление было неприятным. Особенно если учесть, что я принял твердое решение закошмарить этих типов до пригодности нашим или китайцам.

Слишком эти ползающие по полу ребята о***вшие. Они, сукины дети, без яда в фальшивых зубах, они друг в друга не стреляют, чтобы добить, а на полном серьезе еще на что-то рассчитывают! Нет, если у тебя частный дом (ну, в другом мире), то очень большая разница, кому ты на своем заднем дворе дал по башке лопатой — бомжу Валере или американцу. Ну, то есть, бомжа увезут, потом отпустят. А к американцу будет вопрос: «Какого **я ты в своей Америке не сидел?!»

Эти еще ползают, кровоточат, матерятся, руками шарят и… почему-то жалуются, что всё стало скользкое. Обозвали меня склизким туманным творцом кошмаров, пожаловались друг другу, что информация оказалась неверна. Почему склизкий-то?!

А дальше случилось нечто, что описать можно лишь как чистое совпадение. Тот самый неподстреленный умник решил попробовать справиться с проблемой оптом, для чего и оттолкнулся ногой от стены, радостно поскользив, к моему вящему удивлению, через комнату. Так бы он, по всей логике, просто доехал бы до трупа у противоположной стены, попутно задев стул, но второй раненый, из тех, кто еще мог ползать, дрыгнул ногой, пиная товарища в жопу и меняя его траекторию! Человек всадился в многострадальный стол, сдвинув с места и его и круглую хреновину, а затем, услышав скрежет металла по полу, успел развернуться и поймать кругляш!

Тык-тык-тык-тык! — быстро продавил он центр хреновины, вопя, чтобы все немедленно ползли к нему!

Я стремительно начал сгущать себя в районе кругляша. Отпускать гадов не хотелось. Совсем. Не потому, что гады, а потому что нельзя… просто нельзя быть такими наглыми и без зубов с ядом!

Всё остальное случилось буквально в течение считанных секунд. Треск пространства над кругляшом, крики американцев, почуявших неладное в связи с движениями моей туманной массы… Человек в шлеме и тяжелом бронежилете возникает из воздуха моментально, как будто он тут всегда был, по его амуниции пробегают легкие зеленые разряды. Вот он коротко дёргает головой, пытаясь, видимо, увернуться от рожи из остатков конденсирующегося меня, вот поскальзывается, теряя равновесие и нелепо взмахивая руками…

…а вот уже я, пробивающий ему в спину со всей своей дури с кулака.

Телепортера сдувает с места как маленькую соломенную куколку, поставленную напротив жопы слона, страдающего метеоризмом. Я успеваю заметить, как в момент гулкого и страшного удара о стену от моей жертвы брызгает кровь с тех мест, где у него были голова и руки, но дальше… меня прошивает очередь. Кричащий американец, тот самый, который не ползал по причине расхераченного плеча, поднимая здоровую руку, всаживает в меня пять или шесть пуль!

В туман… срочно…

Успеваю. За долю секунды до того, как он, с закушенной от усилий губой и глазами, полными животной ненависти, успевает направить мне в тыкву свой скорострел. Повезло. Люто повезло… Хотя, возможно, мне понадобится доктор… или нет, если вспомнить руки, порезанные о экзоскелет.

Во всяком случае, пока что я не умру. Продолжим, господа американцы. Вы еще недостаточно мной прониклись.

Глава 24. Тишина — залог здоровья

Оказаться тихой китайской ночью салом, которое пришли перепрятывать аж сразу два серьезных товарища, никогда не было пределом моих мечтаний. Да что там говорить, даже в самом кошмарном сне не думал, что окажусь в ситуации, когда буду стоять с наглой рожей, курить сигарету, а внутренне упрашивать маму родить меня обратно. В принципе, я бы и в Америку сейчас слетать бы не отказался, там в Майями сейчас хорошо и тепло, хоть и наркоманов много. Зато девушки с почти голыми сиськами бегают, культура хиппи жива на полшишечки…

Ну а так, судите сами. С одной стороны улицы стоят, сидят на одном колене, просто толпятся и целятся в меня с крыш двухэтажных зданий где-то порядка пятисот китайских военных. Не все пришли пешком на это свидание, БТР-ы присутствуют тоже, с них работают прожекторы, от чего я подсвечен как прима балерина на своем бенефисе. Во главе китайской орды есть, соответственно, китаец. Суровый, худой, в фуражке и очках, а возле него еще три каких-то фрукта слегка нестандартного вида, хоть и в униформе. Мне что-то подсказывает матом, что это китайские неогены. Боевые китайские неогены. Хорошо, правда?

С другой стороны — еще лучше.

Там… наши. Причем не просто наши, а в щи наши. Стоит Нелла свет Аркадьевна, вся красивая, хоть икону пиши. Руки на высокой груди в замок, волосы под ночным ветром целой копной развеваются, на лице у валькирии капитальный похерфейс, а в зубах сигарета дымится. За её спиной около двадцати мордоворотов, некоторые из которых мне даже знакомы. Только на этот раз все эти питекантропы в могучих доспехах, напоминающих броню эксперта по обезвреживанию бомб, а в руках у них большие, но всё-таки ручные пулеметы. Хотя настолько здоровые, что, по-моему, вполне дикие это пулемёты. Ну и вдобавок, дабы китайцы совсем уж не чувствовали своего подавляющего китайского превосходства, за Окалиной и её гопниками висит в воздухе хрень. Огромный такой короткокрылый самолётище, у которого из этих самых крыл, а еще из брюха и жопы дуют вниз то ли вентиляторы, то ли реактивные движки, поддерживая эту кучу металла в воздухе. Кстати, ночной ветер, треплющий Окалину за волосы и за шинель? Самолет спонсор, зуб даю.

Делят эти во всех отношениях прекрасные товарищи не кого-нибудь, а меня.

— Этот криптид, — на чистом русском цедит китаец, — единственный свидетель произошедшего на территории Китайской Народной Республики! Учитывая масштабы операции, я не имею никаких прав его отпускать!

— Этот молодой человек был похищен из Стакомска. Он является моим подчиненным, — неторопливо проговаривает женщина-скала, — Моя задача его вернуть, капитан Жэн Сэнь. Все данные о его пропаже ваше правительство получило более суток назад. Видимо, именно это и является причиной, что здесь присутствуете именно вы?

— Бездоказательно! — коротко бросает китаец, — При всем уважении, майор Окалина, я вынужден настаивать!

— А я вынуждена отклонить вашу… просьбу.

Нелла Аркадьевна спокойна как мертвый мамонт, лежащий боком в ручье. Он уже пришёл, ему больше ничего не надо, он просто и неотвратимо разлагается, полностью отпустив свой дух на новые прерии. А вот китайский товарищ нервничает, причем очень сильно. Зуб даю, что вовсе не из-за отряда наших особо укомплектованных товарищей, являющихся поголовно неогенами и головорезами. Он торопится, опасаясь, что пребудет кое-кто посерьезнее, от чего заставляет нервничать своих людей.

Я закатываю глаза, отбрасывая окурок. Ну если я наглел с майором, то с капитаном-то сама карма велела.

— Кто сказал, что я с вами куда-то пойду? — грустно спрашиваю я китайца, почесывая свою голую грудь, слегка прикрытую огромной рубахой, на которую накинута чья-то старая и вонючая куртка. Штаны на мне и ботинки тоже с чужого плеча… Повод для грусти тоже имеется, но об этом потом. Пока всё внимание на редкостно обалдевшего капитана КНР, у которого на лице даже глаза показались.

— Вас никто не спрашивает! — лязгает он нервно, — Вы…

— Вы не знаете, на что я способен, — меланхолично говорю я ему под молчание своего майора (обожаю эту женщину, будь она на тридцать лет моложе, женился бы! Ну, воспитал сначала, дождался там полового созревания, научил стричь кусты, а потом — да!).

— За применение способностей…, — начинает капитан, в то время как его люди подымают оружие, но я его перебиваю:

— Нет, уважаемый капитан Жэн Сэнь, — тем же тоскливым голосом продолжаю я, — Сопротивляться или атаковать не собираюсь. Просто… умру.

Китаец давится воздухом, а затем, с неверящим видом пытается объяснить, что я — свидетель, которому ничего не грозит, но вот надо... Сделав вид совсем постным и умирающим (что ни грамма не сложно, учитывая, сколько всего я перенес), я ему объясняю, что с точки зрения начальства (кивок головой в сторону Окалины), это будет оптимальный выход из затруднительного положения, потому как во-первых, мне это легко и приятно, а во-вторых — в таком случае мои соотечественники не пострадают.

Медленный, но решительный кивок головой уже от Окалины. Супер тетка. «Соотечественники» смотрят на меня так, как будто каждый уже в мечтах уединился с моей худой жопой, имея с собой скакалку, толстый провод от телевизора или, как минимум, пучок вымоченных в соленой воде розог.

Правда, я не шучу ни грамма. Мы с Китаем можем в десны целоваться, обниматься, даже татуировки о братстве народов делать хоть на выбритом паху, хоть во всю спину, а вот секретики врозь. И попадать на разговор к людям, чья цивилизация славилась пытками еще в те времена, когда мохнатые предки англичан объедались забродившими ягодами можжевельника, а потом сношались с ослами под луной, проектируя свой будущий генофонд, я не особо-то и хочу. Категорически, можно сказать, не хочу.

Мой тоскливый взгляд, совмещенный с периодическим почесыванием груди и пуза в местах, куда попали пули, заставил капитана глубоко задуматься. Я тоже стоял и думал про то, что жизнь та еще поганка. Никогда не поймешь, где найдешь, а где потеряешь. Вот моё чахлое туловище? Его девятимиллиметровыми пулями, предназначенными для работы на близких расстояниях, буквально вспороло. Я до сих пор помню краткое ощущение от гуляющего по потрохам раскаленного свинца. Но… перешел в туман, а затем оп! — и всё. Цел-невредим. Но тут пусть Нина Валерьевна разбирается, если выживу. Это не полное заживление, а что-то другое, прямо чую. И оно, скорее всего, у меня тоже хитровывернутое.

Второе же открытие куда печальнее, а может быть, и нет. В тот момент, когда я натянул и застегнул трофейные штаны на себе, моя физическая сила и крепость резко ослабли. Подозреваю, что до старых значений. В шоке тогда штаны снял — и всё вернулось. Надел? Ушло. Вот тебе, Витенька, и Юрьев день. Опять товарищу Молоко репу морщить и зонды анальные точить по мою душу.

Видимо, от воспоминаний о зондах у меня на роже возникло совсем уж шахидское выражение, которого нежная душа китайца не выдержала. Обернувшись, капитан махнул верхней конечностью, начав лаять приказы, а я в этот момент уже вовсю скребся пятками по асфальту, утаскиваемый прочь дорогим начальством, которое, не особо заморачиваясь, просто обняло меня за шею одной рукой, а затем пошло себе к странному самолету.

Попав в тепло, я тут же чирикнул нечто неопределенное, а потом с огромным наслаждением то ли уснул, то ли потерял сознание, продолжая сжимать в кулаке небольшой металлический значок с серпом, молотом и рукой, удерживающей молнию. Кажется, меня пинали и трясли, но, возможно, это был самолет, которому то и дело попадались его воздушные ухабы и турбуленции.

На этот раз, ради разнообразия, внутренняя Галя пробила мне возврат не в больничку, а в куда лучшее место, называемое практически родной камерой лаборатории. Белые стены, потолок, капельница, утешительное помигивание лампочки, означающей что общий ограничитель включен, сносное состояние организма… трусы. Последнее было просто замечательным открытием. Самочувствие? Отвратное, но не более.

— Изотов? — осведомился динамик под потолком голосом моей исследовательницы-надзирательницы.

— Я за него? — с такими же полувопросительными интонациями ответил я, продолжая радоваться трусам.

— Ты как, Вить?

— Хочу курить. И есть. И кофе.

— Подожди немного, сама всё принесу.

Почти не обманула, сама. Только с двумя лаборантами. Один пёр поднос с едой, а второй новый КАПНИМ, к которому я сейчас испытывал сложные и противоречивые чувства, на которые получилось легко положить мужской половой член, ибо еду надо было съесть до того, как остынет кофе. Рисовая каша, яичный салат, большущий шмат приготовленной на пару рыбы… нормальная больничная еда. Запеканку бы еще с творогом, но в столовой их, видимо, нет. Вряд ли её сожрал несун подноса.

Нина Валерьевна золото, хоть и местами. Чувство такта женщине хватило не только на моё пожрать, но она даже дала мне возможность выкурить пару сигарет с кофе вприхлебку, а только затем начала свое ментальное изнасилование. На сам инцидент с моим похищением товарищу Молоко было просто капитально накласть, зато всё, связанное с моими способностями, нюансами их применения, эмоциями, ощущениями… это да. Тут она меня трепала как такса, добравшаяся в гостях до любимой декоративной крысы хозяев. Попытки притвориться мертвым ничего не давали.

Стоило мне заикнуться, что хочу домой, как ученая выкатила здоровенную фигу — никаких наружу, пока не приду в себя и не пройду несколько десятков тестов, потому что нововыявленные способности требуют крайне внимательного изучения.

— Никакой «ружи», Изотов, — качала женщина головой, — Какая «ружа»? Ты о чем? Две… две способности! Ты общую синергию себе представляешь? А возможные постэффекты? Я… я! …впервые слышу о силовой способности, зависящей… вот от чего она зависит? Психосоматика? Контакт открытой кожи с воздухом? Вообще непонятно! А эта твоя слизь…

— Да нет у меня никакой слизи! — попробовал отбрехаться я, смутно помня лишь то, что когда рвался из старого экзоскелета, то был покрыт чем-то, похожим на пот.

— Есть-есть! — махала на меня короткопалой ручкой товарищ Молоко, — Я уже видела. Ты её генерировал в незначительных количествах ранее. Сейчас хоть исследовать получится…

— А?! — «слегка» удивился я откровению от белохалатницы.

— Рот закрой, муха залетит! Лежи и спи, понял? Вечером к тебе товарищ майор обещала зайти.

— Сигареты хоть оставьте…, — пробурчал я, смирившись с реальностью и предвкушая, как буду говниться на вышестоящее начальство.

Сигареты мне оставили.

Думалось в одиночестве куда лучше. В основном на тему жизни. Кто я? Зачем я? Что делать дальше? Это же, по сути, чужой мир. Как бы я в своем старом не тосковал по качественной докторской колбасе, мне, как и любому русскому после перестройки, очень даже свойственно желать от жизни благ. Пусть даже небольших. Свой домик на берегу пруда, удаленную работу оттуда, версию Янлинь, которая будет спать только со мной и обожать делать чебуреки. Личный автомобиль. Коллекцию удочек. Маленькую деревянную лодку. Ерунда же, в общем? Ничего особенного?

Но что-то перспективы какие-то туманные. У меня не жизнь, а боевик какой-то. То преступника играть-недоиграть, то похищение, то… перечислять можно долго. И это еще хорошо, что я типа Избранный, поэтому мне особо мозги пропагандой не мылят, государство выделило психологов, убедительно доказавших вышестоящим, что добра это не принесет. Только вот как жить такую жизнь? Чего хотеть? К чему стремиться? Ну вот задержал я американцев, нехило поимев их в мозги. Так они даже нам не достались, их Китай схарчил. Ладно, пустые размышления. Придёт товарищ майор, я у неё проясню ситуацию.

И она пришла. Свеженькая как огурчик, несмотря на поздний вечер. Ну и хмурая заодно, как сова, которой этот огурец в жопу затолкали, чего уж там. Гм, мне надо прекращать так шутить даже в мыслях, но не могу остановиться, когда вижу великолепный стан Неллы Аркадьевны Окалины. Она просто гром-женщина, буквально ходячий памятник, от неё бы арийские расисты кончали до сердечного приступа, но вот смотрю и вспоминаю «кусты» у Юльки. Представляю, что там, под всем этим фасадом, выросло к 35-37 годам, и у меня просто заклин на этом происходит. Приходится постоянно шутить в голове, что выливается в ненадлежащее отношение на слуху. А куда деваться?!

Здоровенное кресло, что принесла с собой небрежно в одной руке товарищ Окалина, с грохотом опустилось на плитки, а следом, почти без промедления, испытало на себе тяжесть бывшей носительницы, попутно захватившей мою пепельницу в свое единоличное владение.

«Не дам», — подумал я и сам закурил. Будущая собеседница фыркнула, но пепельницу поближе ко мне на подлокотнике кресла поставила.

Покурили, помолчали. Затем блондинка негромко начала говорить, удивив меня вступлением.

— Телепортатор, — произнесла она, выдув клуб дыма по направлению к вытяжке, — Или, как говорят американцы, телепортер. Как думаешь, Изотов, насколько это редкая и ценная способность?

— Думаю, что зависит от нюансов, — рассудительно ответил я, садясь на кровати в позу лотоса, — Если вы говорите о тех, кто может по всему миру…

— Да, о них.

— Тогда не знаю, с чем сравнить. Наверное, одна из самых больших цен…

— Этих неогенов можно пересчитать по пальцам одной руки, — Окалина продемонстрировала мне пятерню, тут же уточнив, — Я имею в виду тех, кто способен на такие прыжки, а также достаточно замотивирован и дисциплинирован на работу. Их было, Изотов, куда больше пяти, но, как думаешь — легко ли замотивировать телепортатора? На вечную вахту с постоянной готовностью?

— Очень сложно, — не стал умничать я.

— Именно. Беглецов просто отстреливают, — меланхолично продолжила женщина, рассматривая свою руку, — В очень редких случаях, исключительных, можно сказать, их пытаются завербовать снова и снова. Главное, надеюсь, ты уловил? Ценность телепортатора для государства переоценить практически невозможно, Изотов. Как не старайся. Мне нужно, чтобы ты это понял. Проникся мыслью, так сказать.

— Я не уверен, что понимаю, как эти знания соотносятся со мной, — фыркнул я, слегка отходя, — Мне бы в нормальный Стакомск попасть.

— Прости… что? — очнулась блондинка.

— Хочу в нормальный Стакомск попасть, — повторил я, — В тот, который. Ну тот? Там, где по улицам не бегают бандюги, там, где ценных сотрудников не воруют в двух шагах от места работы, чтобы потом увезти хрен знает куда. Вы же все меня обманываете, да? Это ведь не настоящий город?

— Нина Валерьевна утверждала, что ты психически полностью здоров…, — задумчиво сказали мне в ответ на сарказм, явно его не поняв.

— Здоров, но очень зол, — прекратил я валять ваньку, уставившись прямо в голубые глаза начальства, — Очень. Зол. Всё моё пребывание в этом городе — какой-то фарс и бардак. Я рискую жизнью непонятно за что. Я убиваю непонятно за что и непонятно кого. Как так, Нелла Аркадьевна?

— Знаешь, Виктор, что скажу? — прищурилась валькирия, — Вне протокола? Являясь непонятной хренью, ты удивляешься, что с тобой обращаются, как с непонятной хренью…

У потолка нервно замигал красный огонек.

— Я, вообще-то, гражданин СССР, Нелла Аркадьевна, — тихо сказал я, — Нормальный человек. Мне не нужно использовать эти способности. Я не хочу их использовать. Хочу нормально жить. Платить налоги. Семью. Работу. Зарплату. Выходные. Отпуск на Черном море…

Майор, не отводя от меня взгляда, медленно поднялась с кресла. Я не обращал на это внимания. Как-то было безразлично, в ушах стучала кровь. Непонятная хрень? Нет, это не оскорбление. Это не пренебрежение. Она права, но за одним небольшим исключением.

— Я — хороший мальчик, — поднял я взгляд на готовую ко всему женщину, — Послушный. Но всему есть предел. Я официально вас уведомляю, товарищ майор, что предел неуважения ко мне как к человеку и гражданину был исчерпан только что.

— Ты лейтенант Комитета Государственной Безопасности, — процедила женщина, — Твоё дело подчиняться приказам, а не требовать их объяснения!

Взвыла сирена. Я её еле слышал, слишком уж был зол, кровь шумела в ушах. Стоящая напротив меня женщина, вся такая на вид правильная и непоколебимая, таила за пазухой гнилье по отношению ко мне. Чуял его, ощущал. Слишком всё было неправильным, дурным, не поддающимся анализу. Чтобы меня, Симулянта, над которым тряслись в самых верхах, могла похитить кучка уголовников? Чтобы со стороны Китая прискакал тогда в ночи туда некто, кого Окалина, на минуточку, не являющаяся внешним агентом, моментально определила по имени?! Данные не бились. Та попытка похищения в подъезде вообще курам на смех, но она случилась.

— Мне…, — я едва раскрыл онемевшие губы, продолжая сверлить взглядом блондинку, — Нет… необходимости… нападать… на вас…

Топот тяжелых ботинок. Люди, вооруженные, некоторые даже мне знакомы, но сознание отмахивается от этого факта. Пусть выстраиваются в шеренгу за решеткой, пусть берут меня на прицел, вот насрать.

— Мне… достаточно… просто… сдохнуть.

Дым из углов комнаты, тех, что под потолком. Там как раз ключевые элементы ограничителя, похожего на клетку Фарадея. Тоже плевать. Отрывистые вопли вояк? Пусть орут, мне до них дела нет. Всё моё внимание — ей. Грозной, шикарной, готовой к бою… которого не будет. Почти не будет. Я замечаю, как Окалина вздрагивает, слышу резкие выдохи мужиков за её спиной. Видимо, активировалась экспатия, а значит, их собственный мозг порождает ужасы один за другим. Неприятная и ненужная способность, которая сейчас вполне может привести к тому, что в меня выстрелят с перепуга. Тоже плевать.

Либо я заставлю с собой считаться, либо катись оно всё к чертям. Может быть, мне дадут третью жизнь. Буду черножопым рабом таскать каменные блоки на пирамиду, радуясь определенности.

— Стоп! Стоп!! — крики из динамика. Нина Валерьевна, — Витя! Стой!! Остановись!!

— Нина, не мешай! — рычит блондинка, — Сопляк о***л! Считает, что ему всё можно! Знаешь, сколько я таких похоронила, Изотов?!!

Да мне насрать, даже не отвечаю. Нет, не бужу в себе какие-то потаенные силы, откуда им взяться? Да даже не применяю то, что могу применить. Оборот в туман там или хотя бы трусы снять, зачем? Если уж я довел американских агентов, то вот этих парней, которые вовсе не гиганты самоконтроля, я сейчас доведу точно. Меня пристрелят, всех участвовавших пошлют в Арктику пасти пингвинов, Окалину тоже. Юльку отберут, так как она как актриса государству очень даже гожа.

… этого тупо хватит. Витя хороший мальчик, но он не игрушка!!

— СТОП!! — срывая голос, кричит ученая, — Нелла! Это зашло слишком далеко!! Конец эксперимента!! Всё!! Витя, успокойся!! Конец эксперимента!! Прекращаю!!!

Изумление столь велико, что пробивается через мою ярость и фатализм. Блондинку от слов Нины Валерьевны натуральным образом перекашивает от эмоций. Неверие, шок, отчаяние…

— Нина!! — рычит майор Окалина динамику, сжимая кулаки, — Ты что?!! Нет!!

— Да!! Всё! Это провал! Больше никаких раскачек! Витя, успокойся! Сейчас мы тебе…

— Вы проводили эксперимент… пытаясь свести меня с ума? — спокойно спрашиваю я, спуская ноги с кровати. Под стоны падающих за решеткой людей и звон их оружия, но это вообще как-то вот мимо кассы. Что-то кричит ученая про то, что она активировала инъекторы, вырубив группу захвата. Я не слушаю, просто подхожу к своей двухметровой начальнице, продолжая смотреть глаза в глаза.

— Думаешь… запугать… меня… щенок?! — зло и как-то отчаянно цедит майор, а затем, внезапно сорвавшись, кричит в динамик, — Нина! Он должен продолжаться! Слышишь! Должен!!

— Я не контролирую эту фигню, — улыбаюсь я в искаженное непонятными эмоциями лицо начальницы, — Я вообще никакую фигню не контролирую. И знаете что, Нелла Аркадьевна? Очень от этого устал!

Шипение. Нас с товарищем майором окутывает густой белый газ. Ну разумеется, какая же камера в лаборатории без подобного останавливающего фактора. Этого следовало ожидать. Разочарование? Ни малейшего. Я не собираюсь бежать, сопротивляться, вырываться с боем, убивать… уже нет. Эмоции. Блондинка разродилась на настоящие эмоции, треснула как гнилой орех. А что это значит?

Личные интересы.

Прямо как у Ожегова. Это всёёёё меняет. Совсем всё.

Значит, можно и поспать, тем более что вполне удобно падать на осевшую бабищу. Здоровенную, красивую, у которой щекой сквозь униформу и жесткий лифчик, ухом чувствуется огромная теплая сиська. Ей же всё равно, уже спит…

А потом я всё обязательно выясню. И приму меры. На тот свет спешить не стоит, я вам это уверенно говорю, почтенная несуществующая публика. Как профессионал.

Эпилог

Я всегда думал, что возмездие — это вовсе не акция воздаяния за что-то. Какое, нафиг, воздаяние? Личностное суждение, субъективная оценка, самосуд. Пф, нет. Возмездие есть и будет восстановлением внутренней справедливости, потребностью. Да, оно наступает желаниям и целям государства на больную мозоль, но любая сложная структура стремится сделать большинство своих элементов предсказуемыми. Это всего лишь оптимизация. Личность должна понимать уровень своего взаимодействия с государством, искать компромисс, устраивающий обе стороны. Разумеется, до того момента, когда она соглашается заплатить согласно прейскуранту за воплощение своих интересов.

Но иногда выгоднее найти компромисс двум индивидуумам, потенциально полезным друг для друга.

— Изотов, прекрати насиловать КАПНИМ, — раздался нервный голос из-за спины, — И наши глаза. Докуривай чертову сигарету и говори, договорились мы или нет?

— Я еще не готов, выбираю, — хрюкнул я, — Всё такое вкусное…

Позади сидели две… авантюристки, что тут еще сказать. Но мне, несмотря на всё произошедшее, теперь было сложновато их винить. Политика. И семья. Страшное сочетание.

В Америке, если тебе не нравится сосед, всё решить довольно просто. Ты идёшь в магазин, покупаешь дробовик, стреляешь соседу в хлебало, сидишь сколько-то там лет. У нас в Союзе с этим хуже, конечно, надо ножом столовым тыкать или кирпичом, так сказать. Но на этом уровне проблема решаема, очевидно. С чем-то серьезнее, скажем, с покупкой машины, у нас уже сложнее, но это только пока. Гражданское машиностроение развивает мощности, так что скоро граждане будут счастливы, засрав родные города десятками тысяч машин, но не имея денег и совести приобрести гараж. Ну и фиг с ними.

А если твоя нужда серьезнее машины или соседа? Тут у капиталистов преимущество, называемое баблом. Кредитуйся, укради, одолжи, найди — получишь доступ к нужной тебе вещи или услуге. Скорее всего. В Союзе всех стремятся уравнять в возможностях и потребностях, с переменным успехом, а это значит, что если твоя нужда слишком сильно выбивается…, то у тебя нет надежды.

К примеру, если ты мать ребенка-криптида, который при активации стал призраком, растеряв свои эмоции. Всего лишь одна из способностей, пусть и очень интересных, но не являющаяся болезнью. У государства множество других приоритетов, а ты, в свою очередь, боишься, что даже если когда-либо это «вылечат», то твоей дочери уже будет всё равно. Она забудет, что такое — быть человеком.

Майору Окалине повезло несколько раз как самой последней дуре. В основном из этих везений можно выделить два эпизода. Я и Нина Валерьевна Молоко. Довольно близкая подруга, прекрасно разбирающаяся во многих нюансах развития у неосапиантов и… нет, целиком и полностью я нашей грозной блондинке нафиг был не нужен. Только чрезвычайно сильная способность к экспатии.

Идея была проста как топор. Настолько, что даже смешно. Завести Юльку «с толкача». У товарища Молоко была теория, что при смене парадигмы существования на энергетически/псевдоматериальную, Палатенцо, при отсутствии внешних стимулов, просто не может вспомнить и понять, что за эмоции нужно испытывать и как. Но если поместить её жить в одно помещение с мощнейшим экспатом, буквально транслирующим себя в пассивном режиме, то рано или поздно резонанс психики «призрака» и экспата пробудят… ну, скажем так, энергетическую симуляцию. А это уже имело отношение к секретному проекту «Чистый-2», поэтому эксперимент был тихо-мирно ратифицирован в Москве. С условием, чтобы Витю сильно не шатали.

С этим у женщин возникли большие сложности. Я не «шатался». Не горевал, не радовался, не дрочил на Юльку, голую или одетую, а самым хамским образом драл китаянку, жил своей жизнью и был спокоен как удав. Несмотря на удары током от той же самой Юльки. То есть, я даже не злился на неё. Эмоциональных пиков нет, прогресса в эксперименте нет, Нелла нервничает, Нина разводит руками.

А дальше на свет солнца вылезли дела Ожегова. Мелкий блондин, оказывается, вовсю использовал базы данных Лещенко, передавая информацию своему дальнему родственнику, криминальному авторитету Отчиму. Для технокинетика осуществить эту незаметную передачу было совсем несложно. Зачем это было нужно — вопрос тупой. Отчим и его люди похищали определенных неосапиантов, переправляя их за рубеж, но действовали всегда крайне аккуратно. Обладая исчерпывающими сведениями о возможных целях, они сначала составляли прейскурант из тех, кого можно незаметно «исчезнуть», а затем демонстрировали его заинтересованным клиентам. В «магазине» не было людей, о которых серьезные службы могли бы спохватиться, поэтому бизнес шёл неплохо. Родственники были крайне осторожны. Идеальное преступление.

Особенно, учитывая, что с ними работал Ховальщик, дикий телепортатор, тот самый дядька в плаще, который и «высосал» меня из автобуса и Стакомска.

Сама эта история была от Окалины дальше некуда, если бы не телепортатор. Он в верхах проходил как условно-рекрутируемый, вызывая при этом острый интерес и обильное слюноотделение. Майор, скованная со всех сторон чужим вниманием, решила разыграть гамбит. Преступный и гениальный гамбит.

Сначала она через подставных лиц организовала налет находников на госконвой, перевозящий артефакты. Здесь билось сразу несколько зайцев: 10 опытных преступников отправлялись в расход, вскрывалось очередное преступное деяние кого-то из зарубежных гостей города, позволяющее нашим укоризненно покачать пальцем, а заодно, что было радикально в интересах товарища Окалины — почти все серьезные агенты правоохранительных и силовых подразделений Стакомска бросались на полную проверку подземных полостей города. После того, как находников арестовали, конечно.

Одновременно с этим она слила информацию Отчиму как обо мне, так и о серьезном падении безопасности Стакомска из-за проверки подземных уровней. Ожегов труп, бизнес загнулся, но забрать приз, почти гарантирующий вид на жительство и богатство в другой стране — искушение невероятное. Отчим вышел на старого знакомого Ховальщика, договорился о операции… и меня сперли. Спустя секунду после засоса телепортатор получил слоновью дозу транквилизатора и сейчас курит где-то в застенках, но это не суть. Приближалась самая рискованная часть, в которой наша гениальная блондинка… облажалась.

Она посчитала, что бандюги, работавшие ранее только по мелочам, просто не смогут быстро найти нужного клиента, а держать меня под наркотой побоятся. Следовательно, что? Месячное, а то и больше заключение в КАПНИМЕ и за решеткой, за время которого я, скорее всего, «раскачаюсь» на эмоции, а затем меня радостно спасают и селят, слегка психического, назад к Юле. Бьющейся, между прочим, током. Логично? Да. Как я уже сказал, отличный план по убийству шеренги зайцев одним тапком. Окалиной можно и нужно восхищаться. Но…

…просчет. У Отчима, может, таких связей и не было, а вот у Ховальщика были.

А дальше получилось, что получилось. Единственная неясность — непонятно, кем были те три придурка, пытавшиеся украсть меня с грузовика, на котором мы двери везли. Тайна, покрытая мраком.

Вот такая вот история, которая в итоге чуть не закончилась трагедией просто потому, что, обосравшись в конце этого виртуозного плана, предвкушая тысячу и одну головомойку от начальства, проверки и прочие экзамены на профпригодность, майор Окалина была кардинально не согласна с провалом. Когда она узнала от подруги, что со мной все в порядке, в том числе и в психическом плане, то решилась на отчаянный шаг. Спровоцировать меня на насилие, а потом закрыть. Сделать то, что должен был сделать Отчим. Поселить рядом Палатенцо, так чтобы я её не видел, но «облучал», а затем продолжить попытки меня «раскачать».

Мальчик-который-всех-зае**л не смог оправдать таких высоких ожиданий. То есть — не купился.

Как ни крути, как не верти, Окалина была по самую сраку в жопе, иначе и не скажешь. Причем, не только уже, но и передо мной лично. За исключением одного маленького момента, а если быть точным, то человека.

Джонатан Джейк Липецки. Не женат, детей не имеет, трудоголик. Истинный патриот Америки. Неосапиант, также известный под позывным Дидиэл. Самый лучший, самый надежный, самый незаменимый телепортатор Соединенных мать их за ногу Штатов Америки. Ценнейший специалист, у которого была востребована буквально каждая секунда жизни.

А я заставил его сыграть во встречу жука и лобового стекла автомобиля. В смысле убил. Нафиг. Там, в Китае, когда он явился эвакуировать своих. Плюс засветился перед китайцами. Надо ли говорить, сколько последствий может случиться из-за таких загибов сюжета?

Сделка, предложенная двумя нервными женщинами, сидящими за моей спиной, крайне проста. Бесконечно нечестна по отношению ко мне, вульгарна, даже местами мерзкая она как ипотека через микрокредитную организацию, но она единственное, что Молоко и Окалина могут мне предложить.

Я мог их похоронить обеих даже ничего не зная, просто нажаловавшись куда надо, хоть своему бывшему куратору. За одни только молнии от Юльки могли получить. Но… тогда меня закроют. Запрут где-нибудь в самой заднице мира, либо вообще на каком-то пятачке, окруженном ограничителями, просто чтобы уберечь от внимания американцев. Другого такого места как Стакомск нет. Либо я живу как жил, на Коморской, в «Жасминной тени», получая двух… можно сказать, союзниц. Людей, заинтересованных в том, чтобы эксперимент с Юлькой продолжался, но уже без издевательств и перегибов. Без… дерьма.

И место в отряде «Коготь», с привлечением на операции, где фигуранта нужно взять живьем. Официально. Оплата сдельная, премиями.

Мало? Очень мало. За издевательства, за… да за всё. Но это шаг к нормальной жизни, которую я так хочу. Шаг к опыту, который можно получить только в бою, а я в ценности подобного уже не сомневаюсь. Шаг к развитию моих возможностей. Может, я их и не люблю, и не пользовался бы ими никогда в жизни, но инцидент в камере говорит, что к владеющим серьезной силой прислушиваются лучше. Первый шаг взрослого человека, понимающего, как мало зависит от одного и как много — от системы. Первая моя новая запись на грязном листе второй жизни. Первые мои зацепки в этом мире.

Ну и… а что еще могут предложить тебе, Витя, в нашем счастливом Советском Союзе? Денег? Мафынку? Фапочку? Ирония судьбы — все мои приключения, злоключения, даже знакомства, да вообще всё! ...было результатом планирования двух человек. И даже то, что сейчас происходит — тоже результат чужого планирования. Зло не повержено, Витя не восторжествовал, хорошего конца не будет. Его, дорогая моя публика, для Вити изначально не предполагалось, по крайней мере до времени, когда в организме товарища Изотова есть какие-то важные и непонятные для Советского Союза пертурбации.

Не роль лабораторного хомячка, не жизнь простого неосапианта, не халява Мальчика-который-всех-задолбал, не простое тихое существование подростка-отличника из сиротского дома. Нечто среднее. Нечто неудобное. Нечто… а, без разницы.

— Я принимаю ваше предложение, товарищи, — сказал я, оборачиваясь к сидящим женщинам, между которыми на столике грустно стояла початая бутылка коньяка. Вздохнул, заковырял бычок в пепельницу, затем добавил, — Только больше так не делайте.

— Не будем, — кивнула очень серьезная валькирия. Военная, убийца, преступница. Мать. Именно последнее пробудило у меня внутри нечто, что давно и прочно забылось еще в первой жизни. Не должен же лист обязательно быть целиком грязным, не так ли?

Но если они всё-таки попробуют со мной играть, то пожалеют об этом. Простить и понять можно многое, забыть — никогда.

Конец первой книги

Content

Выход воспрещен

Пролог

Глава 1. Зеленая трава

Глава 2. Хулиган особого назначения

Глава 3. Под стук колёс

Глава 4. Дебют засранного казачка

Глава 5. Жили у бабуси...

Глава 6. Если долго мучиться...

Глава 7. Насилие — это не выход!

Глава 8. Сгорел сарай, гори и хата

Глава 9. Лучше поздно, чем никогда

Глава 10. Здравия желаю, товарищ криптид!

Глава 11. Стон, зовущийся песней

Глава 12. Тяжело в учении...

Глава 13. Старая сказка на новый лад

Глава 14. Почем опиум для народа?

Глава 15. Шахтёрская канарейка

Глава 16. Бандитская пуля

Глава 17. Клистирная трубка

Глава 18. Как закалялась сталь

Глава 19 Развитие и изменение

Глава 20. Обратная сторона

Глава 21. Пасмурно, местами дождь

Глава 22. Последние капли

Глава 23. Туман и ёжики

Глава 24. Тишина — залог здоровья

Эпилог