Михаил Бондаренко

Гораций

Москва

Молодая гвардия

2023

© Бондаренко М. Е., 2022

© Издательство АО «Молодая гвардия» художественное оформление, 2022

* * *

Посвящаю эту книгу моей маме Тамаре Михайловне Бондаренко (в замужестве Сычевой)

Предисловие

Лето 696 года от основания Рима или 58 года до нашей эры выдалось довольно жарким. Яркое италийское солнце щедро поливало своими лучами городок Венузию на границе Апулии и Лукании вместе с окрестными поселениями. Невзирая на июньскую жару, стайка деревенских мальчишек резвилась на поле неподалеку от леса близ горы Вольтур. И хотя их родители строго-настрого запретили им заходить в лес, в этот раз они, очевидно, забыли об этом, поскольку через некоторое время всей гурьбой кинулись к ближайшей опушке. Веселые крики детворы, играющей в догонялки, наполнили лес, отдаваясь в кронах столетних дубов.

Мальчишки так заигрались, что не заметили, как шестилетний Квинт отстал от них, заглядевшись на бабочек, вьющихся над цветущим кустом. Когда ему надоело наблюдать за насекомыми, он беззаботно побрел дальше, вглубь леса, с любопытством прислушиваясь к пению незнакомых птиц, к шуму ветра в листве деревьев и стрекоту цикад. Солнце своими лучами уже достаточно накалило воздух, так что волны летнего зноя наполнили весь лес. Квинт всё брел и брел по чаще леса, пока усталость и зной не сморили его. Недолго думая, он остановился на показавшейся ему достаточно симпатичной полянке, прилег на мягкую травку и беззаботно уснул под ветвями лавровых деревьев, растущих вокруг.

Опомнившись от веселья и заметив пропажу самого младшего их них, мальчишки долго бегали по лесу и звали Квинта, но он так и не откликнулся на их крики. Не найдя товарища, они в страхе вернулись в деревню. Посовещавшись и понимая, что наказание неизбежно, мальчишки всей гурьбой двинулись к воротам имения, которое принадлежало отцу Квинта. Раб-привратник встретил их неприветливо, поскольку знал, что эти сорванцы прежде частенько совершали налеты на хозяйский фруктовый сад. Оробевшие мальчишки поведали ему, от волнения перебивая друг друга, как играли с Квинтом в лесу близ горы Вольтур и случайно потеряли его.

Привратник немедленно кинулся к отцу Квинта, и тот тут же велел ему собирать народ на поиски сына. Затем хозяин имения сам вышел к мальчикам и, еще раз выслушав их сбивчивые оправдания, приказал двум самым старшим ребятам проводить его в лес, чтобы показать место, где они потеряли его сына, а остальных отправил по домам.

Искать потерявшегося мальчика вызвались многие жители окрестных поселений, поскольку они хорошо знали и уважали отца маленького Квинта. Солнце тем временем уже близилось к западу, и на землю стали ложиться длинные предзакатные тени. Крестьяне под руководством самых опытных охотников, хорошо знавших окрестные леса, двинулись по направлению к горе Вольтур. С собой они взяли факелы и несколько собак, которым предварительно дали понюхать тунику Квинта. Однако псы мало чем могли помочь, так как дневная жара почти не оставила им шанса найти мальчика по запаху. Подойдя к лесу, люди разбились на небольшие группы и, освещая себе дорогу факелами, принялись прочесывать чащу.

Солнце тем временем зашло. Лес окутала непроглядная тьма, которую то тут, то там прорывали всполохи факелов, которыми крестьяне освещали себе путь, продираясь сквозь заросли в поисках мальчика. Воздух наполняли их громкие крики — люди звали Квинта, но лес отвечал им молчанием. Впереди бежали собаки, которые своим лаем распугивали устроившихся было на ночь птиц, отчего те с шумом взмывали над кустами и кронами деревьев. Два товарища Квинта и его отец шли вместе, освещая факелами дорогу. Рядом с ними трусил Аргус — любимый пес Квинта, но он никак не мог взять след мальчика.

Шло время. Люди уже совсем отчаялись найти ребенка. Многие, израсходовав запас факелов, стали возвращаться обратно в свои поселения. Но отец Квинта, отправив товарищей сына с провожатыми домой, продолжал свой путь вместе с верным Аргусом. Они углубились уже довольно далеко в лес и, наконец, пройдя еще милю, подошли почти к самому Вольтуру. Вершина горы была скрыта от глаз густыми облаками, а у подножья стелился белый туман, отчего в темноте Вольтур походил на огромного седого и бородатого великана, присевшего отдохнуть. Внезапно собака остановилась, нервно потянула воздух ноздрями и быстро кинулась вперед.

Отец Квинта нагнал пса на поляне, где тот с радостным лаем прыгал вокруг кучи свежей лавровой листвы, над которой кружили потревоженные собакой дикие голуби. Разбросав листья, мужчина обнаружил Квинта, который спросонья таращился удивленными глазами на отца. Он нежно обнял ребенка, а тот, осознав, где находится, громко расплакался. Поиски были окончены.

Местные жители долго потом рассказывали об этом случае и уверяли, что мальчику невероятно повезло остаться невредимым, ведь леса близ Вольтура кишели ядовитыми змеями и свирепыми медведями. Не иначе Квинта охраняли боги, пославшие диких голубей, чтобы те укрыли его свежей листвой священного лавра и защитили от диких зверей, уверяли крестьяне.

Отец Квинта был очень рад чудесному спасению единственного сына и принес благодарственную жертву богам. Однако, опасаясь за дальнейшую судьбу непоседливого мальчика, он решил пригласить в имение известную на всю округу пожилую сабинянку, занимавшуюся врачеванием и гаданием. Ему не терпелось узнать, какая судьба ждет его сына и чего мальчику следует остерегаться в жизни.

Сабинянка пришла через несколько дней. Проведенная привратником к господскому дому, она уселась на скамью, стоявшую неподалеку от входа, и без лишних слов достала из котомки деревянные жребии и особый глиняный сосуд-урну. Бросив жребии в урну, она несколько раз энергично встряхнула ее, перемешав их, и поманила рукой маленького Квинта, который прятался за углом дома, испуганно поглядывая оттуда на старуху. Отец призвал мальчика не бояться и подойти с ней. Когда Квинт приблизился, сабинянка велела ему достать из урны понравившийся жребий, что он и сделал. Посмотрев на выбранную мальчиком судьбу, сабинянка некоторое время сидела в полном молчании, а затем, наконец, изрекла: «Этот ребенок не умрет ни от яда, ни от стали врага, ни от боли в боку, ни от кашля, ни от подагры: болтун его сгубит, болтун изничтожит. Пусть же, коль жизнь дорога, он всегда болтунов бережется!»[1] Затем, получив щедрую плату из рук изумленного отца мальчика, она с достоинством поклонилась и отправилась восвояси.

Пройдут годы, и этот мальчик, получивший столь странное предсказание, подрастет и станет известнейшим римским поэтом. Его внимания и дружбы будут добиваться не только самые известные аристократы Рима, но и император Август. Со временем его произведения распространятся по всему миру, будут переведены на множество языков и станут известны каждому школьнику. Наравне с Гомером и Вергилием, его имя будет золотыми буквами вписано в историю всемирной литературы. Имя его — Квинт Гораций Флакк.

Глава первая. Детство и юность

Гораций родился в шестой день до декабрьских ид, в консульство Луция Аврелия Котты и Луция Манлия Торквата, то есть 8 декабря 65 года до н. э. Местом его рождения стала Венузия (современная Веноза) — римская колония, возникшая в 291 году до н. э. на границе Апулии и Лукании, близ бурной реки Ауфид (ныне Офанто) и у подножия горы Вольтур (ныне Вольторе)[2]. В глубокой древности на месте Венузии существовал греческий полис, основанный мифическим царем Диомедом[3] (или царем Давном), а затем — мощная крепость самнитов, захваченная римлянами во время Третьей самнитской войны (298–290). По свидетельству Горация, римская колония была основана здесь не случайно:

…я, кто бы ни был, луканец ли иль апулиец.

Ибо у тех и других венузиец пахал свою землю,

Присланный некогда, если преданию старому верить,

Снова тот край заселить, по изгнанье тут живших самнитов,

С тем, чтоб на случай войны, с апулийцем или с луканцем,

Не был врагу путь до Рима открыт через земли пустые[4].

В период Второй Пунической войны (218–201) колония Венузия серьезно пострадала и потеряла так много жителей, что римлянам даже пришлось принять меры для пополнения ее населения[5]. В 90 году до н. э. венузийцы посмели встать на сторону италийцев, восставших против Рима (Союзническая война, 91–88), в силу чего римлянам пришлось штурмовать город, а часть его населения обратить в рабство[6]. Впоследствии, как полагают ученые, по приказу римского диктатора Луция Корнелия Суллы (138–78) в Венузию была выведена военная колония сулланских ветеранов[7].

Отец Горация был вольноотпущенником, то есть бывшим рабом, отпущенным на волю. Ему удалось накопить денег и приобрести небольшое имение («Беден он был и владел небольшим и неприбыльным полем»)[8]. По словам Гая Светония Транквилла, «Квинт Гораций Флакк из Венузии был сыном вольноотпущенника, собиравшего деньги на аукционах, как сообщает сам Гораций; впрочем, многие считают его торговцем соленою рыбою, и кто-то даже попрекал Горация в перебранке: „Сколько раз видел я, как твой отец рукавом нос утирал!“ (то есть обманывал покупателей. — М. Б.)»[9].

Есть мнение, что отец поэта по своему происхождению являлся греком, поскольку представители этого народа давным-давно обосновались в окрестностях Венузии. Считается также, что он был не частным, а общественным рабом, то есть принадлежал городской общине Венузии, и имя свое получил от Горациевой трибы (tribus Horatia), к которой были приписаны венузийцы. Следовательно, отец Горация был отпущен на свободу от имени Венузии — вероятно, за какие-то услуги, оказанные им городу. Порабощен же он был, возможно, в период Союзнической войны. Поскольку Гораций родился уже после того, как его отец получил свободу, он считался человеком, появившимся на свет от свободных родителей, то есть свободнорожденным (ingenuus)[10], притом сыном римского гражданина.

О матери поэта не сохранилось никаких сведений. Вероятно, он потерял ее в очень раннем возрасте; может быть, она умерла при родах. Братьев и сестер у Горация, очевидно, не было — его имя Квинт, означавшее «пятый», давалось когда-то пятому сыну в семье, но потом стало употребляться более широко. Это было личное имя (praenomen), а свое родовое имя (nomen gentile) Гораций получил через отца от Горациевой трибы, названной так в честь древнего рода римских патрициев. Что касается прозвища (cognomen) Флакк, то оно в переводе с латинского означает «вялый» или «вислоухий». В знатном роду Горациев оно не встречалось, но зато его носили представители многих других аристократических семейств, например, Фульвии, Валерии и Корнелии. К последним, например, принадлежал уже упоминавшийся выше диктатор Луций Корнелий Сулла.

У римлян при рождении ребенка не было принято пользоваться услугами врачей — считалось, что повитуха в этом деле намного искуснее. Именно она внимательно осматривала новорожденного на предмет физических изъянов и определяла, стоит ли его вскармливать. Затем, по римскому обычаю, младенца клали у ног отца, который символически поднимал ребенка с земли и тем самым признавал его своим и как бы принимал в семью. На девятый день после рождения (или на восьмой, если это была девочка) следовало провести очистительные жертвы богам, после чего младенцу, наконец, давали имя. По такому случаю в дом приглашались ближайшие родственники и гости; новорожденному дарили особый амулет (буллу), защищавший от злых духов, и первые игрушки (глиняные фигурки зверей, повозочки, куклы и т. д.). Устраивалось и небольшое пиршество.

Забота о младенце возлагалась на его мать или рабыню-кормилицу. В зажиточных семьях мать редко заботилась о ребенке, и весь груз ответственности ложился исключительно на кормилицу, которая обычно опекала ребенка до семилетнего возраста. Она ежедневно купала младенца в ванночке, тесно пеленала в чистые пеленки, качала в колыбельке, кормила его, следила, чтобы он ничего себе не поранил, учила первым словам и, конечно, рассказывала сказки.

У римлян имелись божества, заведовавшие всеми действиями человека начиная с самого его рождения. Так, они верили, что «Partula — присутствует при первых родовых болях; Lucina — заведует самим рождением; Diespiter — дарует ребенку свет; Vitumnus — жизнь, Sentinus — чувства; Vaticanus или Vagitanus — открывает рот и производит первый крик новорожденного; Levana — поднимает его с земли и представляет отцу, который признает его своим; Cinina — охраняет колыбель; Rumina — приучает его сосать грудь, которую древние называли ruma; Nundina — богиня девятого дня — напоминает, что через девять дней после рождения мальчик, очистившись, получив имя и снабженный амулетами, которые должны оберегать его от дурного глаза, действительно вступает в жизнь; рядом с ней Geneta, Mana и феи (Fata) сулят ему счастливую судьбу. Ребенок растет. В течение некоторого времени кажется, что боги меньше занимаются им, предоставляют его исключительно на попечение кормилицы. Но вот его отняли от груди — тотчас являются новые божества, которые окружают ребенка: Educa и Potina учат его есть и пить; Cuba следует за ним, когда он переходит из колыбели на кровать. Ossipaga укрепляет его кости, а Carna — мускулы. Ему нечего бояться упасть, когда он станет ходить: Statinus, Statilinus и Statina помогут ему держаться на ногах; Abeona и Adeona научат его идти вперед и возвращаться назад; Iterduca и Domiduca — ходить вне дома (выходить из дома и возвращаться в него. — М. Б.). Вместе с тем развивается и душа ребенка, и тоже при помощи разных божеств: Farinus — разверзает уста и помогает испускать первые звуки; Fabulinus — учит словам; Locutius — целым предложениям. Вслед затем появляются у ребенка разум, воля и чувства: разум вместе с Mens, Mens bona, богиней ума и в особенности здравого смысла, вместе с Catius — богом сметливости; Consus — богом мудрых решений; Sentia — богиней мудрых советов. Воля образуется при помощи Volumnus, Volumna или Voleta, которые, по-видимому, играют ту же роль, что и божества, способствующие принятию решений; Stimula, которая возбуждает и увлекает; Peta — заведующая первым внешним проявлением воли; Agonius, Agenoria, Peragenor — приводящие в исполнение задуманное действие; Strenia — возбуждающая мужество, необходимое для преодоления препятствий; Pollentia и Valentia — помогающие продолжать начатое дело; Praestana или Praestitia — закончить его. Чувства рождаются при помощи Lubia или Lubentina и Liburnus — божеств удовлетворения; Volupia — богини наслаждения; Cluacina, которая была, вероятно, божеством грубых страстей; Venilia — богини надежд, которые осуществляются, и противоположной ей Paventia — богини смущения и страхов»[11].

Известно, что у маленького Горация была кормилица, и звали ее Пуллия (Pullia)[12]. Она трогательно заботилась о малыше и рассказывала ему волшебные сказки. Возможно, именно от нее будущий поэт впервые услышал о прожорливом чудище Ламии, которая крала по ночам маленьких детей и поедала их, о злобных лемурах, ночных призраках мертвецов, о чудесных деяниях знаменитых колдунов и магов[13]. Поэт Тибулл создал замечательный образ пожилой кормилицы:

…и ревниво старушка

Пусть над тобою сидит стражем святой чистоты;

Сказывать сказки начнет и, рядом светильник поставив,

Пряжи долгую нить на веретенах сучить…[14]

Впоследствии к подрастающему мальчику приставляли также раба-«педагога», который опекал своего питомца, повсюду сопровождал его, учил хорошим манерам и нередко наказывал за непослушание.

Раннее детство Горация проходило, вероятно, на лоне природы, в сельском имении его отца, и мало чем отличалось от детства других детей из небогатых крестьянских семей. Уже с малых лет они приучались помогать родителям пасти скот, ухаживать за молодняком, очищать поля от камней, полоть сорняки, собирать урожай, таскать дрова из лесу[15]. Очевидно, у маленького Горация было много друзей среди окрестных мальчишек, ведь:

Мальчик, который едва говорить и ходить научился,

Любит больше всего возиться среди однолетков,

То он смеется, то в плач, что ни час, то с новою блажью[16].

<…>

Дай раздраженному мальчику яблоко: он не захочет.

«На, мой голубчик, возьми!» Не берет! Не давай: он попросит![17]

Когда выдавалось свободное время, мальчишки полностью отдавались всевозможным детским забавам. Гораций упоминает в своих произведениях, что дети с удовольствием возились в песке, строили из него домики, скакали на палочках, изображавших лошадей, гоняли обручи, запрягали мышей в маленькие повозки, играли в чет и нечет, в орехи, в кости, в мяч, который перекидывали друг другу или бросали о стену[18]. Известны были маленьким римлянам игры в бабки, в орел или решку, в кубарь — небольшой деревянный конус, обычно из букса (самшита), который вращали на земле с помощью специального ремня. Играли также в войну, в суд, в магистратов, в гладиаторов, в цирковых возниц, в прятки, бегали взапуски. И, конечно же, мальчишки мучили животных: привязывали к хвостам домашних любимцев разные предметы, ловили и выращивали лягушат, держали птиц в клетках[19]. Позднее поэт вспоминал, как однажды, будучи ребенком, он так утомился от игры, что заснул в лесу — об этом случае уже было сказано:

То было в детстве: там, где у Вольтура

Вдали от крова милой Апулии

Я спал, игрою утомленный, —

Голуби скрыли меня, как в сказке,

Листвою свежей. Диву давались все,

Кто на высотах жил Ахеронтии,

В лесистой Бантии, на тучных

Нивах вокруг городка Форента,

Что невредимым спал я средь черных змей,

Среди медведей, лавром священным скрыт

И миртовых ветвей листвою,

Отрок бесстрашный, храним богами[20].

Повзрослев, мальчишки начинали проказничать. Так, например, если они хотели посмеяться над кем-либо, то старались потихоньку привязать своей жертве сзади хвост, а затем бегали следом и дразнились[21], или же, чтобы намекнуть обидчику, что он сильно смахивает на осла, приставляли обе ладони к своим ушам и тихонько ими помахивали. Иногда сорванцы приклеивали мелкую монету к камням мостовой и со смехом наблюдали, как прохожие пытаются ее поднять[22]. Чересчур расшалившись, мальчишки могли всей толпой окружить бородатого человека и вцепиться в его бороду, несмотря на то, что он при этом надрывался от крика[23]. Сатирик Персий так писал о двуликом боге Янусе, недоступном для мальчишеских проказ:

Янус, ты счастлив! Тебе трещать за спиною не станут

Аистом, длинных ушей не сделают ловкой рукою

И не покажут язык, как у пса с пересохшею глоткой![24]

Обучение мальчиков обычно начиналось с семилетнего возраста. Начальные школы имелись в каждом, даже самом захолустном, италийском городке, и учились в них дети из небогатых городских или крестьянских семей. Такие школы были исключительно частными заведениями, и открывали их обычно образованные бедняки (вольноотпущенники, бывшие солдаты, разорившиеся крестьяне и ремесленники) по своему желанию, без какой-либо регламентации и надзора со стороны государства. Античность не знала дипломов об образовании и судила о людях по наличию подлинных знаний.

Школы располагались, как правило, в снятых внаем, тесных и неудобных помещениях, а иногда и просто на улице, под портиками городского форума, отгородившись от улицы лишь грубой занавеской. Обстановка была очень скудная: массивный стул учителя, скамьи учеников. Столов не было, так как ученики, сидя на скамьях, обычно держали письменные принадлежности у себя на коленях.

Дети собирались в школу еще до рассвета. Обувшись, умывшись и одевшись, собрав письменные принадлежности (они хранились в специальной деревянной цилиндрической коробке — capsa) и захватив с собой завтрак, они отправлялись в школу в сопровождении воспитателей-педагогов. Функции таких воспитателей обычно выполняли образованные домашние рабы. Они не только провожали своих подопечных в школу и несли их письменные принадлежности, но иногда сидели вместе с ними в классе, а также сопровождали их домой, зорко следя, чтобы те не шалили.

Занятия начинались с восходом солнца и длились почти до вечера, с перерывом в полдень, когда ученики уходили домой перекусить. Впрочем, иногда по пути в школу они покупали сдобные лепешки[25]. Каникулы продолжались с 13 июня по 15 октября, то есть от июньских до октябрьских ид; по праздникам школы тоже не работали.

Перед учителем стояла непростая задача научить детей чтению, письму и счету. Сначала ученики на слух заучивали алфавит, повторяя хором за учителем названия букв, и только после этого начинали изучать сами изображения букв, а затем слоги и слова[26]. Писать учились следующим образом: сперва выводили буквы и слова острыми стилями (костяными или железными палочками с острой и тупой сторонами) на покрытых тонким слоем воска деревянных дощечках-табличках, которые держали на коленях. Если ученик совершал ошибку, то он мог легко затереть ее тупой стороной стиля. Только освоив этот процесс, дети затем приучались использовать для письма куски папируса, на которых с помощью очиненной тростинки и чернил писали слова. Распространенной практикой был диктант. Постигнув в некоторой степени грамоту, ученики начинали знакомиться с длинными текстами, которые читать было совсем непросто, так как слова писались слитно, непрерывной строкой, без знаков препинания. Большое место уделяли в начальной школе и арифметике. Дети должны были хорошо научиться считать в уме; также для счета использовали собственные пальцы или счетную доску (абак), с помощью которой учились складывать и вычитать, умножать и делить. Гораций так писал об этом:

Ну, а у нас от ребяческих лет одно лишь в предмете:

Медный асс на сотню частей разделять без остатка!

«Сын Альбина, скажи: какая получится доля,

Если отнять одну от пяти двенадцатых асса?» —

«Треть!» — «Молодец! Не умрешь без гроша! А если прибавить?»

«То половина!»…[27]

За малейшее неповиновение учеников били линейкой или палкой по рукам, пороли розгами или кожаной плетью[28]. Поэт Марк Валерий Марциал едко высмеивает крики рассерженных учителей, раздававшиеся по утрам и ставшие притчей во языцех:

Что донимаешь ты нас, проклятый школьный учитель,

Невыносимый для всех мальчиков, девочек всех?

Ночи молчанья петух хохлатый еще не нарушил,

Как раздаются уже брань и побои твои.

Так наковальня гремит, когда с грохотом бронза куется,

Если сажать на коня стряпчего станет кузнец.

Тише неистовый шум в огромном амфитеатре,

Коль победителя щит кликами встречен толпы.

Часть хоть ночи проспать нам дай, — умоляют соседи, —

Ладно, коль будят пять раз, вовсе ж не спать тяжело.

Учеников распусти! Не желаешь ли с нас, пустомеля,

Сколько за ругань берешь, ты за молчание взять?[29]

Надо сказать, что плата за школьное обучение была довольно низкой, и учителя, имевшие мало учеников, часто влачили полунищенское существование:

Кто же Келаду отдаст, Палемону ученому столько,

Сколько их труд заслужил грамматика? А ведь из этой

Мелочи (плата у них куда чем у риторов меньше!)

Кой-что откусит на долю свою и дядька безмозглый,

И выдающий урежет себе. Палемон, уступи же,

Платы убыток стерпи, подобно тому торгашу, что

Продешевит простыни, одеяла дешевле уступит, —

Лишь бы совсем не пропала работа твоя среди ночи,

Труд спозаранку, когда не проснулись и мастеровые,

Те, что шерсть начинают прясти кривыми гребнями;

Только бы вонь от стольких лампад, сколько было мальчишек,

Зря не пропала, когда по ночам казался Гораций

Вовсе бесцветным и копотью весь покрывался Вергилий.

А для получки твоей ведь еще у трибунов дознанье

Нужно! Вот так и блюди суровой науки обычай,

Ибо учителя долг — языком в совершенстве владея,

Помнить историю всю, а авторов литературных

Знать, как свои пять пальцев, всегда; и ежели спросят

Хоть по дороге в купальню иль в баню, кто у Анхиза

Мамкой была, как мачеху звать Анхемола, откуда

Родом она, — скажи; да сколько лет было Ацесту,

Сколько мехов сицилийских вин подарил он фригийцам.

Пусть, мол, наставник оформит рукой еще мягкий характер,

Лепит из воска лицо, как скульптор; пусть своей школе

Будет отцом, чтоб питомцы его не шалили позорно,

Не предавались порокам. Легко ль за руками мальчишек

Всех уследить, когда, наблудив, убегают глазами?

Вот, мол, забота тебе. А кончится год, получай-ка,

Сколько за день собирает с толпы победитель из цирка[30].

Мальчики из богатых семей, в отличие от других детей, получали начальное образование дома — для них нанимали или покупали хороших учителей. Уже с малых лет они знакомились с древними родовыми традициями; им рассказывали о великих деяниях предков, восковые маски которых хранились в специальном шкафу и были перед глазами каждый день. Часто сам отец показывал своим сыновьям, как ездить верхом, как обращаться с оружием, как пересечь реку вплавь; иногда даже лично учил читать, писать и считать.

Некоторые ученые считают, что и Гораций получил начальное образование дома, где чтению, письму и счету его учил отец или домашний раб. Однако, поскольку источники об этом молчат, можно предположить, что будущий поэт все же обучался в одной из начальных школ Венузии.

Образование детей бедняков продолжалось около пяти лет и ограничивалось лишь начальной школой. Дети из богатых семей, напротив, продолжали учиться дальше и в 12–13 лет поступали в специальные грамматические школы, которые содержали люди более образованные, чем учителя начальных школ. Здесь подростки оттачивали свои знания латинского и греческого языков (например, учились правильно строить фразы), читали, разбирали и толковали поэтические и прозаические сочинения прославленных греческих и латинских писателей, учились анализировать особенности их языка и стиля, писали сочинения на заданные темы. Прежде всего, изучали Гомера, а также Гесиода, Еврипида, Менандра, Эзопа, Энния, Невия, Плавта, Пакувия, Теренция и, конечно же, Ливия Андроника, переведшего на латинский язык «Одиссею».

В Венузии имелась грамматическая школа учителя Флавия, где учились «сыновья благородные центурионов», то есть сыновья римских ветеранов, составлявших местную элиту этого городка. Однако отец Горация не захотел, чтобы его сын учился у Флавия, понимая, очевидно, что скромная провинциальная школа мало что сможет дать его отпрыску. В итоге, когда Горацию исполнилось 11–12 лет, отец отправился вместе с ним в Рим.

Римская столица располагалась в области Лаций на берегу реки Тибр на семи небольших холмах: Капитолий, Палатин, Квиринал, Виминал, Эсквилин, Целий, Авентин. На противоположном берегу Тибра высятся холмы Яникул и Ватикан, ныне находящиеся на территории города. На Капитолийском холме помещались крепость и большая площадь, на которой возвышались самые известные и почитаемые римские святилища — храмы Юпитера Сильнейшего Величайшего (Капитолийского), Юпитера Феретрия, Верности, Чести и Мужества и другие.

Именно на холмах, где воздух был чище и шума было меньше, жили в своих роскошных дворцах богачи и аристократы. Между холмами, в сырых низинах располагались жилые дома простых людей, а также форум, Коровий рынок, Большой цирк и основные торговые улицы. Форум был центром общественной и политической жизни Рима. Здесь находились храмы Сатурна, Согласия, Кастора и Поллукса, несколько базилик, где заседали судьи и размещались торговцы, курия для собраний сенаторов, специальная трибуна для ораторов (ростры), Мамертинская тюрьма, источник Ютурны, множество статуй различных исторических деятелей.

К форуму примыкали главные городские улицы, известные своими торговыми лавками и ремесленными мастерскими. Это, прежде всего, Священная дорога, на которой торговали золотыми украшениями, драгоценными камнями, цветами и фруктами; Аргилет, где в книжных лавках можно было купить произведения известнейших писателей; Субура, где продавали всевозможные продукты питания, ткани, одежду, обувь, притирания и туалетные принадлежности; Этрусская улица, славившаяся своими парфюмерными лавочками, дорогими тканями и роскошной одеждой. Последняя вела к Велабру и Коровьему рынку — двум самым известным римским рынкам. Велабр поражал разнообразием предлагаемых вин, масел, сыров, рыбы, мяса и прочей снеди, а на Коровьем рынке некогда шла бойкая торговля скотом.

Рим в середине I века до н. э. был уже весьма тесным и шумным городом. В центре, на форуме и на основных торговых улицах постоянно кипело и клокотало людское море. И это неудивительно: ведь в столицу в поисках лучшей доли стекались люди со всех концов обширного Римского государства. Философ Сенека так писал об этом: «Но взгляни, прошу, на это скопление людей, едва способное уместиться под крышами бескрайнего города. Огромная часть наблюдаемых тобой толпищ лишила себя родины. Они явились из своих городков, с дальних окраин, сбежались со всего белого света. Одни приехали делать карьеру, других привели дела по должности, третьим поручено посольство, кого-то избалованное сластолюбие заставляет искать мест обильных легко доступным пороком; тот мечтает приобщиться свободных наук, а этот ищет зрелищ, тех вынуждает прибыть сюда дружба, этих — предприимчивость, имеющая самые широкие возможности реализоваться; иные привезли на продажу свою красоту, а иные — красноречие. Нет таких разновидностей человека, которых не собрала бы столица, обещая великие награды и порокам, и добродетелям»[31].

Улицы Рима, за редким исключением, были кривыми и узкими, на них с трудом могли разъехаться две повозки. Самая большая ширина, зафиксированная археологами, не превышала семи-восьми метров. Вот как описывал сатирик Ювенал уличное столпотворение в столице:

…а нам, спешащим, мешает

Люд впереди, и мнет нам бока огромной толпою

Сзади идущий народ: этот локтем толкнет, а тот палкой

Крепкой, иной по башке тебе даст бревном иль бочонком;

Ноги у нас все в грязи, наступают большие подошвы

С разных сторон, и вонзается в пальцы военная шпора.

Видишь дым коромыслом? — Справляют в складчину ужин:

Сотня гостей, и каждый из них с своей собственной кухней;

Сам Корбулон не снесет так много огромных сосудов,

Столько вещей, как тот маленький раб, прямой весь, бедняга,

Тащит, взяв на макушку, огонь на ходу раздувая.

Туники рвутся, едва зачиненные; елку шатает

С ходом телеги, сосну привезла другая повозка;

Длинных деревьев шатанье с высот угрожает народу.

Если сломается ось, что везет лигурийские камни,

И над толпой разгрузит эту гору, ее опрокинув, —

Что остается от тел? кто члены и кости отыщет?[32]

Днем Рим переполняли гомон толпы, ругань, шум из ремесленных мастерских, вопли детей, крики многочисленных торговцев, зазывающих клиентов в свои лавки, разносчиков и цирюльников[33]. Не было покоя и ночью: громыхали по уличным мостовым многочисленные телеги, везущие различные товары и продукты, поскольку по закону Цезаря от 45 года до н. э. днем им был запрещен въезд на территорию города (для ввоза строительных материалов при постройке общественных зданий и вывоза мусора было сделано исключение). Кричали бурлаки на Тибре, тянувшие баржи с зерном, и грузчики, разгружавшие суда в гавани[34]. Позднее поэт Марциал жаловался, что ему даже приходится на ночь уезжать из Рима в пригородное имение, чтобы выспаться:

Зачем, ты хочешь знать, в сухой Номент часто

На дачу я спешу под скромный кров Ларов?

Да ни подумать, Спарс, ни отдохнуть места

Для бедных в Риме нет: кричит всегда утром

Учитель школьный там, а ввечеру — пекарь;

Там день-деньской всё молотком стучит медник;

Меняла с кучей здесь Нероновых денег

О грязный стол гремит монетой со скуки,

А там еще ковач испанского злата

Блестящим молоточком стертый бьет камень.

Не смолкнет ни жрецов Беллоны крик дикий,

Ни морехода с перевязанным телом,

Ни иудея, что уж с детства стал клянчить,

Ни спичек продавца с больным глазом.

Чтоб перечислить, что мешает спать сладко,

Скажи-ка, сколько рук по меди бьют в Риме,

Когда колхидской ведьмой затемнен месяц?

Тебе же, Спарс, совсем и невдомек это,

Когда ты нежишься в Петильевом царстве

И на вершины гор глядит твой дом сверху,

Когда деревня — в Риме, винодел — римский,

Когда с Фалерном винограда сбор спорит,

А по усадьбе ты на лошадях ездишь,

Где сон глубок, а голоса и свет солнца

Покой нарушить могут, лишь когда хочешь.

А нас толпы прохожих смех всегда будит,

И в изголовье Рим стоит. И вот с горя

В изнеможенье я на дачу спать езжу[35].

Ночью Рим страдал не только от шума, но и от бандитизма. Улицы города не освещались и, если на небе не было луны, погружались в непроглядную тьму. Люди крепко-накрепко запирались в своих домах и лавках и старались без серьезной надобности не показываться на улицах. Если все же нужно было выйти, то богачи обычно передвигались по ночному городу в сопровождении многочисленных вооруженных рабов с факелами, а беднякам оставалось лишь уповать на удачу при встречах с грабителями или убийцами. Вот что писал об этом Ювенал:

Много других по ночам опасностей разнообразных:

Как далеко до вершины крыш, — а с них черепица

Бьет тебя по голове! Как часто из окон открытых

Вазы осколки летят и, всей тяжестью брякнувшись оземь,

Всю мостовую сорят. Всегда оставляй завещанье,

Идя на пир, коль ты не ленив и случайность предвидишь:

Ночью столько смертей грозит прохожему, сколько

Есть на твоем пути отворенных окон неспящих;

Ты пожелай и мольбу принеси униженную, дабы

Был чрез окно ты облит из горшка ночного большого.

Пьяный иной нахал, никого не избивший случайно,

Ночью казнится — не спит, как Пелид, скорбящий о друге;

То прикорнет он ничком, то на спину он извернется…

Как по-иному он мог бы заснуть? Бывают задиры,

Что лишь поссорившись спят; но хоть он по годам и строптивый,

И подогрет вином, — опасается алой накидки,

Свиты богатых людей всегда сторонится невольно,

Встретив факелов строй да бронзовую канделябру.

Мне же обычно луна освещает мой путь иль мерцанье

Жалкой светильни, которой фитиль я верчу, оправляю.

Я для буяна — ничто. Ты знаешь преддверие ссоры

(«Ссора», когда тебя бьют, а ты принимаешь удары!):

Он остановится, скажет «стой!» — и слушаться надо;

Что тебе делать, раз в бешенстве он и гораздо сильнее?

«Ты откуда, — кричит, — на каких бобах ты раздулся?

Уксус где пил, среди чьих сапогов нажрался ты луку

Вместе с вареной бараньей губой? Чего же молчишь ты?

Ну, говори! А не то как пну тебя: все мне расскажешь!

Где ты торчишь? В какой мне искать тебя синагоге?»

Пробуешь ты отвечать или молча в сторонку отлынешь, —

Так или этак, тебя прибьют, а после со злости

Тяжбу затеют еще. Такова бедняков уж свобода:

Битый, он просит сам, в синяках весь, он умоляет,

Зубы хоть целы пока, отпустить его восвояси.

Впрочем, опасно не это одно: встречаются люди,

Грабить готовые в час, когда заперты двери и тихо

В лавках, закрытых на цепь и замкнутых крепким засовом.

Вдруг иной раз бандит поножовщину в Риме устроит —

Беглый с Понтинских болот, из сосновых лесов галлинарских,

Где, безопасность блюдя, охрану военную ставят;

Вот и бегут они в Рим, как будто бы на живодерню…[36]

Не обходили стороной Рим и болезни. Ежегодный пик смертности в городе приходился на август и сентябрь[37]. Именно в это время вспыхивали опустошительные эпидемии туберкулеза и малярии (в форме опаснейшей трехдневной лихорадки), уносившие каждый год сотни жизней римлян.

В Риме отец устроил юного Горация в известную грамматическую школу Орбилия, где учились дети сенаторов и всадников, и не пожалел денег, чтобы его сын выглядел прилично:

К Флавию в школу, однако, меня не хотел посылать он,

В школу, куда сыновья благородные центурионов,

К левой подвесив руке пеналы и счетные доски,

Шли, и в платежные дни восемью медяками звенели.

Нет, решился он мальчика в Рим отвезти, чтобы там он

Тем же учился наукам, которым сенатор и всадник

Каждый своих обучают детей. Средь толпы заприметив

Платье мое и рабов провожатых, иной бы подумал,

Что расход на меня мне в наследство оставили предки[38].

Грамматик Орбилий, учитель Горация, родился в конце II века до н. э. в городе Беневенте (современный Беневенто). По словам Светония, «Луций Орбилий Пупилл из Беневента, осиротевший, когда козни врагов в один день погубили обоих его родителей, на первых порах был мелким чиновником при магистратах, затем в Македонии дослужился до корникула (младшая командная должность вроде сержанта. — М. Б.), а потом и до всаднического звания. По окончании военной службы он вернулся к занятиям, к которым питал немалую склонность еще в детстве; долгое время преподавал на родине, и лишь на пятидесятом году, в консульство Цицерона, переехал в Рим. Преподаванием своим он добился скорее славы, нежели выгоды, судя по тому, что уже глубоким стариком он пишет в одном сочинении, что живет в нищете под самой крышей. Издал он также книгу под заглавием „Страдание“, в которой жалуется на обиды, доставляемые учителям пренебрежением и надменностью родителей. Нрава он был сурового, и не только по отношению к соперникам-ученым, которых он поносил при каждом случае, а и по отношению к ученикам: о том свидетельствует и Гораций, называя его „драчливым“[39], и Домиций Марс, когда пишет: „Те, которых Орбилий бивал и линейкой, и плеткой“. Даже выдающихся людей не оставлял он в покое: когда он, еще находясь в неизвестности, давал показания в многолюдном суде, и Варрон Мурена, адвокат противной стороны, спросил его, чем он занимается и каким ремеслом живет, то он ответил: „Переношу горбатых от солнца в тень“, — потому что Мурена был горбат. Жил он почти до ста лет, а перед смертью потерял память, как показывает стих Бибакула: „А где Орбилий, позабывший азбуку?“ В Беневенте на капитолии, с левой стороны, показывают мраморную статую, которая изображает его сидящим, в греческом плаще, с двумя книжными ларцами рядом. Он оставил сына Орбилия, который также преподавал грамматику»[40]. Два книжных ларца у ног прославленного грамматика означали, что он преподавал не только латынь, но и греческий, который в Риме был в то время вторым разговорным языком.

Орбилий придерживался старых традиций и изучение поэтов в своей школе начинал с Гомера. Уже будучи в зрелом возрасте, Гораций так писал о «песнях Ливия» — латинском переводе «Одиссеи», выполненном неуклюжим «сатурнийским» стихом старым римским поэтом Луцием Ливием Андроником, что он некогда изучал в школе:

Я не преследую, знай, истребить не считаю я нужным

Ливия песни, что, помню, драчливый Орбилий когда-то,

Мальчику, мне диктовал. Но как безупречными могут,

Чудными, даже почти совершенством считать их, — дивлюсь я.

Если же в них промелькнет случайно красивое слово,

Если один иль другой отыщется стих благозвучный, —

Всю он поэму ведет, повышает ей цену бесправно[41].

Годы учебы у Орбилия не прошли даром, и Гораций до самой старости наизусть помнил стихи из поэм Гомера, о чем свидетельствуют многие его произведения. Помимо Гомера, будущий поэт еще в юности познакомился с творчеством многочисленных греческих и римских писателей и, очевидно, со временем стал считаться очень начитанным человеком. Подробнейший филологический анализ стихотворений Горация позволил ученым установить, что он прекрасно знал произведения греческих поэтов — Сапфо, Алкея, Архилоха, Анакреонта, Тиртея, Мимнерма, Стесихора, Симонида, Пиндара, Каллимаха и Аполлония Родосского, философов — Пифагора, Платона, Аристиппа, Эмпедокла, Демокрита, Эпикура, Филодема, Эзопа и Биона Борисфенита, драматургов — Евполида, Кратина, Аристофана, Менандра, Эпихарма, Феспида, Эсхила, Софокла и Еврипида, а также римских поэтов — Ливия Андроника, Энния, Невия, Луцилия, Лукреция, Катулла, Кальва, Варрона Атацинского и Марка Фурия Бибакула, философов — Катона Цензора и Плотия Криспина, драматургов — Плавта, Теренция, Цецилия Стация, Луция Афрания, Тита Квинция Атту, Пакувия, Акция и Лаберия[42]. Неслучайно сам поэт в своих произведениях постоянно пишет о пользе чтения и изображает себя читающим книги[43].

Отец Горация не отважился оставить сына на попечение своих рабов в Риме — городе, полном всяческих соблазнов и пороков. Он решил сам поселиться в столице на некоторое время, чтобы лично надзирать за маленьким Горацием в школе:

Сам мой отец всегда был при мне неподкупнейшим стражем;

Сам, при учителе, тут же сидел. Что скажу я? Во мне он

Спас непорочность души, залог добродетелей наших,

Спас от поступков дурных и от всех подозрений позорных.

Он не боялся упрека, что некогда буду я то же,

Что он и сам был: публичный глашатай иль сборщик; что буду

Малую плату за труд получать. Я и тут не роптал бы;

Ныне ж тем больше ему я хвалу воздаю благодарно

Нет! Покуда я смысл сохраню, сожалеть я не буду,

Что у меня такой был отец…[44]

Отец не только всячески опекал Горация, но и учил его различным житейским премудростям, нравственности и морали:

Это уроки отца: приучал он меня с малолетства

Склонностей злых убегать, замечая примеры пороков.

Если советовал мне он умеренно жить, бережливо,

Жить, довольствуясь тем, что он сам для меня уготовил,

Он говорил: «Посмотри, как худо Альбия сыну,

Или как бедствует Бай! Вот пример, чтоб отцом нажитое

Детям беречь!» Отвращая меня от уличных девок,

Он мне твердил: «Ты не будь на Сцетана похож!» Убеждая

Жен не касаться чужих: «Хороша ли Требония слава? —

Мне намекал он. — Ты помнишь: застали его и поймали!

В чем причина того, что одно хорошо, а другое

Плохо, — тебе объяснят мудрецы. Для меня же довольно,

Если смогу я тебе передать обычаи дедов

И без пятна сохранить твое доброе имя, покуда

Нужен наставник тебе. А когда поокрепнут с годами

Тело твое и душа, тогда уж и плавай без пробки!»

Так он ребенком меня поучал; и если что делать

Он мне приказывал: «Вот образец, — говорил, — подражай же!»

И называл отборных мужей из судейского чина.

Если же что запрещал: «Ни пользы ведь в этом, ни чести!

Ты не уверен? А ты припомни такого-то славу!»

Как погребенье соседа пугает больного прожору,

Как страх смерти его принуждает беречься, так точно

Юную душу от зла удаляет бесславье другого.

Так был я сохранен от губительных людям пороков[45].

Где жили в Риме юный Гораций и его отец? Очевидно, они снимали небольшую квартиру в одном из городских домов. Дело в том, что только богатые римляне жили в особняках и дворцах, отгороженных от городского шума. Все же остальные жители столицы могли только мечтать о тишине, поскольку обитали в многоэтажных доходных домах — инсулах (insula), квартиры в которых сдавались внаем.

Первые инсулы появились в Риме в IV веке до н. э., а в III веке до н. э. они стали настолько распространены, что уже не вызывали любопытства. В I веке до н. э. высота римских инсул стала превышать все мыслимые размеры. Императору Августу даже пришлось издать закон, согласно которому запрещалось строить многоэтажные дома выше 20 метров[46]. Основной причиной роста инсул в высоту была серьезная перенаселенность города. Как писал в то время архитектор Витрувий, «при настоящей значительности Рима и бесконечном количестве граждан имеется необходимость в бесчисленных жилых помещениях. Поэтому, раз одноэтажные постройки не в состоянии вместить такое множество жителей Рима, пришлось тем самым прибегнуть к помощи увеличения высоты зданий»[47]. По мнению ученых, росту инсул, помимо постоянного увеличения римского населения, способствовало также полное отсутствие пассажирского транспорта, лишавшее многочисленных ремесленников, торговцев и прочих жителей Рима возможности проживать в пригороде и быстро перемещаться внутри города. Кроме того, поскольку городская земля была весьма дорога, будущий домовладелец стремился приобрести земельный участок подешевле и выстроить на нем инсулу повыше.

Фасады почти у всех инсул были одинаковыми, то есть не имели особых украшений. В инсулах, как правило, было три, четыре или пять этажей. На каждый этаж с улицы вела своя лестница; окна инсулы обычно смотрели и во двор, и на улицу; на этажах иногда устраивались лоджии или балкончики, украшавшиеся растениями в горшках. На первом, самом привилегированном этаже, селились зажиточные люди или размещались торговые лавки, а на остальных этажах находились квартиры. Количество комнат в квартирах варьировалось, поскольку все инсулы по величине и плану отличались друг от друга и предназначались для различных слоев населения. Были инсулы для бедняков с одно- или двухкомнатными квартирами, а были и для относительно состоятельных людей с многокомнатными квартирами. В больших квартирах обычно имелась «парадная» комната, со стенами, покрытыми росписью, где хозяин принимал гостей, а также кухня, где рабы готовили еду. При этом особого помещения для рабов даже в больших квартирах, очевидно, не предусматривалось, и они устраивались, где придется: в уголке на кухне, в коридоре и т. п.[48]

Жильцы инсул постоянно испытывали бытовые неудобства и даже рисковали жизнью. Нередко инсулы обваливались по причине непрочности стен и фундаментов, при возведении которых домовладельцы экономили на строительных материалах. Сатирик Ювенал так писал об этом:

Тот, кто в Пренесте холодной живет, в лежащих средь горных

Лесом покрытых кряжей Вольсиниях, в Габиях сельских,

Там, где высокого Тибура склон, — никогда не боится,

Как бы не рухнул дом; а мы населяем столицу

Всю среди тонких подпор, которыми держит обвалы

Домоправитель: прикрыв зияние трещин давнишних,

Нам предлагают спокойно спать в нависших руинах[49].

Настоящим бедствием Рима были пожары, и первыми загорались как раз инсулы, при строительстве которых широко применялось дерево (балки перекрытий, полы, стропила, перегородки, лестницы, дверные и оконные переплеты). В связи с этим Ювенал с горькой иронией заметил:

Жить-то надо бы там, где нет ни пожаров, ни страхов.

Укалегон уже просит воды и выносит пожитки,

Уж задымился и третий этаж, — а ты и не знаешь:

Если с самых низов поднялась тревога у лестниц,

После всех погорит живущий под самою крышей,

Где черепицы одни, где мирно несутся голубки…[50]

Зимой в инсулах было очень холодно. Горячим воздухом от специальной печи-гипокауста можно было обогреть только первый этаж, да и то не всегда была такая возможность. Верхние же этажи вообще не отапливались, и согреться там можно было только с помощью переносных жаровен, на которых еще и разогревали пищу. Искры и горячие угли от жаровен часто становились причиной пожаров. Потушить начавшийся пожар в инсуле было очень сложно, поскольку отсутствовал водопровод. Если во двор или на первый этаж инсулы некоторые хозяева еще могли провести воду, то на верхние этажи ее приходилось таскать со двора, из ближайшего колодца или фонтана[51].

Канализации в римских инсулах тоже не было, и жильцы были вынуждены пользоваться соседней выгребной ямой, навозной кучей или ближайшей общественной уборной. Однако частенько отходы и мусор просто выливали или выбрасывали в окна[52]. При дефиците воды, необходимой для влажной уборки, отсутствии канализации и мусоропровода верхние этажи инсул быстро зарастали грязью, становились рассадником инфекций, обиталищем клопов и тараканов.

Поскольку оконные стекла были дороги и использовались в инсулах крайне редко, защититься от холода и жары, ветра и ливня можно было, лишь плотно закрыв окна деревянными ставнями. При этом жильцы оказывались в темноте и были вынуждены пользоваться чадившими светильниками, в которые наливали дешевого масла и вставляли пару фитилей. Неосторожное обращение с ними нередко тоже приводило к пожарам.

Несмотря на все вышесказанное, квартирная плата в Риме была очень высока из-за большого спроса на жилье[53]. Бедняки могли позволить себе лишь каморки на самых верхних этажах, «под черепицей», или же несколько семей снимали небольшую квартирку в складчину. Обстановка в каморке «под черепицей» была весьма простой: деревянная кровать с тюфяком, набитым сушеными водорослями или сеном, сундучок, столик, пара табуреток, жаровня, немного посуды[54]. Самые бедные довольствовались сырыми подвалами или грязными каморками под лестницей. В случае задержки квартплаты хозяин имел право наложить арест на имущество жильца и вынудить его покинуть квартиру. Несмотря на всё это, Гораций, уже став взрослым, был вынужден снимать квартиру в одной из римских инсул, где делил кров со своими рабами.

В 15–16 лет римские мальчики достигали совершеннолетия и надевали белую мужскую тогу, являвшуюся символом полноправного гражданина «Вечного города». В назначенный день они снимали с себя защитный амулет (буллу), подаренный в младенчестве, и вешали его в качестве жертвы около изображения ларов — божеств, охраняющих дом. Затем юноши вместе с родителями отправлялись в ближайший храм, для того чтобы принести благодарственные жертвы богам.

Последней ступенью образования молодых римлян являлась школа риторики. Здесь примерно с шестнадцатилетнего возраста они обучались ораторскому искусству и готовились к политической или судебной деятельности (в качестве обвинителей или защитников). Это был своего рода «университет» того времени, и поэтому обучение у ритора стоило очень дорого. Ученики штудировали произведения известных ораторов, постигали особые ораторские приемы, сочиняли речи на заданные темы из истории, литературы или мифологии, декламировали их перед соучениками. Окончившие риторскую школу, как правило, делали успешную карьеру и обеспечивали себе безбедную жизнь. Учился ли Гораций в риторской школе в Риме или нет, источники не сообщают.

Чтобы обеспечить сыну достойное будущее, отец Горация нанялся на должность «коактора» (coactor)[55]. В Риме так именовались люди, которые проводили публичные аукционы по продаже имущества и собирали деньги, получая за это определенный процент с дохода. Накопив денег, он в 46/45 году до н. э. отправил сына продолжать обучение в Афины, в Платоновскую академию, где, следуя моде того времени, юные отпрыски знатнейших римских семей постигали греческую философию и литературу. Гораций впоследствии так написал об этом:

В Риме воспитан я был, и мне довелось научиться,

Сколько наделал вреда ахейцам Ахилл, рассердившись.

Дали развития мне еще больше благие Афины, —

Так что способен я стал отличать от кривого прямое,

Истину-правду искать среди рощ Академа-героя[56].

Гораций в послании к Флору пишет, что отдал учебе довольно много времени: «Я, что избрал себе встарь Афины спокойные, ум свой / Целых семь лет отдавал лишь наукам…»[57]. Ученые полагают, что эти семь лет включали в себя учебу не только в Афинах, но и в Риме.

В Платоновской академии Гораций учился, скорее всего, у философа Феомнеста, поскольку, если верить Плутарху, в Афинах в то время блистали лишь академик Феомнест и перипатетик Кратипп[58]. Среди римской молодежи, обучавшейся у них, был и сын знаменитого оратора Цицерона, а также юный аристократ Мессала Корвин. Цицерон-младший в одном из своих писем так пишет об учебе в Афинах: «С Кратиппом я, знай это, связан теснейшим образом — не как ученик, а как сын; ведь я и охотно слушаю его и меня чрезвычайно привлекает его личное обаяние. Я провожу с ним целые дни, а нередко часть ночи; ведь я упрашиваю его обедать со мной возможно чаще. После того как установилось это обыкновение, он часто заходит неожиданно для нас во время обеда и, отбросив строгость философии, добродушнейше шутит с нами. Поэтому постарайся возможно скорее повидать вот такого, столь приятного, столь выдающегося мужа. Что мне сказать о Бруттии, которого я не соглашаюсь ни на минуту отпустить от себя? И жизнь его честна и строга, и общение с ним приятнейшее. Ведь любовь к науке и ежедневное совместное изучение не исключают шутки. Я снял для него жилье рядом и, насколько могу, из своих скудных средств поддерживаю его бедность. Кроме того, я начал декламировать по-гречески у Кассия; по-латински же хочу упражняться у Бруттия. Я близко знаком и ежедневно общаюсь с теми, кого Кратипп привез с собой из Митилены, — с людьми учеными и пользующимися его большим расположением…»[59]. Возможно, и Гораций вел в Афинах похожий образ жизни.

Первые свои стихотворения Гораций стал сочинять на греческом языке, вероятно, в Афинах, или ранее, еще в римской школе Орбилия. Однако он быстро понял, что это ни к чему хорошему не приведет:

Я ведь и сам, хоть не грек, сочинял по-гречески прежде;

Но однажды средь ночи, когда сновиденья правдивы,

Вдруг мне явился Квирин и с угрозой сказал мне: «Безумец!

В Греции много поэтов; толпу их умножить собою —

То же, что в рощу дров наносить, — ничуть не умнее!»[60]

Глава вторая. Суровые годы

Что же происходило в Римском государстве в годы детства и юности Горация? Уже вскоре после рождения поэта разразился очередной политический кризис. Луций Сергий Катилина (108–62), талантливый политик и бывший соратник диктатора Суллы (138–78), собрал вокруг себя недовольных властями и жаждущих реванша сторонников покойного диктатора и организовал заговор, чтобы захватить верховную власть. О характере Катилины хорошо сказал римский историк Саллюстий: «Луций Катилина, человек знатного происхождения, отличался большой силой духа и тела, но злым и дурным нравом. С юных лет ему были по сердцу междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские смуты, и в них он и провел свою молодость. Телом он был невероятно вынослив в отношении голода, холода, бодрствования. Духом был дерзок, коварен, переменчив, мастер притворяться и скрывать что угодно, жаден до чужого, расточитель своего, необуздан в страстях; красноречия было достаточно, разумности мало. Его неуемный дух всегда стремился к чему-то чрезмерному, невероятному, исключительному. После единовластия Луция Суллы его охватило неистовое желание встать во главе государства, но как достичь этого — лишь бы только заполучить царскую власть, — ему было безразлично. С каждым днем всё сильнее возбуждался его необузданный дух, подстрекаемый недостатком средств и сознанием совершенных преступлений; и то и другое усиливалось из-за его наклонностей, о которых я уже говорил»[61].

Впервые Катилина попытался добиться желаемого в 66 году до н. э., когда решил принять участие в выборах консулов на следующий год. Очевидно, он намеревался получить должность консула для того, чтобы в дальнейшем узурпировать власть и установить свое единоличное правление. Однако Катилина был исключен из избирательных списков по причине обвинений в вымогательствах и коррупции. Консулами 65 года до н. э. стали Луций Аврелий Котта и Луций Манлий Торкват. Неудача не остудила пыл Катилины и он решил действовать более активно. По его инициативе был организован заговор, целью которого являлось убийство новоизбранных консулов в день их вступления в должность 1 января, но заговорщики действовали вяло, и поэтому у них ничего не вышло[62].

В 64 году до н. э. Катилине удалось, наконец, выдвинуть свою кандидатуру и принять участие в консульских выборах, но он провалился по причине распространившихся слухов о новом, подготовляемом им, заговоре. Консулами 63 года до н. э. стали уже упомянутый оратор и философ Марк Туллий Цицерон (106–43) и Гай Антоний Гибрида (около 110–42)[63].

Тем не менее Катилина и после этого поражения не отказался от своих притязаний и в следующем году вновь решил выставить свою кандидатуру на выборах консулов на 62 год. Помимо всего прочего, он обещал избирателям отменить все их долги, если будет избран. В итоге к нему примкнули не только обедневшие аристократы, но и многие сулланские ветераны, а также представители городской и сельской бедноты. При этом Катилина не только вербовал участников нового заговора, но и собирал деньги и оружие. Благодаря счастливой случайности, Цицерон узнал о новом заговоре и постарался сделать всё от него зависящее, чтобы Катилина вновь потерпел поражение на выборах[64].

Взбешенный очередным провалом, Катилина послал своих соратников в Этрурию и другие области, приказав им набирать воинов, чтобы организовать вооруженный мятеж и силой захватить власть. Когда об этом стало известно, Цицерон 21 октября 63 года до н. э. созвал сенат, доложил сенаторам о сложившейся обстановке и добился введения чрезвычайного положения. Через несколько дней в Этрурии действительно началось восстание приверженцев Катилины под руководством Гая Манлия, и сенат спешно стал снаряжать войска. Обеспокоенный Катилина в ночь с 6 на 7 ноября тайно собрал в доме Марка Порция Леки находившихся в Риме заговорщиков и убедил их совершить покушение на Цицерона, которое, по счастью, не удалось. 8 ноября Цицерон созвал сенат и выступил со своей знаменитой первой речью против присутствовавшего там же Катилины, после чего последний посчитал разумным тем же вечером убраться из Рима, отправившись в Этрурию. В начале декабря остававшиеся в городе заговорщики, планировавшие поджечь Рим и устроить резню при приближении войск Катилины, были разоблачены, арестованы и казнены по решению сената 5 декабря 63 года до н. э. Прибыв в Этрурию, Катилина возглавил армию, состоявшую в основном из бывших ветеранов Суллы, и собирался двинуться на Рим. Узнав в декабре о гибели соратников в столице, он изменил свои намерения и попытался оторваться от преследовавших его правительственных войск, но безуспешно. В сражении при Пистории 5 января 62 года до н. э. армия Катилины была полностью разгромлена, а сам он бесславно погиб в бою[65].

По словам Саллюстия, «только тогда, когда битва завершилась, и можно было увидеть, как велики были отвага и мужество в войске Катилины. Ибо чуть ли не каждый, испустив дух, лежал на том же месте, какое он занял в начале сражения. Несколько человек в центре, которых рассеяла преторская когорта, лежали чуть в стороне, но все, однако, раненные в грудь. Самого Катилину нашли далеко от его солдат, среди вражеских тел. Он ещё дышал, и его лицо сохраняло печать той же неукротимости духа, какой он отличался при жизни. Словом, из всего войска Катилины ни в сражении, ни во время бегства ни один полноправный гражданин не был взят в плен, так мало все они щадили жизнь — как свою, так и неприятеля. Однако победа, одержанная войском римского народа, не была ни радостной, ни бескровной, ибо все самые стойкие бойцы либо пали, либо покинули поле боя тяжело раненными. Но многие солдаты, вышедшие из лагеря осмотреть поле битвы и пограбить, находили, переворачивая тела врагов, один — друга, другой — гостеприимца или родича; некоторые узнавали и своих недругов, с которыми бились. Так всё войско испытывало разные чувства: ликование и скорбь, горе и радость»[66].

В конце 62 года до н. э. в Италию из Азии возвратился Гней Помпей Магн (106–48) со своей армией. Этот талантливый военачальник прославился тем, что блистательно завершил последнюю войну против понтийского царя Митридата VI Евпатора (III Митридатова война, 74–63). Ещё в 66 году до н. э. Помпею удалось разбить армию Митридата в битве в верховьях реки Евфрат и заставить царя бежать сначала в Армению, затем в Колхиду, а потом в Боспорское царство, где он и погиб в 63 году. В результате под власть Рима перешла большая часть Малой Азии; некогда могущественное Сирийское царство было официально упразднено и превратилось в римскую провинцию[67].

Сенат с тревогой ждал прибытия Помпея, опасаясь, что прославленный полководец не распустит легионы и попытается захватить власть. Тем не менее, высадившись в декабре в Брундизии (современный Бриндизи), Помпей, как и положено, распустил свои войска и с небольшой свитой отправился в Рим. Он потребовал от сената права на триумф, а также утверждения всех своих распоряжений на Востоке и разрешения наделить землей его ветеранов. Опасаясь растущей популярности Помпея, сенат всячески затягивал решение этих вопросов. Тем не менее, право на триумф полководец получил и постарался сделать так, чтобы этот праздник надолго запомнился римлянам[68].

Римский триумф представлял собой чрезвычайно пышное зрелище. Провозглашенный «императором» своими солдатами и удостоенный триумфа, полководец облачался в роскошные пурпурные одежды бога Юпитера Капитолийского, расшитые золотыми нитями; лицо его покрывали киноварью (красной краской). В одну руку он брал лавровую ветвь, а в другую — скипетр из слоновой кости с изображением орла. Затем триумфатор садился в особую золотую колесницу. Рядом с ним стояли его дети, а сзади — государственный раб, который держал над его головой золотой венок и время от времени говорил ему: «Помни, что ты смертный человек». Шествие открывали магистраты и сенаторы, а за ними шли трубачи. Непосредственно перед колесницей везли трофеи и добычу, захваченную у противника; шли знатные пленники. За колесницей шествовали офицеры и легионеры триумфатора, участвовавшие в битвах. Вся эта пышная процессия медленно вступала в Рим и двигалась к Капитолию, где триумфатор торжественно приносил жертву Юпитеру[69].

Согласно сообщению Плутарха, «триумф Помпея был столь велик, что, хотя и был распределен на два дня, времени не хватило и многие приготовления, которые послужили бы украшению любого другого великолепного триумфа, выпали из программы зрелища. На таблицах, которые несли впереди, были обозначены страны и народы, над которыми справлялся триумф: Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, иберы, альбаны, Сирия, Киликия, Месопотамия, племена Финикии и Палестины, Иудея, Аравия, а также пираты, окончательно уничтоженные на суше и на море. В этих странах было взято не менее тысячи крепостей и почти девятьсот городов, у пиратов было захвачено восемьсот кораблей, тридцать девять опустошенных городов были заселены вновь. Кроме того, на особых таблицах указывалось, что доходы от податей составляли до сих пор пятьдесят миллионов драхм, тогда как завоеванные им земли принесут восемьдесят пять миллионов. Помпей внес в государственную казну чеканной монеты и серебряных, и золотых сосудов на двадцать тысяч талантов, не считая того, что он роздал воинам, причем получившему самую меньшую долю досталось тысяча пятьсот драхм. <…> Но что больше всего принесло славы Помпею, что ни одному римлянину ещё не выпадало на долю, это то, что свой третий триумф он праздновал за победу над третьей частью света. До него и другие трижды справляли триумф, но Помпей получил первый триумф за победу над Африкой, второй — над Европой, а этот последний — над Азией, так что после трех его триумфов создавалось впечатление, будто он некоторым образом покорил весь обитаемый мир»[70].

Отпраздновав в сентябре 61 года до н. э. великолепный триумф, Помпей не отказался от намерения обеспечить своих ветеранов земельными наделами и утвердить все свои распоряжения на Востоке. Сенаторы продолжали этому противодействовать и, чтобы сломить их сопротивление, Помпей в 60 году до н. э. заключил негласный союз с двумя крупнейшими политическими деятелями того времени — Марком Лицинием Крассом (115–53), желавшим укрепить власть всадников в провинциях, и Гаем Юлием Цезарем (100–44), который незадолго до этого провел успешную военную кампанию по усмирению испанских племен и намеревался добиваться должности консула. Этот союз, инициатором создания которого был Цезарь, вошел в историю как «первый триумвират» (союз трех мужей)[71].

При поддержке Помпея и Красса Юлий Цезарь был избран консулом на 59 год до н. э. Это позволило триумвирам не только расширить свое политическое влияние, но и провести, несмотря на противодействие сената, несколько важнейших законов в свою пользу, в том числе тех, которые полностью удовлетворяли все требования Помпея. Вот что пишет о принятии законов Цезаря Плутарх: «В сенате все лучшие граждане высказались против этого, и Цезарь, который давно уже искал к тому повода, поклялся громогласно, что черствость и высокомерие сенаторов вынуждают его против его воли обратиться к народу для совместных действий. С этими словами он вышел на форум. Здесь, поставив рядом с собой с одной стороны Помпея, с другой — Красса, он спросил, одобряют ли они предложенные законы. Когда они ответили утвердительно, Цезарь обратился к ним с просьбой помочь ему против тех, кто грозится противодействовать этим законопроектам с мечом в руке. Оба обещали ему свою поддержку, а Помпей прибавил, что против поднявших мечи он выйдет не только с мечом, но и со щитом. Эти слова огорчили аристократов, которые сочли это выступление сумасбродной, ребяческой речью, не приличествующей достоинству самого Помпея и роняющей уважение к сенату, зато народу они очень понравились»[72].

Второй консул Марк Кальпурний Бибул, являвшийся представителем сенатской олигархии, был фактически лишен какой-либо власти. Он пытался противодействовать Цезарю, но столкнулся с мощным отпором со стороны триумвиров. По словам Плутарха, «во время этих событий Бибул сидел взаперти в своем доме; в течение восьми месяцев он не появлялся для выполнения своих обязанностей консула, а лишь издавал указы, полные злобных обвинений против его противников — Помпея и Цезаря»[73]. Благодаря этому консульство Цезаря фактически превратилось в его единоличное правление. Чтобы упрочить триумвират, он выдал свою единственную дочь Юлию замуж за Помпея, и хотя последний был намного старше её, их брак оказался очень счастливым. По истечении срока консульских полномочий Цезарь смог добиться для себя пятилетнего наместничества в провинциях Цизальпинская Галлия, Нарбонская Галлия и Иллирик, что открывало ему огромные возможности для обогащения[74].

Отбывая в провинции, Цезарь позаботился о сохранении своего политического влияния в Риме и привлек на свою сторону одного из самых популярных среди народа политиков — народного трибуна 58 года до н. э. Публия Клодия Пульхра (92–52). Однако Клодий отличался весьма неуравновешенным характером, крайней беспринципностью и авантюризмом. Проведя несколько важных законов в пользу плебса в самом начале 58 года до н. э., Клодий обеспечил себе полную поддержку народа и добился временного изгнания из Рима одного из противников Цезаря — Цицерона, обвинив его в незаконной казни соратников Катилины[75]. Через некоторое время Клодий принялся нападать уже на самого Помпея и, возбудив несколько судебных процессов против его друзей, вынудил триумвира присутствовать на них. Однажды, как сообщает Плутарх, чуть было не дошло до прямого столкновения: «Когда Помпей лично выступил на одном из таких процессов, Клодий в окружении толпы бесстыдных негодяев поднялся на возвышение и задал такие вопросы: „Кто разнузданный тиран? Кто этот человек, ищущий человека? Кто почесывает одним пальцем голову?“ На каждый вопрос толпа громко и стройно, словно хорошо обученный хор, выкрикивала, едва лишь Клодий встряхивал краем тоги, — „Помпей“»[76]. Всё это, безусловно, не могло не сказаться на сплоченности триумвирата. Помпей начал сближаться с олигархами, подозревая, что выпады Клодия против него осуществляются с согласия Цезаря.

В марте 58 года до н. э. Юлий Цезарь покинул Италию и с большой свитой друзей и приближенных отправился в Галлию. Эта страна делилась на три части: Цизальпинская Галлия, Нарбонская Галлия и Трансальпинская Галлия. Первые две уже являлись римскими провинциями, а последнюю ещё только предстояло покорить. Огромная Трансальпинская Галлия в основном охватывала современные территории Франции и Бельгии, часть Голландии и Швейцарии, и была населена многочисленными кельтскими племенами, находившимися на разных ступенях развития, нередко воевавшими друг с другом и нападавшими на владения римлян. Практически сразу по прибытии Цезарь был вынужден начать военные действия. Благодаря его полководческому таланту, в 58–56 годах до н. э. римские войска разбили племя гельветов, отразили нападение германцев, покорили белгов, венетов и многие другие племена[77]. В итоге под властью Рима оказалась огромная территория от Рейна до Пиренейских гор, а сам Цезарь, благодаря большому количеству военных трофеев, попавших в его руки, стал одним из самых богатых римлян.

В период отсутствия Цезаря политическая ситуация в Риме резко обострилась. Между Помпеем и Крассом вновь вспыхнула старая вражда, и триумвират готов был распасться, что было крайне невыгодно для Цезаря, боявшегося потерять крепкий тыл в период войны против галлов. Желая примирить Помпея и Красса, а также продлить свои полномочия в Галлии, он предложил триумвирам весной 56 года до н. э. устроить встречу в городе Луке в Северной Этрурии. Предложение было одобрено, и в апреле в Луку прибыли не только триумвиры, но и многие римские сенаторы и магистраты. Состоялся большой совет, на котором было принято несколько важнейших решений: во-первых, Цезарю ещё на пять лет продлевалось наместничество в Галлии, во-вторых, Помпей и Красс становились консулами 55 года до н. э., а по истечении полномочий Помпей получал на пять лет испанские провинции и Африку, а Красс — Сирию. Решения триумвиров в Луке были негативно восприняты не только плебеями, но и олигархами под руководством Катона Младшего. Тем не менее, несмотря на их противодействие, консулами 55 года до н. э. всё же были избраны Помпей и Красс, а полномочия Цезаря были пролонгированы[78].

В 55 году до н. э. Цезарь предотвратил очередное вторжение германских племен в Галлию, а затем предпринял не совсем удачный поход в Британию, носивший скорее разведывательный характер. В 54 году до н. э. он подготовился более основательно и с большим флотом отплыл к берегам Британии. Покорив несколько племен, Цезарь обложил их данью, а потом возвратился на материк. В 54–53 годах до н. э. в Галлии произошло несколько восстаний местного населения, недовольного новыми римскими порядками. И хотя римляне успешно подавили эти восстания, они не подозревали, что это только начало войны[79].

Красс же, собрав огромное войско, отправился в конце 55 года до н. э. в назначенную ему провинцию Сирия. Он намеревался завоевать Парфию, поскольку ему, вероятно, не давали покоя лавры Помпея. В 54 году до н. э. легионы Красса форсировали пограничную реку Евфрат, овладели несколькими греческими городами Месопотамии и нанесли поражение незначительному парфянскому военному контингенту. Эти победы заставили полководца забыть об осторожности и, оставив в завоеванных городах небольшие гарнизоны, осенью он вернулся со своими легионами на зимние квартиры обратно в Сирию и тем самым опрометчиво дал парфянам время для военных приготовлений[80].

Весной 53 года до н. э. римские гарнизоны, оставленные в Месопотамии, были атакованы врагом. Красс вновь перешел Евфрат близ Зевгмы, желая немедленно вступить в бой с парфянами. Плутарх сообщает, что во время переправы «много раз прогрохотал небывалой силы гром, частые молнии засверкали навстречу войску, и ветер, сопровождаемый тучами и грозой, налетев на понтонный мост, разрушил и разметал большую его часть. Место, где Красс предполагал разбить лагерь, было дважды поражено молнией. Одна из лошадей полководца в блестящей сбруе увлекла возничего к реке и исчезла под водою. Говорят также, что первый орел, который был поднят, сам собою повернулся назад. И ещё совпадение: когда после переправы солдатам стали раздавать еду, в первую очередь были выданы чечевица и соль, которые у римлян считаются знаками траура и ставятся перед умершими. Затем у самого Красса, когда он произносил речь, вырвались слова, страшно смутившие войско. Ибо он сказал, что мост через реку он приказывает разрушить, дабы никто из солдат не вернулся назад»[81].

Узнав о переправе Красса, парфяне пошли на хитрость и, сняв осаду с римских гарнизонов, сделали всё для того, чтобы заставить римского полководца опрометчиво отвергнуть безопасные пути через города Месопотамии или вдоль Евфрата. В итоге он двинулся по бесплодной пустыне вслед за отступавшей парфянской конницей, которая заманивала римлян всё дальше и дальше в глубь страны[82].

Близ города Карры (современный Харран в Турции) легионеры Красса, обессиленные невыносимой жарой и многодневным переходом, были внезапно атакованы основными силами парфян. Римский полководец едва успел построить легионы в боевой порядок. Плутарх пишет, что «первым намерением парфян было прорваться с копьями, расстроить и оттеснить передние ряды, но, когда они распознали глубину сомкнутого строя, стойкость и сплоченность воинов, то отступили назад и, делая вид, будто в смятении рассеиваются кто куда, незаметно для римлян охватывали каре кольцом. Красс приказал легковооруженным броситься на неприятеля, но не успели они пробежать и нескольких шагов, как были встречены тучей стрел; они отступили назад, в ряды тяжелой пехоты и положили начало беспорядку и смятению в войске, видевшем, с какой скоростью и силой летят парфянские стрелы, ломая оружие и пронзая все защитные покровы — и жесткие, и мягкие — одинаково. А парфяне, разомкнувшись, начали издали со всех сторон пускать стрелы, почти не целясь (римляне стояли так скученно и тесно, что и умышленно трудно было промахнуться), круто сгибая свои тугие большие луки и тем придавая стреле огромную силу удара. Уже тогда положение римлян становилось бедственным: оставаясь в строю, они получали рану за раной, а пытаясь перейти в наступление, были бессильны уравнять условия боя, так как парфяне убегали, не прекращая пускать стрелы»[83].

Красс, опасаясь полного окружения, послал на прорыв своего сына Публия с большим отрядом, но парфяне заманили его в ловушку. Сделав вид, что отступают, враги заставили Публия преследовать их, а затем, окружив его отряд превосходящими силами, «выстроили против римлян лишь своих броненосных конников, остальную же конницу не построили в боевой порядок, а пустили скакать вокруг них. Взрывая копытами равнину, парфянские кони подняли такое огромное облако песчаной пыли, что римляне не могли ни ясно видеть, ни свободно говорить. Стиснутые на небольшом пространстве, они сталкивались друг с другом и, поражаемые врагами, умирали не легкою и не скорою смертью, но корчились от нестерпимой боли, и, катаясь с вонзившимися в тело стрелами по земле, обламывали их в самих ранах, пытаясь же вытащить зубчатые острия, проникшие сквозь жилы и вены, рвали и терзали самих себя. Так умирали многие, но и остальные не были в состоянии защищаться. И когда Публий призывал их ударить на броненосных конников, они показывали ему свои руки, приколотые к щитам, и ноги, насквозь пробитые и пригвожденные к земле, так что они не были способны ни к бегству, ни к защите»[84]. Тогда Публий попытался отбросить парфян с помощью своей конницы, но безуспешно. Остатки его отряда укрылись на ближайшем песчаном холме и были уничтожены парфянами, а сам он покончил с собой. Отрубленную голову Публия парфяне водрузили на пику и продемонстрировали римскому войску, пришедшему от этого зрелища в глубокое уныние. Однако Красс призвал легионеров не падать духом, заявив, что смерть Публия касается только его одного, а сами они должны до конца выполнить свой воинский долг[85].

Бой утих лишь с приходом ночи. Враги отошли в пустыню, а Красс приказал легионерам немедленно отступать к Каррам. Бросив на произвол судьбы 4000 раненых, римляне закрепились в городе и напрасно стали ждать подкрепления. После попытки парфян взбунтовать деморализованных солдат Красс отдал приказ оставить Карры и отступать. С остатками армии он решился идти через горы Армении, выбирая труднопроходимые для конницы противника места. Близ горного местечка Синнака парфяне вызвали Красса на мирные переговоры и коварно убили 9 июня 53 года до н. э. Огромная римская армия была почти полностью уничтожена, а выжившие легионеры оказались в позорном плену. Чудом спасся лишь отряд Гая Кассия, квестора Красса, решившего по своей инициативе отступать из Карр по старой дороге к Евфрату и добравшийся в конце концов до римской провинции[86].

Отрезанная голова Марка Красса была отправлена ко двору парфянского царя. Вот как описывает это событие Плутарх: «Когда ко двору привезли голову Красса, со столов было уже убрано, и трагический актер Ясон из Тралл декламировал из „Вакханок“ Эврипида стихи, в которых говорится об Агаве. В то время как ему рукоплескали, в залу вошел Силлак, пал ниц перед царем и затем бросил на середину залы голову Красса. Парфяне рукоплескали с радостными криками, и слуги, по приказанию царя, пригласили Силлака возлечь [на пиршественное ложе]. Ясон же передал одному из актеров костюм Пенфея, схватил голову Красса и, впав в состояние вакхического исступления, начал восторженно декламировать следующие стихи: „Только что срезанный плющ — / Нашей охоты добычу счастливую — / С гор несем мы в чертог“. Всем присутствующим это доставило наслаждение. А когда он дошел до стихов, где хор и Агава поют, чередуясь друг с другом: „Кем же убит он?“ / „Мой это подвиг!“ — то Эксатр (непосредственный убийца Красса. — М. Б.), который присутствовал на пире, вскочил с места и выхватил у Ясона голову в знак того, что произносить эти слова подобает скорее ему, чем Ясону. Царь в восхищении наградил его по обычаю своей страны, а Ясону дал талант серебра»[87].

Спустя много лет Гораций так напишет о гибели римских легионов в Парфии:

Монез с Пакором, дважды отбившие

В недобрый час задуманный натиск наш,

Гордятся, пронизи на шее

Римской добычей себе украсив[88].

Со смертью Красса триумвират перестал существовать. Цезарь потерял своего самого преданного союзника, а Помпей всё больше стал тяготиться альянсом с Цезарем, склоняясь к союзу с олигархами. Кроме того, еще в 54 году до н. э. умерла его горячо любимая жена Юлия — дочь Цезаря, и двух триумвиров больше ничего не связывало[89].

Не менее драматично разворачивались события в Галлии. В 52 году до н. э. вспыхнуло самое мощное общегалльское восстание, идейным вдохновителем которого стал молодой вождь племени арвернов Верцингеториг. Это был неординарный во всех отношениях человек, сумевший объединить под своим руководством многочисленные галльские племена. Борьба была долгой и упорной, и не раз римские войска терпели поражение. В конце концов Цезарю удалось захватить важнейший оплот восставших — укрепленный город Алезию (современный Ализ-Сент-Рен), где укрылся Верцингеториг со своей армией. По сообщению Плутарха, «во время осады этого города, казавшегося неприступным из-за высоких стен и многочисленности осажденных, Цезарь подвергся огромной опасности, ибо отборные силы всех галльских племен, объединившихся между собой, прибыли к Алезии в количестве трехсот тысяч человек, в то время как число запершихся в городе было не менее ста семидесяти тысяч. Стиснутый и зажатый меж двумя столь большими силами, Цезарь был вынужден возвести две стены: одну — против города, другую — против пришедших галлов, ибо было ясно, что если враги объединятся, то ему конец. Борьба под Алезией пользуется заслуженной славой, так как ни одна другая война не дает примеров таких смелых и искусных подвигов. Но более всего удивительно, как Цезарь, сразившись с многочисленным войском за стенами города и разбив его, проделал это незаметно не только для осажденных, но даже и для тех римлян, которые охраняли стену, обращенную к городу. Последние узнали о победе не раньше, чем услышали доносящиеся из Алезии плач и рыдания мужчин и женщин, которые увидели, как римляне с противоположной стороны несут в свой лагерь множество щитов, украшенных серебром и золотом, панцирей, залитых кровью, множество кубков и галльских палаток. Так мгновенно, подобно сну или призраку, была уничтожена и рассеяна эта несметная сила, причем большая часть варваров погибла в битве. Наконец сдались и защитники Алезии — после того, как причинили немало хлопот и Цезарю, и самим себе. Верцингеториг, руководитель всей войны, надев самое красивое вооружение и богато украсив коня, выехал из ворот. Объехав вокруг возвышения, на котором сидел Цезарь, он соскочил с коня, сорвал с себя все доспехи и, сев у ног Цезаря, оставался там, пока его не заключили под стражу, чтобы сохранить для триумфа»[90]. К концу 51 года до н. э. все оставшиеся очаги восстания были подавлены, и Галлия окончательно перешла под власть римлян[91].

Пока Красс сражался с парфянами, а Цезарь — с галлами, Помпей пребывал в Риме и, заручившись поддержкой сенатской олигархии, постепенно усиливал свое влияние на государственную политику. После смерти Красса он задумался о единоличной власти. Цезарь же стал теперь восприниматься им не как союзник, а как опасный соперник, от которого необходимо избавиться[92]. Цезаря тревожило возросшее могущество Помпея, но он не стремился к открытой вражде со своим прежним союзником. В отличие от Помпея, за которым стоял сенат, Цезарь мог опираться только на свои верные легионы да на несметные богатства Галлии. Он с успехом использовал полученные в качестве трофеев галльские сокровища для подкупа известных римских политиков, стремясь подорвать влияние Помпея. Итак, триумвират прекратил свое существование, и на политической арене лицом к лицу оказались два могущественных противника.

Двадцать восьмого февраля 52 года до н. э. вследствие массовых беспорядков, охвативших Рим после убийства 18 января любимца плебеев Клодия, Гней Помпей был избран консулом без коллеги по должности. Почти год он являлся единоличным правителем Рима, фактически диктатором. При этом Помпей сохранил свое наместничество в испанских провинциях и, самое главное, продлил его срок ещё на пять лет. Он быстро навел порядок в Риме, издал ряд важных законов и провел несколько громких судебных процессов против организаторов беспорядков и взяточников[93]. Кроме того, Помпей протащил через сенат закон, в соответствие с которым Цезарь по окончании срока наместничества должен был не только распустить свои легионы, но и отчитаться перед сенатом обо всех своих действиях в провинциях. Это давало возможность привлечь покорителя Галлии к суду[94]. Ведь после окончания срока своих полномочий Цезарь терял неприкосновенность должностного лица и как частный человек становился абсолютно беззащитен перед произволом римских властей и своими многочисленными политическими врагами.

Наместнические полномочия Цезаря в Галлии истекали 1 марта 50 года до н. э.[95] Он попытался их продлить, но безуспешно. Участвовать же в выборах консулов (на 48 год до н. э.) заочно, то есть не сдавая командования и не приезжая в Рим, Цезарю тоже не позволили, хотя он этого всячески добивался. Тогда один из его сторонников, народный трибун 50 года до н. э. Гай Скрибоний Курион, сначала сорвал обсуждение вопроса о назначении преемника Цезаря, намеченное на 1 марта 50 года до н. э., а затем в апреле решился провести через сенат довольно смелое предложение, согласно которому Цезарь и Помпей одновременно снимают все свои чрезвычайные полномочия, сдают провинции и распускают войска, дабы не создавать в государстве нежелательного политического дисбаланса и не допустить возвышения одного человека. Народ и часть сенаторов одобрили это предложение, но олигархи, выступавшие на стороне Помпея, сорвали его утверждение, требуя, чтобы Цезарь первым распустил свои войска и явился в Рим. 1 декабря этого же года состоялось очередное заседание сената, на котором снова был поднят вопрос о прекращении полномочий Цезаря. Сенат опять склонился к предложению Куриона, но сторонники Помпея во главе с консулом Марцеллом сорвали заседание. Более того, сам Помпей, подстрекаемый олигархами, решился, наконец, открыто выступить против Цезаря. 1 января 49 года до н. э., несмотря на примирительное письмо готового пойти на уступки Цезаря, зачитанное прямо на заседании сената, сенаторы все же высказались за лишение покорителя Галлии всех полномочий, повелев ему сложить командование и распустить свои легионы. В случае отказа он объявлялся врагом отечества. 7 января сенат ввел чрезвычайное положение и приказал Помпею, наделенному неограниченными полномочиями, набирать войска[96].

Цезарь оказался перед весьма сложным выбором: либо война с сенатом и Помпеем, то есть, по сути, со всей Римской республикой, либо забвение и смерть. После долгих и мучительных размышлений, он выбрал войну. У Цезаря была прекрасная, дисциплинированная, закаленная в кровопролитных боях с галлами армия. Войска же Помпея были раздроблены, находились в основном в провинциях и более десяти лет не участвовали в сражениях. Кроме того, на стороне Цезаря были некоторые представители римской политической элиты, на которых он мог опереться.

В ночь с 10 на 11 января 49 года до н. э. Юлий Цезарь форсировал со своими войсками пограничную реку Рубикон, которая являлась рубежом между Цизальпинской Галлией и Италией, и тем самым объявил войну Римской республике, ибо вступление проконсула с армией на территорию Италии воспринималось как военный мятеж[97]. По свидетельству Плутарха, когда Цезарь приблизился к реке, «он заколебался перед величием своего дерзания. Остановив повозку, он вновь долгое время молча обдумывал со всех сторон свой замысел, принимая то одно, то другое решение. Затем он поделился своими сомнениями с присутствовавшими друзьями, среди которых был и Азиний Поллион; он понимал, началом каких бедствий для всех людей будет переход через эту реку и как оценит этот шаг потомство. Наконец, как бы отбросив размышления и отважно устремляясь навстречу будущему, он произнес слова обычные для людей, вступающих в отважное предприятие, исход которого сомнителен: „Пусть будет брошен жребий!“ — и двинулся к переходу»[98].

Перейдя через Рубикон, Цезарь захватил Аримин (современный Римини) и затем уверенно двинулся в глубь Италии, занимая по пути близлежащие города, которые сдавались ему практически без боя. Серьезное сопротивление он встретил лишь у города Корфиния, где в середине февраля верные Помпею легионы попытались преградить ему путь, но затем капитулировали и перешли на его сторону. Рим охватила паника, Помпей еще 17 января принял решение об эвакуации и покинул столицу. За ним по его приказу последовали консулы, магистраты, многие сенаторы и всадники, бросив на произвол судьбы народ и государственную казну. Узнав об этом, Цезарь двинулся к порту Брундизий, где собрались бежавшие помпеянцы и верные им войска. В начале марта он подошел к городу и осадил его, рассчитывая пленить Помпея. Однако 17 марта Помпею со всем флотом удалось отплыть из Брундизия в Грецию, где он намеревался собрать большую армию и подготовиться к решающему сражению с Цезарем[99].

Увидев, что Помпей ускользнул, Цезарь направился со своими войсками в Рим и без сопротивления вошел в столицу 1 апреля 49 года до н. э. Собрав остававшихся в городе магистратов и сенаторов, он сумел сформировать новое правительство. Затем он конфисковал государственную казну, хранившуюся в храме Сатурна, и немедленно объявил набор в армию, дабы пополнить свои легионы. По свидетельству Плутарха, «народный трибун Метелл хотел воспрепятствовать Цезарю взять деньги из государственной казны и ссылался при этом на законы. Цезарь ответил на это: „Оружие и законы не уживаются друг с другом. Если ты недоволен моими действиями, то иди-ка лучше прочь, ибо война не терпит никаких возражений. Когда же после заключения мира я отложу оружие в сторону, ты можешь появиться снова и ораторствовать перед народом. Уже тем, — прибавил он, — что я говорю это, я поступаюсь моими правами: ведь и ты, и все мои противники, которых я здесь захватил, находитесь целиком в моей власти“. Сказав это Метеллу, он направился к дверям казнохранилища и, так как не нашел ключей, послал за мастерами и приказал взломать дверь. Метелл, ободряемый похвалами нескольких присутствовавших, вновь стал ему противодействовать. Тогда Цезарь решительно пригрозил Метеллу, что убьет его, если тот не перестанет ему досаждать. „Знай, юнец, — прибавил он, — что мне гораздо труднее сказать это, чем сделать“. Эти слова заставили Метелла удалиться в страхе, и все потребное для войны было доставлено Цезарю быстро и без помех»[100].

После этого Цезарь со свежими силами двинулся в Испанию, навстречу стоявшим там легионам Помпея. Их необходимо было обезвредить, чтобы обеспечить крепкий тыл перед военной экспедицией в Грецию. 2 августа 49 года до н. э. в сражении при Илерде (современная Лерида) Цезарь заставил капитулировать деморализованные помпеянские легионы, часть которых перешла на его сторону. Кроме того, ещё весной полководцы Цезаря подчинили острова Сардинию и Сицилию, высадка же в Африке обернулась крупной неудачей[101].

Вернувшись в Рим в конце ноября 49 года до н. э., Цезарь, ранее заочно провозглашенный диктатором (он занимал эту должность всего 11 дней), был избран консулом 48 года (вместе с Публием Сервилием Ватией Исавриком). Получив официальные полномочия, он решил не дожидаться, пока Помпей накопит значительные силы, и со своими легионами отплыл из Брундизия в Грецию. В январе 48 года до н. э. Цезарь высадился около города Орик и, захватив его и ещё несколько населенных пунктов, двинулся к портовому городу Диррахию — основной базе помпеянцев, но путь ему преградили легионы Помпея. В начале июля, после нескольких месяцев бесплодного маневрирования и позиционной войны, Цезарь потерпел серьезное поражение в бою при Диррахии. От неминуемой гибели его спасла лишь удивительная нерешительность Помпея, прекратившего преследование[102].

После поражения у Диррахия Цезарь в конце июля начал отступать в Фессалию. Помпей же двинулся за ним следом, намереваясь измотать обессиленного врага, тесня и преследуя его. Соратники Помпея, желавшие как можно быстрее уничтожить Цезаря и закончить войну, требовали от командующего более решительных действий. Они были так уверены в победе, что уже заранее стали распределять должности и награды. Именно они заставили колебавшегося Помпея устроить генеральное сражение[103].

Наконец, 9 августа 48 года до н. э. близ города Фарсал в Фессалии армии Цезаря и Помпея вступили в сражение[104]. Несмотря на то, что численность войск Помпея была почти в два раза больше, в битве главную роль сыграл именно полководческий талант Цезаря. По словам Плутарха, «когда Помпей с противоположного фланга увидел, что его конница рассеяна и бежит, он перестал быть самим собою, забыл, что он Помпей Магн. Он походил скорее всего на человека, которого божество лишило рассудка. Не сказав ни слова, он удалился в палатку и там напряженно ожидал, что произойдет дальше, не двигаясь с места до тех пор, пока не началось всеобщее бегство и враги, ворвавшись в лагерь, не вступили в бой с караульными. Тогда лишь он как бы опомнился и сказал, как передают, только одну фразу: „Неужели уже дошло до лагеря?“ Сняв боевое убранство полководца и заменив его подобающей беглецу одеждой, он незаметно удалился»[105].

Армия Помпея была полностью разбита, а сам он бежал. Добравшись до города Митилены на острове Лесбос, Помпей воссоединился с семьей и отплыл в Киликию, а затем посетил Кипр. Посоветовавшись с друзьями, воспрянувший духом полководец принял решение отправиться с флотом в Египет и просить помощи у юного царя Птолемея XIII, отца которого он некогда восстановил на троне. Помимо большого флота, у Помпея еще оставалось несколько легионов, стоявших в Африке. Узнав о прибытии римского полководца, советники египетского царя решили, что лучше избавиться от него, нежели ссориться с Цезарем. При высадке на берег 29 (или 28) сентября 48 года до н. э. Помпей был предательски убит[106].

Плутарх сообщает, что царские советники одобрили убийство Помпея, поручив его военачальнику Ахилле: «Когда Помпей стал приближаться к берегу, Корнелия (его жена. — М. Б.) с друзьями в сильном волнении наблюдала с корабля за тем, что произойдет, и начала уже собираться с духом, видя, что к месту высадки стекается множество придворных, как будто для почетной встречи. Но в тот момент, когда Помпей оперся на руку Филиппа (его вольноотпущенник. — М. Б.), чтобы легче было подняться, Септимий сзади пронзил его мечом, а затем вытащили свои мечи Сальвий и Ахилла. Помпей обеими руками натянул на лицо тогу, не сказав и не сделав ничего не соответствующего его достоинству; он издал только стон и мужественно принял удары. Помпей скончался пятидесяти девяти лет, назавтра после дня своего рождения. Спутники Помпея на кораблях, как только увидели убийство, испустили жалобный вопль, слышный даже на берегу. Затем, подняв якоря, они поспешно обратились в бегство, причем сильный ветер помогал беглецам выйти в открытое море. Поэтому египтянам, которые пустились было за ними вслед, пришлось отказаться от своего намерения. Убийцы отрубили Помпею голову, а нагое тело выбросили из лодки, оставив лежать напоказ любителям подобных зрелищ. Филипп не отходил от убитого, пока народ не насмотрелся досыта. Затем он обмыл тело морской водой и обернул его какой-то из своих одежд. Так как ничего другого под руками не было, он осмотрел берег и нашел обломки маленькой лодки, старые и трухлявые; всё же их оказалось достаточно, чтобы послужить погребальным костром для нагого и к тому же изувеченного трупа»[107].

После поражения и бегства Помпея Цезарь устремился за ним следом и отправился в Египет. Прибыв в Александрию, он узнал о смерти Помпея и не смог сдержать слез. По свидетельству Диона Кассия, «Цезарь, увидев голову Помпея, принялся оплакивать его, выражая сожаление о случившемся, называя его согражданином и зятем и перечисляя все услуги, какие они оказали друг другу. Он заявил, что не только ничем не обязан убийцам, но даже стал порицать их и приказал украсить голову Помпея, возложить ее на костер и предать погребению. Этим Цезарь заслужил похвалу, а притворством своим поставил себя в смешное положение. Ведь с самого начала он неудержимо рвался к власти, всегда ненавидел Помпея как своего противника и соперника, во всем ему противодействовал, да и эту войну затеял только ради того, чтобы погубить его и захватить первое место в государстве. Цезарь устремился тогда в Египет только для того, чтобы, если Помпей еще жив, убить его. А теперь он притворялся, что скорбит о нем, и изображал негодование за его убийство»[108].

В Египте в это время шла вооруженная борьба за трон между двумя соправителями — малолетним царем Птолемеем XIII и его старшей сестрой Клеопатрой VII. Цезарь поначалу попытался примирить брата и сестру, дабы они вновь стали царствовать вместе согласно завещанию их отца. Однако Клеопатра, зная о женолюбии римского полководца, тайно проникла к нему во дворец. О дальнейшем Дион Кассий пишет: «Цезарь, намеревавшийся прежде быть судьей над Клеопатрой, стал теперь ее защитником. Молодой царь, совсем еще мальчик, неожиданно увидев сестру во дворце, вскипел гневом и, выскочив на улицу, стал вопить, что его предали, и в конце концов на глазах у собравшейся толпы сорвал с головы царскую диадему и швырнул ее на землю. Так как из-за этого возникло большое смятение, то воины Цезаря схватили Птолемея; египтяне, однако, уже поднялись. С первого же натиска они могли бы взять дворец, напав одновременно с суши и с моря; римляне не были в состоянии оказать им сопротивление, поскольку не позаботились ни о чем, полагая, что находятся среди друзей. И это случилось бы, если бы Цезарь не вышел бесстрашно к египтянам и, стоя в безопасном месте, не пообещал бы им сделать все, что они хотят. Затем Цезарь появился в многолюдном собрании, поставил рядом с собой Птолемея и Клеопатру и прочел завещание их отца, в котором было написано, чтобы они по египетскому обычаю вступили друг с другом в брак и царствовали бы совместно, а чтобы римский народ их опекал. Сделав это, он прибавил, что ему как диктатору, имеющему всю власть над римским народом, подобает проявить заботу об этих детях и обеспечить исполнение воли их отца. Царство он отдал им обоим, а Арсиное и Птолемею Младшему, их сестре и брату, пожаловал Кипр. Страх настолько овладел Цезарем, что он не только ничего не отнял у египтян, но еще добавил им из своего. Таким образом он в тот момент водворил спокойствие»[109].

Однако для советников царя всё это было крайне невыгодно, и они вызвали в Александрию царское войско, которое осадило дворец Птолемеев и прилегающие кварталы, где ранее закрепился Цезарь со своими легионерами. Начались упорные бои, в ходе которых верх одерживали то римляне, то александрийцы. Клеопатра VII, влюбившаяся в Цезаря, была целиком на его стороне, чего нельзя было сказать о юном царе. В ходе последовавших переговоров Цезарь опрометчиво выдал Птолемея XIII царскому войску, и юноша немедленно возглавил борьбу против римлян. Только благодаря прибывшим подкреплениям Цезарь сумел прорвать блокаду, вступил в сражение с царской армией на реке Нил и разгромил основные силы юного царя 27 марта 47 года до н. э. Во время переправы через реку лодка Птолемея XIII перевернулась, и он утонул[110].

На египетский трон была возведена Клеопатра VII вместе со своим младшим братом Птолемеем XIV, от которого, впрочем, она впоследствии избавилась, отравив его. По словам Диона Кассия, «Цезарь покорил Египет, но не превратил его в римскую провинцию, а преподнес Клеопатре, ради которой вел войну с египтянами. Боясь, однако, как бы египтяне, отданные во власть женщины, не затеяли снова государственный переворот, и из опасения, что римляне разгневаются на него за связь с Клеопатрой, Цезарь приказал ей для видимости выйти замуж за ее другого брата, за Птолемея XIV, и на словах передал власть им обоим. На деле же Клеопатре предстояло править одной, ведь муж ее был еще ребенок, и ей благодаря благоволению Цезаря не было ни в чем преграды, так что под видом брака с братом она владела властью совместно с ним, а в действительности царствовала одна и жила с Цезарем»[111]. После окончания «Александрийской войны» любовный роман Цезаря и Клеопатры получил дальнейшее развитие. Впоследствии египетская царица даже родила от римского полководца сына, получившего имя Птолемей Цезарь (или Цезарион). В 44 году до н. э. он стал соправителем своей матери и получил царский титул — Птолемей XV.

Однако пока Цезарь, очарованный египетской царицей, отдыхал на берегах Нила, его противники в Риме вновь стали собираться с силами. Кроме того, большую угрозу представляли находившиеся в провинции Африка помпеянские легионы во главе со Сципионом. В Испании же взбунтовались бывшие легионы Помпея, ранее сдавшиеся Цезарю, и призвали к себе сыновей погибшего полководца. Наконец, боспорский царь Фарнак, сын понтийского царя Митридата VI Евпатора, вероломно захватил обширные территории в Малой Азии и стал угрожать римским интересам в этом регионе.

Первым противником, с которым решил покончить Цезарь, стал царь Фарнак. Переправившись в Малую Азию, римские войска 2 августа 47 года до н. э. в битве при Зеле полностью разгромил армию боспорского царя. Дион Кассий сообщает, что Фарнак, «потрясенный и напуганный гораздо более быстротой Цезаря, чем его войском, ещё до встречи с ним несколько раз посылал вперед вестников с предложением избежать битвы на любых условиях. Среди прочего Фарнак ставил себе в особую заслугу то, что не принял сторону Помпея, и рассчитывал склонить Цезаря к миру, поскольку тот торопился в Италию и в Африку; он надеялся после ухода Цезаря снова легко взяться за войну. Заподозрив это, Цезарь благосклонно принял первое и второе посольство, чтобы совсем неожиданно напасть на Фарнака, когда тот будет надеяться на мир. А когда прибыло третье посольство, Цезарь среди прочего стал обвинять Фарнака в том, что тот покинул благодетеля своего Помпея. Цезарь не стал медлить и в тот же день, как был, прямо с дороги вступил в схватку; некоторое время его теснила конница вместе с секироносцами, а затем он победил с помощью тяжеловооруженной пехоты. Фарнака, бежавшего к морю и затем пытавшегося силой пробиться на Боспор, задержали и убили. Цезарь понимал, что победа эта не слишком выдающаяся, однако она была совсем не похожа на другие, потому что в один и тот же день и час он пришел, увидел и победил врага. Всю добычу, хотя она была велика, он отдал воинам»[112]. Действительно, это была легкая победа, так что, упоминая о ней в письме к сенату, Цезарь лишь написал: «Пришел, увидел, победил»[113].

После разгрома Фарнака и улаживания дел на Востоке, Цезарь осенью 47 года до н. э. прибыл в Рим. Здесь он провел серию реформ, подавил мятеж нескольких легионов и отправил в отставку своих солдат (ветеранов), обещав после войны выплатить им щедрые награды и наделить земельными участками[114].

Собрав свежие силы, Цезарь уже в конце 47 года до н. э. высадился в провинции Африка. После нескольких месяцев боев он, наконец, полностью разбил легионы помпеянцев в сражении при Тапсе 6 апреля 46 года до н. э. Африка была целиком освобождена и перешла под контроль Цезаря. Поскольку на стороне помпеянцев воевал нумидийский царь Юба, его царство было упразднено, превратившись в римскую провинцию[115].

Возвратившись 25 июля 46 года до н. э. в Рим, Юлий Цезарь в начале августа торжественно отпраздновал четыре триумфа — галльский, египетский, понтийский и нумидийский[116]. Однако еще не все помпеянцы были побеждены. Два сына Помпея, Гней и Секст, собрали в Испании огромное войско, которое представляло большую угрозу для Рима. В этой ситуации Цезарь осенью 46 года до н. э. принял решение отправиться со своими легионами в испанские провинции. 17 марта 45 года до н. э. состоялась знаменитая битва при Мунде, в которой Цезарю удалось ценой неимоверных усилий одержать победу над Гнеем Помпеем-младшим[117]. По словам Аппиана, «когда войска пришли в столкновение, на армию Цезаря напал страх, а к страху присоединилась какая-то нерешительность. Цезарь умолял всех богов, простирая руки к небу, не пятнать этим одним сражением столько им совершённых блестящих подвигов, увещевал, обегая солдат, и, сняв шлем с головы, стыдил их в глаза, призывая их приостановить бегство. Но страх солдат нисколько не унимался, пока Цезарь сам, схватив щит одного из них и воскликнув вокруг него стоящим командирам: „Да станет это концом для меня — жизни, а для вас — походов“, — выбежал вперед из боевого строя навстречу врагам настолько далеко, что находился от них на расстоянии десяти футов. До двухсот копий было в него брошено, но от одних он отклонился, другие отразил щитом. Тут уже каждый из его полководцев, подбегая, становился рядом с ним, и всё войско бросилось в бой с ожесточением, сражалось весь день с переменным успехом, но к вечеру, наконец, одолело. Как передают, Цезарь сказал, что ему приходилось вести много битв за победу, но в этот день он вел битву за жизнь»[118].

Это была последняя военная кампания Гая Юлия Цезаря. В октябре 45 года до н. э. он вернулся в Рим, где торжественно отпраздновал испанский триумф. Цезарь стал фактически единоличным правителем Римского государства. В начале 44 года до н. э. сенат и народ провозгласили его пожизненным диктатором[119]. В Риме диктатором именовалось высшее должностное лицо с чрезвычайными полномочиями, назначавшееся на срок не более шести месяцев. Обычно диктатор назначался консулами (по указанию сената) только в чрезвычайных обстоятельствах, например, в условиях войны, грозившей нарушением территориальной целостности государства. Диктатор обладал практически неограниченной властью, и ему были обязаны беспрекословно подчиняться все магистраты. Он выбирал себе помощника (заместителя) — «начальника конницы». Появление же пожизненного диктатора было из ряда вон выходящим событием. Однако управлять на основе республиканских принципов той огромной средиземноморской империей, в которую превратилась Римская республика после присоединения к ней обширных территорий, завоеванных римскими полководцами, было уже невозможно.

Помимо «вечной» диктатуры, Цезарь стал обладателем титула «Отец Отечества», пожизненных полномочий народного трибуна и цензора, сана великого понтифика. Временное почетное воинское звание «император», ранее не дававшее никаких властных полномочий, стало его постоянным титулом, то есть теперь Цезарь рассматривался как постоянный носитель «империя» — высшей военно-административной власти, и стал именоваться «Император Гай Юлий Цезарь». Месяц «квинтилий», в котором он родился, был переименован в его честь в «июль». Сама особа Цезаря объявлялась священной и неприкосновенной и т. п. Несколько раз соратники даже пытались провозгласить его царем, но он с возмущением отказывался. Возможно, диктатор лукавил и выжидал подходящего случая, когда это можно будет сделать без ущерба для своего авторитета, поскольку титул царя ассоциировался у римлян с крайней тиранией[120]. Тем не менее хорошо известно, что Цезарь предпринимал определенные шаги к обожествлению своей особы, настойчиво развивая идею о том, что родоначальницей рода Юлиев была не кто иная, как сама богиня Венера, и, в соответствии с этим, он является ее прямым потомком. Носил Цезарь и подобающее одеяние, подчеркивающее его высокое положение: пурпурное одеяние триумфатора, лавровый венок, красного цвета «царские» сапоги. В связи со всем этим, враги Цезаря распускали упорные слухи, что его провозглашение царем неминуемо, особенно в преддверии грандиозного похода против Парфии, задуманного диктатором. Как пишет Аппиан, даже «распространился слух, что Сивиллины книги предсказывают: парфяне не раньше будут побеждены римлянами, как против них будет воевать царь»[121].

Абсолютная власть Цезаря не нравились многим представителям римской политической элиты. Весной 44 года до н. э. против диктатора был организован заговор. Лидерами заговорщиков стали Гай Кассий Лонгин (86–42), Марк Юний Брут (85–42) и Децим Юний Брут (84–43). Они считали своим идейным вдохновителем Цицерона, боровшегося с Катилиной, и наивно полагали, что убийство «тирана» Цезаря приведет к полному восстановлению республиканского строя[122].

На 15 марта 44 года до н. э. в курии Помпея было назначено очередное заседание римского сената. Заговорщики выбрали именно этот день для покушения на Цезаря, поскольку вскоре он собирался уехать в Грецию для финальной подготовки парфянского похода. Но их замысел едва не сорвался, так как диктатор, встревоженный многочисленными и весьма зловещими предзнаменованиями, решил остаться дома. Тогда Децим Брут, проявив недюжинное коварство, пришел домой к Цезарю и уговорил его отправиться в сенат. По пути Цезаря попытались предупредить о заговоре и даже вручили свиток с доносом на заговорщиков, но диктатор не успел его прочитать. Кроме того, по свидетельству Плутарха, «какой-то гадатель предсказал Цезарю, что в тот день месяца марта, который римляне называют идами, ему следует остерегаться большой опасности. Когда наступил этот день, Цезарь, отправляясь в сенат, поздоровался с предсказателем и шутя сказал ему: „А ведь мартовские иды наступили!“, на что тот спокойно ответил: „Да, наступили, но не прошли!“»[123].

Войдя в курию Помпея, где должно было состояться заседание сената, Цезарь направился к своему креслу. Марка Антония, ближайшего соратника Цезаря и консула 44 года до н. э., Децим Брут нарочно задержал на улице, вступив с ним в длительный разговор. Как пишет Плутарх, «при входе Цезаря сенат поднялся с места в знак уважения. Заговорщики же, возглавляемые Брутом, разделились на две части: одни стали позади кресла Цезаря, другие вышли навстречу, чтобы вместе с Туллием Кимвром (Луций Тиллий Цимбр. — М. Б.) просить за его изгнанного брата; с этими просьбами заговорщики провожали Цезаря до самого кресла. Цезарь, сев в кресло, отклонил их просьбы, а когда заговорщики приступили к нему с просьбами, ещё более настойчивыми, выразил каждому из них свое неудовольствие. Тут Туллий схватил обеими руками тогу Цезаря и начал стаскивать её с шеи, что было знаком к нападению. Каска первым нанес удар мечом в затылок; рана эта, однако, была неглубока и не смертельна: Каска, по-видимому, вначале был смущен дерзновенностью своего ужасного поступка. Цезарь, повернувшись, схватил и задержал меч. Почти одновременно оба закричали: раненый Цезарь по-латыни — „Негодяй Каска, что ты делаешь?“, а Каска по-гречески, обращаясь к брату, — „Брат, помоги!“ Непосвященные в заговор сенаторы, пораженные страхом, не смели ни бежать, ни защищать Цезаря, ни даже кричать. Все заговорщики, готовые к убийству, с обнаженными мечами окружили Цезаря: куда бы он ни обращал взор, он, подобно дикому зверю, окруженному ловцами, встречал удары мечей, направленные ему в лицо и в глаза, так как было условлено, что все заговорщики примут участие в убийстве и как бы вкусят жертвенной крови. Поэтому и Брут нанес Цезарю удар в пах. Некоторые писатели рассказывают, что, отбиваясь от заговорщиков, Цезарь метался и кричал, но, увидев Брута с обнаженным мечом, накинул на голову тогу и подставил себя под удары. Либо сами убийцы оттолкнули тело Цезаря к цоколю, на котором стояла статуя Помпея, либо оно там оказалось случайно. Цоколь был сильно забрызган кровью. Можно было подумать, что сам Помпей явился для отмщенья своему противнику, распростертому у его ног, покрытому ранами и еще содрогавшемуся»[124].

Марку Бруту после убийства Цезаря не удалось выступить перед сенаторами, которые в панике разбежались из курии Помпея. Тогда заговорщики с криками, что они убили тирана и вернули римлянам свободу, ринулись на форум, но затем, испугавшись, что за ними никто не последовал, укрепились с отрядами преданных рабов и гладиаторов на Капитолии. В городе начались сумятица и неразбериха, люди не понимали, что происходит, и стремились укрыться в своих домах. Когда на следующий день 16 марта к заговорщикам присоединились некоторые сенаторы, Марк Брут спустился с Капитолия и выступил перед толпой на форуме с пламенной речью, призывая восстановить подлинно республиканское правление. Но его речь не встретила сочувствия у растерянного народа, и смущенный Брут вновь скрылся с товарищами на Капитолии[125]. Тем не менее к заговорщикам неожиданно примкнул Публий Корнелий Долабелла (76–43) — один из лидеров цезарианцев, консул-суффект 44 года до н. э.

Консул Марк Антоний (83–30) и начальник конницы Марк Эмилий Лепид (90–12) хотели немедленно отомстить за убийство диктатора, но побоялись, что сенат встанет на сторону заговорщиков. После переговоров между ними и сторонниками заговорщиков было решено созвать сенат и совместно решить все вопросы. Однако уже к утру 16 марта Лепид ввел в Рим верные ему войска и занял форум[126].

17 марта в храме богини Земли открылось заседание сената, но заговорщики на него не явились. Тем не менее их сторонники внесли предложение объявить Цезаря тираном и наградить его убийц. Однако Марк Антоний, внимательно следивший за ходом заседания, внезапно взял слово и заявил, что коль скоро Цезарь будет объявлен тираном, то необходимо отменить все его законы, назначения и имущественные пожалования. Его слова резко охладили пыл сенаторов, поддерживавших заговорщиков. Антоний прекрасно знал, что очень многие из них получили свои должности как раз из рук «тирана» и, безусловно, не захотят с ними расставаться. Пока сенаторы спорили, у храма богини Земли собралась огромная толпа, требовавшая мести за убийство Цезаря, и Марку Антонию пришлось на время покинуть заседание, чтобы успокоить народ. В итоге сенат, по предложению Цицерона, выработал компромиссное решение, устроившее всех: амнистировать заговорщиков, но не объявлять Цезаря тираном, не одобрять его убийство, оставить в силе все его распоряжения, причем не только уже обнародованные, но и содержащиеся в его бумагах, а тело диктатора торжественно захоронить на Марсовом поле[127].

По требованию Луция Кальпурния Пизона, тестя Цезаря, 19 марта было оглашено завещание покойного диктатора, хранившееся у весталок — жриц римской богини Весты. Особа весталок была священна и неприкосновенна, поэтому им очень часто передавали на хранение ценные документы, в том числе завещания. В своем завещании Цезарь, помимо всего прочего, объявлял главным наследником Гая Октавия, внука своей сестры, усыновлял его и передавал ему свое имя. Народу он завещал свои сады за Тибром и по 300 сестерциев каждому гражданину[128]. То, что в завещании был упомянут Децим Брут, один из убийц Цезаря, вызвало явное возмущение граждан и сильно поколебало авторитет заговорщиков.

Похороны Юлия Цезаря состоялись 20 (или 22) марта 44 года до н. э. По сообщению Светония, «вместо похвальной речи консул Антоний объявил через глашатая постановление сената, в котором Цезарю воздавались все человеческие и божеские почести, затем клятву, которой сенаторы клялись все блюсти жизнь одного, и к этому прибавил несколько слов от себя. Погребальное ложе принесли на форум должностные лица этого года и прошлых лет. Одни предлагали сжечь его в храме Юпитера Капитолийского, другие — в курии Помпея, когда внезапно появились двое неизвестных, подпоясанные мечами, размахивающие дротиками, и восковыми факелами подожгли постройку. Тотчас окружающая толпа принялась тащить в огонь сухой хворост, скамейки, судейские кресла, и всё, что было принесенного в дар. Затем флейтисты и актеры стали срывать с себя триумфальные одежды, надетые для такого дня, и, раздирая, швыряли их в пламя; старые легионеры жгли оружие, которым они украсились для похорон, а многие женщины — свои уборы, что были на них, буллы и платья детей»[129]. Затем разъяренный народ с факелами кинулся к домам заговорщиков и попытался поджечь их. По ошибке был убит встретившийся на пути толпы поэт Гай Гельвий Цинна, которого спутали с истинным заговорщиком Луцием Корнелием Цинной[130]. Испуганные неутихающим народным буйством, многие заговорщики в конце марта — начале апреля спешно покинули Рим и бежали: Децим Брут — в Цизальпинскую Галлию, ранее назначенную ему по приказу Цезаря, Тиллий Цимбр — в Вифинию, Требоний — в Азию, а Марк Брут и Кассий — в италийские поместья своих друзей[131].

Марк Антоний как самый близкий соратник Цезаря решил занять место погибшего. Еще в ночь с 15 на 16 марта он распорядился перенести к себе домой архив Цезаря, содержавший важные секретные документы, а также все денежные суммы, хранившиеся у диктатора. От имени Цезаря Антоний стал издавать многочисленные законы, якобы найденные среди бумаг покойного, отдавать распоряжения и назначать своих людей на высшие должности. Он пытался руководить Римским государством единолично и даже заставил сенат разрешить ему иметь личную охрану, численность которой довел до шести тысяч человек[132]. Однако в сенате были сильны позиции сторонников заговорщиков, и Антоний не мог с этим не считаться. Он пытался сблизиться с оппозицией, дабы перетянуть весь сенат на свою сторону. Так, например, он утвердил распределение провинций на 44 и 43 годы до н. э., якобы в полном соответствии с указаниями покойного Цезаря, и в числе наместников оказались некоторые из убийц Цезаря. Кроме того, Антоний предложил вызвать из Испании Секста Помпея (сына погибшего Гнея Помпея Магна), являвшегося кровным врагом Цезаря, и передать ему командование римским флотом, а также выплатить компенсацию за конфискованное имущество отца[133]. Тем не менее заручиться полным расположением сенаторов Антонию так и не удалось. Поэтому в апреле 44 года до н. э. он отправился в Южную Италию, чтобы призвать в Рим находившихся там ветеранов Цезаря и тем самым укрепить свое положение.

В конце апреля 44 года до н. э. в Рим прибыл Гай Октавий Фурин (63 до н. э. — 14 н. э.) — наследник Юлия Цезаря, будущий император Август. Отец его, тоже Гай Октавий, римский сенатор, происходил из старинной и богатой всаднической семьи. Прожил он недолго и умер в 59 (или 60) году до н. э. в возрасте сорока двух лет, возвращаясь из Македонии, наместником которой он являлся, так и не успев выдвинуть свою кандидатуру на консульство. Его жена Атия, мать Августа, была дочерью Юлии, родной сестры Гая Юлия Цезаря. После смерти своего мужа она через некоторое время вступила в новый брак, и у четырехлетнего Гая Октавия появился отчим — консуляр Луций Марций Филипп[134]. Октавий с детства пользовался особым вниманием со стороны своего двоюродного деда Юлия Цезаря, который пристально следил за развитием мальчика и постепенно привлекал его к политической жизни, назначал на небольшие государственные должности, например, ввел в коллегию жрецов-понтификов[135].

Как уже говорилось, к середине 44 года до н. э. Цезарь планировал военный поход против Парфии и для этой цели приказал собрать в Греции около шестнадцати легионов и более десяти тысяч всадников. Октавия Цезарь отправил в эпирский городок Аполлонию, где находился экспедиционный штаб, чтобы юноша готовился к парфянскому походу и посвящал свой досуг занятиям и тренировкам. Вместе с Октавием в Аполлонию отправились его близкие друзья детства, в том числе Марк Випсаний Агриппа (63–12) и Квинт Сальвидиен Руф (?—40)[136].

Узнав о смерти Цезаря, восемнадцатилетний Октавий, посовещавшись с друзьями, отправился с небольшой свитой в Италию. Высадившись в порту маленького городка Лупии (современный Лечче) в Калабрии, он узнал все подробности об убийстве Цезаря и о содержании его завещания. Затем Октавий прибыл в Брундизий, где его горячо приветствовали стоявшие здесь легионы. В соответствии с завещанием он принял новое имя — Гай Юлий Цезарь Октавиан[137]. Последнее прозвище, являвшееся измененным вариантом его родового имени (Октавий), указывало на усыновление.

Надо сказать, что и мать, и отчим Октавиана в своих письмах к нему категорически настаивали, чтобы он отказался от опасного наследства и имени Цезаря, удалился в частную жизнь, но юноша всё же решил по-своему[138]. Согласно преданию, сохранившемуся у Светония, «в бытность свою в Аполлонии он поднялся с Агриппой на башню к астрологу Феогену. Агриппа обратился к нему первый и получил предсказание будущего великого и почти невероятного; тогда Август (то есть Октавий. — М. Б.) из стыда и боязни, что его доля окажется ниже, решил скрыть свой час рождения и упорно не хотел его называть. Когда же после долгих упрашиваний он нехотя и нерешительно назвал его, Феоген вскочил и благоговейно бросился к его ногам»[139]. Следовательно, римляне допускали, что Октавий ещё в юности получил недвусмысленное указание на свое великое будущее.

Из Брундизия Октавиан отправился в апреле в Неаполь, а затем к Цицерону, который в это время находился на своей вилле близ Путеол. Цицерон имел с ним, а также с его отчимом Луцием Марцием Филиппом и зятем Гаем Клавдием Марцеллом, долгий и обстоятельный разговор о вступлении в наследство. Октавиан вел себя так обходительно и подобострастно[140], что ему удалось ввести в заблуждение даже такого прожженного политика, как Цицерон. Полностью уверенный, что Октавиан на его стороне, Цицерон пообещал ему свою поддержку в сенате и народном собрании в обмен на защиту от Антония. По мнению Плутарха, «Цицерона сблизила с Цезарем прежде всего ненависть к Антонию, а затем собственная натура, столь жадная до почестей. Он твердо рассчитывал присоединить к своему опыту государственного мужа силу Цезаря, ибо юноша заискивал перед ним настолько откровенно, что даже называл отцом»[141].

Заручившись, благодаря содействию своих родственников, поддержкой Цицерона и стоявших за ним заговорщиков, желавших столкнуть его с Антонием, Октавиан в конце апреля отправился в Рим вместе со свитой сопровождавших его цезарианцев. В соответствии с правилами того времени он явился к претору Гаю Антонию, брату Марка Антония, и заявил о принятии наследства Цезаря. 9 мая 44 года до н. э. Октавиан был представлен народному собранию трибуном Луцием Антонием (другим братом Марка Антония) и произнес небольшую речь о своем вступлении в наследство, а также торжественно обещал безотлагательно выплатить народу по 300 сестерциев в соответствии с завещанием Цезаря[142]. После этого он решил добиться аудиенции у консула Марка Антония, который, желая унизить юношу, заставил его долго ждать приема у ворот. Когда же Октавиан, наконец, встретился с Антонием, то стал укорять его за потворство убийцам Цезаря, а затем потребовал вернуть деньги из запасов диктатора. В ответ Антоний нагрубил Октавиану, заявив, что не обязан перед ним отчитываться, что власть путем завещания не передается и что все деньги Цезаря давным-давно потрачены на политические нужды[143]. Расстались они уже непримиримыми врагами.

Поскольку денег для раздачи народу Октавиан достать не смог, он продал всё свое имущество, в том числе унаследованное от отца, а также имущество матери, отчима и родственников, чтобы, согласно завещанию Цезаря, раздать каждому римлянину по 300 сестерциев[144]. Антоний же стал всячески препятствовать официальному оформлению усыновления Октавиана покойным Цезарем, а также начал распространять по Риму порочащие юношу слухи[145]. Одновременно в город стали стекаться толпы ветеранов — сторонников Октавиана, требовавших мести за смерть Цезаря. Всё это во многом способствовало росту популярности Октавиана среди народа.

Чтобы упрочить свои позиции, 3 июня 44 года до н. э. Антоний провел через народное собрание закон, предоставлявший ему пятилетнее наместничество в Цизальпинской Галлии и Иллирике в обмен на закрепленную за ним ранее Македонию. Однако Децим Брут, уже ранее получивший власть над Цизальпинской Галлией, отказался передать провинцию Антонию даже в обмен на Македонию. Сторонники заговорщиков не доверяли Антонию, хотя он всячески препятствовал Октавиану во всех его начинаниях. Например, он не позволил ему выставить на празднествах в честь Венеры золотое кресло и венок в честь покойного диктатора. Цезарианцы же неоднократно пытались примирить своих лидеров, но безрезультатно. Окончательный разрыв отношений произошел, когда Антоний сорвал попытку Октавиана стать народным трибуном[146].

На фоне раздоров между лидерами цезарианцев республиканцы наращивали свои силы и влияние. Их вожаком стал Цицерон, который полностью одобрял убийство Цезаря и активно поддерживал его убийц. В конце лета 44 года до н. э. Децим Брут продолжал контролировать Цизальпинскую Галлию, Марк Брут в конце августа отправился в Македонию, а Кассий — в Сирию, где находились собранные для парфянского похода Цезаря легионы. Хотя летом сенат отдал Кассию и Бруту в управление Кирену и Крит (взамен Сирии и Македонии, выделенных им еще покойным Цезарем, но затем переданных Долабелле и Марку Антонию), они проигнорировали эти назначения, поскольку посчитали данные провинции ничтожными[147].

Первого сентября 44 года до н. э. состоялось заседание сената, на котором, по предложению Антония, было принято решение о том, чтобы ко всем общественным празднествам и молебнам прибавлялось теперь по одному дню в честь Гая Юлия Цезаря. Это стало важным шагом к обожествлению покойного диктатора. Цицерон отказался присутствовать на этом заседании, сославшись на недомогание. Антоний воспринял отказ Цицерона как личное оскорбление и в бешенстве публично пригрозил знаменитому оратору, что силой заставит его прийти на заседание или прикажет уничтожить его дом. Это были только слова, но, узнав о них, Цицерон оскорбился и пришел к выводу, что настало время вступить в открытую борьбу против Антония. В течение следующих нескольких месяцев Цицерон нападал на консула в сенате с разгромными речами — «филиппиками» (по образцу речей афинского оратора Демосфена против царя Филиппа Македонского), в которых обвинял его во многих, по большей части надуманных злодеяниях, издевался над ним, выставляя пьяницей и развратником. Первая «филиппика» Цицерона прозвучала в стенах сената уже 2 сентября. В ответных речах Антоний яростно защищался от нападок Цицерона, но не добился никакого эффекта, так как общественное мнение было на стороне прославленного оратора[148].

Поскольку сенат отвернулся от него, Марк Антоний понял, что столкновение с республиканцами неизбежно, и начал собирать войска. В октябре 44 года до н. э. к нему из Македонии должны были прибыть четыре легиона, и он отправился встречать их в Брундизий. Одновременно Октавиан тоже решил покинуть Рим и направился со своими соратниками в Кампанию вербовать ветеранов Цезаря и набирать армию[149].

Приехав в Брундизий, Антоний вступил в конфликт с прибывшими из Македонии легионами, так как ему не удалось договориться с ними о размере денежного вознаграждения. Лишь увеличив сумму оплаты, он избежал вооруженного восстания. Октавиану же, благодаря щедрым денежным раздачам, удалось навербовать около трех тысяч ветеранов Цезаря в Кампании[150].

Собрав свои легионы, Антоний двинулся к Риму. В этой критической ситуации Октавиан немедленно обратился к Цицерону, известив его о действиях Антония. Юноша буквально забрасывал письмами старого политика, спрашивая, что ему следует делать. Хотя Цицерон находился в замешательстве, он все же посоветовал Октавиану тоже повести армию на Рим. При этом Октавиан продолжал вербовать легионеров через собственных агентов, сделав своей военной ставкой город Арретий[151].

Октавиану удалось опередить Антония, и 10 ноября 44 года до н. э. он со своей новой армией первым вступил в столицу. На форуме Октавиан обратился с речью к ветеранам Цезаря, и попытался склонить их к борьбе против Антония. Однако большинство ветеранов не захотели откликнуться на этот призыв, желая его примирения с консулом, и юному полководцу пришлось покинуть Рим. Взбешенный поведением «дерзкого мальчишки» Октавиана, Антоний прибыл в столицу в конце ноября. Он намеревался немедленно выступить против зарвавшегося юноши в сенате и объявить его вне закона. Однако при входе в сенат ему донесли, что два его легиона перешли на сторону Октавиана. Не желая потерять оставшиеся войска, Антоний спешно оставил Рим и со своими легионами 28 ноября отправился в Цизальпинскую Галлию[152].

Децим Брут отказался подчиниться Антонию и передать ему провинцию. Собрав все свои легионы, он укрылся в хорошо укрепленном городе Мутина (современная Модена), который Антоний подверг осаде в декабре 44 года до н. э. Ситуация в Римской республике накалилась до предела. Западные римские провинции контролировали цезарианцы. Так, например, Лепиду подчинялись Нарбонская Галлия и Ближняя Испания, Азинию Поллиону — Дальняя Испания, Мунацию Планку — Трансальпинская Галлия[153]. Восточные же провинции захватили республиканцы: Марк Брут оккупировал Македонию, а Кассий активно завоевывал Сирию.

Чтобы продолжить борьбу против Антония, Октавиану необходима была не только армия, но и легальное положение. Ведь он продолжал оставаться частным лицом, фактически незаконно навербовавшим армию. 1 января 43 года до н. э. началось судьбоносное заседание сената, которое длилось три дня. Цицерон настоятельно требовал объявить Антония врагом отечества. Однако из-за противодействия сторонников Антония в сенате это предложение не прошло. Тем не менее, было решено отказать Антонию в передаче ему провинции Цизальпинская Галлия и одобрить все действия Децима Брута. Кроме того, Октавиан по предложению поддерживавшего его Цицерона получил сенаторское достоинство, был возведен в ранг пропретора и получил право на десять лет раньше срока добиваться высших магистратур[154]. Поскольку он приобрел официальные полномочия, его частная армия превратилась в государственную.

Кроме того, сенат решил отправить к Антонию посольство, чтобы уговорить его отказаться от Цизальпинской Галлии в обмен на Македонию. В феврале 43 года до н. э. с ним были проведены переговоры, которые, к сожалению, закончились безрезультатно. Тогда сенат официально послал на помощь Дециму Бруту армию под руководством консулов 43 года до н. э. Авла Гирция и Гая Вибия Пансы. Вместе с ними сенат отправил и Октавиана, который был вынужден передать несколько своих легионов под командование консулов[155]. Началась новая гражданская война.

Четырнадцатого апреля 43 года до н. э. состоялось первое сражение у Галльского Форума (современный Кастельфранко-Эмилия), недалеко от Мутины. Республиканские войска нанесли значительный урон армии Антония, но консул Панса получил смертельное ранение и вскоре умер. 21 апреля во втором сражении у Мутины Антоний потерпел сокрушительное поражение и с остатками армии отступил в Нарбонскую Галлию. Однако в бою погиб второй консул Авл Гирций, и Октавиан оказался единственным командующим большой республиканской армией[156].

В Риме республиканцы торжествовали победу. По решению сената Антоний был объявлен «врагом отечества», за Марком Брутом окончательно закреплялась провинция Македония, за Кассием — Сирия, а Сексту Помпею передавалось командование флотом. Децим Брут получил триумф, а Октавиан, к своему огорчению, — только овацию («малый триумф»). Сенат также предписал Октавиану передать свои войска Дециму Бруту, который должен был настигнуть и уничтожить отступавшие легионы Антония. Однако Октавиан был этим оскорблен и категорически отказался выполнять этот приказ, заявив, что его солдаты не желают служить убийце Цезаря. Октавиан прекрасно понимал, что теперь, когда Антоний повержен, сенат будет пытаться отстранить его от власти, лишить республиканской армии и уничтожить[157].

Двадцать девятого мая 43 года до н. э. Антоний с остатками своих легионов подошел к военному лагерю Лепида в Нарбонской Галлии. Он легко склонил его воинов на свою сторону, хотя Лепид и пытался противодействовать этому. В результате переговоров полководцы объединили свои легионы, и Антоний встал во главе достаточно большой армии. Легионеры Децима Брута, преследуемые Антонием, стали массово переходить на сторону цезарианцев, вследствие чего Децим был вынужден бежать из Галлии и по дороге был убит варварами по приказу Антония[158].

В этой ситуации сенат вновь задумал использовать легионы Октавиана против Антония и Лепида. Однако солдаты Октавиана отказались воевать с бывшими соратниками Юлия Цезаря. Понимая, что сенат мечтает избавиться от него, Октавиан решил пойти на переговоры с Антонием и Лепидом. Но сперва ему нужно было укрепить свой статус, и поэтому он стал претендовать на вакантную должность консула. Чтобы склонить сенат на свою сторону, необходимо было заручиться поддержкой Цицерона. Плутарх пишет, что Октавиан «убеждал Цицерона домогаться консульства для них обоих вместе, заверяя, что, получив власть, править Цицерон будет один, руководя каждым шагом мальчика, мечтающего лишь о славе и громком имени. Цезарь (то есть Октавиан. — М. Б.) и сам признавал впоследствии, что, боясь, как бы войско его не было распущено и он не остался в одиночестве, он вовремя использовал в своих целях властолюбие Цицерона и склонил его искать консульства, обещая свое содействие и поддержку на выборах. Эти посулы соблазнили и разожгли Цицерона, и он, старик, дал провести себя мальчишке — просил за него народ, расположил в его пользу сенаторов»[159].

Тем не менее сенат яростно сопротивлялся, поскольку в силу юного возраста Октавиан никак не мог претендовать на высшую государственную должность. Тогда в середине июля 43 года до н. э. в Рим прибыли центурионы Октавиана и в грубой форме потребовали от сената консульской должности для него. Поскольку испуганные сенаторы тянули время и медлили с ответом, «центурион Корнелий, глава посольства, откинув плащ и показав на рукоять меча, сказал в глаза сенаторам: „Вот кто сделает его консулом, если не сделаете вы!“»[160]. Однако даже после такой демонстрации силы сенат ответил решительным отказом. Тогда взбешенные легионеры потребовали, чтобы Октавиан повел их на Рим. В городе началась паника, сенат спешно объявил набор в армию, и ему даже удалось вызвать несколько легионов из Африки, которые, впрочем, сразу же перешли на сторону Октавиана[161].

Без всякого сопротивления Октавиан вступил в Рим. 19 августа 43 года до н. э., в возрасте почти двадцати лет, он и его родственник Квинт Педий были провозглашены консулами. Кроме того, был утвержден закон об усыновлении Октавиана Юлием Цезарем, и юный консул уже официально стал именовать себя Гаем Юлием Цезарем Октавианом. Против убийц Цезаря начались судебные процессы, все они были лишены «воды и огня», то есть объявлены вне закона. Были отменены все решения сената против Антония и Лепида, а также против Долабеллы (посмертно). После этого Октавиан решил, наконец, примириться с Антонием и со своими легионами покинул Рим[162].

Поздней осенью 43 года до н. э. Антоний, Октавиан и Лепид встретились близ Бононии (современная Болонья), на маленьком островке посреди реки Лавинии, и на виду у войск совещались три дня подряд. В итоге был сформирован «второй триумвират»: комиссия трех мужей «для устройства и приведения в порядок государства»[163]. Соглашение триумвиров, утвержденное народом и сенатом, стало законом 27 ноября 43 года до н. э. По нему триумвиры на пять лет получали фактически неограниченную власть над Римским государством с правом издавать любые законы, назначать магистратов, вводить любые налоги, вершить верховный суд и т. п. Октавиан сложил свои консульские полномочия, дабы не выделяться среди триумвиров. Все провинции они поделили между собой: Октавиан получил Африку, Нумидию, Сардинию и Сицилию, Антонию отошла Цизальпинская и Трансальпинская Галлия, Лепиду — вся Испания и Нарбонская Галлия. Антоний и Октавиан должны были вести войну против Брута и Кассия, а Лепид оставался управлять Римом и Италией. Кроме того, Октавиан в знак примирения и установления родственных связей женился на падчерице Антония Клодии. Для того чтобы наделить своих ветеранов земельными участками, триумвиры постановили отобрать землю у жителей восемнадцати крупнейших италийских городов[164].

Триумвиры решили также избавиться от всех своих политических противников. С этой целью были составлены проскрипционные списки, в которые включили около трехсот сенаторов и свыше двух тысяч всадников, подлежащих уничтожению. По словам Плутарха, «самый ожесточенный раздор между ними вызвало имя Цицерона: Антоний непреклонно требовал его казни, отвергая в противном случае какие бы то ни было переговоры, Лепид поддерживал Антония, а Цезарь (то есть Октавиан. — М. Б.) спорил с обоими… Рассказывают, что первые два дня Цезарь отстаивал Цицерона, а на третий сдался и выдал его врагам. Взаимные уступки были таковы: Цезарь жертвовал Цицероном, Лепид — своим братом Павлом, Антоний — Луцием Цезарем, дядею со стороны матери. Так, обуянные гневом и лютой злобой, они забыли обо всем человеческом или, говоря вернее, доказали, что нет зверя свирепее человека, если к страстям его присоединяется власть»[165]. За голову каждого проскрибированного триумвиры обещали щедрую награду: для свободного — деньги, для раба — деньги, свободу и гражданские права. Люди, которые попытаются скрывать осужденных, должны были караться смертью. Поскольку триумвиры отчаянно нуждались в денежных средствах, все имущество проскрибированных конфисковывалось в их пользу. Поэтому в списки попали не только их непосредственные враги, но и просто богатые люди, владельцы красивых вилл и особняков[166].

После обнародования проскрипционных списков по всей Италии началась настоящая охота за людьми. По свидетельству Аппиана, «отсекали головы, чтобы их можно было представить для получения награды, происходили позорные попытки к бегству, переодевания из прежних пышных одежд в непристойные. Одни спускались в колодцы, другие — в клоаки для стока нечистот, третьи — в полные копоти дымовые трубы под кровлею; некоторые сидели в глубочайшем молчании под сваленными в кучу черепицами крыши. Боялись не меньше, чем убийц, одни — жен и детей, враждебно к ним настроенных, другие — вольноотпущенников и рабов, третьи — своих должников или соседей, жаждущих получить поместья. <…> Впрочем, в некоторых случаях в не меньшей степени проявлялось рвение и мужество жен, детей, братьев и рабов, старавшихся спасти обреченных и придумывавших многочисленные для этого средства или погибавших вместе с ними, когда предпринятые меры не удавались. Некоторые убивали себя над трупами погибших»[167].

Проскрипции ужаснули республиканцев. Марк Брут и Гай Кассий стали собирать войска и деньги для борьбы с триумвирами. Секст Помпей не только захватил Сицилию, но и укрывал у себя беглых рабов и проскрибированных, из которых сформировал армию. Он специально посылал свои военные корабли курсировать вдоль берегов Италии, чтобы они брали на борт людей, искавших спасения от карающей руки триумвиров[168].

Особенно печальной была участь Цицерона, который погиб 7 декабря 43 года до н. э. в своем имении близ Кайеты (современная Гаэта). По свидетельству Плутарха, его убийцами стали «центурион Геренний и военный трибун Попилий, которого Цицерон когда-то защищал от обвинения в отцеубийстве. Найдя двери запертыми, они вломились в дом силой, но Цицерона не нашли, а все, кто был внутри, твердили, что знать ничего не знают, и лишь какой-то юнец, по имени Филолог, получивший у Цицерона благородное воспитание и образование, вольноотпущенник его брата Квинта, шепнул трибуну, что носилки глухими тенистыми дорожками понесли к морю. Захватив с собою нескольких человек, трибун поспешил к выходу из рощи окольным путем, а Геренний бегом бросился по дорожкам. Цицерон услыхал топот и приказал рабам остановиться и опустить носилки на землю. Подперев, по своему обыкновению, подбородок левою рукой, он пристальным взглядом смотрел на палачей, грязный, давно не стриженный, с иссушенным мучительной заботою лицом, и большинство присутствовавших отвернулось, когда палач подбежал к носилкам. Цицерон сам вытянул шею навстречу мечу, и Геренний перерезал ему горло. Так он погиб на шестьдесят четвертом году жизни. По приказу Антония, Геренний отсек ему голову и руки, которыми он писал „Филиппики“ <…> Антоний проводил выборы должностных лиц, когда ему сообщили, что эта кровавая добыча доставлена в Рим; увидав её собственными глазами, он воскликнул: „Теперь казням конец!“ Голову и руки он приказал выставить на ораторском возвышении, над корабельными носами (то есть рострами. — М. Б.), — к ужасу римлян, которым казалось, будто они видят не облик Цицерона, но образ души Антония»[169].

Первого января 42 года до н. э. триумвиры, сенат и все римские магистраты принесли торжественную присягу на верность делам Гая Юлия Цезаря. По закону Руфрена Цезарь был причислен к богам римского пантеона, а на форуме было постановлено воздвигнуть его храм[170]. Октавиан же, соответственно, стал «сыном божественного Юлия».

Глава третья. Военный трибун

Как уже говорилось, Гораций еще в 46/45 году до н. э. уехал учиться в Афины и в момент убийства Гая Юлия Цезаря находился именно там. Он не мог или не решился вернуться в Италию и, вероятно, тревожился за судьбу своего отца, оставшегося на охваченной гражданскими распрями родине.

В конце лета 44 года до н. э. Марк Брут и Гай Кассий покинули Италию и отправились в Афины. Вот что пишет об этом Плутарх: «Из Элеи Брут поплыл в Афины. Народ приветствовал его не только восторженными криками на улицах, но и особыми постановлениями Собрания. Поселившись у одного из своих гостеприимцев, Брут ходил слушать академика Феомнеста и перипатетика Кратиппа и, занимаясь с ними философией, казалось, с головою был погружен в науку, но между тем, исподволь, вел приготовления к войне. Он отправил в Македонию Герострата, чтобы расположить в свою пользу начальников тамошних войск, и сплачивал вокруг себя молодых римлян, которые учились в Афинах. Среди них был и сын Цицерона. Брут расхваливал его на все лады и говорил, что и во сне, и наяву восхищается редкостным благородством юноши и его ненавистью к тирании»[171].

Среди обучавшихся в ту пору в Афинах представителей римской «золотой молодежи», многих из которых Бруту удалось привлечь на свою сторону, оказался и Гораций. Таким образом он попал в блестящую компанию отпрысков весьма известных аристократов — это были сыновья Катона, Лукулла, Гортензия, Цицерона и проч.[172]

Светоний сообщает, что, «будучи вызван во время филиппийской войны (то есть войны между триумвирами и республиканцами. — М. Б.) командующим Марком Брутом, Гораций дослужился в ней до звания войскового трибуна»[173]. Многие ученые полагают, что Брут назначил Горация на эту высокую должность из-за недостатка в его армии высокообразованных людей, способных занять офицерские должности. Брут и Гораций могли сблизиться также на почве общих интересов и личных симпатий. «Первым я Рима мужам на войне полюбился и дома», — писал позднее Гораций, явно намекая на лидера республиканцев[174]. По словам Плутарха, Брута «за его нравственную высоту ценил народ, любили друзья, уважала знать, и даже враги не питали к нему ненависти, ибо он был на редкость мягок и великодушен, неподвластен ни гневу, ни наслаждению, ни алчности и с непреклонною твердостью держался своего мнения, отстаивая добро и справедливость. Всего более, однако, славе и влиянию Брута способствовала вера в чистоту его намерений»[175]. Кроме того, Брут прославился как отличный оратор, неплохой прозаик и поэт[176], а молодой Гораций был прекрасно образован и весьма начитан.

Итак, будущий поэт вступил в формирующуюся армию Брута и, возможно, на протяжении следующих двух лет (с сентября 44 по октябрь 42 года до н. э.) входил в ближайшее окружение своего нового покровителя. Позднее он с грустью напишет:

Но оторвали от мест меня милых годины лихие:

К брани хотя и негодный, гражданской войною и смутой

Был вовлечен я в борьбу непосильную с Августа дланью[177].

Светоний указывает, что Гораций не сразу был назначен военным трибуном, а только после того, как «дослужился» (или «заслужил»). На каком этапе войны это произошло, и за какие заслуги он получил звание — неизвестно.

Что же представляла собой римская армия в середине I века до н. э.?

Основой армии был легион, формировавшийся из тяжеловооруженной пехоты. Численность легиона в различные периоды римской истории колебалась. Обычно легион состоял из десяти когорт, каждая из которых делилась на три манипулы, а манипула, в свою очередь, на две центурии, примерно по сотне (или по 80) человек в каждой. Таким образом, в состав легиона входило около пяти или шести тысяч человек, однако легион Цезаря, например, насчитывал не более трех-четырех тысяч.

Основной тактической и административной единицей легиона являлась центурия. Во главе каждой центурии стоял центурион (всего их было 60 в легионе), на должность которого обычно назначали опытного и закаленного в боях солдата. Самым старшим по рангу центурионом был примипил — центурион первой центурии первой когорты. Легионом командовали шесть военных трибунов (tribunus militum): пять из всаднического сословия, один — из сенаторского. Согласно «Дигестам» Юстиниана, обязанности военного трибуна в мирное время и между сражениями были следующими: «содержать легионеров в лагере, производить с ними учения, хранить ключи от ворот (лагеря), делать ночные обходы, присутствовать при раздаче легионерам продовольствия, проверять пищу (легионеров), предупреждать злоупотребления при взвешивании (продовольствия), карать в пределах предоставленной им компетенции преступные деяния, присутствовать возможно чаще на собраниях лагеря, принимать жалобы легионеров, иметь надзор за больными»[178]. Однако при Цезаре общее командование легионом брал на себя уже легат — непосредственный помощник полководца, исполнявший наиболее важные его поручения. Войсковой кассой и финансами ведал квестор, который в случае необходимости мог принять на себя общее командование. Кроме того, в составе легиона имелись знаменосцы, трубачи, врачи, писцы, гадатели, разведчики, курьеры, ремесленники разных специальностей, слуги-рабы и проч.

Каждый легион имел свой номер, название, эмблему и штандарт, обладал определенным количеством боевой техники (метательные и осадные орудия) и вспомогательных войск (легкая кавалерия, легкая пехота, пращники, лучники). Набирались легионы из свободных римских граждан низкого достатка, поскольку богачи либо уклонялись от службы, либо предпочитали служить в качестве офицеров или ординарцев полководца. Вспомогательные войска формировались обычно из солдат союзных государств.

Набор в армию проводился по указанию сената или по приказу наместника той или иной провинции. При поступлении на военную службу молодой человек проходили медицинский осмотр. Более того, римский новобранец должен был пройти и весьма сложный курс обучения (около четырех месяцев), прежде чем ему доверяли оружие. Занимались этим обычно центурионы как наиболее опытные воины. По словам Цицерона, «само наше слово „войско“ (exercitus) происходит от слова „упражнение“ (exercitatio). А какой труд требуется от войска на походе — нести на себе полумесячное довольствие, нести повседневную утварь, нести колья для вала! Щит, шлем и меч я не причисляю к этому грузу, как не причисляю плечи, мышцы, руки, — ведь оружие для солдата все равно что часть тела, и пользуются они им так ловко, что в случае нужды им достаточно сбросить кладь и встретить врага оружием, как собственными руками. А сами упражнения легионов, их бег, стычки, битвенный шум — разве это не труд? Здесь и учится душа принимать боевые раны; сравни с обученным воином необученного — скажешь, что это баба. Откуда такая разница между новобранцем и ветераном, какую мы видим с первого же взгляда? Молодость новобранцев — отличное свойство, но терпеть труды и презирать раны учит только опыт. То же видим мы, когда несут из сражения раненых: неопытный новичок издает жалостные стоны от каждой легкой раны, а бывалый ветеран, сильный своим опытом, только зовет врача, чтобы тот помог»[179].

На первом этапе учебы (физическая подготовка) новобранца учили ходить в строю, выполнять команды, бегать в полном вооружении, перепрыгивать рвы, ориентироваться на местности, преодолевать всевозможные препятствия, носить тяжести, плавать и даже ездить верхом. Только после того, как становилось ясно, что новобранец вынослив и подходит для военной службы, начинался второй этап (военные упражнения с оружием). Теперь молодого солдата обучали искусству метать копье и дротик, владеть мечом, кинжалом, пращей, стрелять из лука, отражать удары щитом, сражаться врукопашную. Регулярно проводились военные тренировки, учебные бои и марш-броски по пересеченной местности, часто с преодолением водных преград. Кроме того, новобранец должен был уметь обращаться с лопатой, киркой, топором и пилой для того, чтобы в нужный момент принять участие в сооружении военного лагеря со рвами, валами и палисадами, а также моста через реку при переправе легиона на другой берег или специальных сооружений при осаде города.

Даже после завершения курса обучения легионеры продолжали ежедневно упражняться и участвовать в разнообразных военных учениях. По словам Иосифа Флавия, римляне «не ждут начала войны, чтобы пустить в ход оружие, и в мирное время не остаются праздными, начиная действовать лишь тогда, когда к этому побуждает необходимость, но словно они были рождены с оружием в руках, никогда не прекращают упражняться, не дожидаясь подходящего для этого времени. Их учения не отличаются от настоящего сражения, и каждый воин упражняется каждый день с таким рвением, как если бы это была настоящая война. Потому-то они с такой легкостью переносят трудности сражения: благодаря приобретенной привычке к правильному построению их строй никогда не рассеивается в беспорядке, воины никогда не покидают своего места из-за страха и никакой труд никогда не изнуряет их. Именно поэтому их победа над теми, кто не обучен военному делу, неизбежна. Так что их военные упражнения по справедливости могут быть названы бескровными сражениями, а их сражения — кровавыми упражнениями»[180].

В походе и в перерывах между битвами легионеры размещались в особом походном лагере, который сооружался с большим искусством. Вот как описывает устройство римского лагеря Иосиф Флавий: «Строят же они лагерь не как попало и не без расчета, не занимают на постройке всех людей и не работают в беспорядке. Если почва неровная, они сначала тщательно выравнивают ее, а затем вымеряют на выбранном месте прямоугольник (с этой целью в войске находятся многочисленные строители со всеми необходимыми приспособлениями). Внутренность прямоугольника делится под палатки, а с внешней стороны лагерь окружается стеной, на которой на равном расстоянии друг от друга воздвигаются башни. Между башнями устанавливаются скорострелы, катапульты, камнеметы и другие приспособления для стрельбы, и все они готовы к действию. Затем римляне делают четверо ворот — по воротам в каждой стене: через эти ворота проходят вьючные животные, и ворота достаточно широки, чтобы, если понадобится, выйти через них на вылазку. Лагерь делится ровными улицами, а в середине ставятся палатки военачальников, центральная из которых — палатка главнокомандующего, по своему виду напоминающая храм. Все это похоже на построенный на скорую руку город: есть здесь и рыночная площадь, и кварталы ремесленников, и помещения для заседаний младших и старших военачальников, где обсуждаются спорные вопросы. Возведение стены и внутренних построек осуществляется с удивительной быстротой благодаря количеству и умению строителей. В случае необходимости выкапывают также и ров в 4 локтя глубиной и такой же ширины»[181].

Еще находясь в Афинах, Брут решительно приступил к созданию новой республиканской армии. Для этого были нужны большие суммы денег, которые ему удалось получить от квестора Апулея, везшего в Италию собранные в провинции Азия подати, а также от квестора Сирии Антистия[182]. Кроме того, в декабре 44 года до н. э. Бруту удалось захватить военный склад в Деметриаде, где Юлий Цезарь собрал значительное количество оружия, предназначенного для парфянского похода[183]. Это помогло обеспечить войска всем необходимым снаряжением.

Новая республиканская армия комплектовалась бывшими солдатами Помпея Магна, рассеянными по всей Греции, а также сторонниками Брута, прибывавшими из Италии, и македонскими добровольцами. Кроме того, Бруту удалось привлечь под свои знамена несколько легионов, расквартированных в Македонии, а также перехватить часть солдат консула Долабеллы, направлявшихся в Сирию[184].

Получив деньги и войска, Брут теперь мог установить контроль над Македонией и всей Грецией[185]. Наместник Квинт Гортензий Гортал добровольно отдал власть над Македонией и перешел на сторону республиканцев. В Иллирии же Бруту оказал сопротивление Публий Ватиний, наместник этой провинции, а также Гай Антоний, брат Марка Антония, прибывший из Италии с целью установления контроля над Македонией[186].

Узнав, что Гай Антоний двинулся на соединение с армией Ватиния, укрепившегося в Диррахии, Брут вознамерился опередить его. По сообщению Плутарха, «чтобы упредить Гая и расстроить его планы, Брут внезапно выступил со своими людьми и, несмотря на сильнейший снегопад и бездорожье, шел с такою быстротой, что намного опередил подсобный отряд, который нес продовольствие. Но вблизи Эпидамна, от усталости и стужи, на него напал волчий голод. Главным образом недуг этот поражает скот и людей, измученных долгим пребыванием под снегом. <…> Брут лишился чувств, и так как ни у кого из воинов не было с собою ничего съестного, его приближенные вынуждены были обратиться за помощью к неприятелю. Подойдя к городским воротам, они попросили у караульных хлеба. Но те, узнавши, что Брут заболел, явились сами и принесли ему еды и питья. В благодарность за услугу Брут, овладев городом, обошелся милостиво и дружелюбно не только с этими воинами, но — ради них — и со всеми прочими»[187]. После успешных переговоров Брута с солдатами Ватиния, последний был вынужден открыть ворота Диррахия и передать свою армию республиканцам[188].

Вскоре Бруту удалось нейтрализовать и Гая Антония, занявшего Аполлонию. По словам Плутарха, «Гай Антоний прибыл в Аполлонию и созывал туда всех воинов, размещенных неподалеку. Но воины уходили к Бруту, и убедившись, что Бруту сочувствуют жители города, Гай выступил в Буфрот. Ещё в пути он потерял три когорты, которые были изрублены Брутом, а затем, пытаясь отбить у противника выгодные позиции близ Биллиды, завязал сражение с Цицероном и потерпел неудачу. (Молодой Цицерон был у Брута одним из начальников и много раз одерживал победы над врагом). Вскоре после этого Гай, оказавшись среди болот, слишком рассредоточил боевые силы, и тут его настиг сам Брут; не позволяя своим нападать, он окружил противника отрядами конницы и распорядился щадить его — в надежде, что спустя совсем немного эти воины будут под его командой. И верно — они сдались сами и выдали своего полководца, а войско Брута сделалось многочисленным и грозным. Пленному Гаю он оказывал долгое время полное уважение и даже не лишил его знаков власти, хотя многие, в том числе и Цицерон, писали ему из Рима, настоятельно советуя казнить этого человека. Когда же Гай вступил в тайные переговоры с военачальниками Брута и попытался вызвать мятеж, Брут велел посадить его на корабль и зорко сторожить»[189]. Позднее, в отместку за гибель Децима Брута и Цицерона, Гай Антоний был казнен, поскольку уже не представлял интереса для республиканцев.

Действия Брута в Македонии и Иллирии были одобрены сенатом. В соответствии с особым сенатским постановлением, в начале 43 года до н. э. он был назначен наместником указанных провинций, получил довольно широкие полномочия и большую свободу действий[190]. В мае того же года Брут покинул Иллирию и направился со своими свежими легионами на Восток, но затем передумал и начал войну с фракийцами. Это позволило ему значительно пополнить казну и начать строительство флота[191]. Лишь в декабре 43 года до н. э. Брут переправился в Малую Азию, где в Смирне встретился с Кассием[192].

Еще осенью 44 года до н. э. Кассий покинул Афины и отправился в провинцию Азия, где получил от наместника Требония значительные денежные суммы для формирования армии. Набрав войско, он в начале 43 года до н. э. двинулся в провинцию Сирия и подчинил стоявшие там римские легионы. Сенат утвердил его в должности наместника Сирии и благословил на войну с консулом Долабеллой, закрепившемся в Лаодикее. По словам Аппиана, «Кассий <…> дважды завязывал с Долабеллой морское сражение. В первый раз исход битвы оспаривался обеими сторонами, а в следующей морской битве Долабелла был побежден. Вал уже значительно вырос, и Кассий стал разрушать его укрепления и потрясать их орудиями. Потерпев неудачу в попытке подкупить ночного стража, Марса, Кассий подкупил центурионов, несших дневной дозор. В то время когда Марс отдыхал, он днем проник через особые ворота, открытые для него. После того как взят был город, Долабелла подставил голову своему телохранителю и приказал ее, отрубив, отнести Кассию, чтобы телохранитель тем самым спасся. Но тот, отрубив голову, умертвил и самого себя. Марс также покончил с собой. Кассий заставил присягнуть себе войско Долабеллы, ограбил храмы и казначейство лаодикейцев, знатных людей подверг казни, а остальных разорил тягчайшими поборами, пока не довел город до крайней нищеты»[193]. После этого Кассий решил захватить Египет, но был срочно вызван Брутом и двинулся ему навстречу.

На военном совете, состоявшемся в Смирне в декабре 43 года до н. э., Брут и Кассий приняли решение отправиться в военный поход против острова Родос и тех городов Ликии, которые не признали власть республиканцев. Это решение стало крупной стратегической ошибкой, давшей возможность триумвирам перехватить инициативу и высадиться в Греции. Однако республиканцы нуждались в деньгах и надеялись их получить путем грабежа богатых греческих городов. Кассий отправился покорять Родос, а Брут — ликийские города[194]. По свидетельству Плутарха, жители ликийского Ксанфа, когда римская армия окружила их город, подожгли его и совершили массовое самоубийство: «Все стремились любым способом лишить себя жизни, — не только мужчины и женщины, но даже малые дети: с криками и воплями они прыгали в огонь, бросались вниз головой со стен, подставляли горло или обнаженную грудь под отцовский меч и молили разить без пощады. Когда город уже погиб, римляне заметили женщину, висевшую в петле, к шее удавленницы был привязан мертвый ребенок, и мертвой рукой она подносила горящий факел к своему жилищу. Столь страшным было это зрелище, что Брут не решился на него взглянуть, но, услышав рассказ очевидцев, заплакал и через глашатая посулил награду воинам, которые спасут жизнь хотя бы одному ликийцу. Сообщают, что набралось всего сто пятьдесят человек, не противившихся спасению и не уклонившихся от него. <…>

Патары упорно отказывали римлянам в повиновении, и Брут не решался напасть на город, боясь такого же безумия, как в Ксанфе. После долгих размышлений он отпустил без выкупа несколько женщин из Патар, захваченных его солдатами. То были жены и дочери видных граждан, и своими рассказами о Бруте, о его необыкновенной честности и справедливости они убедили отцов и мужей смириться и сдать город римлянам. После этого и все прочие ликийцы покорились и доверились Бруту. Его честность и доброжелательность превзошли все их ожидания, ибо в то самое время, когда Кассий заставил родосцев выдать всё золото и серебро, какое было у каждого в доме (из этих взносов составилась сумма около восьми тысяч талантов), да сверх того обязал город в целом уплатить ещё пятьсот талантов, в это самое время Брут взыскал с ликийцев сто пятьдесят талантов и, не причинив им более никакого вреда или же убытка, ушел в Ионию»[195].

Горацию, очевидно, довелось лично наблюдать падение ликийских городов, что, безусловно, оставило в его душе глубокий след. После этого он побывал во многих городах Малой Азии, например, в Сардах, Смирне, Колофоне, Лебедосе, а также на прилегающих островах — Хиосе, Лесбосе, Самосе. В послании к Буллатию (I.11) поэт пишет о тех местах, которые явно посещал в молодости:

Как показались тебе, Буллатий мой, Хиос, и славный

Лесбос, и Самос-краса, и Сарды, Креза столица,

Смирна и как Колофон? Достойны иль нет своей славы?

Или невзрачны они перед Тибром и Марсовым полем?

Или милее тебе какой-нибудь город Аттала?

Или, устав от морей и дорог, восхваляешь ты Лебед?

С Лебедом ты не знаком? Местечко, пустыннее Габий

Или Фиден; но я там тем не менее жил бы охотно,

Всех позабывши своих и ими равно позабытый,

С берега глядя на то, как Нептун над волнами ярится[196].

Летом 42 года до н. э. Брут и Кассий встретились в Сардах и, объединив свои легионы, решили переправиться через Геллеспонт на Балканы, чтобы уничтожить основные силы триумвиров, двигавшиеся в Македонию[197]. По свидетельству Плутарха, «когда они уже готовились переправиться из Азии в Европу, Бруту, как сообщают, явилось великое и удивительное знамение. Он и от природы был не сонлив, а упражнениями и непримиримою строгостью к себе сократил часы сна донельзя, так что днем вообще не ложился, а ночью — лишь после того, как не оставалось ни единого дела, которым он мог бы заняться, и ни единого человека, с которым он мог бы вести беседу. А в ту пору, когда война уже началась и исход всего начатого был в руках Брута, а мысли и заботы его были устремлены в будущее, он обыкновенно с вечера, сразу после обеда, дремал недолго, чтобы всю оставшуюся часть ночи посвятить неотложным делам. Если же он всё завершал и приводил в порядок скорее обычного, то читал какую-нибудь книгу, вплоть до третьей стражи (до полуночи. — М. Б.) — пока не приходили с докладом центурионы и военные трибуны. Итак, он собирался переправлять войско в Европу. Была самая глухая часть ночи, в палатке Брута горел тусклый огонь; весь лагерь обнимала глубокая тишина. Брут был погружен в свои думы и размышления, как вдруг ему послышалось, будто кто-то вошел. Подняв глаза, он разглядел у входа страшный, чудовищный призрак исполинского роста. Видение стояло молча. Собравшись с силами, Брут спросил: „Кто ты — человек или бог, и зачем пришел?“ Призрак отвечал: „Я твой злой гений, Брут, ты увидишь меня при Филиппах“. — „Что ж, до свидания“, — бесстрашно промолвил Брут»[198]. Когда призрак Гая Юлия Цезаря, а это был именно он, внезапно исчез, Брут позвал рабов, но они в один голос уверяли, что ничего не видели и не слышали.

Легионы Брута и Кассия успешно переправились на Балканы и двинулись в Македонию. Наконец, близ города Филиппы две огромные армии республиканцев и цезарианцев встретились и расположились лагерями друг против друга[199]. Финансовое и материальное положение республиканской армии было намного лучше, поэтому Кассий предлагал как можно дольше не вступать в генеральное сражение, чтобы истощить и обескровить войска триумвиров, которые были отрезаны от источников снабжения и не имели достаточных запасов провизии. Однако на очередном военном совете все же было принято решение о немедленном вступлении в битву. Дело в том, что солдаты республиканцев были крайне недовольны задержкой, из-за чего в войсках началось брожение, а также участились случаи дезертирства[200].

Первое сражение при Филиппах началось 3 октября 42 года до н. э. с внезапного нападения Брута, который командовал правым флангом республиканской армии, на левый фланг триумвиров и их лагерь и уничтожения нескольких отборных легионов Октавиана. Сам Октавиан спасся по чистой случайности и, по свидетельству его соратников — Агриппы и Мецената, потом три дня скрывался в болоте, несмотря на свою болезнь и на то, что распух от водянки[201]. Положение спас Марк Антоний, ударивший в центр и по левому флангу республиканцев. Легионы Брута выстояли, а вот левый фланг, которым командовал Кассий, был отброшен. Потеряв контроль над легионерами, и не зная, что происходит на правом фланге, Кассий покончил с собой[202]. Его гибель лишила армию республиканцев единственного опытного полководца. Легионеры Кассия перешли под начало Брута, но при этом они не спешили признавать его авторитет, в силу чего дисциплина в армии резко упала[203]. Пытаясь исправить ситуацию, Брут выступил перед легионами с пламенной речью, а затем раздал солдатам деньги и посулил им в случае победы отдать на разграбление Фессалонику и Лакедемон[204].

Следующие несколько недель обе армии бесцельно стояли друг против друга. Брут мудро решил уклоняться от битвы, придерживаясь ранее разработанной стратегии, направленной на истощение и изматывание противника[205]. Войска Марка Антония и Октавиана действительно находились в ужасном положении. По словам Плутарха, «продовольствия оставалось в обрез, и, так как лагерь их был разбит в низине, они ждали мучительной зимы. Они сгрудились у самого края болота, а сразу после битвы пошли осенние дожди, так что палатки наполнялись грязью и водой, и месиво это мгновенно застывало от холода. В довершение всего приходит весть о несчастии, постигшем их силы на море: корабли Брута напали на большой отряд, который плыл к Цезарю из Италии, и пустили его ко дну, так что лишь очень немногие избегли гибели, да и те умирали с голода и ели паруса и канаты. Получив это сообщение, Антоний и Цезарь заторопились с битвою, чтобы решить исход борьбы прежде, чем Брут узнает о своей удаче. И сухопутное, и морское сражения произошли одновременно, но вышло так — скорее по какой-то несчастливой случайности, чем по злому умыслу флотских начальников, — что даже двадцать дней спустя после победы Брут ещё ничего об ней не слыхал. А иначе, располагая достаточными запасами продовольствия, разбивши лагерь на завидной позиции, неприступной ни для тягот зимы, ни для вражеского нападения, он не скрестил бы оружия с неприятелем ещё раз, ибо надежная победа на море после успеха, который одержал на суше он сам, исполнила бы его и новым мужеством, и новыми надеждами»[206].

Поскольку триумвиры были крайне заинтересованы в скорейшем проведении генерального сражения, они бросили все средства на то, чтобы спровоцировать врага: оскорбления, насмешки, даже письменную агитацию[207]. Когда в армии Брута из-за этого усилилось дезертирство, он был вынужден отдать приказ о казни большинства пленников, которые, по его мнению, сеяли смуту в рядах его солдат[208].

И легионеры Брута, и офицеры из его ближайшего окружения рвались в бой, так как испытывали неудобства от бесплодного, как они считали, сидения в лагере. В итоге армия буквально заставила своего полководца вступить в новую битву[209]. Аппиан пишет, что «Брут, особенно рассердившись на военачальников и досадуя, что они, подвергаясь той же самой опасности, легкомысленно соглашаются с мнением войска, предпочитавшего сомнительную и связанную с риском судьбу безопасной победе, все же уступил; уступил на гибель и себе, и им всем, упрекнув их только следующими словами: „По-видимому мы будем воевать, как воевал Помпей Великий — не столько являясь полководцем, сколько подчиняясь войску“»[210].

Второе сражение при Филиппах состоялось 23 октября 42 года до н. э. Как сообщает Плутарх, накануне ночью «Бруту вновь явился призрак. С виду он был такой же точно, как в первый раз, но не проронил ни слова и молча удалился»[211]. День выдался ненастным, туманным, пасмурным и дождливым. Первыми на правом фланге нанесли удар легионы Брута, однако левый фланг, которым должен был командовать погибший Кассий, фактически бездействовал. Этим не преминули воспользоваться триумвиры[212].

По свидетельству Аппиана, «нападение было неистовым и жестоким. Стрел, камней, метательных копий у них было несколько меньше, чем это было обычно на войне; не пользовались они и другими приемами военного искусства и строя. Бросившись с обнаженными мечами врукопашную, они рубили и были рубимы, вытесняли друг друга из строя, одни скорее, чтобы спастись, чем чтобы победить, другие, чтобы победить, а также под влиянием убеждений полководца, вынужденного ими к сражению. Много было крови, много стонов; тела убитых уносились и на их места становились воины из резерва. А полководцы, объезжая и осматривая ряды, поднимали настроение войска, убеждали работавших потрудиться еще, а изнуренным ставили смену, так что бодрость передних рядов все время обновлялась притоком новых сил. Наконец, войско Цезаря или от страха перед голодом — оно боролось особенно энергично — или благодаря счастью самого Цезаря — и воинов Брута не за что было бы упрекнуть — сдвинуло с места вражеские ряды, как если бы опрокинуло какую-то тяжелую машину. Сначала враги отступали шаг за шагом осторожно, но когда боевой порядок их стал нарушаться, они начали отступать быстрее, а когда с ними вместе стали отступать также и стоявшие во втором и третьем рядах, они, смешиваясь все вместе, в беспорядке теснились и своими, и врагами, непрерывно налегавшими на них, пока наконец не обратились в бегство»[213].

Вместе со всеми позорно бежал с поля боя и командующий легионом военный трибун Гораций. Вот как он сам описывает это:

…в день замешательства,

Когда я бросил щит под Филиппами,

И, в прах зарыв покорно лица,

Войско сложило свое оружье.

Меня Меркурий с поля сражения

В тумане вынес вон незамеченным…[214]

После поражения Брут бежал со своими ближайшими соратниками и воинами в горы. У него еще оставалось около четырех легионов, но солдаты отказались ему повиноваться и сообщили, что намереваются сдаться триумвирам[215]. Узнав об этом, Брут покончил с собой, бросившись на меч. Описание последних минут его жизни сохранилось у Плутарха: «Кто-то промолвил, что медлить дольше нельзя и надо бежать, и Брут, поднявшись, отозвался: „Вот именно, бежать, и как можно скорее. Но только с помощью рук, а не ног“. Храня вид безмятежный и даже радостный, он простился со всеми по очереди и сказал, что для него было огромною удачей убедиться в искренности каждого из друзей. Судьбу, продолжал Брут, он может упрекать только за жестокость к его отечеству, потому что сам он счастливее своих победителей, — не только был счастливее вчера или позавчера, но и сегодня счастливее: он оставляет по себе славу высокой нравственной доблести, какой победителям ни оружием, ни богатством не стяжать, ибо никогда не умрет мнение, что людям порочным и несправедливым, которые погубили справедливых и честных, править государством не подобает. Затем он горячо призвал всех позаботиться о своем спасении, и сам отошел в сторону. Двое или трое двинулись за ним следом, и среди них Стратон, с которым Брут познакомился и подружился ещё во время совместных занятий красноречием. Брут попросил его стать рядом, упер рукоять меча в землю и, придерживая оружие обеими руками, бросился на обнаженный клинок и испустил дух. Некоторые, правда, утверждают, будто Стратон сдался на неотступные просьбы Брута и, отвернувши лицо, подставил ему меч, а тот с такою силой упал грудью на острие, что оно вышло между лопаток, и Брут мгновенно скончался»[216]. Может быть, при кончине Брута присутствовал и Гораций, сохранявший добрую память о своем первом покровителе на протяжении всей своей жизни.

Республиканцы потерпели страшное поражение, оправиться от которого было уже невозможно. Недаром, как пишет Плутарх, после нелепого самоубийства Кассия, «Брут долго плакал над телом, называл Кассия последним из римлян, словно желая сказать, что людей такой отваги и такой высоты духа Риму уже не видать»[217]. Действительно, после гибели Кассия и Брута не нашлось больше в Римском государстве людей, способных возглавить борьбу против самодержавной власти триумвиров. Римская республика пала.

Глава четвертая. Время разочарований и надежд

После поражения республиканцев Гораций в начале 41 года до н. э. вернулся в Италию. Есть гипотеза, что близ мыса Палинур (Тирренское море) корабль, на котором он плыл на родину, потерпел крушение, и будущий поэт лишь чудом избежал гибели[218]. Его отец к тому времени уже умер, а имение было конфисковано в пользу ветеранов Октавиана, так что Гораций остался практически без средств к существованию[219].

После амнистии сторонников Брута в 40 году до н. э. он отправился в Рим и на последние деньги купил должность в коллегии квесторских писцов (collegium scribarum)[220]. Квесторские писцы, хотя и являлись мелкими чиновниками, пользовались заслуженным уважением, получали регулярное жалование и часто занимали свою должность пожизненно. Они играли довольно значительную роль в государственном аппарате, поскольку их начальники — квесторы — распоряжались финансами Рима. Именно квесторские писцы подготавливали и составляли важнейшие финансовые документы, переписывали законодательные акты, ведали финансовыми архивами, следили за отчетностью и т. д. Следует также учесть и слова Плутарха, который писал, что служители и писцы казначейства, «постоянно держа в своих руках государственные акты и законы, а начальников получая всякий раз молодых (квесторами обычно становились в 27 лет. — М. Б.) и, по неопытности, безусловно нуждающихся в учителях и наставниках, не повиновались им, но скорее сами становились их начальниками»[221]. Известно также, что коллегия квесторских писцов часто устраивала общие собрания, на которых обсуждались важнейшие дела, о чем упоминает и Гораций: «…а тут есть общее новое дело — / Скрибы велели напомнить: „Квинт, не забудь, приходи же!“»[222] Ученые до сих пор спорят о том, как долго Гораций находился на этой должности. Есть даже мнение, что он занимал ее пожизненно.

Должность квесторского писца (scriba quaestorius), хотя и приносила недурной доход, поначалу была Горацию в тягость, но он мирился с нею по воле жизненных обстоятельств, находя утешение в поэзии. Вот что он пишет об этом периоде своей жизни:

Вскоре от службы военной свободу мне дали Филиппы:

Крылья подрезаны, дух приуныл; ни отцовского дома

Нет, ни земли, — вот тогда, побуждаемый бедностью дерзкой,

Начал стихи я писать…[223]

Действительно, именно к этому времени относятся первые стихотворные опыты Горация: в 40–35 годах до н. э. он создает свои ранние «Сатиры» и «Эподы». В этих произведениях поэт затронул особенно волновавшие его темы и отразил не только свое разочарование и недовольство жизнью после битвы при Филиппах, но и надежды на мир в будущем.

Время тогда воистину было очень тревожное. Разгромив Брута и Кассия, триумвиры торжествовали, но их победа над республиканцами была всё же не совсем полной. Оставался еще Секст Помпей, младший сын Гнея Помпея Магна. Он обладал огромным флотом и значительной армией, контролировал Сицилию, Сардинию и Корсику. Совершая частые пиратские рейды к берегам Италии, Помпей не только занимался грабежом и мародерством, но и активно препятствовал подвозу зерна в Рим, что не раз вызывало голод в городе.

Поскольку в битве при Филиппах основную роль сыграл Антоний, он настоял на новом распределении провинций, которое победители устроили сразу же после разгрома республиканцев. Антоний получил всю Галлию, все восточные провинции и Африку; последнюю, впрочем, позднее передали Лепиду. Октавиану же досталась Испания, а также Сицилия и Сардиния, оккупированные Помпеем[224].

Распределив сферы влияния, Антоний сразу же отправился наводить порядок в восточных провинциях. В Киликии, в городе Тарс, он встретился с царицей Клеопатрой, которую вызвал туда дать ответ на многочисленные обвинения против нее[225]. Как пишет Плутарх, она приплыла к нему по реке Кидн «на ладье с вызолоченной кормою, пурпурными парусами и посеребренными веслами, которые двигались под напев флейты, стройно сочетавшийся со свистом свирелей и бряцанием кифар. Царица покоилась под расшитою золотом сенью в уборе Афродиты, какою изображают её живописцы, а по обе стороны ложа стояли мальчики с опахалами — будто эроты на картинах. Подобным же образом и самые красивые рабыни были переодеты нереидами и харитами и стояли кто у кормовых весел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам»[226]. Антоний был очарован Клеопатрой и вскоре отправился в Александрию, где всю зиму 41/40 года до н. э. предавался праздности в обществе египетской царицы.

Октавиан же в начале 41 года до н. э. прибыл в Италию и стал распределять земли между ветеранами, для чего ему пришлось согнать с насиженных мест жителей многих богатых и процветающих италийских городов. Как писал Аппиан, «солдаты просили дать им те города, которые как лучшие были им выбраны еще до войны; города же требовали, чтоб колонии были распределены по всей Италии или чтобы они получили наделы в других городах, а за землю требовали платы с получающих ее в дар. А денег не было. Тогда все обиженные, молодежь, старики, женщины с детьми, стали стекаться в Рим, сходясь с группами на форуме или в храмах, они с плачем говорили, что, не совершив никакого преступления, они, жители Италии, изгоняются со своих земель и от своих очагов, словно они проживали во вражеской стране»[227]. Ветераны же получали лучшие наделы, причем вместе с постройками, скотом и даже рабами. Очень часто они захватывали намного больше земли, чем им полагалось, вступая в конфликты со своими соседями. Согнанные с родной земли, лишенные домов и пропитания, крестьяне со своими семьями были вынуждены скитаться по всей Италии в поисках крова, переселяться в далекие провинции или же в города, где они пополняли собой городской плебс, требовавший «хлеба и зрелищ».

Вдобавок флот Секста Помпея блокировал подвоз зерна, так что Рим и многие италийские города оказались на грани голода. Недовольство народа, лишаемого земель и страдающего от нехватки пропитания, увеличивалось с каждым месяцем, а кое-где вспыхивали настоящие мятежи. Этой ситуацией тут же воспользовались ближайшие родственники Антония — его жена Фульвия и брат, консул Луций Антоний, которые стали в 41 году до н. э. подбивать народ на восстание, желая уничтожить Октавиана чужими руками. Когда это не удалось, Луций Антоний при поддержке сената собрал несколько легионов и начал военные действия. Он захватил Рим и заявил, что будет добиваться полной ликвидации триумвирата даже вопреки интересам брата[228]. Были отправлены посольства от обеих сторон к Антонию, однако тот колебался, не зная, что предпринять.

Вскоре Луций Антоний со своими войсками покинул Рим и двинулся на север, стремясь соединиться с верными Марку Антонию легионами. Благодаря успешным действиям полководцев Октавиана, он был вынужден отступить и укрыться в Перузии (современная Перуджа). Октавиан начал осаду города, которая длилась довольно долго и закончилась лишь в марте 40 года до н. э. из-за начавшегося голода в рядах осажденных. Луций Антоний и Фульвия по политическим соображениям были помилованы, а вот с жителями Перузии Октавиан поступил очень сурово: город был отдан на разграбление озверевшей солдатне и сожжен, а все члены городского совета были публично казнены[229]. Фульвия бежала в Грецию, где вскоре умерла, а Луцию Антонию было позволено удалиться в Испанию.

Антоний был весьма обеспокоен произошедшими в Италии событиями и стал подумывать об устранении своего соперника. Желая не допустить дальнейшего усиления власти Октавиана, он даже начал переговоры с Секстом Помпеем. В ответ Октавиан летом 40 года до н. э. полностью подчинил себе все галльские провинции, находившиеся под юрисдикцией Антония. Кроме того, он женился на Скрибонии, сестре Луция Скрибония Либона, который являлся одним из ближайших соратников Секста Помпея. Более того, дочь Либона была женой самого Секста Помпея, и таким образом Октавиан породнился с врагом[230].

Известно, что этот брак устроил ближайший друг Октавиана — Гай Цильний Меценат (65–8). По словам Аппиана, «Цезарь (то есть Октавиан. — М. Б.) в письме к Меценату просил его посватать за него Скрибонию, сестру Либона, свойственника Помпея, для того, чтобы в случае нужды иметь путь к примирению с Помпеем»[231]. Этот факт свидетельствует о большом доверии к Меценату со стороны Октавиана, поскольку вопросы сватовства были весьма щепетильны. Чтобы договориться о заключении брака, Меценат летом 40 года до н. э. отправился с дипломатической миссией на остров Сицилия, где в это время находились Либон и Скрибония.

Взбешенный потерей галльских провинций, Антоний тем же летом 40 года до н. э. прибыл с большим флотом в Брундизий. Горожане отказались впускать его корабли в порт, и тогда триумвир осадил город. Узнав об этом, Октавиан немедленно направил свою армию на помощь брундизийцам. Однако легионеры Октавиана и Антония не желали сражаться друг против друга и настоятельно требовали от триумвиров начать переговоры[232].

При посредничестве Луция Кокцея Нервы, Гая Цильния Мецената и Азиния Поллиона переговоры были успешно проведены, и в октябре 40 года до н. э. триумвиры заключили Брундизийский договор, по которому обе стороны примирялись и продлевали триумвират. Были заново поделены провинции: Октавиану отходили все западные провинции, Антонию — все восточные, а Африка оставалась за Лепидом. Октавиану поручалась война с Секстом Помпеем, а Антонию — с Парфией. Кроме того, Антоний по требованию войск, желавших закрепить новый союз, женился на Октавии, сестре Октавиана, недавно потерявшей мужа[233].

После заключения Брундизийского договора в 40 году до н. э. римлянам казалось, что наконец-то они обрели долгожданный мир и покой. Однако Секст Помпей разрушил их надежды, усилив нападения на Италию со своим флотом и практически полностью лишив Рим хлебных поставок. В городе начались волнения, и однажды толпа римлян даже попыталась забросать камнями Антония и Октавиана[234].

В этой сложной ситуации триумвиры приняли решение вступить в переговоры с Секстом Помпеем, и летом 39 года до н. э. встретились с ним у Мизенского мыса. Было заключено соглашение, по которому Секст Помпей сохранял власть над Сицилией, Сардинией и Корсикой, а также на пять лет получал Пелопоннес (провинция Ахайя) и компенсацию за конфискованное имущество его отца. Более того, ему было обещано заочное консульство. Все, кто сражался на его стороне, в том числе проскрибированные и рабы, получали полное прощение и свободу. Взамен Помпей обязался обеспечивать Рим сицилийским хлебом, не нападать на Италию и не укрывать беглых рабов[235].

После примирения было решено устроить пир, и Помпей гостеприимно принял триумвиров на своем флагманском корабле. Плутарх пишет, что «в самый разгар угощения, когда градом сыпались шутки насчет Клеопатры и Антония, к Помпею подошел пират Мен (Менодор. — М. Б.) и шепнул ему на ухо: „Хочешь, я обрублю якорные канаты и сделаю тебя владыкою не Сицилии и Сардинии, но Римской державы?“ Услыхав эти слова, Помпей после недолгого раздумья отвечал: „Что бы тебе исполнить это, не предупредивши меня, Мен! А теперь приходится довольствоваться тем, что есть, — нарушать клятву не в моем обычае“»[236].

Однако Мизенский мир продлился совсем недолго. Уже весной 38 года до н. э. вновь начались склоки между триумвирами и Помпеем, который продолжал принимать в свое войско беглых рабов, строить новые военные корабли и активно мешать снабжению Рима зерном[237]. Не вынеся вздорного характера Скрибонии, родственницы Помпея, Октавиан развелся с ней ещё осенью 39 года до н. э. и затем (в начале 38 года) женился на Ливии Друзилле. Всем было ясно, что война неизбежна в самое ближайшее время. И это время пришло, когда весной 38 года до н. э. на сторону триумвиров перешел уже упоминавшийся Мен (или Менодор), один из пиратов Секста Помпея. Он передал Октавиану не только корабли, имевшиеся у него, но и контроль над Корсикой и Сардинией[238]. На очереди была Сицилия. Собрав свой флот и присоединив к нему корабли Менодора, Октавиан объявил войну Сексту Помпею.

Летом 38 года до н. э. Октавиан неоднократно пытался нанести поражение Помпею и лишить его господства на море. Известно, что первое морское сражение состоялось в июле 38 года до н. э. при Кумах, и Менодор одержал небольшую победу над флотом Помпея. Последующее морское сражение при Скилле оказалось для Октавиана неудачным[239]. Более того, почти весь его флот погиб в результате разыгравшейся бури. По сообщению Аппиана, «когда ветер стал сильнее, все пришло в беспорядок, суда разбивались, срываясь с якорей, наталкивались или на берег или одно на другое. Стоял общий вопль ужаса, стенаний, призывов бесцельных, слов нельзя уже было расслышать. Кормчий не отличался от простого матроса ни знанием, ни умением командовать. Гибель постигала одинаково как находившихся на судах, так и бросавшихся в море и погибавших среди волн прибоя. Море было полно парусов, обломков, людей, трупов. Если кто спасался и выплывал к суше, то и его волны разбивали об утесы»[240].

В итоге Октавиан благоразумно отказался от командования флотом, передав его своему другу Марку Випсанию Агриппе. Он также приказал Агриппе построить несколько десятков мощных военных кораблей, для чего тот даже специально основал новый порт близ Кум. Самым подходящим местом для стоянки судов Агриппа посчитал Авернское озеро и соединил его глубоким каналом с Лукринским озером и Путеоланским заливом (современный залив Поццуоли). Новый порт был назван «Юлиев» (Portus Julius) в честь рода Юлиев, к которому принадлежал Октавиан[241].

Кроме того, Октавиан обратился за помощью к Антонию и в сентябре 38 года до н. э. специально направил к нему в Афины Мецената для переговоров. По словам Аппиана, «будучи всегда особенно силен придумать что-либо целесообразное, он послал Мецената к Антонию, чтобы переубедить его в том, в чем они взаимно упрекали друг друга за последнее время, и привлечь его к участию в борьбе. Если же убедить Антония не удастся, то Цезарь задумывал переправить солдат на транспортных судах в Сицилию и, оставив войну на море, перенести ее на сушу»[242]. Меценат незамедлительно отправился в Брундизий, чтобы там сесть на корабль, следующий в Афины. До Брундизия он ехал в сопровождении своих друзей-поэтов, входивших в его литературный кружок[243]. Поездка Мецената в Грецию оказалась весьма удачной, поскольку он сумел убедить Антония помочь Октавиану[244].

Весной 37 года до н. э., в соответствии с заключенными в Афинах договоренностями, Антоний прибыл в Италию с тремя сотнями кораблей и пристал в порту Тарента. Однако Октавиан к этому времени уже накопил достаточно сил для борьбы с Помпеем и охладел к своему союзнику. Между триумвирами начал назревать новый конфликт, но ситуацию уладила Октавия, примирив брата с мужем. По свидетельству Аппиана, «в качестве посредницы между ними к Цезарю (то есть Октавиану. — М. Б.) направилась Октавия. Цезарь жаловался, что его покинули в опасном положении, в какое он попал в проливе (то есть во время морских сражений с флотом Секста Помпея. — М. Б.), Октавия же указывала, что этот вопрос уже выяснен при посредстве Мецената»[245]. Чтобы уговорить, наконец, своего брата пойти навстречу Антонию ради нее и ее семейного счастья, она заручилась поддержкой Мецената и Агриппы.

После успешных переговоров в Таренте Антоний передал Октавиану 120 кораблей в обмен на 20 тысяч пехотинцев. Еще тысячу легионеров для него выпросила у брата Октавия. Срок триумвирата был продлен еще на пять лет, и довольный Антоний вновь отбыл в восточные провинции[246]. Возвратившись на Восток, он при живой жене, вопреки всем римским законам и обычаям, решил жениться на Клеопатре. Свадьба состоялась осенью 37 года до н. э. в Антиохии (Сирия) и поразила очевидцев богатством и великолепием. В качестве свадебного подарка Антоний передал Клеопатре значительные территории на Востоке[247].

В 36 году до н. э. Октавиан возобновил военные действия против Секста Помпея. Предполагалось окружить и захватить Сицилию. Согласно разработанному плану Лепид должен был высадить на сицилийском побережье свои африканские легионы, а с моря остров должны были блокировать флоты Агриппы, Октавиана и Тита Статилия Тавра.

В начале июля 36 года до н. э. 12 легионов Лепида успешно высадились на Сицилии; вышли в море корабли Статилия Тавра и Октавиана. Однако внезапно налетевшая буря уничтожила у мыса Палинур почти весь флот, отправленный Октавианом к Сицилии. Чтобы успокоить народные волнения, вызванные этим несчастьем, в Рим был отправлен Меценат, который, надо сказать, блестяще справился с поставленной перед ним задачей. Кроме того, в сжатые сроки удалось не только снарядить новые корабли, но и набрать экипажи. В битве при Милах корабли Агриппы нанесли ощутимый урон флоту Помпея и вынудили его отступить. По словам Аппиана, «суда Помпея были меньше, более легкие и быстрые при нападении и обходе, суда Цезаря более крупные и тяжелые, вследствие этого более медленные на ходу, но зато обладавшие большей силой при нападении и менее чувствительные к повреждениям. Экипаж на судах Цезаря был опытнее в морских делах, на судах же Помпея — сильнее. Превосходство судов Помпея проявлялось не в нападении, но при обходе — они или отгибали назад концы и лопатки весел, или ломали их рукоятки у более крупных судов, или отделяли суда от других, нанося тем не меньший вред, чем прямым нападением. Суда Цезаря нападали на более короткие суда Помпея, отталкивали их, потрясали или пробивали. <…> Помпеянцы… отплыли в свои заливы, потеряв тридцать кораблей и потопив пять неприятельских, нанеся достаточный вред другим судам, но и сами потерпели не меньшие повреждения»[248]. Однако последовавшая затем высадка Октавиана близ сицилийского Тавромения оказалась весьма неудачной. Его сухопутные войска попали в окружение, а сам он, потеряв часть флота, был вынужден отступить и лишь чудом добрался до италийского берега[249].

В Риме вновь начались народные волнения и, чтобы наказать зачинщиков, в столицу снова отправился Меценат. В этих чрезвычайных обстоятельствах Октавиан возложил на него управление Римом и всей Италией, передав ему неограниченную военную и гражданскую власть[250]. При этом официально Меценат не занимал никаких государственных должностей.

В августе 36 года до н. э. Октавиану все же удалось высадить на Сицилии несколько легионов, и он начал выдавливать войска Помпея с занятой ими территории и захватывать небольшие города[251]. Однако генеральное сражение по инициативе Секста Помпея произошло на море: «Пехоты Цезаря он опасался, но, гордясь своими кораблями, он послал спросить Цезаря, согласен ли он решить их борьбу морской битвой. Хотя Цезарь и сторонился всего связанного с морем, так как до сих пор не имел успеха на нем, однако, стыдясь отказаться, принял вызов»[252].

Третьего сентября состоялась грандиозная морская битва при Навлохе. Командовать флотом в этом сражении Октавиан благоразумно приказал Агриппе. По сообщению Аппиана, «когда назначенный день наступил, при громких криках бой начался с состязания гребцов, бросавших как машинами, так и руками камни, зажигательные снаряды, стрелы. Затем и сами суда стали разбивать друг друга, ударяя или в бока, или в эпотиды — выдававшиеся спереди брусья, — или в носовую часть, где удар был сильнее всего и где он, сбрасывая экипаж, делал корабль неспособным к действию. Некоторые суда, проплывая мимо, осыпали друг друга снарядами и копьями. Вспомогательные суда подбирали упавших. Тут происходили рукопашные схватки, проявлялась сила моряков и ловкость кормчих, слышались крики, увещанья начальников, действовали машины… Сблизившиеся корабли сражались всеми способами, экипажи их перескакивали на неприятельские суда, причем с обеих сторон одинаково нелегко уже было отличать неприятелей, так как и оружие было у всех одно и то же, и говорили почти все на италийском языке. Условленный пароль в этой обоюдной свалке делался известен всем — обстоятельство, послужившее для множества разнообразных обманов — с обеих сторон; друг друга не узнавали как в бою, так и в море, наполнившемся телами убитых, оружием, обломками кораблей. Все средства борьбы были испробованы, кроме лишь огня, от которого после первого набега кораблей отказались вследствие тесного сплетения судов»[253]. Исход боя решил флотоводческий талант Агриппы, которому удалось полностью уничтожить военно-морской флот Секста Помпея. Уцелело лишь 17 кораблей противника. Разгромленный Помпей позорно бежал, бросив на произвол судьбы все свои легионы. Впоследствии он был схвачен и убит по приказу Антония[254].

Практически все находившиеся на Сицилии легионы Помпея сдались Лепиду. Получив в свое распоряжение огромную армию, он решил восстановить свое главенствующее положение и приказал Октавиану немедленно покинуть остров. Однако когда Октавиан прибыл в лагерь Лепида для переговоров, ему удалось переманить солдат мятежного полководца на свою сторону. Покинутый всеми, Лепид запросил пощады и сдался на милость победителя. Он был лишен власти и отправлен под домашний арест в городок Цирцеи, а затем переправлен в Рим, где и прожил до глубокой старости в безвестности, оставаясь, правда, в должности великого понтифика. По приказу Октавиана Статилий Тавр со своим флотом захватил провинцию Африка, ранее находившуюся под контролем Лепида[255].

Волею судьбы триумвират фактически превратился в дуумвират. Октавиан с триумфом возвратился в Рим в ноябре 36 года до н. э. Выступив перед народом за городской чертой, он торжественно объявил, что гражданская война закончилась. Вскоре была проведена демобилизация большинства легионеров, которые получили крупные денежные выплаты и большие участки земли, приняты некоторые важные законы и официально объявлено об отмене проскрипций[256].

В 35–33 годах до н. э. Октавиан вместе с Агриппой предпринял несколько успешных военных походов в Иллирию и Далмацию с целью усмирения местных племен, что ещё больше повысило его авторитет. Меценат в это время вновь, вероятно, управлял Римом и Италией. Возвратившись в Рим, Агриппа был избран эдилом на 33 год до н. э. и занялся восстановлением города, сильно пострадавшего в период гражданских войн. По его приказу реставрировались и строились новые общественные здания, бани, водопроводы и храмы, очищались клоаки[257]. Все эти действия привлекли на сторону Агриппы симпатии городского плебса и, тем самым, еще более упрочили власть Октавиана.

С большой тревогой Антоний следил за возросшим могуществом Октавиана. Чтобы поколебать авторитет своего союзника, он задумал осуществить давнюю мечту Юлия Цезаря — покорить Парфию. Весной 36 года до н. э. Антоний предпринял грандиозный военный поход против парфян. После многомесячной и безрезультатной осады столицы Атропатены (нынешний Южный Азербайджан) Фрааспы, он был вынужден заключить с парфянами перемирие и отдать приказ к отступлению по труднопроходимым горным дорогам, дабы обезопасить свою армию от нападений парфянской конницы и тем самым избежать участи Красса. Парфяне же постоянно преследовали его по пятам и время от времени совершали дерзкие налеты на его войско, сильно страдавшее от голода. По словам Плутарха, «воины искали трав и кореньев, но знакомых почти не находили и, поневоле пробуя незнакомые, натолкнулись на какую-то травку, вызывающую сперва безумие, а затем и смерть. Всякий, кто ел её, забывал обо всем на свете, терял рассудок и только переворачивал каждый камень, который попадался ему на глаза, словно бы исполняя задачу величайшей важности. Равнина чернела людьми, которые, склонясь к земле, выкапывали камни и перетаскивали их с места на место. Потом их начинало рвать желчью, и они умирали, потому что единственного противоядия — вина — не осталось ни капли. Римляне погибали без числа, а парфяне всё шли за ними следом…»[258]. Тем не менее Антонию удалось избежать полного уничтожения армии и добраться до дружественной Армении, хотя множество его легионеров погибло во время отступления[259].

Зная о браке мужа с Клеопатрой, несчастная Октавия всё же отправилась в начале 35 года до н. э. к опечаленному неудачной войной Антонию, взяв с собой в качестве помощи армейское снаряжение и две тысячи легионеров. Но когда она достигла Афин, то получила от Антония письмо, в котором тот велел ей возвращаться обратно в Рим[260].

Дабы сохранить авторитет в глазах Клеопатры и восточных союзников, Антоний решил наказать предавшего его в парфянском походе армянского царя Артавазда II и в 34 году до н. э. вторгся в Армению. Несчастная страна была почти полностью разграблена, а Артавазд пленен и в серебряных цепях отправлен в Египет[261]. Осенью того же года Антоний отпраздновал в Александрии роскошный триумф. После шествия, как пишет Плутарх, «наполнивши толпою гимнасий и водрузив на серебряном возвышении два золотых трона, для себя и для Клеопатры, и другие, попроще и пониже, для сыновей, он прежде всего объявил Клеопатру царицею Египта, Кипра, Африки и Келесирии при соправительстве Цезариона, считавшегося сыном старшего Цезаря, который, как говорили, оставил Клеопатру беременной; затем сыновей, которых Клеопатра родила от него, он провозгласил царями царей и Александру назначил Армению, Мидию и Парфию (как только эта страна будет завоевана), а Птолемею — Финикию, Сирию и Киликию. Александра Антоний вывел в полном мидийском уборе, с тиарою и прямою китарой, Птолемея — в сапогах, македонском плаще и украшенной диадемою кавсии. Это был наряд преемников Александра, а тот, первый, — царей Мидии и Армении. Мальчики приветствовали родителей, и одного окружили телохранители-армяне, другого — македоняне. Клеопатра в тот день, как всегда, когда появлялась на людях, была в священном одеянии Исиды; она и звала себя новою Исидой»[262]. При этом Цезариона Антоний и Клеопатра объявили единственным законным наследником Цезаря, что было серьезным ударом по авторитету Октавиана.

Когда весной 33 года до н. э. об этом узнали в Риме, все были до крайности возмущены поступком Антония, свободно раздававшего римские провинции своим детям. Этим не преминул воспользоваться Октавиан, давно желавший избавиться от Антония. Он тут же обвинил его в государственной измене и начал целую пропагандистскую кампанию против него и Клеопатры. Антоний принял вызов, и в многочисленных письмах триумвиры стали обвинять друг друга во всех смертных грехах[263]. Отвечая на претензии Октавиана по поводу его связи с Клеопатрой, Антоний писал: «С чего ты озлобился? Оттого, что я живу с царицей? Но она моя жена, и не со вчерашнего дня, а уже девять лет. А ты как будто живешь с одной Друзиллой? Будь мне неладно, если ты, пока читаешь это письмо, не переспал со своей Тертуллой, или Терентиллой, или Руфиллой, или Сальвией Титизенией, или со всеми сразу, да и не всё ли равно, в конце концов, где и с кем ты путаешься?»[264]

Желая переломить ситуацию в свою пользу, Антоний в январе 32 года до н. э. попытался через своих сторонников в сенате — консулов Гнея Домиция Агенобарба и Гая Сосия — добиться утверждения всех своих распоряжений на Востоке, а также взаимного сложения полномочий. Узнав об этом, Октавиан явился в сенат и произнес разгромную речь против Антония и поддерживавших его сенаторов. Испугавшись репрессий, 300 сенаторов и оба консула бежали к Антонию[265].

Конфликт между Октавианом и Антонием продолжал разгораться. По настоянию Клеопатры Антоний в начале лета 32 года до н. э. отправил Октавии бракоразводное письмо и приказал ей покинуть его дом в Риме[266]. Взбешенный оскорблением, нанесенным сестре, Октавиан в ответ изъял у весталок завещание Антония и огласил его в сенате в качестве явного доказательства измены. Дело в том, что Антоний в своем завещании не только признавал Цезариона единственным законным наследником Юлия Цезаря, но, что более всего возмутило римлян, оставлял Клеопатре и ее детям всё свое огромное состояние и все свои владения, в том числе римские, а также просил похоронить его не в Риме, а в Александрии, что было вопиющим нарушением традиций. Всё это было настолько оскорбительно, что в июле 32 года до н. э. сенат объявил войну — правда, не Антонию, а Клеопатре, якобы посягнувшей на римские провинции. Объявлять войну непосредственно Антонию было опасно, поскольку у народа новая гражданская война вызвала бы только озлобление и недовольство. В будущей войне против Египта Октавиану были необходимы чрезвычайные полномочия, и он заставил всю Италию и западные провинции принести ему особую присягу в верности. Аналогичную присягу восточные провинции принесли Антонию[267].

Октавиан имел в своем распоряжении примерно 400 кораблей, 80 тысяч пехоты и 12 тысяч конницы. При этом сам он благоразумно решил не руководить будущей войной непосредственно и передал армию в руки Статилия Тавра, а флот — под командование Агриппы. Управление Римом и Италией вновь было возложено на Мецената. Антоний со своей стороны выставил 500 кораблей, не считая транспортных, 100 тысяч пехоты и 12 тысяч конницы. При этом, поскольку он отправился на войну вместе с Клеопатрой, часть вооруженных сил оставалась под её руководством, что, безусловно, приводило к неразберихе[268].

Несколько месяцев противники провели в бесплодном маневрировании и мелких морских стычках. Лишь 2 сентября 31 года до н. э. они, наконец, вступили в бой у мыса Акций в Северо-Западной Греции[269]. Завязалось морское сражение, долгое время шедшее с переменным успехом. По словам Плутарха, «ни ударов тараном, ни пробоин не было, потому что грузные корабли Антония не могли набрать разгон, от которого главным образом и зависит сила тарана, а суда Цезаря не только избегали лобовых столкновений, страшась непробиваемой медной обшивки носа, но не решались бить и в борта, ибо таран разламывался в куски, натыкаясь на толстые, четырехгранные балки кузова, связанные железными скобами. Борьба походила на сухопутный бой или, говоря точнее, на бой у крепостных стен. Три, а не то и четыре судна разом налетали на один неприятельский корабль, и в дело шли осадные навесы, метательные копья, рогатины и огнеметы, а с кораблей Антония даже стреляли из катапульт, установленных в деревянных башнях. Когда Агриппа принялся растягивать свое крыло с расчетом зайти врагу в тыл, Попликола (адмирал Антония. — М. Б.) был вынужден повторить его движение и оторвался от средины, где тут же возникло замешательство, которым воспользовался для нападения Аррунтий (один из адмиралов Октавиана. — М. Б.). Битва сделалась всеобщей, однако исход её ещё далеко не определился, как вдруг, у всех на виду, шестьдесят кораблей Клеопатры подняли паруса к отплытию и обратились в бегство, прокладывая себе путь сквозь гущу сражающихся, а так как они были размещены позади больших судов, то теперь, прорываясь через их строй, сеяли смятение. А враги только дивились, видя, как они, с попутным ветром, уходят к Пелопоннесу»[270].

Когда Антоний увидел, что флот Клеопатры вышел из сражения и обратился в бегство, он совершил страшную ошибку. Предав и бросив на произвол судьбы свой флот и огромную армию, он немедленно последовал за царицей. Брошенный им флот героически сопротивлялся почти до самого вечера, но затем всё же сдался Октавиану. Легионы Антония долго не могли поверить, что их любимый полководец бежал, и сдались лишь на восьмой день[271].

Победа при Акции произвела большое впечатление на Горация, который откликнулся на нее двумя стихотворениями: эпод 9 и ода I.37. У поэта даже была возможность лицезреть это грандиозное морское сражение, но судьба распорядилась иначе[272].

Битва при Акции стала переломным моментом войны, но Октавиан прекрасно понимал, что впереди ещё борьба за Египет. Тем не менее, он демобилизовал значительную часть легионеров и распустил их по домам. При этом, как пишет Дион Кассий, «опасаясь, что к Меценату, которому тогда поручены были Рим и остальная Италия, они отнесутся с пренебрежением, так как он был всего лишь всадником, отправил в Италию Агриппу под предлогом какого-то другого дела. Ему и Меценату он дал исключительно широкие полномочия во всех делах, вплоть до того, что они могли читать письма, которые он сам писал сенату и другим людям, и потом даже делать в них любые приписки по своему усмотрению. Для этого от него они получили его перстень, чтобы иметь возможность снова запечатывать письма. С этой целью была изготовлена копия того перстня с печатью, которым он тогда чаще всего пользовался, с одинаковым сфинксом, выгравированным на обоих»[273].

Затем Октавиан вплотную занялся делами разоренной Греции, а потом отправился в Азию, желая настигнуть Антония. Однако из Италии стали приходить тревожные известия о волнениях среди не получивших наград ветеранов, и в начале 30 года до н. э. Октавиану всё же пришлось поспешить на родину. Он прибыл в Брундизий и оставался здесь около месяца. Ветераны, пришедшие к нему, были наделены не только землей, но и деньгами. Затем Октавиан вновь вернулся в Грецию[274]. Меценат же, по свидетельству Горация[275], в 30 году до н. э. серьезно заболел, возможно, из-за нервного переутомления, вызванного заботами по управлению Римом и Италией, и поэтому на какое-то время бразды власти полностью перешли к Агриппе.

Тем временем, прибыв в Египет, Антоний и Клеопатра стали лихорадочно снаряжать войска и подыскивать союзников для защиты страны. Антоний попытался вызвать свои легионы из Кирены, но те отказались ему повиноваться и перешли на сторону Октавиана. Понимая всю серьезность ситуации и желая выиграть время, и Антоний, и Клеопатра отправили к Октавиану, находившемуся в Азии, послов с предложением мира. Антоний униженно просил позволить ему провести остаток жизни частным лицом, а Клеопатра умоляла передать власть над Египтом её детям. Кроме того, втайне от Антония царица отправила Октавиану царские регалии и золотой трон — в знак того, что она вручает ему власть над Египтом и уповает на его милосердие. На просьбы Антония Октавиан не ответил, а вот дары Клеопатры принял и отправил ей секретное письмо, в котором предлагал в обмен на сохранение власти умертвить Антония. Обе стороны всячески тянули время и торговались[276].

Летом 30 года до н. э. легионы Октавиана вступили на территорию Египта. По тайному приказу Клеопатры царские войска не оказали сопротивления и сдались римлянам. Лишь Антоний со своими оставшимися легионами попытался задержать продвижение Октавиана и близ Александрии нанес ему небольшой урон. Однако перед решающей битвой его флот и армия перешли на сторону противника. Оставшись без войск и узнав, что Клеопатра якобы отравила себя, Марк Антоний 1 августа 30 года до н. э. покончил жизнь самоубийством[277].

Вот как Плутарх описывает это событие: «У него был верный раб по имени Эрот, которого Антоний уже давно уговорил убить его, если придет нужда. Теперь он потребовал, чтобы Эрот исполнил свое слово. Раб взмахнул мечом, словно готовясь поразить хозяина, но, когда тот отвернул лицо, нанес смертельный удар себе и упал к ногам Антония. „Спасибо, Эрот, — промолвил Антоний, — за то, что учишь меня, как быть, раз уже сам не можешь исполнить, что требуется“. С этими словами он вонзил меч себе в живот и опустился на кровать. Но рана оказалась недостаточно глубока, и потому, когда он лег, кровь остановилась. Антоний очнулся и принялся молить окружающих прикончить его, но все выбежали из спальни, и он кричал и корчился в муках, пока от Клеопатры не явился писец Диомед, которому царица велела доставить Антония к ней в усыпальницу. Услыхав, что она жива, Антоний с жаром приказал слугам немедленно поднять его с ложа, и те на руках отнесли хозяина к дверям усыпальницы. Дверей, однако, Клеопатра не открыла, но, появившись в окне, спустила на землю веревки, которыми обмотали раненого, и царица ещё с двумя женщинами — никого, кроме них она с собою внутрь не взяла — собственными руками втянула его наверх»[278].

Успев попрощаться с любимой, Антоний умер, а вслед за ним покончила с собой и обманутая Октавианом Клеопатра, которую хитростью извлекли из усыпальницы и заключили под стражу. Узнав, что ей придется участвовать в качестве пленницы в триумфальной процессии в Риме, она решила перехитрить своих охранников и избежать унижения путем смерти[279]. По сообщению Плутарха, она умерла, укушенная змеей: «Говорят, что аспида принесли вместе со смоквами, спрятанным под ягодами и листьями, чтобы он ужалил царицу неожиданно для нее, — так распорядилась она сама. Но, вынувши часть ягод, Клеопатра заметила змею и сказала: „Так вот она где была…“ — обнажила руку и подставила под укус. Другие сообщают, что змею держали в закрытом сосуде для воды и Клеопатра долго выманивала и дразнила её золотым веретеном, покуда она не выползла и не впилась ей в руку повыше локтя. Впрочем, истины не знает никто — есть даже сообщение, будто она прятала яд в полой головной шпильке, которая постоянно была у нее в волосах. <…> Цезарь, хотя и был раздосадован смертью Клеопатры, не мог не подивиться её благородству и велел с надлежащей пышностью похоронить её тело рядом с Антонием»[280].

Завоевав Египет, Октавиан превратил его в римскую провинцию, во главе которой поставил префекта, подчиняющегося только императору. Цезарион, старший сын Клеопатры от Юлия Цезаря, и Антулл, старший сын Антония от Фульвии, были казнены по приказу Октавиана, так как он опасался, что в будущем они могут стать его соперниками. Младшие же дети Клеопатры и Антония были помилованы и отправлены в Рим[281].

Приведя в порядок восточные провинции зимой 30/29 года до н. э., в конце лета 29 года Октавиан, наконец, вернулся в Рим и отпраздновал грандиозный трехдневный триумф (13, 14, 15 августа), посвященный победам в Иллирии, при Акции и в Египте. Еще в январе 29 года до н. э. двери римского храма бога Януса были торжественно закрыты, что символизировало окончание многолетних гражданских войн и наступление долгожданного мира.

Октавиан незамедлительно приступил к восстановлению государства и «возрождению» республиканских порядков. Он был избран принцепсом сената (princeps senatus) — самым уважаемым «первым» сенатором, который имел право высказываться первым по любому вопросу, ибо его имя стояло первым в списке сенаторов. Кроме того, Октавиану был дарован постоянный титул императора, подразумевающий, что его носитель обладает неограниченной военной и гражданской властью[282].

Тринадцатого января 27 года до н. э. Октавиан выступил перед сенатом с небольшой речью, в которой заявил, что слагает с себя все полномочия и возвращает власть сенату и народу. Однако сенаторы, отчасти из-за страха, отчасти понимая, что слова принцепса неискренни, уговорили его не слагать с себя власть полностью — слишком много людей было заинтересовано в том, чтобы он оставался во главе государства. В итоге Октавиан приобрел полномочия проконсула на десять лет, сохранил власть над армией, контроль над важнейшими провинциями, а также право выставлять свою кандидатуру на консульских выборах[283]. 16 января сенат преподнес Октавиану имя «Август» («Величественный»), венок за спасение государства и золотой щит. Начался долгий период его единоличного правления, получивший впоследствии название «принципат Августа» (27 до н. э. — 14 н. э.).

Глава пятая. Гай Цильний Меценат

Вернемся на десятилетие назад. Вступив в 40 году до н. э. в коллегию квесторских писцов, Гораций одновременно занялся поэзией, однако зарабатывать на жизнь литературным творчеством в то время было очень сложно. Желая опубликовать свое произведение, римский писатель обычно обращался к издателю-книготорговцу. Если издателя заинтересовывало произведение, он покупал у автора за небольшую сумму его рукопись (папирусный свиток) и поручал рабам-переписчикам сделать с нее несколько копий, которые выставлял на продажу в своей книжной лавке.

Книжная торговля в Риме процветала. Одним из первых и самых знаменитых римских издателей-книготорговцев был Тит Помпоний Аттик, лучший друг Цицерона. Он содержал большой штат рабов-переписчиков, оперативно выполнявших необходимое количество копий того или иного произведения[284]. Известностью пользовались также книготорговцы братья Сосии, которые держали собственную лавку на форуме и в дальнейшем стали издателями произведений Горация. В одном из стихотворений он с большим юмором описывает будущую судьбу своей книжки, готовящейся к продаже в лавке Сосиев:

Кажется, книжка, уже ты глядишь на форум, на лавки,

Хочешь стоять на виду, приглажена Сосиев пемзой.

Ты ненавидишь замки и печати, приятные скромным;

Стонешь ты в тесном кругу и места многолюдные хвалишь,

Вскормлена хоть и не так. Ну что же, ступай, куда хочешь!

Но не забудь: уйдешь — не вернешься. Сама пожалеешь:

«Что я наделала! — будешь твердить. — Чего захотела!»

Помни: ты свиться должна, лишь устанет, пресытясь, любовник.

Ежели я, раздраженный тобой, гожуся в пророки, —

Будешь ты Риму мила, пока не пройдет твоя младость;

После ж, руками толпы захватана, станешь ты грязной,

Непросвещенную моль молчаливо кормить будешь, или

Скроешься в Утику ты, иль сослана будешь в Илерду.

Будет смеяться советчик, кому ты не вняла; как в басне

Тот, что на скалы столкнул осленка упрямого в гневе:

Кто же станет спасать того, кто не хочет спасаться?

Ну, а после всего останется только в предместьях

Чтенью ребят обучать, покуда язык не отсохнет[285].

Никаких «авторских прав» в современном понимании тогда не существовало, и поэтому весь доход от продажи копий произведения поступал к издателю. По словам Горация, хорошая книга «Сосиям деньги приносит; и славу, / Долгих лет славу поэту дает…»[286]. Более того, любой человек, который покупал в книжной лавке папирусный свиток с произведением того или иного писателя, мог сделать с него сколько угодно копий и, в свою очередь, безнаказанно продать их. Таким образом, римский писатель практически не получал дохода от своего творчества — если он не был материально обеспечен, его ожидало полуголодное существование. Поэтому, чтобы иметь кусок хлеба и свободно заниматься творчеством, бедные римские поэты и прозаики искали себе богатых покровителей-интеллектуалов из высшего общества и охотно становились их клиентами.

Вращаясь в обществе римских поэтов, Гораций получил возможность познакомиться с Вергилием и Луцием Варием Руфом, которые стали его лучшими друзьями. Именно через них он, очевидно, сблизился с известными аристократами Азинием Поллионом и Мессалой Корвином, а также с Гаем Цильнием Меценатом. Знакомство Горация с Меценатом состоялось в конце 39 года до н. э. Инициаторами этого знакомства выступили Вергилий и Варий, уже входившие в литературный кружок Мецената. Обеспокоенные стесненным положением Горация, они привели его на аудиенцию к могущественному соратнику Октавиана. Вот что пишет об этом сам поэт:

Я не скажу, чтоб случайному счастию был я обязан

Тем, что мне выпала честь себя называть твоим другом.

Нет! Не случайность меня указала тебе, а Вергилий,

Муж превосходный, и Варий тебе обо мне рассказали.

В первый раз, как вошел я к тебе, я сказал два-три слова:

Робость безмолвная мне говорить пред тобою мешала.

Я не пустился в рассказ о себе, что высокого рода,

Что объезжаю свои поля на коне сатурейском;

Просто сказал я, кто я. Ты ответил мне тоже два слова,

Я и ушел. Ты меня через девять уж месяцев вспомнил;

Снова призвал и дружбой своей удостоил. Горжуся

Дружбою мужа, который достойных людей отличает

И не на знатность глядит, а на жизнь и на чистое сердце[287].

Почему же Меценат не сразу приблизил Горация, а раздумывал целых девять месяцев? Вероятно, его смутило «республиканское» прошлое Горация, и он тщательно наводил справки о молодом поэте — или же был очень занят государственными делами. Так или иначе, но только девять месяцев спустя Меценат пригласил Горация присоединиться к числу своих «друзей», то есть клиентов[288].

В Древнем Риме существовал обычай, когда человек низкого достатка и положения добровольно ставил себя под покровительство влиятельного и богатого человека — становился его «клиентом», а тот, в свою очередь, — его «патроном». Согласно традиции, клиент всегда и везде сопровождал своего патрона, даже в дальних поездках; защищал его с оружием в руках, если в этом была необходимость; поддерживал его кандидатуру на выборах. Часто клиенты принимались в род патрона и брали его родовое имя. Патрон же должен был всячески опекать своего клиента, защищать его интересы в суде, помогать деньгами и приглашать к своему столу. Практиковалось также наделение клиентов участками из земельного фонда патрона. Чем больше было клиентов у знатного человека, тем более влиятельным он считался[289].

Каждое утро клиент, облаченный в тогу, должен был являться в дом своего патрона и желать ему доброго утра. Вот что пишет об этом обычае Сенека: «Эти люди из чувства долга носятся то туда, то сюда, ни себе, ни другим не дают покоя; когда вволю побезумствуют, когда за день обойдут все приемные, не пропуская ни одной незапертой двери, когда в самых отдаленных домах засвидетельствуют свое далеко не бескорыстное почтение — они мало что найдут для себя в этом огромном и к тому же раздираемом разными страстями городе. Как много людей, на чей порог их не пустят, потому что хозяева еще спят, или нежатся в постели, или просто нелюбезны! Как много таких, которые, долго помучив посетителей, с притворной поспешностью пробегают мимо! Многие вообще остерегутся идти через атрий, заполненный клиентами, и спасутся бегством через потайные выходы, как будто обмануть менее неучтиво, чем выставить за дверь. А многие, сонные и слабые из-за затянувшейся накануне попойки, демонстративно зевая, будут слушать, как эти бедняги, в надежде на чужое добро прервавшие свой сон, едва шевеля губами, лепечут тысячу раз произносимое имя»[290].

По окончании утреннего приема, если патрон куда-нибудь направлялся, например, в суд или в баню, клиенты были обязаны сопровождать его шумной толпой и расчищать дорогу перед его носилками. Обязанности клиента были унизительны, но они позволяли не умереть от голода, поскольку патрон, как уже говорилось, должен был ежедневно приглашать своих подопечных к обеденному столу[291]. Это было довольно сложно, если у патрона имелось очень много клиентов, поэтому, как правило, он сажал за стол лишь трех-четырех из них, а остальным выдавал небольшую сумму денег на пропитание. Но и те клиенты, которым посчастливилось попасть за стол патрона, не всегда были рады угощению, так как очень часто им предлагались блюда намного хуже по качеству, чем те, которыми при них угощались патрон и его ближайшие друзья.

Став клиентом Мецената, Гораций теперь тоже был обязан каждое утро являться в дом своего патрона, чтобы поприветствовать его. Кроме того, поэт должен был всегда и везде сопровождать Мецената, например, в театре или на Марсовом поле, даже в дальних поездках, если в этом была необходимость. В свою очередь, Меценат как патрон Горация действительно опекал и защищал своего клиента, время от времени приглашал к своему столу и помогал деньгами.

Гай Цильний Меценат был в то время очень известным и могущественным человеком. Он родился в древнем этрусском городе Арретий (современный Ареццо) в очень богатой и знатной семье Цильниев (по материнской линии)[292]. «Меценат» — это не семейное прозвище (cognomen), а указание на происхождение из рода Меценатов по отцовской линии. Семья Цильниев была самой знатной и богатой в Арретии, восходила к этрусским царям-лукумонам и некогда управляла этим городом. Например, по данным Тита Ливия известно, что в 302 году до н. э. «восстала Этрурия, возбужденная мятежом арретинцев, которые взялись за оружие, чтобы изгнать могущественный род Цильниев из зависти к их богатству»[293]. Недаром император Август в одном из своих писем в шутку назвал Мецената «лазерпиций арретинский» и «смарагд Цильниев»[294]. Гораций же пышно именует Мецената «славный внук праотцев царственных» и «царей тирренских отпрыск»[295], а также с восторгом пишет:

Нет, Меценат, хоть никто из этрусков, лидийских потомков,

Знатностью рода с тобой потягаться вовеки не сможет,

Ибо предки твои, по отцу и по матери, были

Многие в древнее время вожди легионов великих, —

Нет! Ты орлиный свой нос задирать перед теми не любишь,

Кто неизвестен, как я, сын раба, получившего волю![296]

О родне Мецената по отцовской линии известно мало. Его дедом был всадник Гай Меценат, который в 91 году до н. э. выступил в Риме против народного трибуна Марка Ливия Друза и о котором в связи с этим упоминает Цицерон в своей речи «В защиту Авла Клуенция Габита». Цицерон особо подчеркнул скромность деда Мецената, его стойкость и приверженность к всадническому сословию[297]. Отец же Мецената, Луций Меценат, известен лишь тем, что в начальный период гражданской войны вместе с сыном перешел на сторону Октавиана, будущего императора Августа[298]. О том, что Луций Меценат действительно был отцом Гая Мецената, свидетельствует надпись на мраморном постаменте с Афинского акрополя: «Народ (статую) Гая Мецената, сына Луция, (поставил) [Афине посвятил?]»[299].

Меценат появился на свет 13 апреля[300], но год его рождения, к сожалению, неизвестен. Скорее всего, он был почти ровесником Октавиана, возможно, старше не более чем на два-три года. Если это так, то год рождения Мецената приходится, вероятно, на 65 год до н. э. Впрочем, большинство исследователей предполагают, что Меценат родился где-то в промежутке между 74 и 64 годами до н. э. Меценат, как и его родители, по социальному положению был всадником и оставался таковым до самой смерти[301]. Известно также, что он был приписан в Риме к Помптинской сельской трибе[302], в которую входил Арретий.

О детстве и юности Мецената сведений не имеется. Имя его отца Луция появляется в анналах истории осенью 44 года до н. э., когда Октавиан собирался покинуть Рим и с верными друзьями отправиться в Кампанию вербовать ветеранов Цезаря. Об этом решении Октавиана историк Николай Дамасский пишет следующее: «Так он решил. С ним согласились и его друзья, участвовавшие в этом походе, а также и в последующих его деяниях. Это были Марк Агриппа, Луций Меценат, Квинт Ювентий, Марк Модиалий и Луций»[303]. Луций Меценат поддержал Октавиана в трудную минуту и, очевидно, отправился в Кампанию вместе со своим сыном Гаем. Ведь, как недвусмысленно пишет Проперций, Гай Меценат сопровождал Октавиана почти во всех его походах и находился рядом с ним практически во всех его битвах, в том числе и в битве при Филиппах[304]. Однако, по словам Сенеки, при этом сам «не касался меча, не проливал крови»[305]. Правда, Меценат не постеснялся принять значительную часть огромного имущества одного из казненных республиканцев — Марка Фавония[306].

После разгрома республиканцев Октавиан окончательно приблизил к себе Гая Цильния Мецената и начал давать ему важнейшие поручения, в основном дипломатического характера. Именно Меценат устроил брак Октавиана и Скрибонии, участвовал в примирении Октавиана и Антония, в заключении Брундизийского мира, в переговорах в Афинах и Таренте[307].

Более того, во время войн с Секстом Помпеем и Марком Антонием Меценат неоднократно замещал Октавиана в столице, управляя от его имени Римом и всей Италией[308]. Вдобавок Меценату было поручено проводить сбор денежных средств, которые шли на снабжение римской армии и флота, для чего он рассылал по всей Италии массу писем, которые запечатывал своим перстнем с изображением лягушки. Как пишет Плиний Старший, «лягушка Мецената во время сборов денег внушала великий страх»[309].

Именно Меценат в 30 году до н. э. раскрыл заговор против Октавиана, организованный Марком Эмилием Лепидом. По словам Веллея Патеркула, «пока Цезарь завершал Акцийскую и Александрийскую войны, Марк Лепид (сын того Лепида, который был участником триумвирата по государственному устройству, и Юнии, сестры Брута), юноша, выдающийся скорее по внешности, чем по уму, возымел намерение убить Цезаря тотчас по его возвращении в Рим. Охрана Рима была тогда поручена Меценату, человеку всаднического, но блестящего рода, недремлющему, когда дела требовали бодрствования, предусмотрительному и знающему толк в деле, — пока он выполнял свои обязанности, поистине не могло быть никаких упущений, — но, предаваясь праздности, он был изнеженнее женщины. Цезарю он был не менее дорог, чем Агриппа, но менее, чем тот, отмечен почестями, потому что был почти удовлетворен узкой каймой, — мог бы достичь не меньшего, но к этому не стремился. Выказывая полнейшую апатию, он тайно выведал планы безрассудного юноши и, без каких-либо тревог для государства и для граждан, подвергнув немедленно аресту Лепида, погасил новую и ужасную войну, которую тот пытался разжечь. И имевший преступные намерения понес наказание»[310].

Аппиан пишет, что «Меценат обвинял сына Лепида в заговоре против Цезаря, а также обвинял и его мать в укрывательстве. Самого Лепида (бывшего триумвира. — М. Б.), как потерявшего всякую силу, он ни во что не ставил. Мать молодого Лепида, — требовал Меценат, — как женщину не нужно уводить в качестве пленной, но надо было поручиться консулу, что она желает отправиться к Цезарю, молодого же Лепида Меценат послал к Цезарю в Акций»[311]. Уже после победы в битве при Акции Октавиан направил Агриппу в Рим на подмогу Меценату, поскольку последний не справлялся с обязанностями вследствие сильного утомления, так что даже серьезно заболел в 30 году до н. э.[312]

После завершения гражданских войн Меценат, не занимая никаких официальных постов, продолжал, вероятно, участвовать в управлении государством и в улаживании различных дипломатических проблем[313].

Меценат всегда последовательно выступал за монархическое правление и отвергал народовластие. Свои политические взгляды и советы по реформированию государства он подробно изложил в 29 году до н. э. в пространной речи к Августу, сохранившейся в «Римской истории» Диона Кассия[314]. По словам Диона, Августу понравилась речь Мецената, но он «не стал незамедлительно приводить в исполнение все его советы, опасаясь неудачи в том случае, если возьмется сразу за преобразование всего общества. Впрочем, одни преобразования он провел немедленно, другие — позднее, а некоторые оставил на долю тех, кто придет к власти впоследствии, полагая, что со временем для соответствующих нововведений наступит более подходящая пора»[315].

В 22 году до н. э. был раскрыт очередной заговор против Августа, одним из участников которого был консул 23 года до н. э. Авл Лициний Мурена[316], брат жены Мецената Теренции. Узнав о разоблачении заговорщиков, Меценат не удержался и сообщил об этом жене. Теренция успела предупредить брата, и тому удалось бежать, но позднее он был осужден заочно, а спустя некоторое время схвачен и казнен[317]. Хотя Август не раз жаловался, что Меценату недостает умения молчать[318], представляется, что последний и после заговора Мурены сохранил дружбу с императором. На это, например, указывает тот факт, что когда в 21 году до н. э. Август решал, выдавать ли свою дочь Юлию за Агриппу или нет, он обратился за советом именно к Меценату, от которого получил следующий ответ: «Ты возвысил его настолько, что он должен быть либо твоим зятем, либо мертвым»[319]. Как известно, Август последовал его совету, ввел Агриппу в свою семью и даже усыновил детей Агриппы — своих внуков, хотя некоторые римляне были недовольны этим[320].

Однако между Августом и Меценатом все же случилась серьезная размолвка. Главной ее причиной стала Теренция, жена Мецената. Дело в том, что первоначально она была любовницей Августа. Марк Антоний в одном из писем обвинял Октавиана в том, что он спит со всеми женщинами подряд, упомянув в их числе Терентиллу[321], под именем которой, как сейчас принято считать, скрывалась Теренция. Затем она была выдана замуж за Мецената и, будучи его женой, продолжала состоять в интимных отношениях с императором. Это, безусловно, категорически не устраивало Мецената, который, помимо того, что Теренция изменяла ему, столкнулся с ее холодностью и постоянным отказом выполнять супружеские обязанности[322].

В ответ на измены жены Меценат заводил любовниц на стороне, пытаясь скрасить свою личную жизнь мимолетными увлечениями. Плутарх в трактате «Об Эроте» приводит забавную историю из жизни Габбы, придворного шута Августа: «Габба угощал как-то обедом Мецената. Заметив, что тот обменивается знаками внимания с его женой, он потихоньку склонил голову, как будто уснув. Но когда кто-то из рабов, подбежав из другой комнаты к столу, попытался унести вино, Габба, отбросив позу спящего, воскликнул: „Мошенник, разве ты не понимаешь, что я сплю только для одного Мецената?“»[323]. Но интрижки с другими женщинами ему не помогли, поскольку он продолжал искренне любить свою жену[324].

Однако в итоге любовь и ревность к жене сломили Мецената. Из-за постоянных измен, капризов и истерик Теренции его нервная система пришла в негодность: началась постоянная бессонница, с которой он безуспешно боролся. Например, Меценат пытался засыпать под тихое журчание фонтанов в своих садах, а также приглашал музыкантов, чтобы «усыпить себя с помощью мелодичных звуков музыки, тихо доносящихся издалека»[325]. Всё это, очевидно, ему мало помогало, поскольку Теренция не унималась, а его болезнь прогрессировала. Со временем болезненное состояние Мецената переросло в неизлечимую нервную лихорадку и настолько ухудшилось, что, по словам Плиния Старшего, «ему в последние три года жизни не удалось уснуть даже на час»[326].

В 16 году до н. э. Август вознамерился на три года отправиться в Галлию, опасаясь возросшего недовольства в обществе из-за его реформ. Дион Кассий называет еще одну причину отъезда: «Некоторые даже поговаривали, что удалился он из-за Теренции, жены Мецената, так как об их отношениях в Риме ходило немало пересудов, и будто бы даже намеревался жить вместе с ней где-нибудь за границей подальше от всяких сплетен. Он ведь и в самом деле до такой степени был в нее влюблен, что однажды заставил ее состязаться в красоте с Ливией»[327]. Уезжая в Галлию, Август не поставил Мецената во главе Рима и Италии, как прежде, поскольку из-за Теренции уже не питал к нему прежнего расположения[328].

Сенека в одном из своих писем обмолвился, что Меценат «тысячу раз женился — и брал ту же самую жену»[329]. Не исключено, что эти слова свидетельствуют о настоящем разводе с Теренцией[330]. Действительно, в «Дигестах» императора Юстиниана чудом сохранилось упоминание об этом бракоразводном процессе: «По делу Теренции и Мецената Требаций ответил в том смысле, что если развод был настоящим, то дарение получает силу; если развод был притворным, то наоборот»[331]. Но, расставшись с женой, Меценат спустя какое-то время стал буквально забрасывать ее подарками в надежде, что она вернется. И Теренция вернулась к нему — но лишь затем, чтобы через некоторое время вновь развестись с ним, и на этот раз уже окончательно. Можно лишь посочувствовать Меценату, тем более что брак с Теренцией не принес ему детей, и он остался без потомства.

Поскольку последние годы жизни Меценат серьезно болел, Август, по словам Тацита, позволил ему «не покидая города, жить настолько вдали от дел, как если бы он пребывал на чужбине»[332]. Умер он в 8 году до н. э. в одиночестве. Хотя он «и обижался на императора из-за своей жены, сделал его своим наследником, предоставив ему право распоряжаться всей (за исключением небольшой части имущества) своей собственностью в тех случаях, когда Август желал сделать подарок кому-то из своих друзей»[333]. Раскаявшийся император оплакивал смерть Мецената до конца своей жизни и не раз, оказываясь в ужасных ситуациях, восклицал: «Ничего этого не приключилось бы со мною, если бы живы были Агриппа или Меценат!»[334]

По своему характеру Меценат представляется достаточно мягким и добросердечным человеком, что свойственно многим тучным людям[335]. Он был единственным, кто мог благотворно влиять на Августа и усмирять его гнев. При этом, обладая величайшим влиянием на императора, Меценат никогда не пользовался им во вред другим людям, а напротив, по возможности пытался остудить гнев Августа и спасти невиновных[336]. Дион Кассий описывает следующий, весьма показательный, случай: «Меценат, представ перед императором, когда тот вершил суд, и видя, что Август уже готов многих приговорить к смертной казни, попытался пробиться сквозь обступившую императора толпу и подойти поближе, но не сумел и тогда написал на писчей табличке: „Встань же ты, наконец, палач!“ И словно какую-то безделушку, он бросил ее Августу в складки его тоги, а тот в свою очередь не стал выносить смертный приговор кому бы то ни было, встал и ушел»[337].

Известно также, что Меценат нередко принимал участие в судебных разбирательствах. Например, в 12 году до н. э. он вместе с Апулеем, племянником императора, выступал в роли защитника, пытаясь своим авторитетом поддержать обвиняемого. По словам Диона Кассия, «однажды, когда Апулей и Меценат подверглись оскорблениям во время судебного заседания по делу о супружеской неверности — не потому, что они сами вели себя каким-то неподобающим образом, но из-за того, что настойчиво помогали подсудимому, — Август вошел в зал суда и сел в кресло претора; он не стал применять никаких жестких мер, но просто запретил обвинителю порочить своих родственников и друзей»[338]. Человеколюбие и доброту Мецената весьма ценили граждане Рима, относившиеся к нему с большим уважением. Когда он впервые после долгой болезни в 30 году до н. э. появился в театре, публика встретила его восторженными криками и аплодисментами[339].

Фактически обладая огромной властью, Меценат категорически отвергал все ее внешние проявления. Он никогда не занимал никаких официальных государственных должностей, отказался стать сенатором и до конца жизни довольствовался положением всадника[340]. Поэт Проперций даже открыто высказывал свое недоумение из-за этого поведения Мецената:

Римский сановник, ты мог бы на форуме ставить секиры,

Властью своею в суде произносить приговор,

Мог бы свободно пройти сквозь копья мидян ратоборных

И украшать свой дворец пленным доспехом врага, —

Так как на подвиги те дает тебе Цезарь и силу,

И без помехи всегда льются богатства к тебе, —

Все же уходишь ты в тень, себя выставляя ничтожным,

Сам подбираешь края бурей надутых ветрил[341].

Положительные черты характера Мецената несколько блекли из-за его эксцентричности и изнеженности, тяги к яствам и роскоши, а также из-за навязчивого желания эпатировать публику своими выходками и одеждой[342]. Многие античные писатели упрекали Мецената в этом, в особенности Сенека, который полагал, что именно изнеженность испортила Мецената, и из-за этого все его таланты и дарования не смогли раскрыться в полной мере[343]. «От природы он был велик и мужествен духом, да только распустился от постоянных удач», добавляет Сенека в одном из своих писем[344].

Действительно, Меценат обожал роскошь, ему нравились драгоценные камни и дорогая пурпурная одежда[345]. Известно также, что, в отличие от обычных римлян, придерживавшихся традиционной одежды, он не носил тогу и предпочитал более просторные одеяния, например, греческий плащ (паллий). При этом Меценат использовал его так, что «и на суде, и на ораторском возвышенье, и на любой сходке появлялся с закутанной в плащ головой, оставляя открытыми только оба уха, наподобье богатых беглецов в мимах»[346]. Такая манера одеваться, безусловно, вызывала недоумение и насмешки. Более того, свободно набрасывая паллий на нижнюю одежду, он часто расхаживал по Риму в неподпоясанной тунике, что было уже прямым вызовом общественному мнению[347]. Несмотря на все это, Меценат порой проявлял подлинное мужество. Например, в разгар гражданской войны, когда Рим был объят страхом и все граждане активно вооружались, он ходил по городским улицам в сопровождении всего лишь двух евнухов[348].

Меценат любил не только хорошо поесть, но и удивить других богатством обстановки и разнообразием яств на своем столе. По сообщению Плутарха, «на званом обеде у Мецената был квадратный стол рядом с его ложем, самого большого размера и непревзойденной красоты»[349]. Известно также, что именно «Меценат ввел в обычай подавать на пирах мясо домашних ослят, которое в то время ценилось гораздо больше, чем мясо диких ослов; однако после Мецената ослиное мясо перестало быть деликатесом»[350]. Кроме того, Меценат был любителем дорогих вин[351]. Это, впрочем, не должно удивлять, поскольку он владел огромным количеством виноградников, разбросанных по всей Италии. Плиний Старший сообщает, что существовал даже специальный сорт вина — «меценатово», поступавший из Цизальпинской Галлии[352], вероятно, из имений Мецената.

Размеры и великолепие дворцов и загородных вилл Мецената поражали современников. Свою главную резиденцию он возвел около 36–31 годов до н. э. в Риме на Эсквилинском холме, который имел недобрую славу, поскольку издавна служил кладбищем для низших слоев населения. Трупы бедняков, бродяг и рабов вперемешку с мусором и отходами без разбора сбрасывали здесь в специально вырытые колодцы (puticuli). При археологических раскопках в 70-х годах XIX века ученые обнаружили около семидесяти пяти таких прямоугольных колодцев (4×5 метров), представлявших собой глубокие шахты, стены которых были выложены каменными плитами. На Эсквилине также нередко проводили казни, и трупы казненных сбрасывали в эти же колодцы, исторгавшие жуткий смрад разлагающейся плоти. При сильном ветре эти удушливые испарения, постоянно окутывавшие Эсквилин, опускались на город и несли с собой заразу и болезни. Гораций так описывает это ужасное место:

Прежде здесь трупы рабов погребались, которые раб же

В бедном гробу привозил за гроши из тесных каморок.

Кладбище здесь находилось для всякого нищего люда:

Для Пантолаба-шута и для мота мотов Номентана.

С надписью столб назначал по дороге им тысячу футов,

По полю триста, чтоб кто не вступился в наследие мертвых…[353]

Не очень понятно, почему Эсквилинский холм был выбран Меценатом для постройки дворца и устройства сада. Тем не менее, по приказу Октавиана вся территория бывшего кладбища была засыпана грунтом на шесть-семь метров в высоту, а сверху разбит грандиозный сад[354]. Воздух полностью очистился и Эсквилин, по словам Горация, со временем стал считаться самым здоровым местом в Риме:

Ну, а теперь Эсквилин заселен; тут воздух здоровый.

Нынче по насыпи можно гулять, где еще столь недавно

Белые кости везде попадались печальному взору[355].

Самым высоким сооружением Эсквилинского холма была башня Мецената («чертог, достигший небесных туч»)[356], находившаяся в садах; с ее вершины открывался восхитительный вид на Рим и Альбанские горы. Именно с этой башни в 64 году н. э. император Нерон наблюдал за пылающим Римом и декламировал свою песнь «Крушение Трои»[357]. Известно также, что в садах Мецената был устроен большой бассейн, воду для которого специально нагревали, чтобы хозяин мог наслаждаться теплым купанием в любое время года[358].

После смерти бездетного Мецената его сады и Эсквилинский дворец по завещанию перешли во владение Августа. По возвращении с острова Родос во 2 году н. э. будущий император Тиберий поселился именно здесь[359]. Позднее Нерон, сооружая свой знаменитый «Золотой дом», объединил в нем в одно целое Палатинский дворец и сады Мецената[360]. Во II веке н. э. сады приобрел известнейший римский оратор Марк Корнелий Фронтон[361]. К сожалению, об архитектуре и облике эсквилинского дворца Мецената ничего не известно. Тем не менее, он, очевидно, был огромным и роскошным, ведь даже сам Август, когда заболевал, предпочитал отлеживаться именно у Мецената[362].

Скорее всего, планировка этой резиденции была традиционной для I века до н. э. Дворцы знати, по сути, представляли собой сильно разросшиеся традиционные римские дома того времени. Строились они в основном из камня и обожженного кирпича, балки были деревянными, крыши крыли черепицей. Центром такого дома считался атрий (atrium) — большая зала с неглубоким бассейном для сбора дождевой воды (impluvium) под широким четырехугольным световым проемом в крыше (compluvium), которая соединяла все остальные части жилища. В атрии было принято принимать клиентов, гостей и родственников, обсуждать финансовые дела и политические новости. Не менее важным помещением, напрямую соединявшимся с атрием, был таблин (tablinum), который служил кабинетом хозяину дома, хранившим здесь важные бумаги в особом сундуке. По сторонам от таблина симметрично располагались две парадные комнаты-«крылья» (alae), где обычно устраивали родственников или гостей. Здесь же находились в специальных шкафчиках восковые маски предков. Другие комнаты, соединявшиеся с атрием, служили столовыми или кладовыми. Особое помещение отводилось для кухни. Дома часто были двух- или трехэтажные, но на верхних этажах обычно помещали рабов. Таблин соединялся с перистилем (peristylium) — внутренним двором, окруженным по периметру крытой колоннадой, центр которого занимал небольшой садик с бассейном, фонтанами и статуями. Вокруг колоннады располагались многочисленные комнаты: столовые (triclinium), спальни, ванные, библиотеки, гостиные, залы для бесед (exedra). Дворцы римской знати обильно украшались мраморными плитами и колоннами, бронзовыми и мраморными статуями, мозаиками, фресками и картинами.

Для обслуживания дворца был необходим значительный штат рабов-слуг (familia urbana). Возглавлял их обычно домоправитель, которого хозяин выбирал из наиболее преданных ему и послушных рабов. Специальные рабы следили за мебелью, постелью, одеждой, посудой, свитками в библиотеке, ванными комнатами, кладовыми и пр. Обязательно имелись раб-сторож и раб, встречавший гостей и докладывавший о них хозяину. Во дворце нельзя было обойтись без собственных поваров, хлебопеков, кондитеров, а также секретарей-переписчиков, чтецов, цирюльников, садовников, педагогов, врачей и даже музыкантов. Специальные рабы прислуживали за обеденным столом, следили за чистотой в доме, одевали и раздевали хозяина, носили его в специальных носилках-лектиках, сопровождали на улице, служили посыльными, письмоносцами и т. д. Собственный штат рабов имелся и у хозяйки: рабыни, которые причесывали и укладывали ей волосы, смотрели за ее украшениями и нарядами, сопровождали ее на прогулках, стирали и чинили ее одежду, кормилицы и рабыни-няньки, которые заботились о ее детях.

Жизнь городских рабов, в отличие от их сельских собратьев, работавших в поте лица с раннего утра до позднего вечера, была достаточно привольной. Работа по дому не представляла большой сложности и порой, выполнив все приказания хозяев, рабы основную часть дня бездельничали, слонялись по дому или просто спали. Античный писатель Колумелла так отзывался о городских рабах: «Эта беспечная и сонливая порода, привыкшая к безделью, Марсову полю, цирку, театрам, к азартной игре, харчевням и публичным домам, только и мечтает, что об этих пустяках»[363]. В одном из посланий Гораций упрекает своего вилика, который скучает по недостойным городским развлечениям[364]. А когда городской раб Горация по имени Дав стал вести весьма вольные речи, поэт пригрозил отправить его в наказание в сельское имение: «Вон! А не то попадешь ты девятым в сабинское поле!»[365] Этого городские рабы боялись как огня.

Известно также, что хозяева часто подвергали телесным наказаниям нерадивых городских рабов, заковывали их в колодки и сажали в карцер. За серьезное преступление хозяин мог отправить такого раба на мельницу, в каменоломню или на рудники, продать в гладиаторскую школу, а то и просто приказать убить — никакого наказания за это не предусматривалось.

Как уже говорилось, вокруг дворца Мецената на Эсквилине был разбит огромный сад. Со временем он приобрел большую известность, хотя был не единственным и не первым в Риме. Особенно славились сады Лукулла и сады Саллюстия на так называемом Холме Садов (современный Пинчио).

Знаменитый полководец, богач и гурман Луций Лициний Лукулл (118–56) разбил свои сады на юго-восточном склоне Холма Садов в 60 году до н. э. Именно он по праву считается родоначальником древнеримского садово-паркового искусства. Его сады, очевидно, украшали всевозможные дикорастущие и плодовые деревья, прекрасные статуи и изящные мраморные садовые вазы, беседки и фонтаны[366]. К востоку от садов Лукулла находились сады Гая Саллюстия Криспа (86–35), знаменитого историка и политика. Они занимали огромную территорию: восточную часть Холма Садов, долину между ним и холмом Квиринал, и северный склон последнего. В этих садах, где находился и дворец Саллюстия, имелось множество статуй и фонтанов, а также протекал большой ручей. Существовали в Риме и другие сады и парки, но все они не предназначались для широкой публики. Лишь сады Юлия Цезаря за Тибром, перешедшие по его завещанию народу, стали общественным достоянием[367].

Известно, что для украшения садов римляне обычно использовали самые разные породы деревьев и кустарников, но предпочтение отдавали лавру, платану, дубу, буку, сосне, пинии, кипарису, каштану, земляничному дереву, можжевельнику, калине лавролистной, лавровишне, мирту, самшиту, олеандру, розмарину. Порой деревья стригли так, чтобы они составляли специальный рисунок. Часто в садах высаживали и фруктовые деревья. Уделяли много внимания вьющимся и красивоцветущим растениям. Римляне очень любили плющ и аканф, а также различные виды цветов, среди которых были, например, розы, штокрозы, фиалки, лилии, нарциссы, гиацинты, ирисы, анемоны, астры, маргаритки, маки, хризантемы, незабудки, ноготки, гвоздики, колокольчики, ромашки, мальвы, барвинки и др.[368]

В садах и парках римской знати, как правило, устанавливали замечательные статуи и дорогие мраморные вазы, разбивали цветочные клумбы и создавали замысловатые боскеты (группы декоративных деревьев, посаженных особым образом), сооружали мраморные беседки и небольшие храмики, изящные портики и перголы (навесы из вьющихся растений, защищавшие от солнца), гимнасии (помещения для занятий спортом) и павильоны из цветного мрамора, а также диэты (летние столовые) и термы (бани). Обязательно имелись искусственные или естественного происхождения гроты с фонтанами или маленькими водопадами, которые летом освежали воздух и оживляли парк своим приятным журчанием. Тенистые портики позволяли защититься в зной от палящего солнца, а в ненастье — от дождя. В них удобно было прогуливаться в непогоду, а по вечерам любоваться закатом солнца. Ту же функцию исполняли обсаженные густыми тенистыми деревьями аллеи. Помимо многочисленных водных каналов и каскадов, фонтанов и нимфеев, в римских садах устраивали большие бассейны для купания.

От былого великолепия эсквилинских владений Мецената сохранилась лишь так называемая «аудитория» — небольшое здание для «рецитаций» (устных чтений), находившееся в самой глубине сада. Здесь Меценат, очевидно, слушал молодых сочинителей, искавших его расположения, а также своих друзей-поэтов, представлявших ему новые произведения[369], среди которых, естественно, был и Гораций.

«Аудитория Мецената» была обнаружена возле улицы Мерулана и раскопана в 1874 году. Она представляет собой прямоугольное здание (10,6 × 24,4 метра) с черно-белым мозаичным полом, имевшее некогда сводчатый потолок (7,4 метра). Западная часть помещения заканчивается полукруглой апсидой, где расположены скамьи в семь рядов — театроном (некоторые полагают, что это нимфей). Выше скамей в апсиде находятся пять глубоких ниш, и еще по шесть — в каждой из боковых стен зала. Ниши украшены прекрасными фресками с садовыми пейзажами (деревья, вазы, фонтаны и птицы). На одной из фресок изображен так называемый «ксист» (плоский сад): «В середине сада большое поле, ограниченное зигзагообразными линиями плетеной балюстрады, передняя его часть занята прямоугольным бассейном, в центре которого фонтан в виде высокой тонкой колонки, стоящей на квадратной базе и поддерживающей вазу. Бьющие из последней струи воды падают в бассейн, в котором плавают птицы. Такие же колонки с вазами стоят в полукруглых выступах, вдающихся спереди в соседние с бассейном поля. Вход сюда из среднего поля ведет через легкие ворота. Здесь помещаются писцины (искусственные водоемы), обложенные зеленым бордюром и, местами, обсаженные кустами. По краям ксиста длинные перголы, покрытые гирляндами. Колонки с гирляндами украшают и всю балюстраду на задней стороне ксиста. Спереди за краем ксиста стоит по треножнику с ножками в виде звериных лап»[370]. Надо думать, что Гораций, декламируя в данной аудитории свои стихи перед Меценатом, не раз любовался этой замечательной фреской, изображавшей, возможно, один из уголков Эсквилинского сада.

Публичное устное чтение авторами своих произведений или «рецитацию» (recitatio) первым ввел в моду Азиний Поллион[371]. Проходили рецитации следующим образом: автор устраивался перед публикой, сообщал, что за произведение он будет читать, а затем со скромным видом разворачивал свиток и начинал чтение. Особую роль играли правила произношения, понижение или повышение тона в нужных местах. В процессе чтения автор исподволь следил за реакцией публики, чтобы по мимике и жестам понять, как на самом деле принимают его сочинение. Кроме того, приличия требовали, чтобы он, прочитав достаточно большой кусок, периодически останавливался и объявлял, что хочет закончить чтение, тем самым заставляя публику просить его продолжать. По окончании чтения публика различными способами выражала свой восторг, а затем начиналось обсуждение услышанного. Каждый мог безбоязненно выражать свое мнение и указывать автору на его ошибки[372].

Однако уже столетие спустя публичные чтения стали делом обыденным и скучным. В одном из писем Плиний Младший жаловался своему другу на безразличие публики: «Большой урожай поэтов в этом году; в апреле не было почти ни одного дня без публичных чтений. Я радуюсь оживлению литературной деятельности и выступлениям талантливых людей, публично о себе заявляющих. Слушатели, однако, собираются лениво. Большинство сидит в портиках, тратит время на болтовню и время от времени приказывают сообщить себе, вошел ли чтец, произнес ли вступление, свернул ли уже значительную часть свитка. Только тогда они собираются, и то медленно, с задержками и уходят, не дожидаясь конца, — одни тайком и прячась, а другие свободно, без стеснения»[373].

При всем своем богатстве и экстравагантном поведении Меценат, как никто, умел дружить, быть верным и преданным[374], о чем пишут многие античные писатели, особенно подчеркивая его многолетнюю дружбу с Августом[375]. По сообщению Плутарха, «от Мецената, обычного своего застольника, он (Август. — М. Б.) каждый год в день рождения получал в подарок чашу»[376]. Ближайшими друзьями Мецената были поэты, входившие в его литературный кружок, а также философ Арий[377] и братья Виски, сыновья Вибия Виска, друга Августа[378]. Долгое время он оказывал покровительство известнейшему актеру пантомимы Батиллу из Александрии, игрой которого искренне восторгался[379].

Меценат прославился не только как близкий друг Августа, блестящий государственный деятель и дипломат. Он был еще и весьма образованным и начитанным человеком, плодовитым писателем и поэтом, свободно владевшим не только латинским, но и греческим языком[380]. Известно, что он создал множество произведений самых разных жанров — это и пьесы, и стихотворения, и научные трактаты, и диалоги, от которых, к сожалению, сохранились жалкие отрывки[381]. Все его труды отличал своеобразный, «фирменный» стиль, выражавшийся в крайней изысканности и вычурности. Кроме того, по словам Диона Кассия, именно Меценат «первым изобрел знаки для быстрого письма и с помощью своего вольноотпущенника Аквилы довольно многих этому письму научил»[382].

Современники и потомки критиковали Мецената за «кудрявость» слога[383] и, очевидно, именно в силу этого его произведения не дошли до нас, так как читать их неподготовленному человеку было довольно трудно. По свидетельству Светония, даже сам Август «вышучивал своего друга Мецената за его, как он выражался, „напомаженные завитушки“, и даже писал на него пародии»[384]. Однако самым главным критиком творчества Мецената являлся Сенека, сохранивший для нас некоторые фрагменты его работ.

Какие же произведения принадлежали Меценату? Прежде всего, это многочисленные стихотворения (не менее десяти книг[385]), которые, по сообщению грамматика Сервия, были весьма неплохими[386]. Например, полностью сохранились две эпиграммы, посвященные Горацию:

Если пуще я собственного брюха

Не люблю тебя, друг Гораций, — пусть я

Окажусь худощавее, чем Нинний[387].

Оплакиваю, о жизнь моя, ни изумруды,

Ни бериллы, мой Флакк; не ищу

Ни блестящих белоснежных жемчугов,

Ни тех тинийской отделки тщательной

Колечек, ни камешков яшмы[388].

Сенека сохранил весьма своеобразное стихотворное произведение Мецената, которое он тем не менее довольно желчно комментирует и обвиняет автора в крайне изнеженности и безумной трусости перед лицом смерти[389]:

Пусть хоть руки отнимутся,

Пусть отнимутся ноги,

Спину пусть изувечит горб,

Пусть шатаются зубы, —

Лишь бы жить, и отлично все!

Даже если и вздернут

На крест, — жизнь сохраните мне![390]

Впрочем, с точки зрения современного человека, это стихотворение скорее свидетельствует не о трусости, а о большом жизнелюбии Мецената. Он совершенно справедливо полагал, что лучше самая ущербная жизнь, чем самая славная смерть и счастливая «загробная» жизнь. Известно его высказывание: «Что мне гробница моя? Похоронит останки природа!»[391]

Не менее своеобразным является стихотворение, посвященное грозной богине Кибеле:

Явись сюда, о Кибела, суровая гор богиня,

Явись, и гудящим тимпаном ударь голову гибко.

Бок бича бойся — толпа твоих спутников воет[392].

Вполне возможно, что Меценат был адептом ее культа и этим произведением выразил свой религиозный трепет и восхищение. Кибела — это богиня фригийского происхождения, покровительница плодородия, диких зверей, горных вершин, непроходимых лесов. Изображалась она обычно в виде дородной женщины в башенной короне, с тимпаном (круглым ударным музыкальным инструментом с мембраной) в руках, иногда сидящей на троне или на свирепом льве. Ее жрецы во время священных церемоний бичевали себя и с воплями наносили друг другу тяжелые раны, о чем и говорится в последней строчке стихотворения Мецената.

Помимо стихотворений, Меценат написал еще несколько художественных произведений в прозе — это «Прометей»[393] и «Октавия»[394]. Однако об их содержании почти ничего нельзя сказать, так как уцелело лишь несколько коротких строк[395]. Кроме того, по свидетельству Сервия, Меценат сочинил диалог под названием «Пир», в котором участвовали Мессала Корвин, поэты Вергилий и Гораций. Этот диалог, вероятно, был посвящен вину, поскольку автор от лица Мессалы говорит в нем о замечательных свойствах этого напитка[396].

Известно также, что перу Мецената принадлежал некий научный трактат, посвященный морским животным, в частности, дельфинам. Плиний Старший ссылается на него как на достаточно серьезный труд в области биологии моря[397]. Кроме того, он упоминает Мецената среди авторов, которым принадлежали трактаты о драгоценных камнях и геммах[398], что, впрочем, не должно удивлять, так как вельможа отличался пристрастием ко всякого рода драгоценностям и диковинкам. Даже Август в одном из своих писем к нему посмеялся над этой его слабостью: «Здравствуй, эбен (то есть черное дерево. — М. Б.) ты мой из Медуллии, эбур (то есть слоновая кость. — М. Б.) из Этрурии, лазерпиций арретинский, алмаз северный, жемчуг тибрский, смарагд Цильниев, яшма игувийцев, берилл Порсены, карбункул из Адрии, и, чтобы мне уж закончить совсем, припарочка распутниц»[399]. Не исключено также, что Меценат был автором исторического труда, посвященного эпохе Августа, на что намекают Гораций и Сервий[400].

Особо следует выделить сочинение Мецената под названием «О моем образе жизни» («De cultu suo»). Вероятно, оно было написано в ответ на упреки современников, которым были непонятны образ жизни Мецената, его поведение и привычки. Сенека дает в одном из своих писем любопытную характеристику Мецената и несколько цитат из этого произведения, крайняя вычурность которых, по его мнению, свидетельствуют о душевной болезни автора[401]: «Как жил Меценат, известно настолько хорошо, что мне нет нужды здесь об этом рассказывать: как он разгуливал, каким был щеголем, как хотел, чтобы на него смотрели, как не желал прятать свои пороки. Так что же? Разве речь его не была такой же вольной и распоясанной, как он сам? Разве его слова — под стать его одежде, слугам, дому, жене — не должны были больше всего удивлять? Он был бы человеком большого дарования, если бы повел его правильным путем, если б не избегал быть понятным, если бы знал границы хотя бы в речи. Его красноречие — ты увидишь сам — это красноречие пьяного, темное, беспутное и беззаконное. Есть ли что позорнее? [Меценат, „О моем образе жизни“]: „По реке вдоль берегов, что лесами курчавятся, взгляни, как челны взбороздили русло, как, вспенивши мели, сад заставляют назад отбегать“. Или это: „Завитки кудрявой женщины голубит губами, — начинает, вздыхая, — так закинув усталую голову, безумствуют леса владыки“. — „Неисправимая шайка: на пирах они роются жадно, за бутылкой обыскивают домы, и надежда их требует смерти“. — „Гений, который свой праздник едва ли заметит, нити тонкого воска, и гремучая мельница, — а очаг украшают жена или мать“. — Разве не сразу по прочтении ты увидишь, что это тот самый, кто всегда расхаживал по Риму в неподпоясанной тунике (даже когда он замещал отсутствовавшего Цезаря, пароль получали от распоясанного полководца)? тот, кто и на суде, и на ораторском возвышенье, и на любой сходке появлялся с закутанной в плащ головой, оставляя открытыми только оба уха, наподобье богатых беглецов в мимах? тот, кто в разгар гражданской войны, когда город был в страхе и все вооружились, ходил по улицам в сопровожденье двух скопцов — больше мужчин, чем он сам? кто тысячу раз женился — и брал ту же самую жену? Эти слова, так беззаконно соединенные, так небрежно расставленные, употребленные вопреки общепринятому смыслу, свидетельствуют о нравах не менее невиданных, извращенных и странных. Больше всего его хвалят за незлобивость: он не касался меча, не проливал крови, и если чем и выставлял напоказ свое могущество, так только вольностью нравов. Но он сам подпортил эту свою славу затейливостью чудовищных речей. По ним видно, что он был изнежен, а не кроток. Это станет ясно любому, кто увидит его кудрявый слог, и перевернутые слова, и мысли, нередко величавые, но теряющие силу еще прежде, чем высказаны до конца. Чрезмерное счастье вскружило ему голову; иногда в этом повинен сам человек, иногда — время»[402]. Сенека и во многих других местах подчеркивает, что красноречие Мецената неприемлемо для воспитанного человека[403]. Однако с этими несправедливыми упреками сложно согласиться. Сенека явно недолюбливал Мецената, возможно, завидовал ему; отсюда и крайняя пристрастность к его сочинениям.

Безусловно, сам Меценат трезво оценивал уровень своих произведений, поэтому и в историю он вошел не как великий писатель, и даже не как великолепный политик, и не как преданный друг Августа, и, уж конечно не как крайне богатый и изнеженный человек. Он вошел в историю прежде всего как покровитель поэтов, как подлинный «меценат».

Промежуток примерно между 40 и 15 годами до н. э. принято называть «золотым веком» древнеримской поэзии. Именно в этот небольшой период на поэтическом небосклоне Древнего Рима засияли звезды первой величины — Публий Вергилий Марон, Квинт Гораций Флакк и Секст Проперций. Их покровителем и близким другом был Меценат, организовавший нечто вроде литературного кружка и поддерживавший поэтов не только морально, но и материально. Этот кружок сформировался, по-видимому, примерно в 40–37 годах до н. э., а прекратил свое существование где-то после 13 года до н. э., поскольку большинство его членов к тому времени отошли в мир иной. В состав кружка в разное время входили: поэты Публий Вергилий Марон, Квинт Гораций Флакк, Секст Проперций, Луций Варий Руф, Домиций Марс, комедиограф и прозаик Гай Меценат Мелисс, поэт и прозаик Гай Вальгий Руф, Марк Плотий Тукка, критик Квинтилий Вар, грамматик и драматург Аристий Фуск, комедиограф Фунданий, ритор-грек Гелиодор, поэты и критики братья Виски.

Для чего же понадобилось Меценату собирать подле себя лучших римских поэтов? Дело в том, что он был весьма умным и прозорливым человеком. Как ближайший друг и советник Августа, он прекрасно понимал, что без поддержки общества и римской элиты императору будет весьма трудно осуществлять свои амбициозные реформы государственной власти. Чтобы получить эту поддержку, нужно сделать так, чтобы все поверили, что только великий и могущественный Август способен обеспечить счастье и процветание Римской державы. А чтобы все в это поверили, нужно возвеличить Августа, воспеть его деяния и военные подвиги в стихах и поэмах и распространить их в обществе. Иного пути в то время не существовало.

Следовательно, собирая вокруг себя величайших поэтов своего времени и обеспечивая их всем необходимым[404], Меценат преследовал отнюдь не благотворительные цели. При этом он прекрасно понимал, что ни в коем случае нельзя приказывать стихотворцам славить Августа, так как никакое великое произведение не может быть создано против воли. Поэтому он действовал совсем другим путем, то есть просил, увещевал, уговаривал поэтов, очень мягко и доброжелательно, и одновременно осыпал их деньгами и подарками, жаловал им дома и виллы. В итоге даже самые строптивые из его друзей-поэтов со временем начинали славить деяния Августа в своих стихах, превознося императора до небес и именуя богом. Правда, тут же нашлись бездарные поэты, которые стали воспевать императора лишь с целью получить очередную подачку от власть имущих. В итоге в эпоху Августа появилось огромное количество стихоплетов, над чем не преминул посмеяться Гораций в своем послании императору: «Мы же, — учен, неучен, безразлично, — кропаем поэмы»[405].

Итак, став клиентом Мецената, Гораций вступил в его литературный кружок. Первый свой большой труд — первую книгу «Сатир», изданную в 35 году до н. э., — поэт посвятил своему патрону. Гораций обращается к нему в первой, третьей и шестой сатирах. Он очень гордится тем, что Меценат, будучи человеком весьма знатного происхождения, не гнушается общаться с сыном вольноотпущенника, поскольку ценит людей не за родовитость, а за талант:

Нет! Ты орлиный свой нос задирать перед теми не любишь,

Кто неизвестен, как я, сын раба, получившего волю!

Ты говоришь, что тебе все равно, от кого кто родился,

Лишь бы родился свободным…[406]

Надо сказать, что отношения «клиент-патрон» между Горацием и Меценатом довольно быстро переросли в крепкую дружбу, что вызывало у некоторых не только зависть[407], но и ненависть:

…Сын раба, получившего волю,

Всем я противен как сын раба, получившего волю:

Нынче — за то, что тебе, Меценат, я приятен и близок;

Прежде — за то, что трибуном я был во главе легиона.

В этом есть разница! Можно завидовать праву начальства,

Но недоступна для зависти дружба твоя, потому что

Только достойных берешь ты в друзья, чуждаясь искательств[408].

В 33 году до н. э. Меценат подарил Горацию небольшую сельскохозяйственную виллу в Сабинских горах, что позволило поэту наслаждаться жизнью на лоне природы, о чем речь ещё впереди. Будучи клиентом Мецената, Гораций довольно часто бывал на роскошных званых обедах в Эсквилинском дворце своего патрона[409]. Тот же, в свою очередь, иногда посещал сабинскую виллу поэта, где отдыхал душой от государственных дел. Несколько од Горация, адресованных Меценату, являются своеобразными приглашениями на скромную дружескую трапезу в это поместье:

Будешь у меня ты вино простое

Пить из скромных чаш. Но его недаром

Я своей рукой засмолил в кувшине…[410]

Или:

Царей тирренских отпрыск! Тебе давно

Храню, не тронув, с легким вином кувшин

И роз цветы; и из орехов

Масло тебе, Меценат, на кудри

Уже отжато. Брось промедление!

Не век же Тибур будешь ты зреть сырой,

И поле Эфулы покатой,

И Телегона-злодея горы[411].

Меценат, в свою очередь, сочинял об их дружбе шутливые эпиграммы, о чем уже говорилось выше.

На протяжении всего своего творческого пути Гораций посвятил Меценату множество различных стихотворений[412], с благодарностью вспоминая его щедрые подарки и моральную поддержку. Для Горация Меценат — «отрада моя, честь и прибежище», «мой оплот и гордость», «краса всадников», «царей тирренских отпрыск»[413]. Более того, день рождения Мецената «святей для меня и ближе, чем рожденья день», утверждает поэт[414]. Причем восхвалял Гораций своего патрона совершенно искренне, ведь его привязанность к Меценату никогда не доходила до низкопоклонства и пресмыкательства. Например, он осуждал пристрастие Мецената к деньгам и роскоши, призывая его соблюдать умеренность[415]. Более того, Гораций никогда не хвалил поэзию Мецената и в одной из од прямо советовал ему писать прозой:

В мягких лирных ладах ты не поведаешь

Долголетней войны с дикой Нуманцией,

Ганнибалову ярь, море Сицилии,

От крови пунов алое;

Злых лапифов толпу, Гилея буйного

И Земли сыновей, дланью Геракловой

Укрощенных, — от них светлый Сатурна дом,

Трепеща, ждал погибели.

Лучше ты, Меценат, речью обычною

Сказ о войнах веди Цезаря Августа

И о том, как, склонив выю, по городу

Шли цари, раньше грозные[416].

Надо сказать, что со временем, когда его дружба с Меценатом окрепла, поэт даже стал пренебрегать иногда своими клиентскими обязанностями. Например, когда однажды Меценат настойчиво потребовал, чтобы Гораций осенью приехал к нему в Рим из сабинского поместья, поэт отказался, сославшись на нездоровье. В своем послании он просит Мецената потерпеть до весны[417] и, как бы предупреждая его возражения, заявляет, что, несмотря на щедрую поддержку патрона, для него свободный досуг и независимость являются высшими ценностями. Он даже готов отказаться от подаренного имения, если почувствует, что Меценат ущемляет его свободу:

Жирною птицею сыт, я сна бедняков не прославлю,

Но и свободный досуг не сменю на богатства арабов.

Скромность мою хвалил ты не раз: и царем, и отцом ведь

Звал я тебя как в глаза, так нисколько не ниже заочно.

Так неужель не верну тебе с радостным сердцем подарки?[418]

Дружба Горация и Мецената продолжалась до самой их смерти. Как уже говорилось, Меценат угас от неизлечимой болезни[419] в сентябре 8 года до н. э. в Риме. Перед своей кончиной он завещал Августу: «О Горации Флакке помни, как обо мне»[420]. Таким образом он передал своего ближайшего друга и клиента на попечение императора. Однако Гораций скончался всего «через пятьдесят девять дней после смерти Мецената»[421], совсем ненадолго пережив своего лучшего друга и покровителя, как он и предсказывал когда-то:

Зачем томишь мне сердце тоской своей?

Так решено богами и мной самим:

Из нас двоих умру я первым,

О Меценат, мой оплот и гордость!

А если смерть из двух половин души

Твою похитит раньше, — зачем тогда

Моей, калеке одинокой,

Медлить на свете? Тот день обоим

Принес бы гибель. Клятву неложную

Тебе даю я: выступим, выступим

С тобою вместе в путь последний,

Вместе, когда б ты его ни начал!

Ничто не в силах нас разлучить с тобой:

Ни злость Химеры пламенно-дышащей,

Ни мощь сторукого Гианта, —

Правда и Парки о том судили.

Весов созвездье иль Скорпион лихой

Вершит мне участь, ставши владыкою

В мой час рожденья, Козерог ли,

Волн Гесперийских владыка мощный, —

Но как-то дивно наши созвездия

Друг с другом сходны: спас тебя блещущий

Отец Юпитер от Сатурна,

Крылья замедлив Судьбы летучей

В тот год, когда народ многочисленный

В театре трижды рукоплескал тебе;

Меня ж, над головой обрушась,

Дерево чуть не лишило жизни,

Но Фавн, хранитель паствы Меркурия,

Отвел удар. Итак, не жалей богам

В обетном храме жертв обильных, —

Я же зарежу простую ярку[422].

Глава шестая. «Сатиры»

В 35 году до н. э. был опубликован первый большой труд Горация — первая книга «Сатир», посвященная Меценату и содержащая 10 стихотворений. Вторая книга «Сатир» увидела свет в 30 году до н. э. и включала в себя восемь произведений. Сам поэт именовал эти стихотворения просто «Беседами» (Sermones) и издал их именно под таким названием, хотя в текстах иногда он все же называет их сатирами[423].

Считается, что сатира как особый вид литературы впервые возникла именно в Римской республике. Квинтилианн так писал об этом: «Сатира же совершенно нам принадлежит; ею первый прославился Луцилий, к которому иные так пристрастились, что не только пред стихотворцами в том же роде, но и пред всеми другими отдают ему преимущество. Я не согласен, как с ними, так и с Горацием, который Луцилия уподобляет мутному источнику, в коем есть нечто и чистого. Ибо я нахожу в нем удивительную ученость, непринужденность в мыслях и выражениях; от чего много колких шуток и сатирической едкости. Гораций гораздо выработаннее и чище. Он знал лучше и разительнее осмеивал людские нравы. Персий хотя издал одну только книгу Сатир, но заслужил по справедливости немалую славу. У нас есть и ныне знаменитые писатели в сем роде, коих имена от потомков воспоминаться будут с похвалою. Есть другой род сатиры, еще древнейшей, в одном разнообразии стихов состоящий. Изобретатель оной, Теренций Варрон, был ученейший из римлян»[424].

Слово saturа (смесь, всякая всячина), которым в древности именовали произведения этого жанра, имеет чисто латинское происхождение. Первоначально оно обозначало римское кушанье, приготовленное из вяленого винограда (изюма), ячменной крупы и сосновых семян, вымоченных в медовом вине (мульсе)[425]. По свидетельству Павла Диакона, «Satura называют и разновидность блюда, составленного из различных продуктов, и закон, объединивший положения многих других законов, и стихотворное произведение, в котором речь идет о многих вещах»[426]. Иными словами, первоначально произведения этого жанра не имели обязательной «сатирической» составляющей и являлись именно «смесью», то есть поэтическими рассуждениями на самые разные темы — «беседами» (sermones), как и называл их Гораций. Позднее, по словам грамматика Диомеда, сатира приобрела несколько иное значение: «Сатирой ныне у римлян называется поэтическое произведение, составленное в духе древней комедии, поносящее кого-либо и преследующее своей целью изобличение человеческих пороков, какие писали Луцилий, Гораций и Персий. Некогда же так называли произведения, состоящие из разнообразных стихотворений, какие писали Пакувий и Энний»[427].

Сатиры Горация в основном посвящены различным философским проблемам, а также особенностям сатирической поэзии как жанра (I.4; 10; II.1) и забавным происшествиям (I.5; 9). В сатирах поэт обличает и высмеивает скупость, алчность, разврат, расточительство, зависть, сутяжничество, роскошь, тщеславие, чревоугодие, даже колдовство и, напротив, воспевает дружбу, добросердечие и сельскую жизнь; пишет он и о том, что надо довольствоваться малым, соблюдать во всём умеренность и держаться середины. Важно также отметить, что Гораций в сатирах рассматривает человеческие слабости и недостатки как нечто неизбежное, что заслуживает снисхождения, с чем следует мириться. Безымянную музу, которая вдохновляет его на создание сатир, поэт в шутку называет «пешей» (Musa pedestris), то есть музой, которая идет по земле, а не парит в вышине[428].

Сатира, открывающая первую книгу «Сатир», обращена к Меценату, другу и патрону Горация. В начале стихотворения поэт указывает на широко распространенное недовольство людей своей судьбой и их зависть к судьбе других. Но если бы Юпитер вдруг предложил им поменяться друг с другом местами, то все бы отказались из-за страха потерять уже приобретенное, уверен поэт. Люди готовы терпеть любые невзгоды, лишь бы обеспечить себе «полный амбар» и достойную старость. Однако в погоне за деньгами они часто теряют чувство меры, снедаемые жадностью, и уже не могут вполне наслаждаться приобретенным из-за боязни лишиться его. Далее Гораций рассказывает, к каким ужасным последствиям порой приводит жадность богачей. При этом он вовсе не требует, чтобы люди впадали в другую крайность и становились расточителями. «Мера должна быть во всем», учит поэт. Настоящая причина недовольства своей судьбой — это человеческая алчность, подогреваемая завистью.

Вторая сатира является одной из самых ранних по времени создания, возможно, даже первой. Тема данного произведения — прелюбодеяние. По мнению Горация, многие люди не в состоянии придерживаться разумной середины не только между скупостью и расточительностью («безумный, бросив один недостаток, всегда попадает в противный!»), но и в любовных отношениях вне брака. Одни предпочитают только замужних женщин (матрон), другие — только блудниц. Поэт с иронией описывает многочисленные опасности, которым подвергаются мужчины, домогающиеся любви у матрон:

Вот и послушайте вы, коль успеха в делах не хотите

Бабникам, — сколько страдать приходится им повсеместно,

Как наслаждение им отравляют заботы и беды,

Как достается оно ценою опасностей тяжких.

С крыши тот сбросился вниз головою, другого кнутами

Насмерть засекли; а тот, убегая, разбойников шайке

В руки попал; а другой поплатился деньгами за похоть;

Третий мочою облит; был раз и такой даже случай,

Что, волокиту схватив, совершенно его оскопили

Острым ножом…[429]

Одновременно Гораций предостерегает и от другой крайности — от увлечения продажными женщинами, связь с которыми также не прибавляет чести. Тем не менее он уверен, что всё же лучше вступать в любовные отношения с доступными красавицами-вольноотпущенницами, берущими небольшую плату за свои услуги, нежели с матронами, так как связи с последними намного опаснее. Для самого поэта как раз предпочтительней то, «что недорого лишь и доступно». В этом стихотворении содержится много нападок на конкретных людей. Например, под именем Мальтина, у которого, «вися, по земле волочится туника», высмеивается сам Меценат, любивший ходить неподпоясанным[430]. Вероятно, именно эта сатира впоследствии позволила критикам обвинить Горация в том, что он порочит честных людей.

Третья сатира, очевидно, посвящена тому же Меценату (ст. 63–64) и основная ее тема — дружба. Гораций начинает это произведение с рассмотрения вопроса о неспособности некоторых людей соблюдать меру и в силу этого постоянно бросающихся из одной крайности в другую. Затем он констатирует, что многие вообще любят осуждать пороки друзей, не замечая при этом своих собственных недостатков. Очень часто о человеке судят по его внешности и, как правило, ошибаются при этом. В качестве примера Гораций рисует образ одного из своих ближайших друзей, очевидно, поэта Вергилия[431], который небрежно одет и по-деревенски подстрижен, но «честен и добр он зато, и лучше нет человека». К недостаткам друзей следует относиться так, как пылкий любовник относится к недостаткам своей возлюбленной, а добрый отец — к недостаткам своих сыновей, учит Гораций. К сожалению, люди очень часто поступают наоборот и даже «готовы чернить добродетель», то есть называть пороками положительные качества достойнейших представителей общества. Безусловно, не существует людей без пороков, поэтому на мелкие недостатки друзей следует закрывать глаза, ведь тогда и они не будут замечать твоих изъянов, то есть настоящая дружба должна быть основана на взаимном снисхождении к недостаткам. Гораций считает, что за каждый проступок нужно назначать соразмерное ему наказание, а не карать за любую провинность одинаково, так как это несправедливо; это касается и взаимоотношений между друзьями. По мнению ученых, поэт выступает здесь против этического учения стоиков и для подтверждения своих взглядов кратко излагает теорию римского философа-эпикурейца и поэта Тита Лукреция Кара (около 96–55) о возникновении идеи социальной справедливости и появлении законов:

В те времена, когда из земли поползло все живое,

Между собою за все дрались бессловесные твари —

То за нору, то за горсть желудей кулаками, ногтями,

Палками бились, а там и мечами (нужда научила!),

Вплоть до того, как их чувства и выкрики стали словами,

Вплоть до того, как они для вещей имена подыскали.

Тут уклонились они от войны; города укрепили;

Против воров, любодеев, разбойников дали законы:

Ибо и прежде Елены велись из-за похоти бабьей

Стыдные войны не раз; но все, кто в скотском порыве

Рвался страсть утолить, от сильной руки погибали

Смертью бесславной — как бык погибает, убитый сильнейшим.

Против таких-то бесчинств и придумали люди законы —

В том убедиться легко, листая всю летопись мира;

Ибо ведь чувством нельзя отличить неправду от правды,

Как отличаем приятное мы от того, что противно;

Да и рассудком нельзя доказать, что и тот, кто капусту

На огороде чужом поломал, и тот, кто похитил

Утварь из храма богов, одинаково оба виновны!

Нужно, чтоб мера была, чтоб была по проступку и кара,

Чтоб не свирепствовал бич, где и легкой хватило бы розги[432].

В конце сатиры автор с большим юмором опровергает теорию стоиков о том, что всякий мудрец — носитель самых высоких человеческих достоинств («мудрец — уж тем самым богач, и сапожник, и красавец, и царь», «он искусен во всем; он всем обладает»).

Четвертую сатиру Гораций начинает с рассказа о древних греческих комедиографах, которые безбоязненно высмеивали в своих произведениях пороки конкретных людей. Так же поступал и римский сатирический поэт Гай Луцилий (180–102), отличающийся от них лишь тем, что «в стихе изменил он и стопы, и ритмы». Однако, по мнению поэта, Луцилий был груб «в составе стиха», не любил отделывать слог, писал очень быстро и много («Мутным потоком он тек…»), отчего в его сатирах встречается немало лишнего и пустого. Сам Гораций пишет редко и мало, стихи его неизвестны, никто их не читает, а выступать с ними публично он боится, поскольку на свете есть огромное количество порочных людей, которым ненавистен сам жанр сатиры.

Далее поэт пытается защитить свое творчество от нападок критиков и недоброжелателей. Гораций утверждает, что, во-первых, не имеет права называться поэтом, поскольку его сатиры — это вообще не поэзия, так как написаны они простым разговорным языком, только с использованием ритма (размера), и близки скорее к жанру театральной комедии. Во-вторых, его сатиры не представляют никакой опасности для общества, так как они не продаются в книжных лавках и вообще мало кому известны, кроме его друзей, которым он читает их лишь по принуждению. В-третьих, его сатиры не содержат злословия или гнусной клеветы в адрес невинных людей. В детстве отец учил Горация «склонностей злых убегать» на примере конкретных лиц, за что поэт ему очень благодарен. У Горация, безусловно, есть кое-какие недостатки, но он уверен, что годы, искренний друг и здравый рассудок позволят ему избавиться от них. Один из его недостатков — это тяга к стихотворчеству, но люди должны простить ему эту маленькую слабость.

Пятая сатира представляет собой своеобразный отчет Горация о поездке Мецената в сентябре 38 года до н. э. (по другой версии, весной 37 года) в Брундизий, откуда тот должен был отплыть в Афины для важных дипломатических переговоров с Марком Антонием. Мецената в этом путешествии сопровождали поэты Гораций, Вергилий, Варий, Плотий Тукка и ритор Гелиодор, а также представители Антония: юрист Луций Кокцей Нерва (прадед императора Нервы) и Гай Фонтей Капитон (легат Антония в Азии).

Сначала вместе с греческим ритором Гелиодором Гораций выехал из Рима и остановился в Ариции в бедной гостинце. Затем путники прибыли в Аппиев Форум, где поэта постигло расстройство желудка, вызванное несвежей водой, а ночью донимали комары и лягушки. Далее путешественники проплыли на лодке по каналу, миновали рощу древней богини Феронии и добрались до Анксура, где, наконец, соединились с Меценатом и сопровождавшими его Кокцеем Нервой и Фонтеем Капитоном. Все вместе они отправились в Фунды, а оттуда — в Формии («город Мамурров»), где отдохнули в доме Лициния Мурены. После этого спутники двинулись в Синуэссу, где к ним присоединились Вергилий, Плотий и Варий. Затем они остановились на ночь в поместье близ Кампанийского моста, а потом отправились в Капую, где Меценат устроил игру в мяч, но Гораций и Вергилий не приняли в ней участия из-за нездоровья. После Капуи Меценат со своей свитой останавливался в поместье Кокцея близ Кавдия, где его развлекали шуты; в Беневенте, где из-за рвения хозяина загорелась кухня; в поместье близ Тривика, где много хлопот принес едкий дым от сырых дров в камине, а Горация обманула девушка-прислужница, заставившая поэта напрасно прождать ее полночи; в Аскуле, где «за воду с нас деньги берут, но хлеб превосходен»; в Канузии, где его свиту покинул Варий; в Рубах, где путников настиг сильный ливень; в Барии, богатом рыбой; в Гнатии, где Меценат со своей свитой наблюдал чудесное знамение в храме и откуда, наконец, прибыл в Брундизий. Всё путешествие заняло 15 дней.

Шестая сатира также посвящена Меценату. По сравнению с другими она содержит множество интересных фактов из биографии Горация. Так, читатель узнает важные подробности о происхождении поэта, о его родителях, о том, где и чему он учился в юности, что был трибуном во главе легиона, при каких обстоятельствах познакомился с Меценатом, наконец, о распорядке его дня. В начале сатиры Гораций размышляет о богатстве и знатности. Он ставит высокородному Меценату в заслугу то, что он оценивает людей не по происхождению, а по их достоинствам. Между тем римский плебс готов предоставить самые высокие почести абсолютно недостойным людям только лишь потому, что они аристократы. Если же высокий пост вдруг займет человек низкого происхождения, это сразу вызывает недовольство толпы. Поэт сердечно благодарит Мецената за то, что он удостоил его, сына бывшего раба, своей дружбой и рассказывает, как они познакомились. Всеми своими положительными качествами Гораций обязан отцу, который сделал все от него зависящее, чтобы его сын получил достойное образование, ни в чем не нуждался и сохранил «непорочность души». Поэт гордо заявляет, что никогда не будет сожалеть, что у него «такой был отец». Гораций вполне доволен своим положением и не желает ничего большего. Он рассказывает о своем распорядке дня и уверяет, что живет намного приятнее, чем «когда бы квестором был мой отец, или дедушка, или же дядя».

Седьмая сатира, по мнению ученых, является одной из самых ранних. Находясь в 43 (42?) году до н. э. в Малой Азии при штабе Марка Брута, Гораций стал невольным свидетелем судебной тяжбы между Публием Рупилием, носившим прозвище «Царь» (Rex), и полуримлянином Персием, богатым торговцем из города Клазомены. Судебное разбирательство, на котором обязанности судьи исполнял Брут, они превратили в настоящий балаган, обливая друг друга потоками ядовитой брани. В итоге Персий в исступлении призвал Брута немедленно разделаться с Рупилием Рексом, воскликнув: «Умоляю богами, о Брут благородный! / Ты ведь с царями справляться привык: для чего же ты медлишь / Этому шею свернуть? Вот твое настоящее дело!» Тем самым он намекнул, что сам Брут убил диктатора Юлия Цезаря, а его далекий предок некогда избавил Рим от царской власти. Всадник Рупилий Рекс был родом из италийского города Пренесте, занимал должность претора, а затем, внесенный триумвирами в проскрипционные списки, бежал к Марку Бруту. По данным античных комментаторов, Рупилий очень негодовал, что Гораций получил звание военного трибуна, и часто попрекал его незнатным происхождением[433]. Судя по данной сатире, Гораций не остался в долгу и отомстил обидчику.

Восьмая сатира представляет собой монолог деревянной статуи бога плодородия Приапа. Бог рассказывает, как он был изготовлен из пня смоковницы и поставлен в садах на Эсквилинском холме, чтобы отпугивать птиц и воров. Прежде здесь было кладбище для рабов и бедняков, но затем его засыпали землей, а сверху посадили сад (по приказу Мецената)[434]. Приап жалуется, что по ночам на Эсквилин продолжают наведываться отвратительные колдуньи Канидия и Сагана, которые очень досаждают ему:

Но ни воры, ни звери, которые роют тут норы,

Столько забот и хлопот мне не стоят, как эти колдуньи,

Ядом и злым волхвованьем мутящие ум человеков.

Я не могу их никак отучить, чтоб они не ходили

Вредные травы и кости сбирать, как только покажет

Лик свой прекрасный луна, по ночным небесам проплывая.

Видел я сам и Канидию в черном подобранном платье, —

Здесь босиком, растрепав волоса, с Саганою старшей

Шли, завывая, они; и от бледности та и другая

Были ужасны на вид. Сначала обе ногтями

Землю копали; потом зубами терзали на части

Черную ярку, чтоб кровь наполнила яму, чтоб тени

Вышли умерших — на страшные их отвечать заклинанья.

Был у них образ какой-то из шерсти, другой же из воску.

Первый, побольше, как будто грозил восковому; а этот

Робко стоял перед ним, как раб, ожидающий смерти!

Тут Гекату одна вызывать принялась; Тизифону

Кликать — другая. Вокруг, казалось, ползли и бродили

Змеи и адские псы, а луна, от стыда покрасневши,

Скрылась, чтоб дел их срамных не видать, за высокой гробницей.

Ежели в чем я солгал, пусть дерьмом меня замарают

Вороны; явятся пусть, чтоб меня обмочить и обгадить,

Юлий, как щепка сухой, Педиатия с вором Вораном!

Но для чего пересказывать все? Рассказать ли, как тени

Попеременно с Саганой пронзительным голосом выли,

Как зарывали они волчью бороду с зубом ехидны

В черную землю тайком, как сильный огонь восковое

Изображение жег, и как, наконец, содрогнувшись,

Я отомстил двум мегерам за все, что я видел и слышал;

Треснул я, сзади рассевшийся пень, с оглушительным звуком,

Точно как лопнул пузырь. Тут колдуньи как пустятся в город!

То-то вам было б смешно посмотреть, как рассыпались в бегстве

Зубы Канидии тут, как свалился парик у Саганы,

Травы и даже запястья волшебные с рук у обеих![435]

В девятой сатире Гораций описывает беседу с неким болтуном, который случайно встретился ему на Священной дороге. Этот человек стал настойчиво набиваться поэту в друзья и хвастаться своими разнообразными талантами. Горацию никак не удавалось избавиться от этого весьма назойливого попутчика, который не желал отставать от него ни на шаг. Даже когда болтуну нужно было идти в суд, он посчитал лучшим скорее проиграть дело, нежели покинуть поэта. Затем этот человек стал расспрашивать Горация о Меценате и, наконец, попросил помочь ему попасть в дом Мецената, чтобы втереться в доверие к соратнику императора («к Меценату быть ближе»). Очевидно, болтун именно ради этого и затеял весь разговор с поэтом. Неожиданно им на дороге повстречался поэт Аристий Фуск, но он не захотел помочь Горацию избавиться от назойливого спутника. Лишь когда их нагнал истец, искавший болтуна для того, чтобы притащить его в суд, мучения Горация закончились. Эта сатира высмеивает тех проходимцев, которые любыми способами пытаются проникнуть в высшее общество и приобщиться к делам великих мира сего.

Десятая сатира, завершающая первую книгу «Сатир», перекликается по своей тематике с четвертой сатирой. Гораций здесь вновь обрушивается на творчество римского сатирика Луцилия. В начале стихотворения критике подвергаются поэт и грамматик Валерий Катон, который готовил новое издание сатир Луцилия, и другой грамматик, имя которого не называется. Затем Гораций оправдывается, что ранее не только ругал творчество Луцилия за беспорядочность и грубость, но и хвалил его. Правда, хвалить Луцилия можно лишь «за едкую соль его шуток» и только. Поэт рассказывает, какими качествами должны обладать настоящие сатиры, и, дискутируя с воображаемым критиком, упрекает Луцилия за его небрежный язык с вкраплением греческих слов. Далее Гораций перечисляет своих ближайших собратьев по перу из кружка Мецената — это комедиограф Фунданий, трагик Поллион, эпический поэт Варий и идиллик Вергилий. «Я же сатиры пишу», — говорит поэт, и делает он это намного лучше, чем старые поэты. Затем Гораций вновь возвращается к Луцилию и отмечает, что «он — мутный источник», поскольку «больше ненужного в нем, чем того, что пригодно». Луцилий писал чересчур быстро и жестко, хотя, конечно, был «изящен и тонок». Если бы он жил в наше время, уверен поэт, ему бы пришлось вычеркнуть очень много лишнего из своих стихотворений, пытаясь добиться совершенства. Чтобы написать достойное произведение, нужно тщательно отделывать текст и писать не для толпы, а «для немногих», то есть для знатоков и представителей римской элиты. В конце сатиры Гораций перечисляет своих литературных врагов — это бездарные поэты и певцы Пантилий, Деметрий, Фанний и Тигеллий. Им он противопоставляет своих добрых друзей из кружка Мецената и покровителей из высшего общества, на похвалу которых он особенно надеется.

Вторая книга «Сатир», как уже говорилось выше, была закончена в 30 году до н. э. Она включает в себя восемь произведений, шесть из которых написаны в форме диалога. Автор поднимает практически те же темы, что и в первой книге «Сатир» (высмеивание нравов и пороков римского общества), однако меняет подход к изложению материала. Теперь он в основном говорит не от своего лица, а от лица других людей, используя при этом даже мифических персонажей.

Первая сатира представляет собой диалог между Горацием и Гаем Требатием Тестой, известным юристом, другом Цицерона и сторонником Октавиана. Тема диалога — сатирическая поэзия. В начале Гораций жалуется на несправедливые нападки многочисленных критиков на его сатиры, которые одни считают очень резкими, а другие, напротив, — очень слабыми. В ответ Требатий предлагает ему вообще прекратить писать стихи. Гораций возражает, поскольку без поэзии ему не спится. Тогда Требатий рекомендует поэту хорошее средство от бессонницы, а затем советует: «Но если писать ты охотник, / Лучше отважься ты подвиги Цезаря славить стихами». Гораций отвечает, что с радостью последовал бы совету Требатия, но «не чувствую силы к тому». Некстати докучать Октавиану своими стихами поэт тоже не хочет. Далее Гораций заявляет, что всегда и во всем брал пример с сатирика Луцилия, талант которого он ставит намного выше своего. Интересно, что ранее в четвертой и десятой сатирах первой книги поэт резко критиковал Луцилия, теперь же он его восхваляет. В итоге становится ясно, что Гораций готов отстаивать свое право критиковать общественные пороки и не собирается бросать сатирическую поэзию («Если угодно судьбе — я сатиры писать не отстану!»), невзирая на дружеские предупреждения Требатия. Более того, если «хорошей окажется песня — первый сам Цезарь похвалит!», уверен поэт.

Вторая сатира является монологом Горация, который передает своим друзьям поучения поселянина Офелла, известного своей умеренной жизнью и способностью довольствоваться немногим. Он выступает против чревоугодия и учит, что следует, по примеру предков, употреблять простую пищу и избегать роскошных яств, вредных для здоровья. Однако чрезмерная скупость в еде тоже недопустима. В связи с этим поэт дает очень простой совет: «Держись середины!» В конце сатиры Гораций рассказывает о переменчивой судьбе и в качестве примера рисует портрет Офелла. Некогда он владел своим собственным сельским имением, но в 41 году до н. э. оно было у него конфисковано и передано ветерану Умбрену. Офелл же превратился в простого арендатора земли, некогда бывшей в его владении, но не пал духом, так как привык довольствоваться малым и с твердой душой встречать удары враждебной судьбы.

Третья сатира — самая большая у Горация. Она написана в виде диалога между автором и Дамасиппом, разорившимся дельцом и страстным последователем философа-стоика Стертиния. Во время декабрьского праздника Сатурналий Дамасипп приезжает к Горацию в сабинское имение. В ходе диалога, состоявшегося между ними, он советует поэту побольше писать, а затем укоряет его за лень и называет безумцем. Далее Дамасипп пересказывает Горацию свой разговор со Стертинием, в ходе которого тот последовательно рассмотрел несколько видов безумного поведения — скупость, честолюбие, расточительность, любовная страсть и суеверность. В основе этой части диалога лежит знаменитый парадокс — «все люди безумны, один мудрец разумен». В конце сатиры Дамасипп обрушивается на Горация и доказывает, что поэт тоже безумен, например, потому что «намерен во всем подражать Меценату»:

Где уж тебе, столь несходному с ним, в чем-нибудь состязаться?

Как-то теленок ногой растоптал лягушат, и один лишь

Спасся и в сильном испуге рассказывать матери начал,

Что за огромный их зверь растоптал. «Огромный? — спросила

Мать, надувая живот. — Такого, наверное, роста?»

«Нет, — говорит лягушонок в ответ, — раза в два был он больше».

«Что же, такой?» — мать спросила, надувшись еще. —

«Нет, хоть лопни,

Все же не будешь с него!» Не твое ли подобие это?..[436]

Четвертая сатира представляет собой диалог Горация и эпикурейца Катия[437], случайно встретившихся на улице. Катий хвастается, что теперь постигает новое учение, которое намного превосходит все то, чему учили Пифагор, Сократ и Платон. Затем выясняется, что учение это — римская кулинария. Катий, утаив имя учителя, охотно рассказывает Горацию о закусках, главных блюдах, вине, подливках и десерте, а также отмечает важность соблюдения чистоты в столовой. В конце сатиры восхищенный поэт молит Катия познакомить его с наставником этого замечательного учения, чтобы лично «почерпнуть из него наставленья о жизни блаженной». По своему содержанию эта сатира сходна со второй и восьмой, которые тоже посвящены вопросам гастрономии. При написании данного произведения Гораций использовал, вероятно, знаменитую поэму о кулинарии греческого поэта Архестрата (IV век до н. э.). По мнению некоторых античных комментаторов, главный герой диалога Катий — это, возможно, Катий Мильтиад, который написал книгу «О хлебопекарном деле»[438]. Гораций смеется над ним потому, что он постоянно хвастался своими достижениями в области кулинарии.

Пятая сатира является диалогом между греческим героем Улиссом (Одиссеем) и тенью прорицателя Тиресия. Улисс, собираясь возвращаться на остров Итаку, интересуется у прорицателя: «Как бы, каким бы мне средством поправить растрату именья?» Тиресий в ответ советует ему заняться охотой за чужими наследствами («Лови завещанья / И обирай стариков!») и обстоятельно описывает все тонкости этого ремесла. Во времена Горация в Риме развелось довольно много мошенников, втиравшихся в доверие к богатым старикам, поэтому поэт и выбрал их в качестве мишени для своих беспощадных насмешек. По мнению ученых, эта сатира является блестящей пародией на ст. 90–151 из XI песни «Одиссеи» Гомера.

Шестая сатира написана, вероятно, в 31 году до н. э. и представляет собой монолог Горация. В начале стихотворения поэт горячо благодарит богов (а в действительности — Мецената) за то, что они вняли его желаниям и «послали» ему сельское имение, где он может теперь наслаждаться жизнью, ни о чем более не мечтая. Затем Гораций рассказывает, как трудна и суетна его жизнь в столице, как все завидуют его дружбе с Меценатом, и жалуется, что в Риме его постоянно тянет в деревню («О, когда ж я увижу поля!»). После этого поэт кратко описывает вечерний пир в своем сабинском имении, на котором его друзья и соседи не только угощаются, но и беседуют на всевозможные философские темы. Однажды Цервий, сосед поэта, рассказал пирующим любопытную басню:

Мышь деревенская раз городскую к себе пригласила

В бедную нору — они старинными были друзьями.

Скудно хозяйка жила, но для гостьи всю душу открыла:

Чем богата, тем рада; что было — ей все предложила:

Кучку сухого гороха, овса; притащила в зубах ей

Даже изюму и сала обглоданный прежде кусочек,

Думая в гостье хоть разностью яств победить отвращенье.

Гостья брезгливо глядит, чуть касается кушаний зубом,

Между тем как хозяйка, все лучшее ей уступивши,

Лежа сама на соломе, лишь куколь с мякиной жевала.

Вот наконец горожанка так речь начала: «Что за радость

Жить, как живешь ты, подруга, в лесу, на горе, средь лишений!

Разве не лучше дремучих лесов многолюдный наш город?

Хочешь — пойдем со мною туда! Все, что жизнию дышит,

Смерти подвластно на нашей земле: и великий, и малый,

Смерти никто не уйдет: для того-то, моя дорогая,

Если ты можешь, живи, наслаждаясь, и пользуйся жизнью,

Помня, что краток наш век». Деревенская мышь, убежденья

Дружбы послушавшись, прыг — и тотчас из норы побежала.

Обе направили к городу путь, чтобы затемно тайно

В стену пролезть. И уж ночь, совершая свой путь поднебесный,

За половину прошла, когда наконец две подруги

Прибыли к пышным палатам; вошли: там пурпур блестящий

Ложам роскошным из кости слоновой служил драгоценным

Мягким покровом; а там в корзинах, наваленных грудой,

Были на блюдах остатки вчерашнего пышного пира.

Вот, уложив деревенскую гостью на пурпурном ложе,

Стала хозяйка ее угощать, хлопоча деловито:

Яства за яствами ей подает, как привычный служитель,

Не забывая лизнуть и сама от каждого блюда.

Та же, разлегшись спокойно, так рада судьбы перемене,

Так весела на пиру! Но вдруг громыхнули запоры,

С треском скрипнула тяжкая дверь — и хозяйка, и гостья

С ложа скорее долой и дрожа заметались по зале.

Дальше — больше: совсем еле живы, услышали мышки

Зычное лаянье псов. «Ну нет! — говорит поселянка. —

Эта жизнь не по мне. Наслаждайся одна, а я снова

На гору, в лес мой уйду — преспокойно глодать чечевицу!»[439]

С помощью этой басни Гораций, очевидно, попытался донести до своих читателей и, в особенности, до Мецената весьма простую мысль о том, что он никогда не променяет спокойную жизнь в деревне на шумный и опасный Рим.

Седьмая сатира написана в виде диалога между Горацием и его рабом Давом. Воспользовавшись с позволения поэта «волей декабрьской», то есть старинной традицией праздника Сатурналий, когда рабы и хозяева как бы менялись местами, Дав высказывает хозяину все, что о нем думает. Он изобличает все основные пороки Горация: поэт весьма непостоянен («В Риме тебя восхищает деревня: поедешь в деревню — Рим превозносишь до звезд»), часто бросается из одной крайности в другую, волочится за чужими женами, потакает своему желудку, попусту тратит свободное время, топит скуку в вине и т. д. Дав доказывает, что Гораций является таким же рабом, как и он сам («Ты господин мой, а раб и вещей, и раб человеков»). По мнению ученых, в основе этой сатиры лежит знаменитый парадокс философов-стоиков — «все люди рабы, один мудрец свободен», то есть все люди — рабы своих пороков, и лишь настоящий мудрец свободен, так как он умеет владеть собою и неподвластен страстям. Забавно, что все свои «умные» мысли Дав перенял у раба-привратника стоика Криспина[440].

В восьмой сатире описывается пир у богатого римского всадника Насидиена[441]. Стихотворение построено в виде диалога — Гораций встречает на улице своего друга поэта Фундания и интересуется у него, как прошел званый обед у «счастливчика Насидиена». Фунданий с готовностью рассказывает, какими деликатесами потчевал их хозяин и кто присутствовал за столом — Фунданий, Виск, Варий, Сервилий Балатрон, Вибидий, Меценат, Номентан, сам хозяин и Порций. Прежде чем подать то или иное блюдо, Насидиен подробно описывал его состав и охотно делился с гостями хитростями кулинарии. В самый разгар застолья сверху на обеденный стол внезапно рухнул пыльный балдахин и уничтожил все яства. Насидиен расплакался от огорчения, но гости быстро пришли в себя, развеселились и принялись его успокаивать. Наконец, хозяин приободрился и приказал подать новые «претонкие лакомства вкуса», но их уже никто не ел, поскольку он упорно продолжал рассказывать о содержании и происхождении каждого блюда. В этой сатире Гораций явно высмеивает претенциозные пиры римских богачей, старавшихся поразить своих гостей роскошью и кулинарными изысками.

Глава седьмая. Один день из жизни поэта

Как проходил обычный день Горация в Риме? Об этом можно судить по распорядку дня, поэтическое описание которого он оставил в одной из сатир:

Сплю до четвертого часа; потом, погулявши, читаю

Или пишу втихомолку я то, что меня занимает;

После я маслом натрусь — не таким, как запачканный Натта,

Краденным им из ночных фонарей. Уставши от зноя,

Брошу я мяч и с Марсова поля отправлюся в баню.

Ем, но не жадно, чтоб легким весь день сохранить мой желудок.

Дома потом отдохну[442].

Во второй половине дня:

…Куда пожелаю,

Я отправляюсь один, справляюсь о ценности хлеба,

Да о цене овощей, плутовским пробираюсь я цирком;

Под вечер часто на форум — гадателей слушать; оттуда

Я домой к пирогу, к овощам. Нероскошный мой ужин

Трое рабов подают. На мраморе белом два кубка

С ковшиком винным стоят, простая солонка, и чаша,

И узкогорлый кувшин — простой, кампанийской работы.

Спать я иду, не заботясь о том, что мне надобно завтра

Рано вставать и — на площадь, где Марсий кривляется бедный

В знак, что он младшего Новия даже и видеть не может[443].

Гораций спал «до четвертого часа», то есть примерно до полдевятого утра летом и до десяти часов зимой. Однако большинству жителей Рима приходилось очень рано вставать с постели — почти на рассвете, несмотря на шумные ночи. Искусственное освещение в ту эпоху было крайне несовершенным — масляные лампы или факелы, — поэтому дневным светом весьма дорожили. Например, масляные лампы были по своей конструкции очень просты, но давали мало света: в плоский керамический или металлический сосуд с дырочкой наверху наливали масло, а через специальный носик пропускали льняной фитиль, который поджигали. В богатых домах, чтобы добиться большей освещенности, использовали массивные канделябры в качестве подставок для нескольких масляных ламп.

Поднявшись с кровати, сначала обувались, а потом уже одевались и умывались, слегка сполоснув свежей водой лицо и руки. В спальнях у римлян было мало мебели: деревянная кровать (ложе) с тюфяком, подушкой и одеялом, стул, сундук для хранения одежды, ночной горшок.

Одежда римлян делилась на верхнюю и нижнюю. К мужской верхней одежде относилась тога (toga), которую был обязан постоянно носить каждый гражданин. Тога представляла собой большой овальный кусок белой шерстяной материи (примерно 6×2 метра), в который нужно было еще уметь завернуться. Мальчики из знатных семей и высшие сановники носили тогу, окаймленную пурпурной полосой (toga praetexta). Тога была весьма характерной и традиционной одеждой, что позволило Вергилию называть римлян «облаченным тогою племенем»[444]. К верхней одежде мужчин относились также несколько видов плащей, надевавшихся по разным случаям: паллий (pallium), пенула (paenula), лацерна (lacerna), сагум (sagum) и пр.

Основной нижней одеждой и для мужчин, и для женщин служила шерстяная туника (tunica) — нечто вроде длинной рубахи с короткими рукавами, сшитой из двух кусков материи и доходившей до икр (женская туника могла ниспадать до пят). У сенаторов и всадников туники имели пурпурные вертикальные полосы как знак их достоинства: у сенаторов полосы были широкие, а у всадников — узкие. Тунику носили под тогой на голое тело и обязательно подпоясывали. Характерной женской верхней одеждой являлась стола (stola) — длинное и широкое одеяние со множеством складок, доходившее до пят и перепоясанное под грудью и ниже талии. Поверх столы женщины также носили паллу (palla) — облачение в виде большого куска ткани, покрывавшее всю фигуру.

Одежду делали в основном из шерсти (туники, тоги, плащи). Лен же главным образом шел на паруса, тенты, охотничьи и рыболовные сети. Известен был и шелк, но он стоил весьма дорого и редко встречался. Одежда, кроме белой тоги, окрашивалась в разные цвета, но в целом преобладали темные тона. Как для мужчин, так и для женщин изготавливалась самая разнообразная кожаная обувь: сандалии, туфли, башмаки, сапоги.

После несложного утреннего туалета мужчины отправлялись бриться к цирюльнику, поскольку самостоятельно никто этого не делал. Бритье являлось весьма неприятной процедурой, поскольку цирюльники орудовали железными лезвиями, наточить которые до нужной остроты было практически невозможно (закалять сталь в ту эпоху еще не умели). Более того, римляне не знали мыла, и кожа лица, соответственно, ничем не умягчалась — ее лишь слегка споласкивали обычной водой. В силу этого большую роль при бритье играли навыки цирюльника, который старался работать не спеша, чтобы ненароком не порезать посетителя. Однако способных цирюльников было мало, и римлянам иной раз приходилось испытывать подлинные мучения, над чем не преминул посмеяться Марциал:

Кто не стремится еще спуститься к теням стигийским,

От Антиоха тогда пусть брадобрея бежит.

Бледные руки ножом не так свирепо терзают

Толпы безумцев, входя в раж под фригийский напев;

Много нежнее Алкон вырезает сложную грыжу

И загрубелой рукой режет осколки костей.

Киников жалких пускай и бороды стоиков бреет,

Пусть он на шее коней пыльную гриву стрижет!

Если бы стал он скоблить под скифской скалой Прометея,

Тот, гологрудый, свою птицу бы звал — палача;

К матери тотчас Пенфей побежит, Орфей же — к менадам,

Лишь зазвенит Антиох страшною бритвой своей.

Все эти шрамы, в каких ты видишь мой подбородок,

Эти рубцы, как на лбу у престарелых борцов,

Сделала мне не жена в исступлении диком ногтями:

Их Антиох мне нанес бритвою в наглой руке.

Лишь у козла одного из всех созданий есть разум:

Бороду носит и тем от Антиоха спасен[445].

Тем не менее, в тот период римляне брились постоянно, и только очень серьезные обстоятельства могли заставить их уклониться от этого традиционного утреннего ритуала. Естественно, богатые люди предпочитали содержать своего личного брадобрея.

Стригли и укладывали волосы мужчины тоже у цирюльника[446]. Стриг он римскими ножницами, лишенными оси посередине и колец, за которые можно было их держать. Из-за этого у неумелого мастера стрижки часто получались неровными, что вызывало гнев римских щеголей. Вот что писал об этом Сенека: «Что? Ты считаешь свободными от забот тех, кто много часов проводит у парикмахера, выщипывая то, что выросло за ночь, совещаясь по поводу каждого волоска, приводя в порядок растрепанные волосы или, если они поредели, зачесывая их на лоб то так, то этак? О, как они гневаются, если парикмахер был чуточку небрежен, что случается, когда стригут мужчину! Как неистовствуют, если от гривы отрезано что-то лишнее, если что-то не лежит надлежащим образом и не все уложено в правильные завитки! Любой из них допустит беспорядок скорее в государстве, чем в своей прическе! Красотой шевелюры они озабочены больше, чем собственным здоровьем. Они предпочтут быть красивыми, нежели порядочными. И этих людей, занятых исключительно гребнем и зеркалом, ты называешь свободными от забот?»[447].

Женщинам, конечно, не нужно было бриться, но по утрам они проводили довольно много времени у зеркала, занимаясь своим туалетом. Прежде всего, специальными составами чистили зубы, делая их белоснежными. Те, у кого с зубами были проблемы, не гнушались вставными зубами из слоновой кости или даже целыми вставными челюстями. Затем наступал черед модной прически, которую в богатых домах делали искусные домашние рабыни-парикмахерши. Часто волосы требовалось не только уложить по последней моде, но и окрасить, а также завить специальными спицами, которые нагревали на огне. Женщины, имевшие редкие волосы, носили парики или накладные пряди. После этого приступали к макияжу. Сначала на лицо наносилась питательная маска, которую через некоторое время смывали. Затем лицо смазывали различными отбеливающими составами (обычно на основе мела или свинцовых белил) и румянами из киновари, охры или красной селитры, делающими его белым и розовым, но ни в коем случае не бледным, что являлось признаком нездоровья. Черной сажей или углем подводили глаза и брови. Наконец, окропив кожу благовониями, женщина, если у нее была такая возможность, украшала себя ювелирными изделиями, выполненными из золота и драгоценных камней.

После всех этих мучений у цирюльника или парикмахерши следовал легкий завтрак (jentaculum), который состоял обычно из хлеба, воды, сыра, соленых маслин, сушеных фруктов. Затем римляне погружались в хозяйственные дела по дому или же шли к друзьям или родственникам, чтобы нанести визиты вежливости, проведать больных, поприсутствовать на свадьбах или похоронах, праздниках в честь совершеннолетия и т. п. Клиенты устремлялись к своим патронам с утренними приветствиями, государственные чиновники шли на службу, истцы и ответчики — в суд. Торговцы же и ремесленники открывали свои заведения еще на рассвете, желая привлечь как можно больше посетителей.

Плиний Младший так писал о ежедневной занятости римлян: «Удивительно, как в Риме каждый день занят или кажется занятым; если же собрать вместе много таких дней — окажется, ничего ты не делал. Спроси любого: „Что ты сегодня делал?“, он ответит: „Присутствовал на празднике совершеннолетия, был на сговоре или на свадьбе. Один просил меня подписать завещание, другой защищать его в суде, третий прийти на совет“. Все это было нужно в тот день, когда ты этим был занят, но это же самое, если подумаешь, что занимался этим изо дня в день, покажется бессмыслицей, особенно если ты уедешь из города. И тогда вспомнишь: „Сколько дней потратил я на пустяки!“»[448].

Как уже говорилось, Гораций утром поднимался с постели довольно поздно, но поступал так, очевидно, лишь в молодости. Со временем, после знакомства с Меценатом у него появилось много новых друзей и, соответственно, много обязанностей по отношению к ним. Теперь он был вынужден вставать с рассветом и в любую погоду торопиться по неотложным делам:

Раннего утра отец! Или (если приятней другое

Имя тебе), о бог Янус, которым все человеки

Жизни труды начинают, как боги им повелели!

Будь ты началом и этих стихов! Не ты ль меня в Риме

Гонишь с постели: «Вставай! Торопись поручиться за друга!»

Северный ветер ли землю грызет, зима ль выгоняет

Солнце сквозь снег на низкое небо, — нет нужды, иду я

Голосом ясным ручательство дать, — себе в разоренье! —

Чтобы потом, продираясь назад чрез толпу, вдруг услышать

Голос обидный: «Куда ты несешься? Чего тебе надо?

Или затем лишь толкаешься ты как шальной с кем попало,

Чтобы скорее опять прибежать к твоему Меценату?»

Этот упрек, признаюся, мне сладок, как мед! Но лишь только

До Эсквилинской дойдешь высоты, как вспомнишь, что сотня

Дел на плечах. Там Росций просил побывать у Колодца

Завтра поутру; а тут есть общее новое дело —

Скрибы велели напомнить: «Квинт, не забудь, приходи же!»[449]

Вероятно, Гораций довольно часто выступал в роли поручителя в суде или при совершении каких-либо сделок[450]. Дело в том, что по римским законам вызванный в суд ответчик был обязан привести с собой поручителей, которые вносили денежный залог и ручались, что он обязательно придет в установленный день на судебное разбирательство[451]. Если же ответчик не являлся в суд, его могли привести туда силой. Но прежде чем применить насилие, следовало взять нескольких свидетелей этого:

…Но, по счастью, истец нам навстречу.

«Где ты, бесчестный?» — вскричал он. Потом ко мне обратился

С просьбой: свидетелем быть. Я скорей протянул уже ухо!

В суд повели молодца, вслед за ними и справа, и слева

С криком народ повалил[452].

«Протянув ухо» и позволив к нему прикоснуться, поэт соглашался стать свидетелем в суде[453].

На римских улицах Гораций встречал самых разных людей, которые порой обращались к нему со всевозможными просьбами и вопросами, что неудивительно — ведь он являлся приближенным самого Мецената:

Тут кто-нибудь подойдет: «Постарайся, чтоб к этой бумаге

Твой Меценат печать приложил». Говорю: «Постараюсь!»

Слышу в ответ: «Тебе не откажет! Захочешь — так сможешь!»

Да! Скоро будет осьмой уже год, как я к Меценату

Стал приближен, как я стал в его доме своим человеком.

Близость же эта вся в том, что однажды с собою в коляске

Брал он в дорогу меня, а доверенность — в самых безделках!

Спросит: «Который час дня?», иль: «Какой гладиатор искусней?»

Или заметит, что холодно утро и надо беречься;

Или другое, что можно доверить и всякому уху!

Но невзирая на это, завистников больше и больше

С часу на час у меня. Покажусь с Меценатом в театре

Или на Марсовом поле, — все в голос: «Любимец Фортуны!»

Чуть разнесутся в народе какие тревожные слухи,

Всякий, кого я ни встречу, ко мне приступает с вопросом:

«Ну, расскажи нам (тебе, без сомнения, все уж известно,

Ты ведь близок к богам!) — не слыхал ли чего ты о даках?»

«Я? Ничего!» — «Да полно шутить!» — «Клянусь, что ни слова!»

«Ну, а те земли, которые воинам дать обещали,

Где их, в Сицилии или в Италии Цезарь назначил?»

Ежели я поклянусь, что не знаю, — дивятся, и всякий

Скрытным меня человеком с этой минуты считает!

Так я теряю мой день…[454]

Попадались Горацию и весьма одиозные личности, пытавшиеся через него проникнуть в дом Мецената, чтобы втереться к тому в доверие. Например, однажды к поэту на улице привязался некий пройдоха и стал допытываться:

…«А как поживает

И хорош ли к тебе Меценат? Он ведь друг не со всяким!

Он здравомыслящ, умен и с Фортуною ладить умеет.

Вот кабы ты представил ему одного человека —

Славный бы в доме его у тебя появился помощник!

Разом оттер бы ты всех остальных!» — «Кому это нужно?

Вовсе не так мы живем, как, наверное, ты полагаешь:

Дом Мецената таков, что никто там другим не помехой.

Будь кто богаче меня иль ученее — каждому место!»

«Чудно и трудно поверить!» — «Однако же так!» — «Тем сильнее

Ты охоту во мне возбудил к Меценату быть ближе!»

«Стоит тебе захотеть! Меценат лишь сначала неласков;

Ты же с искусством твоим все преграды легко одолеешь

И победишь!» — «Хорошо! покажу я, на что я способен!

Хоть рабов у него подкуплю, а уж я не отстану!

Выгонят нынче — в другой раз приду; где-нибудь перекрестком

Встречу его и пойду провожать. Что же делать! Нам, смертным,

Жизнь ничего не дает без труда: уж такая нам доля!»[455]

Не только «гражданские дела» отнимали время у Горация[456]. Он также считал своим долгом навещать больных друзей, которые нередко жили в противоположных концах города («Тот лежит на холме Квиринальском, / Тот на краю Авентина, — а нужно проведать обоих!»), или выслушивать стихотворения своих приятелей, так что порой у него даже не оставалось времени для собственного творчества[457]. Вот поэтому Гораций и не любил столицу. Он всегда сильно печалился, отъезжая из сабинского имения «в Рим всякий раз, как дела, ненавистные мне, меня тащат»[458]. Поэта явно угнетала царившая в Риме ежедневная суета.

К полудню все старались закончить свои дела и приступить ко второму, более обильному, чем утренний, послеполуденному завтраку (prandium), который был уже более существенным: вино, сыр, хлеб, холодное мясо, соленая рыбешка, яйца, различные овощи и фрукты. Затем следовал небольшой послеполуденный отдых вроде современной сиесты в южных странах. Отдохнув, обыватели часто отправлялись на прогулку по городу или же шли мыться в термы (бани). Гораций же предпочитал посещать бани до второго завтрака, сразу после занятий спортом[459].

Популярными местами для прогулок были римский форум, а также Священная дорога и другие крупные торговые улицы города. Форум как центр политической жизни государства привлекал самых разных людей — богачей и бедняков, деловых людей и бездельников. Любил гулять здесь и Гораций[460]. Что касается Священной дороги, то на ней располагались торговые ряды и лавки, где состоятельные люди могли приобрести драгоценные камни и золотые украшения, редкие цветы и фрукты[461].

Излюбленным местом для променада являлось также Марсово поле — низина в излучине реки Тибр. Издревле поле (площадью около 250 га) использовалось для военных и гимнастических упражнений римской молодежи:

Кто не владеет мечом, тот не ходит на Марсово поле,

Кто не держал ни мяча, ни диска, не бегал, не прыгал,

Тот не пойдет состязаться, чтоб стать посмешищем людям[462].

Здесь Гораций с удовольствием занимался спортом не только один («Уставши от зноя, / Брошу я мяч и с Марсова поля отправлюся в баню»), но и вместе с Меценатом, который обожал игру в мяч[463].

Кроме того, на Марсовом поле заседало народное собрание, устраивались выборы магистратов, проводились переписи населения и смотры войск. А среди деревьев и под роскошными портиками, где были выставлены картины и статуи знаменитых мастеров, в известное время собиралось множество самой разной гуляющей публики[464]. Здесь же «в Ограде», то есть в Saepta Julia — здании для голосования (его строительство было закончено Агриппой в 26 году до н. э.), — позднее стали торговать предметами роскоши, о чем с юмором пишет Марциал:

Долго и много по всей слонялся Мамурра Ограде,

Там, куда Рим золотой тащит богатства свои…

Этим насытившись, снял со столов дорогие покрышки,

Также слоновую кость белую сверху достал;

Смерил еще гексаклин черепаховый раза четыре,

Но для лимонного он мал оказался стола,

Носом проверил потом, коринфский ли запах у бронзы,

И осудил, Поликлет, мраморы даже твои;

Погоревал, что хрусталь стеклом немного испорчен,

И отложил для себя десять фарфоровых ваз.

Несколько взвесил он чаш старинных, спросив, не найдется ль

Кубков с отметкой на них Ментора славной руки;

Все изумруды он счел в золотой узорной оправе

И жемчуга, что звенят на белоснежных ушах.

И сардониксов искал настоящих на каждом столе он,

И приценился еще тут же он к яшмам большим.

Под вечер, сильно устав и уже уходить собираясь,

Пару купил он за асс плошек и сам их понес[465].

Поскольку днем по городу было запрещено передвигаться в повозках, богатых и знатных людей рабы носили в специальных носилках-паланкинах — лектиках, часто очень роскошных, выполненных в форме ложа на четырех низких ножках, с балдахином и занавесками.

Большой популярностью у римлян пользовались общественные зрелища, например, гладиаторские игры. Они произошли от поминальных игр, некогда устраивавшихся этрусками во время похорон знатных людей. Согласно древним верованиям, усопший, созерцая бьющихся насмерть людей, не только упивался зрелищем схватки, но и приобретал после этого преданных спутников в подземном мире.

А вот что писал о происхождении гладиаторских игр античный христианский автор Тертуллиан: «По словам Тимея, лидийцы, выйдя из Азии под предводительством Тиррена, вынужденного уступить царство своему брату, обосновались в Этрурии, и там, среди прочих суеверных обрядов, учредили под видом религии зрелища. Римляне, приглашая к себе этрусских мастеров, переняли у них и сами зрелища и время их проведения, так что зрелища от лидийцев получили название „игр“. <…> Остается поговорить о самом знаменитом и приятнейшем для римлян зрелище. Оно называется „долг“ или „повинность“, что, в сущности, одно и то же. Древние считали, что этим зрелищем отдают долг усопшим, особенно когда стали более умеренны в своем варварстве. Прежде, полагая, что души усопших можно умилостивить пролитием человеческой крови, они на похоронах предавали закланию пленников или непокорных рабов, которых нарочно для этого покупали. Но потом решили этому кощунству придать вид увеселения, а потому завели обычай вооружать этих несчастных, и, обучив их убивать друг друга, в день похорон выводить на поединок. Таково происхождение этой „повинности“. Зрелище это впоследствии становилось тем приятнее, чем было жесточе, и для вящей забавы людей стали отдавать на растерзание хищникам. Умерщвляемые таким способом считались жертвой, приносимой в честь умерших родственников»[466].

Самые первые гладиаторские игры в Риме состоялись в 264 году до н. э. на похоронах Брута Перы, когда сыновья покойного заставили сражаться насмерть три пары бойцов на Коровьем рынке[467]. Следующие игры, по сообщению историка Тита Ливия, были устроены только в 216 году до н. э.: «Трое сыновей Марка Эмилия Лепида, бывшего консулом и авгуром, — Луций, Марк и Квинт — устроили погребальные игры в честь отца и вывели на форум двадцать две пары гладиаторов»[468].

Гладиаторские игры очень понравились римлянам. Со временем они стали проводиться не только во время похорон, но и во время различных празднеств, и постепенно превратились в отдельный вид зрелищ. Известный драматург Теренций жаловался, что на представлении его комедии «Свекровь» внезапно разнесся слух:

Что будут гладиаторы; народ бежит,

Шумят, кричат, дерутся за места вокруг.

На сцене удержаться я не мог тогда[469].

В 105 году до н. э. гладиаторские игры были включены в число официальных общественных зрелищ. Они были столь популярны у римлян, что магистраты нередко специально устраивали их, дабы приобрести расположение народа. Гай Юлий Цезарь, будучи эдилом, «устроил и гладиаторский бой, но вывел меньше сражающихся пар, чем собирался: собранная им отовсюду толпа бойцов привела его противников в такой страх, что особым указом было запрещено кому бы то ни было держать в Риме больше определенного количества гладиаторов»[470].

Чтобы заполучить гладиаторов, магистраты и частные лица, как правило, обращались к ланистам — хозяевам гладиаторских школ, которые не только содержали и обучали гладиаторов, но и продавали или сдавали внаем своих хорошо обученных бойцов. Кроме того, многие знатные римляне устраивали собственные гладиаторские школы и тоже сдавали гладиаторов в аренду, поскольку это было весьма прибыльное предприятие.

В гладиаторские школы попадали в основном осужденные преступники, военнопленные, рабы, не угодившие хозяину, а также свободные, но крайне бедные люди, желавшие получить пропитание и жилье. При этом, если в гладиаторы, получив согласие народного трибуна, поступал свободный человек, то он по закону получал от ланисты в качестве платы ничтожную сумму в размере двух тысяч сестерциев, а также произносил перед народным трибуном и ланистой страшную клятву: «Даю себя жечь, вязать и убивать железом»[471]. У Горация она звучит, как обязательство пойти «на смерть от огня, от плетей, от железа»[472]. Таким образом, будущий гладиатор отказывался от свободы, утрачивал гражданское достоинство и фактически становился рабом, передавая свою жизнь в полное распоряжение ланисты.

Тем не менее жизнь гладиаторов казалась многим неискушенным молодым людям довольно привлекательной. Действительно, гладиаторы неплохо зарабатывали: из рук устроителя игр победители получали ценные награды и большие денежные суммы. Они привлекали к себе восхищенные взоры женщин, об их мастерстве спорили не только уличные мальчишки, но и знатные люди, их изображения украшали здания и предметы повседневного обихода. Некоторые гладиаторы были особенно популярны у публики. Например, сохранилась эпиграмма Марциала, посвященная гладиатору по имени Гермес:

Гермес — Марсова племени утеха,

Гермес может по-всякому сражаться,

Гермес — и гладиатор, и учитель,

Гермес — собственной школы страх и ужас,

Гермес — тот, кого сам боится Гелий,

Гермес и Адволанта презирает,

Гермес всех побеждает невредимый,

Гермес сам себя в схватках замещает,

Гермес — клад для барышников у цирка,

Гермес — жен гладиаторских забота,

Гермес с бранным копьем непобедимый,

Гермес грозный своим морским трезубцем,

Гермес страшный и в шлеме под забралом,

Гермес славен во всех деяньях Марса,

Гермес вечно един и триединый[473].

Вполне вероятно, что Гораций тоже был поклонником гладиаторских игр. По крайней мере, поэт явно посещал их довольно часто, поскольку Меценат во время своих прогулок именно у него обычно спрашивал, каков уровень мастерства того или иного гладиатора[474]. Кроме того, в «Сатирах» и «Посланиях» Горация фигурируют имена нескольких прославленных римских гладиаторов: Биф и Бакхий, Турбон, Галлина и Сир, Рутуб, Фульвий и Плацидеян, Вейяний, Кастор и Долих[475].

Когда новичок попадал в гладиаторскую школу, он сначала проходил особый курс подготовки у мастеров по разным видам оружия и выбирал для себя наиболее подходящее снаряжение. В гладиаторских школах (по сути, казармах) было принято хорошо заботиться о здоровье и питании бойцов, но при этом держали их всегда под строгим надзором (за малейшую провинность сажали в карцер) и не выпускали за пределы жилого помещения, чтобы они не сбежали. А побеги, надо сказать, были весьма часты. Нередко гладиаторы предпочитали даже покончить жизнь самоубийством, чтобы не сражаться на арене. Сенека сообщает о нескольких таких случаях: «Недавно перед боем со зверями один из германцев, которых готовили для утреннего представления, отошел, чтобы опорожниться — ведь больше ему негде было спрятаться от стражи; там лежала палочка с губкой для подтирки срамных мест; ее-то он засунул себе в глотку, силой перегородив дыханье, и от этого испустил дух. <…>. Когда бойцов везли под стражей на утреннее представление, один из них, словно клюя носом в дремоте, опустил голову так низко, что она попала между спиц, и сидел на своей скамье, пока поворот колеса не сломал ему шею: и та же повозка, что везла его на казнь, избавила его от казни»[476].

Гладиаторские игры обычно устраивались в специально построенных для таких целей амфитеатрах, старейший из которых сохранился в Помпеях. В Риме амфитеатры долгое время были деревянными и лишь в 29 году до н. э. близ Марсова поля был возведен первый каменный амфитеатр Тита Статилия Тавра. Перед самыми играми на стенах домов появлялись особые «афиши» — надписи, сообщавшие о дате и устроителе игр. Образцы таких надписей сохранились в Помпеях: «Гладиаторы Н. Попидия Руфа будут биться с двенадцатого дня до майских календ; будет звериная травля», «Гладиаторы эдила А. Суетия Церта будут драться накануне июньских календ»[477].

Надо сказать, что в I веке до н. э. и в период империи собственно гладиаторские бои обычно проводились во второй половине дня. Утреннее время было отдано травлям диких животных («венациям»). В них участвовали «бестиарии» и «венаторы» — гладиаторы-охотники, сражавшиеся с дикими зверями (пантерами, леопардами, львами, тиграми, слонами), привезенными из Африки или Азии, а также с представителями местной фауны: быками, кабанами и медведями[478]. После окончания травли на арену амфитеатра выводили приговоренных к смерти преступников и бросали их на растерзание свирепым животным. И лишь затем следовали поединки бойцов.

Как правило, игры начинались с парада гладиаторов, облаченных в самые роскошные свои одеяния. Непосредственно перед поединками бойцы разминались, затем получали проверенное оружие, разбивались по жребию на пары и начинали сражаться насмерть. Снаряжение гладиаторов было очень разным, и поэтому бойцы носили различные названия: «самниты» (с мечом и большим четырехугольным щитом), «фракийцы» (с кинжалом и маленьким круглым или квадратным щитом), «ретиарии» (с сетью и трезубцем), «галлы» или «мурмиллоны» (тяжеловооруженные бойцы, на шлеме у них изображалась рыбка) и другие. Гораций упоминает о двух видах гладиаторов — «фракийцах» и «самнитах»[479].

Раненого гладиатора, бросившего оружие и просящего пощады, подняв вверх левую руку, или добивали, или оставляли в живых по желанию зрителей. Трупы с арены убирали специальные служители, облаченные в костюмы Харона (перевозчика мертвых душ через подземную реку Стикс) или Меркурия (Гермеса Психопомпа, проводника душ в подземный мир). На специальной тележке они увозили поверженных гладиаторов в мертвецкую (spoliarium), где для верности перерезали им горло, или же проверяли их раскаленным железом и, если те проявляли признаки жизни, добивали ударом тяжелого молота.

Побывав однажды на гладиаторских играх, Сенека получил незабываемые впечатления: «Случайно попал я на полуденное представление, надеясь отдохнуть и ожидая игр и острот — того, на чем взгляд человека успокаивается после вида человеческой крови. Какое там! Все прежнее было не боем, а сплошным милосердием, зато теперь — шутки в сторону — пошла настоящая резня! Прикрываться нечем, все тело подставлено под удар, ни разу ничья рука не поднялась понапрасну. И большинство предпочитает это обычным парам и самым любимым бойцам! А почему бы и нет? Ведь нет ни шлема, ни щита, чтобы отразить меч! Зачем доспехи? Зачем приемы? Все это лишь оттягивает миг смерти. Утром люди отданы на растерзанье львам и медведям, в полдень — зрителям. Это они велят убившим идти под удар тех, кто их убьет, а победителей щадят лишь для новой бойни. Для сражающихся нет иного выхода, кроме смерти. В дело пускают огонь и железо, и так покуда не опустеет арена. — „Но он занимался разбоем, убил человека“. — Кто убил, сам заслужил того же. Но ты, несчастный, за какую вину должен смотреть на это? — „Режь, бей, жги! Почему он так робко бежит на клинок? Почему так несмело убивает? Почему так неохотно умирает?“ — Бичи гонят их на меч, чтобы грудью, голой грудью встречали противники удар. В представлении перерыв? Так пусть тем временем убивают людей, лишь бы что-нибудь происходило»[480].

Гладиатор-победитель получал пальмовую ветвь и торжественно обходил арену. Затем ему вручали ценные дары и золотые монеты. Но самой желанной наградой был тонкий деревянный меч (rudis), вручавшийся по требованию публики за многочисленные победы и символизировавший отпуск на свободу. Обычно получив этот меч, избавлявший от необходимости вновь выходить на арену, освобожденный гладиатор посвящал свое прежнее оружие в храм Геркулеса и начинал новую жизнь[481]. Кроме того, если гладиатору (из осужденных преступников) удавалось выжить в течение трех лет, его избавляли от обязанности сражаться на арене. Он становился мастером, обучающим новичков в гладиаторской школе, а еще через два года приобретал полную свободу. Впрочем, довольно часто освобожденные гладиаторы продолжали заниматься своим прежним ремеслом, не в силах отказаться от славы и денег.

В одном из посланий Гораций уподобляет себя отставному гладиатору, которого Меценат заставляет вновь взяться за прежнее ремесло, то есть за поэзию:

Имя твое, Меценат, в моих первых стихах, — пусть оно же

Будет в последних! Свое отыграл я, мечом деревянным

Я награжден, ты же вновь меня гонишь на ту же арену.

Годы не те, и не те уже мысли! Вейяний, доспехи

В храме Геракла прибив, скрывается ныне в деревне

С тем, чтоб народ не молить о пощаде у края арены[482].

Бешеной популярностью в Риме пользовались лошадиные бега, которые изначально являлись религиозным ритуалом, как и гладиаторские игры. Впоследствии их истинное значение забылось, и они превратились в популярное развлечение, регулярно проводившееся во время важных праздников. Большой цирк (Circus Maximus), где устраивались бега, был сооружен в Риме еще в царскую эпоху в узкой долине Мурции, лежащей между Палатином на севере и Авентином на юге. По сообщению историка Дионисия Галикарнасского, царь Тарквиний «воздвиг и величайший из ипподромов, который находится между Авентином и Палатином, первым соорудив вокруг него крытые сидения на помостах (до тех пор ведь смотрели стоя), причем под деревянными навесами. Распределив места между тридцатью куриями, каждой курии отвел одну часть, так чтобы каждый следил за зрелищем, сидя в полагающемся ему секторе. И этому творению со временем суждено было стать одним из поистине прекрасных и удивительных сооружений города. Ведь длина ипподрома составляла три с половиной стадия (около 647 метров. — М. Б.), а ширина — три плетра (около 90 метров. — М. Б.), а вокруг него вдоль длинных сторон и одной из коротких был прорыт канал для подачи воды глубиной и шириной в десять футов (примерно 3 метра. — М. Б.). А за каналом были возведены трехъярусные портики. И на нижних ярусах были каменные сидения, немного возвышавшиеся друг над другом, как в театре, а на верхних — деревянные. Длинные стороны сближаются и соединяются между собой короткой стороной, которая имеет форму полукруга, так что в целом все три стороны образуют единый портик-амфитеатр в восемь стадиев (около 1480 метров. — М. Б.), способный вместить сто пятьдесят тысяч человек. А на меньшей противоположной стороне, оставленной открытой, находятся арочные стартовые ворота, которые открываются все одновременным снятием стартовой веревки. И рядом с ипподромом, снаружи, есть другой, одноярусный портик, в котором располагаются лавки и над ними жилища, и около каждой лавки для тех, кто приходит на зрелище, имеются входы и выходы, поэтому нет никакого беспокойства, что столь многие люди входят и выходят»[483].

Через весь ипподром тянулась невысокая продольная каменная платформа (spina), разделявшая арену на две части. На платформе размещались статуи и алтари, а также особый «счетчик» с семью большими деревянными «яйцами», которыми отмечали этапы состязаний (в 33 году до н. э. появился второй «счетчик» — с семью дельфинами). Специальные деревянные тумбы (metae), вокруг которых поворачивали колесницы, возвышались на концах платформы.

Перед лошадиными бегами проводилась торжественная процессия, которую возглавлял организатор цирковых игр, облаченный в роскошные одежды триумфатора, с золотым венком на голове и жезлом из слоновой кости в руках. За ним шли его родственники, друзья и клиенты в белых парадных тогах, а также возницы со своими упряжками, музыканты, танцоры и жрецы с курильницами; на специальных носилках несли статуи богов и т. д. Процессия начиналась на Капитолии, следовала на Форум, затем, миновав Велабр и Коровий рынок, достигала долины Мурции и торжественно вступала в цирк. После этого наступало время соревнований, знак к началу которых давал белым платком их организатор.

Колесницы запрягались обычно четверкой (квадриги) или парой (биги) лошадей. В день проводилось десять или двенадцать заездов, в каждом из которых участвовало четыре или шесть колесниц. Каждый заезд начинался по специальному знаку организатора игр и включал семь кругов по арене, вокруг платформы. Победителем становился тот, кто первым достигал белой финишной черты. Колесницы и лошади обычно принадлежали не устроителям-магистратам, а особым беговым обществам, владевшим конюшнями и племенными заводами, которые обслуживал огромный штат различных специалистов: объездчиков лошадей, конюхов, ветеринаров, мастеров колесниц, заготовщиков кормов и проч. Первоначально существовало два беговых общества или «партии» (factio), называвшихся по цвету туник возниц «красные» и «белые». Во времена Римской империи сформировалось еще два общества: «синие» и «зеленые». Во главе беговых обществ стояли весьма богатые и влиятельные люди, опиравшиеся на тысячи своих приверженцев в самых различных слоях римского общества.

На фаворитов скачек делались ставки, и часто богатая молодежь полностью спускала на бегах свои состояния. Это вызывало справедливую критику со стороны просвещенных людей, осуждавших подобную практику. К ним принадлежал и Плиний Младший, который с иронией писал: «Были цирковые игры, а этим родом зрелищ я отнюдь не увлекаюсь: тут нет ничего нового, ничего разнообразного, ничего, что стоило бы посмотреть больше одного раза. Тем удивительнее для меня, что тысячи взрослых мужчин так по-детски жаждут опять и опять видеть бегущих лошадей и стоящих на колесницах людей. Если бы их еще привлекала быстрота коней или искусство людей, то в этом был бы некоторый смысл, но они благоволят к тряпке, тряпку любят, и если бы во время самих бегов в середине состязания этот цвет перенести туда, а тот сюда, то вместе с ней перейдет и страстное сочувствие, и люди сразу же забудут тех возниц и тех лошадей, которых они издали узнавали, чьи имена выкрикивали. Такой симпатией, таким значением пользуется какая-то ничтожнейшая туника, не говорю уже у черни, которая ничтожнее туники, но и у некоторых серьезных людей; когда я вспоминаю, сколько времени проводят они за этим пустым, пошлым делом и с какой ненасытностью, то меня охватывает удовольствие, что этим удовольствием я не захвачен. И в эти дни, которые многие теряют на самое бездельное занятие, я с таким наслаждением отдаю свой досуг литературной работе»[484].

Возницами становились люди очень низкого происхождения. Обычно это были рабы или, реже, представители свободной бедноты. За победу они получали не только венок, но и большие денежные суммы, так что со временем могли разбогатеть. Однако лошадиные бега были весьма рискованным делом, поскольку колесницы часто сталкивались друг с другом или разбивались о тумбы-меты при повороте, что нередко вело и к гибели возниц. В этих случаях не помогал даже защитный костюм: круглый головной кожаный шлем, ремни, которыми обматывали тело до самых подмышек, ременные обмотки на ногах или специальные гетры. Известно, что очень многие возницы уходили из жизни в юности, редко доживая до зрелого возраста. Тем не менее возницы-чемпионы, одержавшие тысячу и более побед, порой сколачивали миллионные состояния и всегда были окружены толпой друзей и почитателей. Поэт Марциал даже сочинил эпиграмму на смерть одного из самых прославленных возничих своего времени — двадцатисемилетнего Скорпа:

В горе пусть сломит свои идумейские пальмы Победа,

Голую грудь ты, Успех, бей беспощадной рукой!

Честь пусть изменит наряд, а в жертву пламени злому

Слава печальная, брось кудри с венчанной главы!

О преступление! Скорп, на пороге юности взятый,

Ты умираешь и вот черных впрягаешь коней,

На колеснице всегда твой путь был кратким и быстрым,

Но почему же так скор был и твой жизненный путь?[485]

Гораций, безусловно, не упускал возможности побывать на лошадиных бегах в цирке. Например, в самой первой сатире он так описывает атмосферу скачек:

Так, когда на бегах колесницы летят из ограды,

Только вперед возницы глядят, за передними рвутся.

А до отставших, до тех, кто в хвосте, им нет уже дела[486].

Кроме того, поэт, очевидно, любил театр и охотно посещал театральные представления. В первом послании к Меценату он упоминает о «плаксивых» пьесах некоего Пупия, которые ему случилось однажды посмотреть[487]. Поэт часто бывал в театре вместе со своим патроном, который слыл большим любителем разного рода развлечений. Именно в театре, как пишет Гораций, римляне с большим воодушевлением приветствовала Мецената, появившегося на публике после длительной и тяжелой болезни в 30 году до н. э.:

В день, когда народ пред тобой в театре

Встал, о Меценат, и над отчим Тибром

С ватиканских круч разносило эхо

Рукоплесканья[488].

Есть много гипотез, когда Гораций вошел в сословие всадников. Возможно, это произошло еще в период его службы в армии Брута, или же уже отец поэта мог достичь этого высокого положения. Так или иначе, но сам Гораций впервые косвенно сообщает о своем всадническом достоинстве в шестой сатире второй книги «Сатир» (30 год до н. э.), когда пишет, что посещал сценические представления вместе с Меценатом. Очевидно, тогда он уже должен был занимать зрительские места, закрепленные за всадниками по закону Росция. В седьмой же сатире раб Горация по имени Дав упрекает хозяина за то, что он, прежде чем отправиться на любовное свидание к замужней женщине, предусмотрительно снимает с пальца всадническое кольцо[489].

Важным местом досуга и отдыха римлян были городские бани. Они получили широкое распространение в Риме еще во II веке до н. э., так что к концу I века до н. э. их насчитывалось в городе уже около двух сотен. Первые большие городские общественные бани (термы) были возведены во второй половине I века до н. э. по инициативе Марка Випсания Агриппы, одного из ближайших соратников императора Августа.

Как правило, римляне посещали бани около двух часов дня, незадолго до обеда, уже закончив все свои насущные дела. Богачи приходили туда в сопровождении своих многочисленных рабов, которые не только раздевали своих господ и сторожили одежду, но и помогали им мыться. Бедняки же обслуживали себя сами и иной раз испытывали неудобства. Известно также, что состоятельные люди довольно часто предпочитали сооружать в своих особняках небольшие бани для личного пользования. Это было удобно и практично, а также позволяло избежать нежелательных контактов с римской чернью.

Посетители бани раздевались в специально предназначенном для этого помещении — аподитерии (apodyterium), затем шли в натопленный тепидарий (tepidarium) — своеобразную сухую парилку, где прогревали тело и давали ему вспотеть, подготавливая его таким образом к горячим или холодным ваннам. После этого направлялись либо во фригидарий (frigidarium), где находился бассейн с прохладной водой, либо в кальдарий (caldarium) с его горячими ваннами. Иногда в последнем имелись особые жаркие помещения с влажным (sudatorium — «потогонная баня») или сухим паром (laconicum — «лаконская (спартанская) баня», которая получает распространение с I века н. э.).

В банях обычно работали массажисты и цирюльники, предлагавшие свои услуги платежеспособным посетителям, а также торговцы сладостями и прочей снедью. Рядом с общественными банями нередко размещались палестры, а также залы для бесед и отдыха. Здесь занимались гимнастикой, чтобы размяться и пропотеть перед мытьем, играли в мяч, заводили полезные знакомства, читали книги или слушали поэтов. Ежедневное омовение в банях имело очень важное гигиеническое значение, поскольку одевались римляне в шерстяную одежду и в жарком южном климате под палящим солнцем постоянно обливались потом. Закрывались бани обычно с заходом солнца.

Описание своеобразной атмосферы, царившей в банях, сохранилось в одном из писем философа Сенеки: «Сейчас вокруг меня со всех сторон — многоголосый крик: ведь я живу над самой баней. Вот и вообрази себе все разнообразие звуков, из-за которых можно возненавидеть собственные уши. Когда силачи упражняются, выбрасывая вверх отягощенные свинцом руки, когда они трудятся или делают вид, будто трудятся, я слышу их стоны; когда они задержат дыханье, выдохи их пронзительны, как свист; попадется бездельник, довольный самым простым умащением, — я слышу удары ладоней по спине, и звук меняется смотря по тому, бьют ли плашмя или полой ладонью. А если появятся игроки в мяч и начнут считать броски — тут уж все кончено. Прибавь к этому и перебранку, и ловлю вора, и тех, кому нравится звук собственного голоса в бане. Прибавь и тех, кто с оглушительным плеском плюхается в бассейн. А кроме тех, чей голос, по крайней мере, звучит естественно, вспомни про выщипывателя волос, который, чтобы его заметили, извлекает из гортани особенно пронзительный визг и умолкает, только когда выщипывает кому-нибудь подмышки, заставляя другого кричать за себя. К тому же есть еще и пирожники, и колбасники, и торговцы сладостями и всякими кушаньями, каждый на свой лад выкликающие товар»[490].

На вторую половину дня, на время после прогулки и бани, приходился обед (cena) — главный прием пищи. На него помимо родственников часто приглашались друзья и знакомые хозяина, его клиенты и вольноотпущенники. Начинался обед около трех-четырех часов пополудни и занимал почти всю вторую половину дня до заката солнца, а иногда затягивался до самой поздней ночи, то есть длился от трех-четырех до семи-восьми часов.

В зажиточных домах обедающие устраивались обычно в специальной столовой (triclinium) и принимали пищу лежа, расположившись на трех специальных деревянных или каменных ложах, каждое из которых вмещало по три человека[491]. Ложа, предварительно покрытые специальными матрасами и покрывалами, расставлялись в форме подковы вокруг обеденного стола, уставленного блюдами с едой и кувшинами с вином. Четвертая сторона стола, таким образом, оставалась открытой, что позволяло рабам беспрепятственно обслуживать гостей и менять блюда. Самым привилегированным считалось среднее ложе, которое предназначалось для почетных гостей, и самым лучшим на нем было правое («консульское») место. Каждое место для гостя на ложе отделялось от соседнего подушками или пуфиками. Гость ложился на свое место наискось, головой к столу, опираясь на левый локоть и возвышающееся изголовье ложа, где также лежала подушка. Если гостей было больше девяти, хозяева ставили новый стол и еще три ложа вокруг него и так далее. В инсулах же всё было намного проще, и хозяин с приятелями вполне могли принимать пищу сидя.

Каждому гостю выдавалось специальное полотенце или салфетка, так как ели римляне преимущественно руками. Очень часто приглашенные брали с собой свои салфетки и собирали в них куски лакомых блюд, которые по окончании пиршества уносили домой. Марциал с большим юмором описывает подобную практику:

Таких обжор презренных нет, каков Сантра:

Лишь только прибежит он на обед званый,

Какой давным-давно он день и ночь ловит,

По три-четыре раза чрева он вепря,

Два заячьих бедра, лопатки две просит,

Божбы ему не стыдно для дрозда ложной

И кражи устриц с бахромой совсем бледной.

Куском лепешки мажет он платок грязный,

Куда он и горшечных насует гроздьев,

И горстку зерен из плодов гранат красных

С дрянною кожей от объеденной матки,

И прелых винных ягод, и грибов дряблых.

Накравши столько, что платок вот-вот лопнет,

Костей огрызки и остатки он горлиц,

Уж безголовых, в теплой пазухе прячет,

Зазорным не считая запустить руку

В объедки, от которых даже псам тошно.

Но мало глотке алчной лишь одной снеди:

В бутыль-подружку он вино с водой цедит.

И, по двумстам ступеням взгромоздив, это

К себе в каморку под замок скорей прячет

Обжора-Сантра, чтобы все продать завтра[492].

В качестве обеденной посуды римляне применяли большие глубокие блюда, тарелки и сосуды для питья. Богачи предпочитали, чтобы у них на пирах использовалась только самая роскошная посуда, сделанная исключительно из хрусталя, золота или серебра, и украшенная драгоценными камнями. Ножи и вилки за столом не употреблялись, так как лежа пользоваться ими было сложно; жидкие блюда ели ложками, все остальные — руками.

Большое значение придавалось и столовой мебели. Деревянные ложа в триклиниях богатых домов инкрустировались слоновой костью, черепахой, бронзой, серебром и даже золотом. Кроме того, для отделки брали фанеру из редких пород дерева. Популярностью пользовались большие круглые обеденные столы на одной массивной ножке, сделанные из дорогих сортов древесины, со столешницей, выполненной из единого куска дерева.

На званых обедах старались строго соблюдать правила сервировки блюд и тщательно следили за чистотой в столовом помещении, правда, не всегда это получалось. Гораций так пишет об этом:

Часто противно смотреть, как, три тысячи бросив на рынок,

Втиснули в тесное блюдо к простору привыкшую рыбу!

Так же и грязь родит отвращенье к еде: неприятно,

Ежели раб, отпивая тайком, на бокале оставил

Масляных пальцев следы или дно не отмыто у чаши.

Дорого ль стоит простая метелка, салфетка, опилки?

Самую малость! А вот нераденье — бесчестье большое!

Пол разноцветный из камней, а веником грязным запачкан.

Ложе под пурпуром тирским; глядишь — а подушки нечисты[493].

Правила хорошего тона требовали от гостей не дуть на еду, аккуратно брать куски пищи, не сморкаться, не рыгать, не испускать газы. Тем не менее на пирах, которые продолжались длительное время, иногда принимали рвотное, чтобы иметь возможность поглотить огромное количество разнообразной еды.

Прислуживали за столом рабы, которые обносили обедающих хлебом, меняли блюда, наливали вино, разрезали мясо и птицу, раскладывали куски по тарелкам, приносили столики с яствами, уносили грязную посуду и собирали объедки, которые было принято бросать на пол в качестве дара душам умерших предков. Рабы разносили перед обедом и воду для мытья рук. Раб-номенклатор не только представлял гостей, но и рассказывал о каждом блюде. На кухне царили рабы-повара во главе с главным поваром, рабы-кондитеры и рабы-булочники, которые в те времена стоили довольно дорого, и поэтому многие богачи, приобретя специально обученного кулинара, считали своим долгом похвастаться его искусством перед друзьями. Кроме того, каждый гость обычно брал с собой своего раба, который стоял за ложем, на котором помещался хозяин, и прислуживал ему, подавал салфетку, следил за его сандалиями.

Сенека очень едко высмеивает римских богачей, уделявших излишне много времени подготовке к пирам: «Клянусь Геркулесом, пирушки этих людей я не стал бы считать беззаботным времяпрепровождением, видя, с каким беспокойством они расставляют столовое серебро, с какой тщательностью подпоясывают своих растленных мальчишек, как их волнует, удастся ли повару кабан, с какой резвостью безволосые кинеды бросаются по данному им сигналу подавать на стол, с каким искусством разрезается на соразмерные куски дичь, с каким старанием несчастные малютки-рабы стирают блевотину пьяных: подобным образом приобретается репутация человека утонченного и живущего в роскоши. Этих людей, в каком бы укромном месте они ни оказались, находят присущие им пороки: они уже не могут ни пить, ни есть, если не тешат при этом своего тщеславия»[494].

Обед начинался с закуски (gustatio), которая обычно включала в себя яйца, разнообразные свежие, вареные и маринованные овощи, грибы, соленую рыбу и вареных моллюсков, иногда пироги и жареную птицу. Затем шли три-четыре перемены основных мясных и рыбных блюд (собственно cena), и, наконец, десерт, состоявший из фруктов и сладостей. Как правило, меню обычного званого обеда состояло как раз из трех-четырех перемен блюд, но в богатых домах не ограничивались и шестью-семью переменами.

Вот, например, как описывается в «Сатириконе» Петрония Арбитра званый обед в небольшом южноиталийском провинциальном городке: «Перво-наперво дали поросенка в колбасном венце, кругом колбаски кровяные и куриные потрошки — превкусно состряпано; а еще, кажись, бураки да отрубяной хлеб, без всяких там: по мне, куда лучше белого, силу дает, и по делам пойдешь — не плачешь. На второе сырная запеканка холодная, а на подливку горячий мед, политый первеющим испанским вином! Ну, запеканки-то я ни крошки не тронул, зато подливочки хлебнул достаточно! Кругом горох с волчьими бобами, орехов вволю и каждому по яблоку. <…> … было у нас, между прочим, по куску медвежатины… <…> На закуску молодой сыр был и патока, да по устрице каждому, да по куску сычуга, да ливер в формочках, да яйца под шапкой, да репа, да горчица… <…> Да, еще на блюде тминные семечки с приправой разносили, так иные бессовестные туда трижды пригоршни запускали; а уж на окорок и глядеть не хотелось!»[495]

Частенько меню хозяина с его приятелями и меню клиентов хозяина, присутствовавших на его обеде, резко отличались друг от друга. Рабы ставили еду отдельно перед каждым гостем, и еда эта была разной. Еще знаменитый оратор Цицерон грешил этим, разделяя своих гостей на «важных» и «неважных», и угощал их в соответствии со статусом[496]. Многие поэты в своих произведениях сурово осуждали этот обычай. Например, Марциал так с негодованием обращается к жадному богачу Понтику:

Если обедом меня, не подачкой, как прежде, прельщаешь,

Что ж не такой же обед мне подают, как тебе?

Устриц себе ты берешь, упитанных в водах Лукрина,

Я же ракушки сосу, рот обрезая себе;

Ты шампиньоны жуешь, а я свинухом угощаюсь,

С камбалой возишься ты, я же лещами давлюсь;

Ты набиваешь живот золотистого голубя гузкой,

Мне же сороку на стол, сдохшую в клетке, кладут.

Что ж это? Вместе с тобой без тебя я обедаю, Понтик?

Вместо подачки — обед? Пусть! Но такой же, как твой[497].

Ему вторит и сатирик Ювенал, описывая званый обед у жадного патрона:

Глянь, какой длинный лангуст растянулся на блюде всей грудью!

Это несут «самому». Какой спаржей он всюду обложен!

Хвост-то каков у него! Презирает он всех приглашенных

При появленье своем на руках долговязого служки.

Ставят тебе — похоронный обед: на крошечном блюде

Маленький рак, а приправа к нему — яйца половинка.

«Сам»-то рыбу польет венафранским маслом, тебе же,

Жалкому, что подадут? Лишь бледный стебель капустный

С вонью лампадной: для вас, мол, годится и масло, какое

К Риму везет востроносый челнок камышовый миципсов,

Из-за которого здесь не моются с Боккаром в бане:

Тот, кто потрется им, тот и укуса змеи не боится.

Лишь для хозяина будет барвена из вод корсиканских

Или от тавроменийской скалы: при жадности глоток

Все уж опустошено, истощилось соседнее море,

Рынок обшарил ближайшие воды густыми сетями

До глубины, и расти не даем мы рыбе тирренской.

В кухню припасы идут из провинции: там добывают

То, что закупит Лена-ловец, а Аврелия сбудет.

Так и Виррону мурену везут преогромную прямо

Из сицилийских пучин: коли Австр не дает себе воли,

Временно сидя в пещере, и сушит замокшие крылья,

Смелые сети судов не боятся пролива Харибды.

Вам подадут лишь угря (это родственник змеям ползучим)

Или же рыбу из Тибра, всю в пятнах от холода, местных

Жительницу берегов, что жирела в пучине клоаки

И под Субурой самой проникала в подземные стоки[498].

После собственно обеда начиналась попойка (comissatio). Ее участники надевали на себя венки (на голову или шею), а также умащались благовониями. Затем выбирали главу попойки, который определял, сколько каждый должен выпить. Вино, которое подавали за столом, перед употреблением обязательно смешивали в большом сосуде с водой в определенной пропорции, о чем в одной из своих од сообщает Гораций:

… Девять чаш или три с теплой смешав водой.

Тот, кто любит нечетных Муз,

Тот, как буйный поэт, требует девять влить;

А тремя ограничиться

Миролюбцам велят три неразлучные

Обнаженные Грации[499].

Были случаи, когда употребляли неразбавленное, «чистое» вино, что приводило к быстрому опьянению. Такое вино пил Гораций, когда страдал от любви или когда хотел быстрее уснуть (для этого нужно «на ночь желудок цельным вином всполоснуть»)[500]. Иногда разные вина смешивали друг с другом, например, фалернское с хиосским[501]. Со временем эти попойки превратились в непристойные оргии, на которые приглашались женщины легкого поведения, о чем с негодованием пишет Сенека: «Женщины и полунощничают, и пьют столько же, состязаясь с мужчинами в количестве масла и вина, так же изрыгают из утробы проглоченное насильно, вновь измеряют выпитое, все до капли выблевывая, и так же грызут снег, чтобы успокоить разбушевавшийся желудок. И в похоти они не уступают другому полу: рожденные терпеть, они (чтоб их погубили все боги и богини!) придумали такой извращенный род распутства, что сами спят с мужчинами, как мужчины»[502].

Главным во время обеда была все же не столько еда, сколько приятная беседа. Ведь обед был временем отдыха после напряженного трудового дня и житейских забот. Возлежавшие на ложах гости обменивались свежими новостями, шутками, поучительными историями, декламировали стихи, рассуждали о политике и философии, играли в кости и т. д. Довольно часто хозяин, чтобы развлечь гостей, приглашал чтецов, комедиантов, мимов, певцов, музыкантов, танцоров и танцовщиц, акробатов или фокусников.

Чем же угощались римляне на званых обедах во времена Августа? В своих произведениях Гораций упоминает довольно значительное число самых разнообразных кушаний. Прежде всего, это всевозможные мясные блюда, для приготовления которых использовалась кабанина, свинина, козлятина, баранина, зайчатина; намного реже телятина и говядина[503]. Среди птиц, употреблявшихся в пищу, поэт упоминает кур, цыплят, гусей, голубей, а также цесарок, рябчиков, павлинов, аистов, журавлей, дроздов, черных дроздов и белых куропаток[504]. Известно также, что популярностью пользовались каплуны, утки, пулярки, фазаны, иволги, горлицы, винноягодники и даже соловьи[505]. Не забывали и о яйцах[506].

Благодаря близости моря, римляне потребляли большое количество рыбы и морепродуктов. Из рыб предпочитали угря, мурену, осетра, тунца, камбалу, кефаль, форель, барвену (иначе краснобородка, мулл, барабулька), морского карася, морского окуня, сардину, скара, лаврака, зубатку, скумбрию, треску. Нередко рыбу выращивали в специальных садках или бассейнах. Из морепродуктов на обеденных столах присутствовали устрицы, мидии, морской гребешок, морские ежи, морские желуди, кальмары, каракатицы, осьминоги, креветки, раки, лангусты и омары. Гораций, например, упоминает о морском волке, краснобородке, ромбе (вид камбалы), скаре, мурене, осетре, палтусе, тунце, раках, устрицах и других съедобных ракушках[507]. Охотно употребляли римляне и сухопутных улиток, которых специально разводили и откармливали[508].

Конечно, нельзя не упомянуть и знаменитый гарум — соус, который приготовлялся из разных сортов рыбы и стоил баснословно дорого[509]. Для его изготовления обычно использовали мелкую рыбу, которую густо засаливали в специальных ваннах или чанах и оставляли под палящими лучами солнца на два-три месяца, периодически тщательно перемешивая деревянными лопатками. Когда рыба превращалась в единую массу, в ванну опускали специальную корзину частого плетения, в которую набиралась густая рыбная жидкость — гарум. Для самых дорогих его сортов использовали различные сочетания редких видов рыб.

Мясо, птицу и рыбу готовили по-разному: варили, жарили, запекали, тушили, коптили, сушили, солили и мариновали. Гораций, например, упоминает ветчину, копченые колбасы, копченый окорок, солонину, сало, говяжьи потроха, свиную матку, лопатки чреватой зайчихи[510]. Почти всегда при готовке римляне добавляли значительное количество приправ и пряных трав. Среди самых известных назовем перец, сельдерей, тмин, кориандр, укроп, петрушку, горчицу, пастернак, фенхель, мальву, мяту, руту, любисток, портулак, тимьян, майоран, мангольд, бузину, ягоды мирта и можжевельника. Цикорий, мальву и молодую крапиву предпочитал Гораций[511]. Самой дорогой приправой считался лазерпиций, высушенный млечный сок, получаемый из сильфия — редкого растения, произраставшего в Киренаике. Сильфий очень высоко ценился во времена Августа, но из-за хищнического истребления вымер и исчез со столов римлян уже в I веке н. э. Последнее растение было подано на стол императора Нерона уже как диковинка.

Безусловно, нельзя представить римскую кухню также без оливкового масла и маслин[512]. Пригородные поместья обеспечивали огромный выбор овощей на римских рынках: лук репчатый, лук-порей, чеснок, капуста, спаржа, салат-латук, кресс-салат, щавель, репа, редька, свекла, морковь, огурцы, горох, бобы, чечевица, люпин, нут и т. п. Например, у Горация упоминаются капуста, репа, редька, морковь, лук, чеснок, салат-латук, порей, щавель, люпин, бобы, нут, чечевица[513]. Лакомством считались грибы: трюфели, шампиньоны, белые, цезарские грибы.

Из фруктов, известных римлянам, назовем яблоки, груши, сливы, вишню, виноград, айву, шелковицу, гранаты, смоквы, финики, цитроны, абрикосы. Известно, что Гораций предпочитал пиценские фрукты, а не тибуртинские, так как последние хотя и выглядели лучше, но по вкусу значительно уступали первым. Среди фруктов он выделял яблоки, груши, смоквы, шелковицу и засушенный в дыму виноград (изюм)[514].

На десерт еще подавали арбузы и дыни, мед в сотах, различные орехи (миндаль, фундук, лесные орехи, грецкий орех)[515], каштаны. Пекари выпекали хлеб разных сортов, а кондитеры готовили всевозможные пироги, пирожные и печенье, для чего использовали специальные фигурные формы в виде различных животных, птиц, рыб, венков, кренделей и проч. Начинкой для пирогов и пирожных чаще всего служил мед, а также сыр, творог, миндаль, различные сухофрукты. Присутствовали на столе и молочные продукты — молоко[516], творог, сыр овечий и козий. Гораций был не прочь отведать мака с медом, пирогов и другой сладкой выпечки[517].

Важной составляющей рациона было вино, без которого в Риме вообще было немыслимо сесть за стол. Вина были самых разных сортов, белые и красные, но исключительно сухие, крепостью не более 14–16 градусов. Для улучшения вкуса в вино могли добавлять лепестки фиалок и роз, листья алоэ, мирта, лавра, полыни, веточки можжевельника и даже некоторые восточные благовония[518]. Весьма ценилось старое выдержанное вино; Гораций, например, упоминает о винах сорокалетней и даже почти семидесятилетней выдержки[519]. Популярностью пользовался мульс (mulsum) — свежий виноградный сок, смешанный с медом и водой и настоянный в теплом месте; иногда вместо сока использовали старое вино[520].

В древней Италии производилось большое количество разнообразных сортов вина. Самыми дорогими были белое цекубское и фалернское. Неплохими считались также сетинское, альбанское, суррентское, массикское, статанское, каленское, фунданское, велитернское, ретийское и др.[521] К самым дешевым винам относились сабинское, вейентанское и ватиканское. Последнее Марциал, например, вообще называет «отравой»[522] и советует завистнику: «Пей ватиканское ты, если уксус находишь приятным»[523].

Гораций в своих произведениях называет следующие сорта вин: цекубское, фалернское, каленское, массикское, суррентское, формианское, альбанское, сабинское, вейентанское и привозные (из островной Греции) — лесбосское, хиосское, косское[524]. Судя по частым упоминаниям, поэт особенно любил фалернское. Надо сказать, что Гораций вообще очень часто говорит о вине, которое «разгоняет заботы», «вливает надежды в жилы и в душу», «сбыться надеждам велит», «труса толкает в сраженье», «душу от гнета тревог избавляет», «делает красноречивым», «разгоняет печали и тягости жизни», «дарит много новых надежд», «смывает горесть тяжких забот», «облегчает тяжелое горе», «дарит смех, ссоры, дрему любви, ликованье страсти» и т. п.[525] Однако, несмотря на свое пристрастие к вину, он категорически утверждает: «Но для каждого есть мера в питье: Либер блюдет предел»[526].

И действительно, несмотря на повсеместное потребление вина, пьянство в римском обществе всячески порицалось. Например, Плиний Старший весьма красноречиво говорит об этом: «Стоит положить столько усилий, столько труда и расходов, чтобы получить напиток, от которого человек теряет голову, неистовствует, совершает тысячу преступлений и который столь сладостен, что многие люди видят в нем единственную радость жизни?! Мало того: чтобы выпить вина больше, мы процеживанием делаем его слабее; выдумывают средства, возбуждающие жажду; принимают яды, чтобы только пить; некоторые сначала глотают цикуту, чтобы сама смерть заставляла пить; другие — порошки из пемзы и такое, о чем и упоминать совестно. Люди поосторожнее жарятся в банях, и мы видим, как их выносят оттуда замертво; есть такие, что не могут дождаться минуты, чтобы улечься на ложе и снять тунику; голые, задыхаясь, сразу хватают огромные сосуды; словно похваляясь своей силой, вливают их в себя целиком, чтобы тотчас же вызвать рвоту и опять пить, и так во второй и в третий раз, будто родились они, чтобы зря тратить вино; будто вылить его можно не иначе, как из человеческого тела! Вот для чего эти чужеземные упражнения, валянье в грязи, хвастливое выгибанье мостом! Известно ведь, что всё это возбуждает жажду! А какие за выпивкой ссоры, какие сосуды со сценами разврата! Словно пьянство само по себе мало учит разврату! Разврат заставляет пить; опьянение награждается и — о боги — его покупают! Один, съев столько же, сколько и выпив, получает за свое пристрастие к вину награду по закону; другой пьет столько кубков, сколько выпало очков. И тогда жадные взоры приторговывают замужнюю женщину, осоловелые предают мужа, тогда тайное выходит наружу. Одни вслух заявляют о своих завещаниях, другие выбалтывают смертоносные тайны и не могут удержать слов, которые войдут им в горло, — сколько людей так погибло! По пословице — истина в вине. А тем временем в лучшем случае люди не видят, как встает солнце, и укорачивают свою жизнь. Вот почему бледны и обвислы щеки, гноятся глаза, руки дрожат и опрокидывают полные чаши — вот оно немедленное наказание! И сон, тревожимый фуриями, бессонница по ночам и, наконец — полная награда за пьянство, — чудовищный разврат и наслаждение злом. На следующий день изо рта пахнет, как из долия, все забыто, памяти как не бывало! И люди заявляют, что они ловят жизнь на лету; мы ежедневно теряем вчерашний день, а они теряют и завтрашний!»[527].

Устраивая роскошные застолья, римские богачи старались поразить гостей обилием яств, сложностью приготовленных блюд и мастерством своих поваров. В I веке до н. э. кулинарное искусство уже высоко ценилось в Риме. Именно в это время появляются первые специализированные кулинарные книги, одна из которых принадлежала Гаю Матию. Однако до нашего времени они, к сожалению, не дошли.

Единственной сохранившейся древнеримской кулинарной книгой является труд «De re coquinaria» («О поваренном деле»), приписываемый знаменитому богачу и гурману Марку Габию Апицию, жившему при Августе и Тиберии. Апиций был весьма известным оригиналом и чудаком. Сенека так описывает его смерть: «Наш современник Апиций, опорочивший нынешний век своей наукой: в городе, из которого некогда велели уехать философам, заподозренным в дурном влиянии на юношество, он преподавал кулинарию. Полезно здесь будет рассказать о том, как он кончил свои дни. Истратив на кухню сто миллионов сестерциев, поглотив на своих банкетах все эти царские дары и огромный бюджет Капитолия, под давлением кредиторов он вынужден был наконец проверить свои счета. Как оказалось, после всех расплат у него останется десять миллионов. И вот, решив, что жить на десять миллионов сестерциев означало бы голодать, он покончил с собой, приняв яд»[528].

«De re coquinaria» Апиция делится на десять глав, содержащих советы повару, любопытные рецепты по приготовлению деликатесов, блюд из овощей, мяса, птицы, рыбы, морепродуктов. Некоторые рецепты поражают воображение своей сложностью и необычностью. Например, «„Поросенок с огородными овощами“: поросенка надо освободить от костей, чтобы он стал похожим на мех для вина. Затем начинить его мелко рубленным мясом цыпленка, дрозда, бекаса, фаршем из его собственного мяса, луканскими колбасками, финиками без косточек, луковицами, улитками без раковин, мальвой, свеклой, пореем, сельдереем, вареной капустой, кориандром, зернами перца, пинией, сверху вылить пятнадцать яиц, подливу с перцем, причем яйца надо взбить. После этого поросенка зашить и обжарить. Запечь в печи. Затем разрезать со спины и поливать следующим соусом: молотый перец, рута, подлива, вино из изюма, мед, немного масла, — когда закипит, добавить крахмал»[529].

Надо сказать, что кулинария интересовала не только богатых аристократов. Вспомним, что и сам Гораций не смог устоять перед соблазном и выложил свои недюжинные гастрономические познания в одной из сатир (II.4) под именем эпикурейца Катия:

Продолговатые яйца — запомни! — вкуснее округлых:

В них и белее белок, и крепче желток, потому что

Скрыт в нем зародыш мужеска пола. За званым обедом

Их подавай. Капуста, растущая в поле, вкуснее,

Чем подгородная, эту излишней поливкою портят.

Если к тебе неожиданно гость вдруг явился на ужин,

То, чтобы курица мягче была и нежнее, живую

Надо ее окунуть в молодое фалернское прежде.

Лучший гриб — луговой; а другим доверять ненадежно.

Много здоровью способствует, ежели в летнее время

Есть шелковичные черные ягоды после обеда,

Снятые с ветвей тогда, пока солнце еще не высоко.

Мед свой мешал натощак с фалерном крепким Авфидий.

Нет! Приличней полегче питье для пустого желудка.

Жиденький мед, например, несравненно полезнее будет.

Если живот отягчен, то мелких раковин мясо

Или щавель полевой облегчат и свободно, и скоро,

Только бы белое косское было притом не забыто.

Устрицы толще всего, когда луна прибывает,

Но ведь не все же моря изобилуют лучшим их родом!

Лучше в Лукрине простые улитки, чем в Байском заливе

Даже багрянка сама; цирцейские устрицы в славе;

Еж водяной — из Мисена, а гребень морской — из Тарента!

Но искусством пиров гордись не всякий, покуда

В точности сам не изучишь все тонкие правила вкуса.

Мало того, чтоб скупить дорогою ценою всю рыбу,

Если не знаешь, к которой подливка идет, а которой

Жареной быть, чтоб наевшийся гость приподнялся на локоть.

Кто не охотник до пресного мяса, поставь погрузнее

Блюдо с умбрийским кабаном, питавшимся желудем дуба;

Но лаврентийский не годен: он ест камыши да осоку.

Где виноградник растет, там дикие козы невкусны.

Плечи чреватой зайчихи знаток особенно любит.

Рыбы и птицы по вкусу и возраст узнать и породу —

Прежде никто не умел, я первый открытие сделал!

Многие новый пирог изобресть почитают за важность.

Нет! Не довольно в одном показать и искусство, и знанье:

Так вот иной о хорошем вине прилагает заботу,

Не беспокоясь о масле, каким поливается рыба.

Если массикское выставить на ночь под чистое небо,

Воздух прохладный очистит его, и последнюю мутность

Вовсе отнявши и запах, для чувств неприятный и вредный;

Если ж цедить сквозь холстину его, то весь вкус потеряет.

Если суррентским вином доливают отстой от фалерна,

Стоит в него лишь яйцо голубиное выпустить — вскоре

Всю постороннюю мутность желток оттянет на днище.

Позыв к питью чтобы вновь возбудить в утомившемся госте,

Жареных раков подай, предложи африканских улиток,

А не латук, ибо после вина он в желудке без пользы

Плавает сверху; но лучше еще ветчина да колбасы,

После которых любая понравится дрянь из харчевни.

Далее следует знать все свойства различных подливок.

Есть простая: она состоит из чистого масла

С чистым вином и рассолом пахучим из скумбрии-рыбы,—

Тем рассолом, каким в Византии все бочки воняют!

Если же в ней поварить, искрошивши, душистые травы

И настоять на корикском шафране, а после подбавить

Масла венафрского к ней, то вот и другая готова!

Тибуртинские яблоки много в приятности вкуса

Уступают пиценским, хоть с виду и кажутся лучше.

Венункульский изюм бережется в горшочках, альбанский

Лучше в дыму засушенный. Я первый однажды придумал

Яблоки с ним подавать и отстой от вина и рассола

Ставить кругом, под белым перцем и черною солью [530].

Будучи клиентом Мецената, Гораций, очевидно, частенько бывал на пирах, устраиваемых патроном. К сожалению, не сохранилось свидетельств о том, как конкретно проходили застолья во дворце Мецената. Тем не менее, уже давно принято считать, что прямым прототипом знаменитого римского богача Трималхиона, так красочно описанного в романе Петрония Арбитра «Сатирикон», является именно Меценат. Не случайно полное имя Трималхиона звучит как «Гай Помпей Трималхион Меценатиан»[531]. Оно свидетельствует о том, что Трималхион, будучи вольноотпущенником, некоторое время жил в доме Мецената. Многие черты его характера, вкусы и особенно его поведение указывают на то, что за его личиной скрывается сам Меценат, едко высмеиваемый Петронием. Однако для нас роман «Сатирикон» наиболее интересен тем, что здесь сохранилось единственное в своем роде художественное описание римского пира. Не будет преувеличением предположить, что подобные пиры устраивали не только сам Меценат, но и другие богачи эпохи Империи. Как же проходил пир Трималхиона, и какие блюда на нем подавали?

Пир начался, как и положено, с обильной закуски: «Между блюдами закуски стоял ослик коринфской бронзы, на коем висели два вьюка: в одном были светлые, в другом темные насыпаны оливки. На спине ослик вез два блюда с вырезанным по краешку Трималхионовым именем и весом серебра, а на блюдах устроены были мостики, на которых лежали жареные сони[532], политые медом с маком. Кроме них поданы были на серебряной сковородке колбаски горячие с подложенными внизу сирийскими сливами и гранатовыми семечками»[533]. Перед гостями также поставили «на большом блюде корзину, в которой оказалась деревянная курица с растопыренными крыльями, как бывает у наседок. Немедленно подскочили два раба и, порывшись под грохот музыки в соломе, вытащили оттуда павлиньи яйца, чтобы раздать их гостям. Ради этого эписодия поднял взор и хозяин. „Други, — сказал он, — это я велел посадить курицу на павлиньи яйца; чего доброго, они уж и высижены; а впрочем, попробуем: может, еще и можно пить их“. Нам подают ложки не менее полфунта весом, и мы разбиваем скорлупу, слепленную, как оказалось, из сдобного теста. Заглянув в яйцо, я чуть не выронил своей доли, ибо мне почудилось, что там сидит уж цыпленок. Но, услышав, как один завсегдатай примолвил: „Эге! да тут, надо полагать, что-то путное!“, снимаю до конца скорлупку пальцами и вытаскиваю жирненькую пеночку, облепленную пряным желтком» [534].

Затем последовала первая перемена блюд, поразившая гостей своей выдумкой: «На совершенно круглом блюде изображены были по окружности двенадцать знаков Зодиака, а над каждым рука кухонного мастера поместила свое, подходящее к нему, кушанье: над Овном — овечий горошек, над Тельцом — кусок телятины, над Близнецами — яички и почки, над Раком — венок, над Львом — африканские смоквы, над Девой — матку свинки, над Весами — ручные весы, на одной чаше которых лежал сырный пирог, а на другой — медовый; над Скорпионом — какую-то морскую рыбку, над Стрельцом — лупоглазую рыбину, над Козерогом — морского рака, над Водолеем — гуся, а над Рыбами — двух красноперок. В середине уложен был медовый сот на куске свежего дерна»[535]. Но как оказалось, все это было выложено на крышке огромного блюда, которую рабы быстренько сняли, и изумленные гости увидели «жирную дичину, вымя свиное, а посредине зайца с крыльями, приделанными так, чтобы походить на Пегаса. По углам блюда, видим, стоят четыре Марсия с бурдючками, откуда бежит перченая подливка прямо на рыбок, а те как бы плавают в канавке»[536].

Следующая перемена блюд тоже была не менее забавной: «Явилась толпа слуг и разостлала на наших ложах ковры, на которых были вытканы сети, облава с рогатинами и всякий охотничий снаряд. Мы не успели еще сообразить, куда направить нашу догадливость, как вдруг за дверьми триклиния поднимался шум неимоверный, и вот уже в комнату влетела и стала бегать вокруг стола свора лаконских псов. За ними внесли блюдо, а на нем лежал огромнейший кабан, да еще с шапкой на голове. На клыках его подвешены были две корзинки из пальмовых листьев с финиками, одна с сирийскими, другая — из Фив, что в Египте; вокруг теснились крохотные поросята из пропеченного теста, точно они рвались к вымени. Эти были для раздачи в виде гостинцев. Ну а рушить зверя явился … какой-то верзила с бородою, в охотничьей обуви и пестрой коротенькой накидке. Выхватив охотничий нож, он яростно пырнул им кабана в брюхо, после чего из раны вылетела стая дроздов. Но уже стояли наготове птицеловы с клеевыми ловушками, и как те ни метались по триклинию, мигом оказались переловлены. Трималхион велел раздать их, каждому по штуке, и прибавил: „Да вы посмотрите только, какие вкусные желуди подобрал этот лесной свин“»[537].

Пир Трималхиона продолжался довольно долго — до самой поздней ночи, и закончился, как известно, большим скандалом. Безусловно, хотя это застолье в основном рассматривается как веселая пародия, оно все же дает нам некоторое представление о роскошных римских обедах, на которых нередко бывал и Гораций. Например, в одной из своих сатир (II.8) поэт, как уже говорилось, дает описание званого обеда у богача и гурмана Насидиена Руфа, на котором присутствовал Меценат со своими клиентами и друзьями-литераторами. Обед начался, как и положено, с закуски и вина:

Вепрь луканийский при южном, но легком пойманный ветре —

Так нам хозяин сказал. Вокруг же на блюде лежали

Репа, редис и латук, — все, что позыв к еде возбуждает:

Сахарный корень, рассол и приправа из винного камня.

Только что снят был кабан; высоко подпоясанный малый

Стол из кленового дерева лоскутом пурпурным вытер,

А другой подобрал все отбросы, какие могли бы

Быть неприятны гостям. Потом, как афинская дева

Со святыней Цереры, вступил меднолицый гидаспец

С ношей цекубского; следом за ним грек явился с хиосским,

Чистым от влаги морской. Тут хозяин сказал Меценату:

«Есть и фалернское, есть и альбанское, если ты любишь»[538].

Затем гостям были предложены различные птицы, рыба, устрицы, брюшные части палтуса и камбалы, приготовленные так, чтобы никто из гостей не понял их вкуса и не узнал, что они едят[539]. Когда же все выяснилось, хозяин решил удивить присутствующих еще одним кулинарным шедевром:

Тут принесли нам мурену, длиною в огромное блюдо:

В соусе плавали раки вокруг. Хозяин сказал нам:

«Не метала еще! Как помечет, становится хуже!

Вот и подливка при ней, из венафрского сделана масла

Первой выжимки; взвар же — из сока рыб иберийских

С пятилетним вином, не заморским, однако, а здешним.

А уж в готовый отвар и хиосского можно подбавить,

Белого перцу подсыпать и уксуса капнуть, который

Выжат из гроздий Метимны одних и, чистый, заквашен.

Зелень дикой горчицы варить — я выдумал первый;

Но морского ежа кипятить непромытым — Куртилий

Первый открыл: здесь отвар вкусней, чем рассол из ракушек»[540].

Однако гостям не удалось отведать этого замечательного блюда, так как сверху на обеденный стол рухнул пыльный балдахин. Хозяин от огорчения расплакался, но его утешили друзья. Когда же он, ненадолго отлучившись на кухню, вернулся, то:

Следом за ним принесли журавля: на широком подносе

Рознят он был на куски и посыпан мукою и солью.

Подали печень от белого гуся, что фигами вскормлен,

Подали плечики зайца — они ведь вкуснее, чем ляжки.

Вскоре увидели мы и дроздов, подгорелых немножко,

И голубей без задков…[541]

Подобные роскошные обеды, где царило чревоугодие и неумеренность в еде, многие римляне справедливо осуждали. Гораций, часто бывавший на таких застольях, тем не менее пропагандировал здоровое питание:

Слушай же, сколько приносит нам пользы пища простая:

Первая польза — здоровье, затем что все сложные яства

Вредны для тела. Припомни, какую ты чувствовал легкость

После простого стола! Ну, а если возьмешь и смешаешь

Устриц с дроздами, вареное с жареным — сразу в желудке

Сладкое в желчь обратится, и внутренний в нем беспорядок

Клейкую слизь породит. Посмотри, как бывают все бледны,

Встав из-за пира, где были в смешенье различные яства.

Тело, вчерашним грехом отягченное, дух отягчает,

И пригнетает к земле часть дыханья божественной силы.

Ну, а другой, в два счета поевши и сладко заснувши,

Свежим и бодрым встает ото сна к ежедневным занятьям[542].

Ему вторит Сенека, который столетие спустя с негодованием писал: «Неужели, по-твоему, грибы, этот вкусный яд, не делают своего дела исподтишка, даже если сразу не вредят? Неужели ты думаешь, будто от этого летнего снега не твердеет печень? Неужели ты считаешь, что податливая мякоть этих устриц, раскормленных в иле, не оставляет в желудке тяжелого осадка? Неужели ты полагаешь, будто союзническая приправа (то есть соус гарум. — М. Б.), эта драгоценная сукровица протухших рыб, не жжет соленой жижей наших внутренностей? Неужели, по твоему, эти гноящиеся куски, что идут в рот прямо с огня, остывают у нас в утробе без всякого вреда? Какою мерзкой отравой потом рыгается! Как мы сами себе противны, когда дышим винным перегаром! Можно подумать, будто съеденное не переваривается внутри, а гниет!»[543].

Действительно, в противовес роскошным застольям богачей, римская интеллигенция предпочитала скромные и короткие обеды, на которые приглашались только ближайшие друзья и домочадцы, а меню отличалось простотой и непритязательностью[544]. Смысл такого обеда заключался не столько в утолении голода, сколько в приятной беседе на философские или литературные темы. Например, Гораций так пишет о простой дружеской пирушке в его сабинском имении:

О пир, достойный богов, когда вечеряю с друзьями

Я под кровом домашним моим и трапезы остатки

Весело сносят рабы и потом меж собою пируют.

Каждому гостю закон — лишь собственный вкус и охота,

Каждый по-своему пьет: иной выбирает покрепче,

Ну, а иному милей разбавленным тешиться Вакхом.

Нашей беседы предмет — не дома и не земли чужие;

Наш разговор не о том, хорошо ли и ловко ли пляшет

Лепос, но то, что нужнее, что вредно не знать человеку.

Судим: богатство ли делает иль добродетель счастливым;

Выгоды или достоинства к дружбе вернее приводят;

В чем существо добра и в чем высочайшее благо?

Цервий меж тем, наш сосед, побасёнку расскажет нам кстати,

Если богатство Ареллия кто, например, превозносит,

Не слыхав о заботах его…[545]

Поэт был убежденным приверженцем здорового питания, хотя никогда и не отказывался от приглашений на роскошные обеды аристократов или дружеские пирушки[546]. Его уже упоминавшийся раб по имени Дав однажды упрекнул хозяина за то, что он, лишь на словах придерживаясь умеренности в еде, бездумно гонится за разносолами:

Как нет приглашенья на ужин —

Хвалишь и зелень, и овощи; счастьем считаешь, что дома

Сам ты себе господин, как будто в гостях ты в оковах,

Будто бы рад, что нигде не приходится пить, и доволен.

Если же на вечер звать пришлет Меценат: «Наливайте

Масло скорее в фонарь! Эй! Слышит ли кто?» Как безумный

Ты закричишь, зашумишь, беготню во всем доме поднимешь.

<…>

Я на горячий наброшусь пирог — ты меня обругаешь;

Ну, а тебя от пиров спасает ли дух твой высокий?

Я понимаю, что мне обжорство гораздо опасней, —

Я ведь спиною плачусь! Но и ты дождешься расплаты

За разносолы твои, на которые тратишь ты деньги;

Горькой становится сласть, когда она входит в привычку,

И не стоит на неверных ногах недужное тело!

Раб твой, скребницу стянув, променяет на кисть винограда —

Он виноват; а кто земли свои продает в угожденье

Жадному брюху, тот раб или нет?[547]

Тем не менее, живя в Риме или в своем сабинском имении, Гораций предпочитал простую пищу, схожую с той, которой питались обычные горожане и селяне. Например, так он описывает свой деревенский рацион: «Меня ж питают здесь оливки, / Легкие мальвы, цикорий дикий»[548]. Поэт спокойно довольствовался простым хлебом с солью, дешевыми овощами и зеленью, в том числе крапивой, щавелем и луком, сдобренной оливковым маслом капустой, бобовой похлебкой, горохом, чечевицей или люпином, оладьями и яйцами, козлятиной или ягнятиной, запивая все это дешевым разбавленным вином[549].

С наступлением вечера римское застолье обычно заканчивалось (иногда, правда, оно могло продолжатся и всю ночь). Поблагодарив хлебосольного хозяина, гости вместе со своими рабами расходились по домам. Где же проживал Гораций в Риме? На этот вопрос пока нет ответа. Предполагают, что поэт мог арендовать квартиру в инсуле (или целый дом)[550] на Квиринале, Целии или, скорее, на Эсквилине, поблизости от резиденции Мецената. В Риме вместе с Горацием постоянно находилось несколько рабов: трое прислуживали за столом, один сопровождал хозяина на улице, а еще один набело переписывал его стихи[551]. Впрочем, не исключено, что обязанности сопровождающего и переписчика выполняли те же рабы, что накрывали на стол.

Глава восьмая. «Эподы»

В 31–30 годах до н. э. Гораций опубликовал свои знаменитые «Ямбы», как он их сам называл[552], или «Эподы», как окрестили их впоследствии комментаторы[553]. Это — сборник, включающий в себя 17 стихотворений. Все они, кроме двенадцатого, написаны ямбами (ямбическими размерами) и состоят из двустиший, где каждая вторая строка короче первой и напоминает припев (слово «эпод», epodos — от греческого «припев», как раз и обозначает вторую строку). В данном случае образцом для Горация послужило творчество знаменитого греческого лирического поэта Архилоха с острова Парос (VII век до н. э.). Ранее ямбический размер в латинской поэзии практически не встречался, и Гораций по праву гордился тем, что «первый паросские ямбы Лацию я показал»[554]. Квинтилиан же так писал об этом: «Ямб римских стихотворцев не был особенным родом сочинения: некоторые мешали его с прочими родами. Едкость такой сатиры находим в Катулле, Бибакуле, Горации, хотя сей последний прибавлял к тому краткие эподы, или припевы»[555].

Считается, что поэт работал над «Эподами» на протяжении 41–31 годов до н. э., то есть первые эподы он написал вскоре после сражения при Филиппах, а последние — сразу после битвы при Акции. Стихотворения, входящие в сборник, по своей направленности очень разные, но в большинстве своем содержат нападки на некоторых одиозных представителей низших и средних слоев римского общества, имена которых, безусловно, были известны публике (эподы 2, 4, 5, 6, 8, 10, 12, 17). Кроме того, есть несколько «политических» эподов (7, 9, 16), ярко повествующих об ужасах гражданской войны. Наконец, шесть эподов имеют лирический характер. Три из них посвящены Меценату (эподы 1, 3, 14), а в остальных поэт обращается по большей части к своим друзьям и говорит в основном о любви (эподы 11, 13, 15).

Гораций посвятил «Эподы» своему патрону, о чем свидетельствует первый эпод, открывающий сборник. Он был написан в 31 году до н. э., незадолго до сражения при Акции, и обращен к Меценату, которого Октавиан собирался взять с собой на морскую битву (в итоге, правда, вельможа был оставлен «присматривать» за Римом и Италией). Гораций уверяет, что готов бесстрашно последовать за патроном хоть на край света и облегчить его подвиги. И жаждет сделать это вовсе не из-за меркантильных интересов, а по причине опасений за жизнь друга: «С тобой вдвоем я меньше за тебя боюсь, / Чем мучась в одиночестве!» (ст. 17–18). Интересно, что в этом эподе впервые, хотя и косвенно, Гораций признается в симпатиях делу Октавиана. Ведь Меценат являлся ближайшим соратником императора, и желание поэта поддержать его в данном случае было равносильно желанию поддержать самого Октавиана в борьбе против Марка Антония.

Второй эпод представляет собой монолог от лица ростовщика Альфия, пылко восхваляющего дивную сельскую жизнь, какой наслаждается обычный мелкий землевладелец (такой же, как и сам Гораций). Поначалу читатель воспринимает все его разглагольствования за чистую монету, так как имя Альфия для пущего комического эффекта указывается лишь в конце стихотворения:

Когда наш Альфий-ростовщик так думает, —

Вот-вот уж и помещик он.

И все собрал он было к идам денежки,

Да вновь к календам в рост пустил![556]

Собранные к идам, то есть к середине месяца, деньги ростовщик Альфий по привычке пускает в рост уже через две недели (к календам, первому числу следующего месяца), так и не приобретя поместья. В этом эподе Гораций явно высмеивает тех людей, которые, руководствуясь своими меркантильными интересами, говорят одно, а делают совсем другое. Любопытно, что этот ростовщик, время жизни которого приходится на период правления Августа, был весьма знаменит и его имя даже упоминается в сельскохозяйственном трактате Колумеллы: «Нельзя во всем и спускать: ростовщик Альфий совершенно справедливо говорил, что „самые лучшие должники становятся плохими без напоминания“»[557].

Третий эпод написан примерно в 36–33 годах до н. э. и обращен к Меценату, который однажды на пиру угостил Горация неким острым блюдом, щедро сдобренным чесноком. Возмущенный поэт призывает накормить чесноком какого-нибудь отцеубийцу, поскольку чеснок зловреднее яда цикуты. Он удивляется, как могут его есть крестьяне-жнецы, а затем уподобляет чеснок змеиной отраве или колдовскому зелью. Гораций уверен, что волшебница Медея именно чесноком смазала героя Ясона, когда ему предстояло укротить диких огнедышащих быков, и им же погубила свою соперницу Главку (Креусу). Страдая от изжоги, поэт сравнивает ее с нестерпимым летним зноем, иссушающим его родную Апулию, и с огнем, который жег Геракла, облачившегося в одежду, смоченную ядовитой кровью кентавра Несса. В конце стихотворения Гораций шутливо грозится, что в другой раз из-за этого блюда девушки начнут избегать поцелуев Мецената.

Четвертый эпод написан около 37 года до н. э. и обращен к какому-то вольноотпущеннику. По мнению античных комментаторов, этим вольноотпущенником был Менодор (Мен), вольноотпущенник Гнея Помпея Магна, который некогда был флотоводцем Секста Помпея, а затем перебежал на сторону Октавиана, сказочно обогатился и получил от последнего должность военного трибуна[558]. Гораций говорит о непримиримой вражде («как у волка с овцами»), которая связывает его с этим бывшим рабом, и с презрением описывает, как тот кичится своими богатствами (огромное поместье в Фалерне, дорогие скакуны) и высоким положением всадника, хотя у самого на теле до сих пор видны следы от испанских бичей и железных кандалов. Важно, что поэт презирает Менодора не за рабское происхождение (ведь сам Гораций был сыном вольноотпущенника), а за высокомерное поведение и, очевидно, крайнюю беспринципность. В конце стихотворения автор с возмущением вопрошает: к чему нам посылать огромный флот против беглых рабов и морских разбойников, если наш военный трибун сам того же рода и племени? Под беглыми рабами и пиратами здесь явно подразумеваются воинские контингенты Секста Помпея.

В пятом эподе, сочиненном предположительно в 33 году до н. э., Гораций описывает древний колдовской ритуал. Однажды четыре ведьмы — Канидия, Сагана, Вейя и Фолия — собрались убить пойманного ими мальчика благородного происхождения, чтобы сварить из его печени и костного мозга особо сильное любовное зелье, которым Канидия намеревалась приворожить богатого старика Вара. Стихотворение начинается с жалобной мольбы мальчика, не понимающего, что происходит и дрожащего от страха. Далее Канидия велит своим помощницам-ведьмам принести необходимые для колдовства ингредиенты и сжечь их. Меж тем Сагана кропит весь дом ядовитой водой из Авернского озера, а Вейя копает мотыгой глубокую яму. В нее ведьмы намереваются по самую шею зарыть мальчика, взор которого в течение определенного времени они будут дразнить изысканными яствами, пока он не умрет от голода.

За этим следует монолог Канидии, из которого становится ясно, для чего ей понадобилось приготавливаемое зелье. Дело в том, что эта ведьма жаждет заманить в свои сети «старца блудного» Вара, на которого не подействовало предыдущее ее приворотное зелье. Канидию это очень злит, и она подозревает, что здесь не обошлось без чар другой колдуньи, которая намного искуснее ее. Страшная старуха грозится, что приготовит более сильное любовное зелье и уж тогда-то Вар, распаленный страстью, будет полностью в ее руках! Услышав это, мальчик зажигается праведным гневом и проклинает ведьм. Он уверенно заявляет, что никакое колдовское зелье не властно над судьбами людей, а затем угрожает, что после смерти он нарочно обратится в ужасное чудовище, которое будет приходить и мучить ведьм по ночам. Наконец, он предрекает, что в итоге всех ведьм побьет камнями разъяренная толпа, а трупы их растерзают хищные волки и кладбищенские птицы. И пусть это зрелище увидят его нечастные родители! На этом стихотворение заканчивается, и для читателя остается неясным, выжил ли мальчик или погиб.

Ведьма Канидия фигурирует также и в других стихотворениях Горация[559]. Комментатор Порфирион так пишет о ней: «Под именем Канидии поэт изобразил неаполитанскую продавщицу благовоний Гратидию, на которую он часто обрушивается как на отравительницу. Но так как непозволительно писать стихи, позорящие какое-то определенное лицо, по этой причине поэт придумывает сходные имена…»[560].

Шестой эпод написан, вероятно, около 34 года до н. э. и обращен против безымянного клеветника, возможно, поэта Мевия (см. эпод 10), которого Гораций уподобляет трусливому псу, облаивающему только слабых и мирных людей. Себя поэт сравнивает с псом благородных кровей («ведь я, как рыжий пес лаконский иль молосс») и угрожает клеветнику расправой, если тот попытается очернить его: «Узнаешь, как кусаюсь я!.. Я — на злых жесток».

Седьмой эпод написан почти одновременно с шестнадцатым — около 40 года до н. э., в разгар Перузинской войны, или же, по другой версии, около 38 года, в период борьбы Октавиана с Секстом Помпеем. Гораций как оратор обращается к своим обезумевшим соотечественникам, патетически призывая их опомниться, прозреть и остановить ужасную гражданскую войну. Видно, что поэта переполняет негодование против тех, кто ради своих честолюбивых интересов вверг Рим в пучину кровавого братоубийства. Правда, имен Гораций не называет, но есть версия, что эпод направлен против Секста Помпея. В конце стихотворения упоминается убийство Рема его братом Ромулом, которое явилось истоком всех междоусобных войн в Римском государстве:

Да! Римлян гонит лишь судьба жестокая

За тот братоубийства день,

Когда лилась кровь Рема неповинного,

Кровь, правнуков заклявшая[561].

Восьмой эпод адресован безымянной пожилой кокетке, богатой и знатной, которая безуспешно пытается очаровать Горация. Однако поэт испытывает к ней не столько моральное (хотя она образована и знакома с трудами философов-стоиков), сколько чисто физическое отвращение, о чем пишет весьма подробно. В силу этого на русский язык восьмой эпод долгое время не переводился. Намекая на этот стихотворение, Квинтилиан в свое время заметил, что «у Горация есть места, которые изъяснять, по мнению моему, не годится»[562].

Девятый эпод считается одним из самых поздних. Он написан сразу после известия о победе Октавиана в битве при Акции 2 сентября 31 года до н. э. и адресован Меценату. Гораций призывает друга в честь долгожданной победы устроить пир в его огромном дворце и наконец-то отведать дорогого цекубского вина, хранящегося для этого случая, а также спеть на радостях под звуки «дорийской лиры с флейтами». Ведь так было и раньше, когда они отмечали победу над Секстом Помпеем. Далее поэт обличает поведение «порабощенного царицей» Марка Антония, который, поправ честь римского воина, «служит женщине и евнухам морщинистым». Поражение Антония было неизбежно, уверен Гораций, указывая также на предательство его союзников и позорное бегство египетского флота. Он с восторгом славит триумфатора Октавиана — вождя, величайшего полководца, равного которому еще не было в военной истории Рима. Заканчивается эпод сценой пира, на котором вино прогоняет все заботы и страхи.

Десятый эпод сочинен в жанре поэтического напутствия и адресован одному из противников Горация — бездарному стихоплету Мевию, который отплывает на корабле в Грецию. При этом Гораций желает ему не попутного ветра, как это обычно бывает, а скорой гибели. Поэт взывает к буйным ветрам, чтобы они подняли свирепую бурю на море, разбили и потопили корабль, на котором плывет «вонючка Мевий», а труп одиозного стихоплета сделали добычей морских птиц. В благодарность за это бурям будут принесены в жертву блудливый козел и овца.

О том же ненавистном Мевии пишет и Вергилий. Так, в конце третьей эклоги он вкладывает в уста пастуха Меналка единственный во всем своем творчестве выпад против Бавия и Мевия — поэтов, которым не давал покоя его талант:

Бавия кто не отверг, пусть любит и Мевия песни, —

Пусть козлов он доит и в плуг лисиц запрягает[563].

Что же известно об этих противниках Горация и Вергилия? Сведений сохранилось очень мало: Марк Бавий был прокуратором в Каппадокии, где и умер около 35 года до н. э., а Квинт Мевий служил под началом Азиния Поллиона и в 34 году до н. э. был послан на Восток[564]. Эти двое не ограничивались сочинением бездарных стихов: снедаемые черной завистью, они занимались составлением литературных пасквилей, в основном на талантливых поэтов из литературного кружка Мецената. Поэт Домиций Марс, как и Гораций, тоже не остался в долгу и уже против Бавия сочинил следующую эпиграмму:

Бавий с братом родным сообща всем именьем владели,

Так, как бывает всегда в семьях, где братья дружны —

Домом, деньгами, землей; даже сны у них общие были,

Ты бы сказал, что одна в них обитала душа.

Брат один был женат; но жене одного не хватило —

Хочет обоих в мужья; тут-то и ладу конец,

Ненависть, злоба и гнев сменили минувшую дружбу.

Царство отныне пришлось двум поделить господам[565].

Одиннадцатый эпод адресован Петтию, одному из друзей Горация. Поэт жалуется ему, что ныне «мне писать стишки радости нет никакой», поскольку «пронзен любовью я». Вот уже третий декабрь, продолжает Гораций, как «отрезвился» он от любви к Инахии, однако ему до сих пор стыдно вспоминать о своем поведении на пирах, где «обличало все меня в любви моей». Поэт долго пытался избавиться от этой страсти, но чувство вновь влекло его к неприветливому порогу. Теперь же он охвачен иной любовью, от которой освободить его не способны ни дружеские советы, ни грубые насмешки, но, может быть, лишь только более сильная страсть.

Двенадцатый эпод, как и восьмой, адресован безымянной пожилой соблазнительнице. Она продолжает преследовать Горация, забрасывая его любовными записками и подарками. Поэт же, испытывая к этой старухе сильное отвращение, с предельной откровенностью рассказывает о ее телесных недостатках, разнузданном поведении в постели и грубых словах. И поскольку это явно не фантазии, становится ясно, что Гораций однажды все же поддался на уговоры старухи, очевидно, соблазнившись ее богатыми подарками, но в итоге был чудовищно разочарован. Излишне говорить, что этот эпод тоже долгое время не переводился на русский язык.

Тринадцатый эпод посвящен друзьям. В один из ненастных зимних дней, когда «Юпитер низводит с неба снег и дождь», Гораций обращается к своим друзьям с предложением провести время за чашей доброго вина и повеселиться, пока они здоровы и полны сил. При этом, полагает поэт, лучше не обсуждать никаких проблем, положившись на милость богов, и песнями («звуками лиры килленской») облегчить сердце от страхов и волнений. Далее Гораций рассказывает, как однажды кентавр Хирон поведал своему воспитаннику Ахиллу, что тот будет блистательно сражаться под Троей, но домой вернуться уже не сможет, так как судьбой обречен на гибель. Зная это, Ахиллу надлежит на чужбине облегчать свое тяжкое горе вином и песнями. Следуя основам эпикурейской философии, Гораций в этом стихотворении призывает ценить сегодняшний день («часок, что послан случаем»), наслаждаться жизнью, пока это возможно, и не думать о туманном будущем.

Четырнадцатый эпод является ответом Горация на упреки Мецената, который уже очень давно ждет, когда поэт, наконец, закончит обещанную книгу стихотворений — «ямбы начатые», то есть эподы. Гораций оправдывается, что ему мешает бог — Купидон, по вине которого он терзается Фриной, поскольку «ей мало одного любить!». Кроме того, замечает поэт, ведь и сам Меценат ныне охвачен пламенем любовной страсти, похожим на огонь, спаливший Илион (Трою). К кому же неравнодушен («горит») Меценат? Поэт не называет имени, но считается, что он имеет в виду Теренцию — будущую жену его друга. Под «огнем Илиона» явно подразумевается самая красивая из женщин на земле — Елена Прекрасная, из-за которой сгорел этот город, и с ней, следовательно, Гораций сравнивает Теренцию.

Пятнадцатый эпод считается одним из самых ранних лирических стихотворений Горация. Он написан около 33 года до н. э. и обращен к гетере Неэре. Гораций упрекает ее за то, что после страстных клятв в верности лунной ночью она легко бросила его ради богатого любовника. Затем поэт обращается к своему счастливому сопернику и предупреждает его, что он тоже, в конце концов, познает горечь измены.

Шестнадцатый эпод — один из самых знаменитых. Он написан в начале 40 года до н. э., во время Перузинской войны между Октавианом и родственниками Марка Антония, и обращен к римскому народу. Гораций с горечью замечает, что «вот уже два поколенья томятся гражданской войною» и Римское государство, в прошлом успешно пережившее множество войн и нашествий, ныне разрушается руками его же граждан. Он уверен, что вскоре Рим ожидает неминуемая гибель, и призывает всех или только лучших людей бежать из города, навсегда покинуть Италию, поклявшись никогда более не возвращаться на родину. По мысли поэта, им следует добраться до Атлантического океана и найти там легендарные «острова блаженных»:

Где урожаи дает ежегодно земля без распашки,

Где без ухода вечно виноград цветет,

Завязь приносят всегда без отказа все ветви маслины,

И сизым плодом убрана смоковница;

Мед где обильно течет из дубов дуплистых, где с горных

Сбегают высей вод струи гремучие.

Без понуждения там к дойникам устремляются козы,

Спешат коровы к дому с полным выменем;

С ревом не бродит медведь там вечерней порой у овчарни,

Земля весной там не кишит гадюками.

Многих чудес благодать нас ждет: не смывает там землю

Дождливый Эвр струями непрестанными

И плодородных семян не губит иссохшая почва:

Там Царь Бессмертных умеряет все и вся;

Не угрожают скоту в той стране никакие заразы,

И не томится он от солнца знойного[566].

Однако, по воле Юпитера, жить на этих «островах блаженных» суждено лишь достойным и благочестивым людям. Некоторые ученые полагают, что поэт Вергилий создал свою знаменитую четвертую эклогу, находясь под впечатлением от шестнадцатого эпода Горация.

Шуточный семнадцатый эпод обращен к уже упоминавшейся ведьме Канидии. В начале стихотворения автор слезно умоляет Канидию пощадить его и избавить от заклятий и злых чар, которые она на него наслала. Взамен он сделает все, что угодно, и даже готов воспеть ее деяния на «лживой лире». В ответ Канидия сурово заявляет Горацию, что его мольбы бесполезны («глуше я, чем скалы к воплям тонущих»), поскольку он разболтал по всему городу о ее колдовских тайнах, и за это должен быть наказан: поэта ждет долгая, но горькая, полная страданий жизнь, которую он не сможет оборвать раньше времени, как бы ни пытался. Однако в конце эпода ведьма признается, что ее чары не действуют на Горация.

Глава девятая. Гораций и его друзья

Среди друзей и знакомых Горация было очень много самых разных людей — римские магистраты, богачи, аристократы, поэты, философы, вольноотпущенники, рабы, гетеры и т. д. «Не последняя честь и знатным понравиться людям»[567], резонно считал поэт. Уже один только список адресатов его стихотворений производит большое впечатление. Пожалуй, целой книги не хватит, чтобы подробно рассказать обо всех, с кем лично был знаком Гораций. Тем не менее все же стоит кратко охарактеризовать хотя бы самых близких к нему людей. В одной из сатир поэт приводит небольшой список тех своих друзей, чьим мнением он особенно дорожит:

Только бы Плотий, и Варий, и мой Меценат, и Вергилий,

Муж благородный Октавий, и Вальгий, и Виски — два брата —

Вместе с Аристием Фуском меня за стихи похвалили!

Дальше, оставивши лесть, я могу справедливо причислить

К ним и тебя, Поллион, и Мессалу с достойнейшим братом,

Бибула, Сервия к ним и тебя, благороднейший Фурний;

Многих других просвещенных друзей обхожу я молчаньем[568].

Некоторые люди из этого списка входили в литературный кружок Мецената и были весьма знамениты, а о других практически ничего не известно. Начнем с поэта Вергилия — одного из ближайших друзей Горация.

Публий Вергилий Марон родился в небольшой усадьбе близ деревушки Анды (Andes, современная Пьетоле) недалеко от Мантуи в октябрьские иды, в первое консульство Гнея Помпея Магна и Марка Лициния Красса[569], то есть 15 октября 70 года до н. э. Семья Вергилия была скромной и неродовитой. Иногда считается, что отец будущего поэта — Вергилий Марон — начинал простым ремесленником-горшечником. Однако «по мнению же большинства, он служил сперва поденщиком у рассыльного Магия, благодаря усердию вскоре стал его зятем и потом, скупая добротные леса и разводя пчел, сильно приумножил небольшое состояние»[570]. Мать Вергилия звали Магия Полла[571]. Известно также, что у Вергилия было два родных брата — младший Силон и старший Флакк[572].

Сочинять стихотворения Вергилий начал довольно рано. Уже в подростковом возрасте он написал стишок о школьном учителе Баллисте, которого, как разбойника, побили камнями:

Здесь, под грудой камней, лежит погребенный Баллиста,

Путник, и ночью, и днем стал безопасен твой путь[573].

Юношеские и мелкие произведения Вергилия впоследствии составили небольшой сборник, который в XVI веке получил название «Appendix Vergiliana» («Приложение к Вергилию»). В него изначально входили стихотворения «Комар» (Culex), «Кирис» (Ciris), «Проклятия» (Dirae), «Приапеи» (Priapea), «Смесь» (Catalepton), «Этна» (Aetna) и не сохранившиеся эпиграммы (Epigrammata)[574], а позднее были добавлены «Трактирщица» (Copa), «Завтрак» (Moretum), «Лидия» (Lydia), «Элегия о Меценате» (Elegiae in Maecenatem), «De est et non» и некоторые другие.

Благодаря своему отцу, который накопил значительные средства на обучение сына, Вергилий прошел все три ступени римского образования. Начальную школу он посещал, очевидно, в родной Мантуе, которая в то время была уже довольно крупным городом в Цизальпинской Галлии. Затем будущий поэт был отправлен отцом в 58 году до н. э. в грамматическую школу в Кремоне[575]. Эта старинная римская колония, основанная в 218 году до н. э., находилась недалеко от Мантуи и являлась одним из важнейших оплотов римской власти в регионе. Известно, что в Кремоне некоторое время проживал отец поэта[576], поскольку он имел статус римского гражданина.

В 55 году до н. э. Вергилий достиг совершеннолетия и переехал в Медиолан (современный Милан), где продолжил учебу уже в риторической школе[577]. По свидетельству Светония, Вергилий надел мужскую тогу «пятнадцати лет отроду, в год, когда вторично были консулами те, в чье первое консульство он родился; и случилось так, что в тот же самый день умер поэт Лукреций»[578]. Наконец, почувствовав себя достаточно подготовленным, юный Вергилий в конце 54 или в 53 году до н. э. прибыл в Рим и поступил в риторическую школу Эпидия[579]. Это была одна из самых известных и дорогих школ того времени. Достаточно сказать, что у Эпидия учился будущий император Август, а также Марк Антоний[580]. Обучаясь в Риме, Вергилий большое внимание уделял не только гуманитарным наукам, но и медицине, математике и астрономии[581].

Годы жизни в Риме не прошли даром, но в конце концов риторика разочаровала Вергилия. Вероятно, сказался и неудачный опыт первого выступления в суде: когда он вел дело, то говорил так медленно, что его посчитали полным невеждой[582]. Примерно за год до убийства Цезаря, в начале 45 года до н. э., Вергилий решил бросить обучение риторике, бросить поэтическое творчество и всю свою дальнейшую жизнь посвятить философии. С этой целью он покинул Рим и отправился в Неаполь для обучения в школе эпикурейца Сирона (?—42)[583]. Именно в этой школе Вергилий познакомился с поэтами Луцием Варием Руфом и Марком Плотием Туккой, критиком Квинтилием Варом[584], а также, возможно, и с юристом Публием Альфеном Варом. Все они со временем стали самыми близкими его друзьями.

В находившемся поблизости от Неаполя городе Геркулануме располагалась еще одна эпикурейская школа, руководителем которой был философ Филодем Гадарский (около 110–40). При раскопках Геркуланума, погибшего во время извержения Везувия в 79 году н. э., на одной из вилл («Вилла папирусов») была обнаружена большая библиотека, содержащая папирусные свитки с сочинениями этого философа. На одном из папирусов ученым удалось прочитать обращение к Плотию, Варию, Вергилию и Квинтилию [Вару][585]. Следовательно, Вергилий с друзьями посещал, очевидно, не только школу Сирона, но и школу Филодема.

Считается, что Вергилий постигал основы эпикурейской философии в школе Сирона примерно с весны 45 до середины 42 года до н. э. В Неаполе он также совершенствовал свой греческий язык, обучаясь у жившего здесь известного эллинского поэта Парфения[586]. Вести об убийстве Юлия Цезаря 15 марта 44 года до н. э., очевидно, ошеломили многих неаполитанцев, в том числе, вероятно, и Вергилия. Тем не менее он не поехал в столицу, благоразумно решив продолжить свое обучение у Сирона.

В середине 42 года до н. э., после смерти своего учителя, Вергилий покинул Неаполь и отправился на родину, в отцовское имение близ деревушки Анды. Последующие годы для его семьи были, пожалуй, самыми трудными. В 41 году до н. э. имение отца Вергилия конфисковали в пользу одного из ветеранов Октавиана, центуриона Аррия[587], а самому поэту вместе с отцом и братьями пришлось искать убежища у друзей. Он не смирился с потерей отцовского имения и, желая добиться справедливости и вернуть землю, по совету друзей отправился в Рим. Только благодаря содействию Азиния Поллиона, бывшего в то время наместником Цизальпинской Галлии, и его помощника Корнелия Галла, которые вступились за Вергилия перед Октавианом, имение было возвращено семье поэта[588]. Тем не менее, когда счастливый Вергилий возвратился из Рима на родину, чтобы получить землю обратно, его чуть было не убил новый хозяин имения, центурион Аррий, так что поэту пришлось даже бросится в реку Минций, чтобы спасти свою жизнь[589].

После этого случая Вергилий недолго наслаждался покоем на вновь обретенной вилле, поскольку уже в 40 году до н. э. ветераны снова захватили его имение[590]. По сообщению Проба, на территорию усадьбы ворвалась разгневанная толпа ветеранов во главе с командиром триариев примипилом Милиеном Тороном[591]. Комментатор Сервий отмечает, что солдат Клодий едва не зарубил поэта, которому удалось спастись в лавке угольщика[592]. Вдобавок в это время умер слепой престарелый отец Вергилия, а еще раньше он потерял мать и двух родных братьев — маленького Силона и взрослого Флакка[593]. Вергилию пришлось обратиться за помощью к преемнику Азиния Поллиона и своему другу Публию Альфену Вару[594] и снова хлопотать о возвращении земли. Однако Вар не смог помочь поэту и, вероятно, посоветовал ему искать помощи в столице.

В Риме Вергилию удалось пробиться к Меценату, который не только оказал поэту помощь, но и ввел его в круг своих друзей[595]. Понимая, что Вергилию будет сложно ужиться с беспокойными соседями-ветеранами, и не желая понапрасну беспокоить Октавиана, Меценат не стал содействовать возвращению поэту разоренного отцовского имения. Вместо этого он подарил Вергилию небольшую сельскохозяйственную виллу близ Нолы в Южной Кампании[596], где можно было уединиться и полностью отдаться творчеству. Позднее, чтобы Вергилию удобно было останавливаться в Риме, Меценат предоставил в его распоряжение еще и дом на Эсквилинском холме, неподалеку от своих садов. Кроме того, у поэта, вероятно, со временем появилась небольшая усадьба на Сицилии[597].

Первым крупным произведением Вергилия, написанным им в самые тяжелые годы гражданской войны, являются «Буколики» (Bucolica, «Пастушеские песни»). Они состоят из десяти эклог («отобранных» стихотворений), над которыми поэт работал около трех лет — с осени 42-го и до конца 39 года до н. э.[598] Первоначально эклоги издавались по отдельности, и каждая имела свое заглавие[599]. В конце 39 года Вергилий составил из них сборник, в котором поместил эклоги совершенно не в том порядке, в каком они появлялись на свет[600]. Эклоги, написанные в повествовательной форме (в форме монологов), размещены им как четные, а созданные в форме диалогов — как нечетные. Идею писать в буколическом жанре подал Вергилию его старинный друг и покровитель Гай Азиний Поллион[601].

«Буколики» имели огромный успех у широких слоев римского общества. Получили они признание и у прославленных литераторов[602], что выдвинуло Вергилия в первые ряды известных римских поэтов. Отдельные эклоги «Буколик» почти сразу же вошли в репертуар многих певцов и актеров, стали исполняться на сценических подмостках многих италийских городов[603]. Более того, у историка Тацита сохранилось следующее свидетельство: «…римский народ, …прослушав в театре стихи Вергилия, поднялся как один и воздал случайно присутствовавшему между зрителями Вергилию такие почести, как если б то был сам Август»[604].

Став другом и клиентом Мецената, Вергилий получил весьма могущественного покровителя, который щедро осыпал его своими благодеяниями. Ранние произведения Вергилия и его «Буколики» произвели большое впечатление на Мецената, который, оценив блестящий талант молодого поэта, предложил ему создать значительную дидактическую поэму о земледелии[605]. Дидактические поэмы были призваны поучать и советовать, как лучше сделать что-то в определенной области. Идея Мецената показалась Вергилию очень привлекательной и в 37/36 году до н. э. поэт приступил к созданию обширного произведения, которое получило название «Георгики» (Georgica, «Поэма о земледелии», от греческого слова georgos — земледелец). Над этой дидактической поэмой он работал долгих семь лет — примерно с 37/36 по 30 год до н. э.[606]

Летом 29 года до н. э., после окончательного одобрения Мецената, поэт представил, наконец, «Георгики» на суд самому Октавиану. Возвращаясь с Востока после победы над Клеопатрой и Марком Антонием, император остановился в городе Ателла в Кампании, где намеревался отдохнуть и полечить горло. Туда же вместе с Меценатом приехал и Вергилий. На протяжении четырех дней поэт читал свои «Георгики» перед Октавианом и его окружением (по одной книге в день), а когда уставал, то его сменял Меценат[607]. Современники отмечали, что всегда стеснительный Вергилий, декламируя свои стихи, как будто преображался и его голос становился удивительно приятным и изящным. По словам Светония, «поэт Юлий Монтан не раз говорил, что охотно похитил бы кое-что у Вергилия, если бы мог при этом похитить его голос, облик и жесты: ибо одни и те же стихи в его собственном произношении звучали прекрасно, а без него были пустыми и вялыми»[608].

Поэма «Георгики» написана гекзаметром (2188 стихов) и делится на четыре книги, каждая из которых посвящена одному из видов сельского хозяйства. Первая книга — «Земледелие» — подробно повествует об обработке полей и предсказании погоды, вторая — «Садоводство» — о выращивании различных деревьев и виноградной лозы, третья — «Скотоводство» — о разведении скота и уходе за ним, а четвертая — «Пчеловодство» — об устройстве пасеки и уходе за пчелами.

Если «Буколики» пестрели обращениями к Азинию Поллиону, то «Георгики» целиком и полностью посвящены Меценату «за то, что тот, еще мало его зная, помог ему защититься от насилий одного ветерана, который чуть не убил его, сражаясь за поле»[609]. В начале каждой книги Вергилий с восхищением упоминает своего нового патрона, специально обращаясь к нему, а в третьей книге даже особо подчеркивает, что сочинил поэму по его приказанию[610]. Более того, ученые полагают, что с формальной точки зрения вся поэма построена в виде единого обращения к Меценату. «Георгики», как прежде и «Буколики», имели оглушительный успех у римской публики[611].

После окончания гражданских войн Вергилий продолжал жить в Кампании и лишь изредка приезжал в Рим, в основном по личному приглашению императора Августа, постоянной благосклонностью которого он пользовался[612] и с которым часто переписывался[613]. Еще в период работы над «Георгиками» Вергилий задумал создать большое эпическое произведение, прославляющее деяния Августа. Однако по каким-то неизвестным причинам он изменил свой первоначальный замысел и решил написать не чисто исторический, а историко-мифологический эпос и поэтому обратился к древнейшим римским мифам и легендам.

В 29 году до н. э. Вергилий приступил к созданию эпической поэмы «Энеида» (Aeneis). Она стала последним и самым главным его произведением, вершиной его творчества. Работа над ней продолжалась долгих 11 лет — с 29 по 19 год до н. э.[614] По сообщению Светония, «Энеиду» Вергилий «сперва изложил прозой и разделил на двенадцать книг, а затем стал сочинять ее по частям, когда что хотелось, не соблюдая никакого порядка. А чтобы не мешать вдохновению, он иное оставлял недоделанным, иное лишь как бы намечал легко набросанными стихами, шутливо говоря, что ставит их вместо подпорок, чтобы поддержать свое произведение, пока не будут воздвигнуты крепкие колонны»[615]. Вергилий не скрывал, что работает над весьма значительным поэтическим произведением. Это вызывало большой интерес у членов кружка Мецената (включая Горация) и заставляло самого императора внимательно следить за работой великого поэта[616].

Лишь в конце 23 года до н. э. Вергилий представил на суд Августа вторую, четвертую и шестую книги «Энеиды», лично прочитав их перед императором и всей его семьей.

В основу поэмы был положен греческий миф о троянском герое Энее, сыне богини Афродиты (Венеры) и Анхиза, потомка Дардана и Троса (Троя). Впервые образ Энея появился в «Илиаде» у Гомера, который рассматривал этого героя как второго по значению после Гектора и как будущего царя троянцев. Согласно же римской версии мифа, изложенной отчасти в произведениях Невия и Энния, а также в «Началах» Катона Старшего, «Истории Рима» Тита Ливия и «Римских древностях» Дионисия Галикарнасского[617], Эней покинул сожженную Трою вместе с соратниками и после продолжительных странствий, прибыл, наконец, в Лаций, где троянцы породнились с местным племенем, не избежав, правда, войны. Женившись на Лавинии, дочери местного царя Латина, Эней основал город Лавиний (названный так в честь Лавинии) и правил в нем три года, до самой своей смерти. Сын Энея Асканий через 30 лет после основания Лавиния заложил город Альба-Лонгу и перебрался туда вместе со своим семейством. В Альба-Лонге потомки Энея, прозванные «сильвиями» («лесовиками»), правили 300 лет, пока, наконец, Рея Сильвия, дочь царя Нумитора, не родила от бога Марса двух близнецов — Ромула и Рема, ставших основателями Рима. Именно такую версию излагает Вергилий в «Энеиде»[618].

Сын Энея Асканий Юл (Иул) считался прародителем рода Юлиев[619], к которому принадлежали Юлий Цезарь и Август. А поскольку сам Эней приходился сыном Венере, Юлии без тени смущения считали себя потомками богини любви. В силу этого Вергилий в своей поэме постарался воспеть Энея прежде всего как предка рода Юлиев, поэтому идея божественного происхождения Юлиев в целом и императора Августа в частности красной нитью проходит через всю «Энеиду»[620]. Подвиги Энея поэт тесно связал со всей последующей историей Рима, заканчивая эпохой правления Юлия Цезаря и Августа.

«Энеида» стала подлинным шедевром, вечным памятником, который воздвиг себе Вергилий. Опубликована она была уже после смерти поэта. Поэма написана гекзаметром (9896 стихов, включая 58 неполных) и условно делится на две части: первые шесть песен (книг) посвящены странствиям троянского героя Энея, а шесть последних — кровопролитной войне Энея и его соратников с местными италийскими племенами. Уже в древности считалось, что «Энеида» «по богатству и разнообразию содержания не уступает обеим поэмам Гомера»[621]. Поэтому первую часть поэмы часто сравнивали с «Одиссей», а вторую — с «Илиадой».

Смерть настигла Вергилия внезапно, вдали от родного дома. Желая лично ознакомиться с теми местами, где совершали подвиги герои его «Энеиды» и улучшить поэму «в угоду зложелателям»[622], Вергилий в 19 году до н. э. решился отправиться в длительное путешествие по Греции и Малой Азии, «чтобы три года подряд заниматься только отделкой поэмы, а остаток жизни целиком посвятить философии»[623]. К сожалению, планам Вергилия не суждено было осуществиться, и он так и не увидел берега Малой Азии и Трою. Как пишет Светоний, «встретив по дороге в Афинах Августа, возвращавшегося с Востока в Рим, он решил не покидать его и даже воротиться вместе с ним»[624]. Затем, при осмотре в сильную жару развалин древнего города Мегары, Вергилий почувствовал слабость, скорее всего, вследствие полученного солнечного удара. Заметив, что здоровье поэта, и без того некрепкое, стало быстро ухудшаться, Август настоял на немедленном возвращении Вергилия в Италию. На корабле, плывшем по бурному Адриатическому морю, состояние поэта из-за начавшейся морской болезни еще более ухудшилось. Возможно, обострился и мучивший его долгое время туберкулез. Прибыв в калабрийский портовый город Брундизий, Вергилий окончательно слег[625]. Попытки врачей спасти жизнь великого поэта оказались напрасными.

По сообщению Светония, «еще до отъезда из Италии Вергилий договаривался с Варием, что если с ним что-нибудь случится, тот сожжет „Энеиду“; но Варий отказался. Уже находясь при смерти, Вергилий настойчиво требовал свой книжный ларец, чтобы самому его сжечь; но когда никто ему не принес ларца, он больше не сделал никаких особых распоряжений на этот счет и поручил свои сочинения Варию и Тукке с условием, чтобы они не издавали ничего, что не издано им самим»[626]. Кроме того, владея, благодаря щедрости друзей, состоянием в десять миллионов сестерциев[627], «половину имущества он завещал Валерию Прокулу, своему сводному брату, четверть — Августу, двенадцатую часть — Меценату, остальное — Луцию Варию и Плотию Тукке»[628]. Благодаря вмешательству Августа, запретившему друзьям поэта уничтожать поэму, «Энеида» не погибла в огне и была сохранена для потомков[629].

Умер Вергилий в Брундизии за 11 дней до октябрьских календ, в консульство Гнея Сентия и Квинта Лукреция, то есть 21 сентября 19 года до н. э. Прах его был перевезен друзьями в Неаполь и похоронен в гробнице на второй миле от города по Путеоланской дороге[630]. Для надгробия поэт перед смертью сам успел сочинить следующую эпитафию:

Мантуей был я рожден, Калабрией отнят. Покоюсь

В Партенопее. Воспел пастбища, села, вождей[631].

Будучи очень застенчивым человеком, Вергилий избегал женщин и потомства не оставил. Жители Неаполя даже прозвали его «парфением», то есть «девственником»[632]. Ходили, правда, слухи, что поэт сожительствовал с Плотией Гиерией — рабыней, которую ему подарил Меценат[633]. Однако, по свидетельству биографа Аскония Педиана, в старости Плотия «сама часто рассказывала, как Варий прямо предлагал Вергилию сожительство с нею, но тот решительно отказался»[634]. Светоний отмечает, что «когда он, приезжая изредка в Рим, показывался там на улице, и люди начинали ходить за ним по пятам и показывать на него, он укрывался от них в ближайшем доме»[635]. Поэт был чрезвычайно порядочен и честен, так что даже не решился «принять по предложению Августа имущество одного изгнанника»[636].

У Светония сохранились сведения и о внешности Вергилия: «Он был большого роста, крупного телосложения, лицом смуглый, походил на крестьянина»[637]. Гораций в одной из своих сатир с гордостью описывает одного из близких друзей, как считается, Вергилия:

Вот человек: он строптив, не по нашему тонкому вкусу,

Можно смеяться над ним за его деревенскую стрижку,

За неумелые складки одежд, за башмак не по мерке;

Честен и добр он зато, и лучше нет человека,

И неизменный он друг, и под этой наружностью грубой

Гений высокий сокрыт и прекрасные качества духа![638]

Кроме того, Вергилий «не отличался крепким здоровьем», часто болел, его терзали головные боли, у него были серьезные проблемы с горлом и желудком[639]. Частые кровотечения (кровохарканье?), возможно, указывают на то, что он страдал от застарелого туберкулеза. Из-за своей болезненности поэт был весьма «умерен в пище и вине»[640]. Ближайшие друзья Вергилия, поэты Варий и Тукка, написали книгу о его натуре и характере, но она, к сожалению, до нас не дошла[641]. Опираясь на этот труд, Светоний создал биографию Вергилия, вошедшую в его сочинение «О поэтах».

Гораций был очень дружен с Вергилием. Достаточно сказать, что он обращается к нему в двух одах (I.3 и 24), а также с большим уважением упоминает его имя в некоторых других своих стихотворениях[642].

Следующий в списке друзей Горация — это Плотий, то есть Марк Плотий Тукка (I век до н. э.), который был близким другом Горация, Вергилия и Вария[643], но, к сожалению, о его жизни и творчестве почти ничего не известно. После смерти Вергилия Август поручил Тукке и Варию подготовить к изданию «Энеиду»[644].

Затем идет Варий — Луций Варий Руф (около 74–15). Он считается старейшим членом кружка Мецената, и прославился как крупнейший эпический поэт своей эпохи[645]. «Пламенный Варий ведет величавый рассказ в эпопее, / Равных не зная себе», — писал Гораций[646]. Широкую известность Варию принесла замечательная поэма «О смерти», посвященная трагической гибели Гая Юлия Цезаря. Мелкие фрагменты из этого произведения сохранились у Макробия:

Продал сей Латий чужим инородцам, пашни квиритов

Отнял; установлял и сменял за плату законы.

<…>

Чтобы на пурпуре спать и пить из тяжелого злата.

<…>

Тот его укротитель, с гибким кнутом, не пускает,

Если он хочет бежать, но, взнузданного усмиряя,

Учит полем скакать и объезжает неспешно.

<…>

Будто гортинский пес, лесной долиной бегущий,

Если оленя он старого лежку выследить смог,

Злится, что пусто там, и с лаем следом несется;

Запахи тонкие он настигает в воздухе чистом.

Ни ручьи ему не мешают, ни крутизна

Гор, и не думает он от поздней ночи укрыться[647].

Кроме того, Варий сочинил «Панегирик Августу», также получивший большую известность; две сохранившиеся строки из него можно найти у Горация:

Больше ль желает народ тебе счастья иль сам ты народу,

Пусть без решенья вопрос оставит Юпитер, хранящий

Град и тебя…[648]

После смерти Вергилия Варий не только подготовил к изданию «Энеиду», но и написал историю его жизни, которая, к сожалению, не дошла до нас[649]. При этом, даже после выхода в свет «Энеиды» Варий продолжал считаться крупнейшим эпическим поэтом своего времени и пользовался особым благоволением Августа[650]. Он был известен и как замечательный драматург[651]. Его трагедия «Фиест», впервые представленная зрителям в 29 году до н. э. на играх, устроенных Августом в честь победы при Акции, имела столь большой успех, что автор получил в награду миллион сестерциев. К сожалению, из всей трагедии сохранились лишь слова ее героя Атрея: «Уже замышляю злодеяние, уже совершить понуждаюсь!»[652]

С Горацием, Вергилием и Плотием Вария связывали крепкие узы дружбы. Достаточно вспомнить тот восторг, с которым описывает Гораций их встречу на пути в Брундизий:

Ибо тут съехались с нами Вергилий, и Плотий, и Варий,

Чистые души, которым подобных земля не носила

И к которым сильнее меня никто не привязан!

Что за объятия были у нас и что за восторги!

Нет! Пока я в уме, ничего не сравняю я с другом![653]

Далее в списке фигурирует «муж благородный Октавий» — это историк и поэт Октавий Муза, ближайший друг Горация и Вергилия. Последний посвятил ему два стихотворения в своем сборнике «Смесь» (IV и XI), одно из которых составлено в форме посмертной эпитафии:

Кто из богов, Октавий, тебя у нас отнял? Иль правду

Молвят, что это с вином многое множество чаш?

— С Вами я пил, если в этом все зло. Но за каждым крадется

Участь своя. Так вина в чем же, скажите, вина?

— Будем писаньям твоим мы дивиться, историю Рима

Будем оплакивать мы, плача о смерти твоей.

Но уж не будет тебя. Отвечайте, превратные маны:

Есть ли какая отцу сына корысть пережить?[654]

Вальгий — Гай Вальгий Руф (I век до н. э.), поэт и прозаик, консул-суффект 12 года до н. э., друг Мецената, Тибулла и Горация[655]. Последний посвятил ему одну из своих од, в которой призывал Вальгия отбросить уныние и воспеть в стихах подвиги Августа[656]. Помимо элегий, эпиграмм и буколических стихотворений, Вальгий написал несколько работ, посвященных вопросам грамматики, а также трактат о лекарственных травах[657]. Будучи учеником знаменитого ритора Аполлодора Пергамского, он перевел его сочинения на латинский язык[658]. От произведений Вальгия дошли лишь жалкие отрывки.

Братья Виски — сыновья богатого всадника Вибия Виска, близкого друга императора Августа. Они были известны как даровитые поэты и критики[659].

Аристий Фуск — известный в свое время грамматик и драматург[660]. У Горация он фигурирует в шуточной девятой сатире первой книги[661]. Кроме того, поэт специально посвятил Фуску как своему доброму другу одну оду (I.22) и одно послание (I.10).

Поллион — Гай Азиний Поллион (76 до н. э. — 5 н. э.), сын Гнея Азиния. Он происходил из семьи богатых всадников и уже в молодости увлекся политикой: в 56 году до н. э. поддержал Корнелия Лентула Спинтера, а в 54-м выступил в суде против трибуна Гая Порция Катона, который, однако, был оправдан[662]. В дальнейшем Поллион примкнул к Гаю Юлию Цезарю, участвовал в его многочисленных военных походах и стал ближайшим соратником диктатора. Например, он был среди тех, с кем советовался Цезарь перед переходом через пограничную реку Рубикон в январе 49 года до н. э. Позднее Азиний Поллион отважно сражался при Фарсале, отличился в Африканской и Испанской кампаниях[663].

После убийства Цезаря в 44 году до н. э. Поллион, будучи наместником Дальней Испании, некоторое время колебался, а затем решил присоединиться к Марку Антонию[664]. В 41 году до н. э. он был назначен наместником Цизальпинской Галлии, где курировал распределение между ветеранами земель, конфискованных у местных жителей[665]. Позднее как консул 40 года до н. э. и представитель Марка Антония он участвовал в заключении Брундизийского договора в октябре 40 года[666]. В 39 году до н. э. Азиний Поллион отправился в военный поход в Далмацию и был удостоен триумфа за победу над племенем парфинов[667].

На свою долю военной добычи Поллион восстановил храм Свободы на Авентинском холме и в 38 году до н. э. пристроил к нему здание библиотеки — первой публичной библиотеки в Риме[668], содержавшей книги латинских и греческих авторов. Первым библиотекарем стал известный ученый Марк Теренций Варрон. В специальном помещении Поллион собрал большое количество произведений искусства и организовал нечто вроде музея, где хранились творения знаменитейших греческих скульпторов, в том числе и грандиозная скульптурная группа, известная ныне под названием «Бык Фарнезе»[669].

После этого Азиний Поллион ушел на покой и предался творчеству. Когда Октавиан Август в 31 году до н. э. пытался привлечь его для участия в сражении при Акции, он ответил отказом[670]. Более того, в дальнейшем Поллион достаточно скептически относился к деятельности Октавиана и даже оказывал покровительство его ярым критикам[671].

Азиний Поллион был не только блестящим военачальником, но и талантливым поэтом, оратором, драматургом, критиком и историком. Еще в юности он поддерживал дружеские отношения с поэтом Катуллом[672] и другими поэтами-неотериками, писал буколические и эротические стихотворения, а затем и трагедии, которые шли на сцене и пользовались некоторым успехом[673]. Гораций очень тепло отзывается о Поллионе как драматурге:

Пусть ненадолго строгой трагедии

Примолкнет Муза, — судьбы отечества

Поведав людям, ты наденешь

Снова высокий котурн Кекропа, — …[674]

Но более всего Поллион прославился как знаменитейший оратор своего времени[675]. Сохранились названия примерно восьми его речей, среди которых наиболее известны следующие: «В защиту наследников Урбинии», «В защиту Скавра», «Против Луция Мунация Планка», «В защиту Луция Нония Аспрената».

Известен был Поллион и как историк. Его главный труд — «История» в семнадцати книгах, от которой, к сожалению, сохранились лишь небольшие отрывки. В этом произведении излагалась история гражданских войн, начиная с 60 и примерно до 42 года до н. э.[676] Гораций посвятил Поллиону одну из своих од, в которой так пишет об этом произведении:

Времен Метелла распри гражданские,

Причина войн, их ход, преступления,

Игра судьбы, вождей союзы,

Страшные гражданам, и оружье,

Неотомщенной кровью залитое, —

Об этом ныне с гордой отвагою

Ты пишешь, по огню ступая,

Что под золою обманно тлеет[677].

Действительно, поскольку Поллион как очевидец писал о гражданской войне, многие участники которой были еще живы, ему стоило быть очень осторожным. Однако он был очень смелым человеком и в своем сочинении старался подойти максимально объективно к описанию недавних событий, даже невзирая на лица. Например, известно, что Поллион положительно оценивал деятельность Марка Брута и Кассия — убийц Цезаря и личных врагов Октавиана. Впоследствии его «История» пользовалась большой популярностью и служила источником для Светония, Тацита, Аппиана, Плутарха и других античных писателей[678].

Известно также, что Азиний Поллион увлекался литературной критикой. В основном его интересовали исторические труды Саллюстия, Юлия Цезаря, Тита Ливия, а также сочинения Цицерона[679]. Кроме того, он вел обширную переписку, от которой, к сожалению, сохранилось всего три письма Цицерону, написанных в испанском городе Кордубе весной 43 года до н. э.[680]

Желая помочь начинающим писателям, Азиний Поллион основал литературный кружок, в котором вращались такие известные поэты, как Корнелий Галл, Гораций, Вергилий и др. Фигура Поллиона замечательна еще и тем, что он первым ввел в моду так называемую «рецитацию» (recitatio) — публичное устное чтение авторами своих произведений[681].

Мессала — Марк Валерий Мессала Корвин (64 до н. э. — 8 н. э.), сын Марка Валерия Мессалы Нигера, консула 61 года до н. э. Известно, что в 45 году до н. э. он отправился для учебы в Афины, как это было принято среди отпрысков знатных семей[682]. После убийства Юлия Цезаря в 44 году до н. э. Мессала Корвин примкнул к республиканцам, а в июле 43 года уехал в Македонию к Бруту и был назначен легатом[683]. После этого он был проскрибирован в Риме — внесен в список людей, подлежащих уничтожению. Позднее, по просьбе родственников, Мессала был исключен триумвирами из этого списка, но не воспользовался прощением[684]. В 42 году до н. э. он участвовал в битве при Филиппах и в первом сражении командовал легионом на правом фланге войска Кассия[685]. После гибели Кассия и Брута Мессале было предложено верховное командование республиканскими силами, но он отказался и убедил многих присоединиться к Марку Антонию. Правда, позже он, возмущенный связью Антония и Клеопатры, перешел на сторону Октавиана Августа[686].

В период войны с Секстом Помпеем Мессала Корвин был назначен помощником Агриппы и в 36 году до н. э. принимал активное участие в битве за Сицилию[687]. В 34 году до н. э. участвовал в Иллирийской войне и успешно подавил восстание салласов[688]. За заслуги перед отечеством Октавиан назначил его консулом 31 года до н. э., как пишет Аппиан, «вместо самого Антония, смещенного по постановлению народа, когда он вторично был объявлен врагом отечества. После того как Мессала был командиром военных кораблей в битве при Акции против Антония (в 31 году до н. э. — М. Б.), Цезарь послал его против отложившихся галлов (в Аквитанию. — М. Б.) и после одержанной им победы даровал ему триумф (в 27 году до н. э. — М. Б.)»[689]. Ранее, в 30–29 годах до н. э., Мессала Корвин занимал должность наместника Сирии, где успешно расправился с оставшимися сторонниками Марка Антония[690]. Однако, несмотря на лояльность к Августу, Мессала оставался верен своим республиканским взглядам[691]. В 26 году до н. э. он был назначен первым префектом Рима, но уже через шесть дней оставил эту должность «как неспособный справиться с нею»[692]. В 11 году до н. э. он получил должность куратора водопроводов Рима и занимал ее до самой смерти[693].

Тем не менее прославился Мессала Корвин не как военачальник или крупный государственный деятель, а как один из самых талантливых ораторов своего времени[694]. К сожалению, от его речей сохранились лишь небольшие отрывки. Кроме ораторского искусства Мессала увлекался также буколической и эротической поэзией, много переводил с греческого языка[695]. Он написал знаменитые мемуары о гражданской войне, которыми впоследствии пользовались многие историки, в том числе Светоний, Плутарх, Аппиан[696]. Ему принадлежали также несколько трактатов, посвященных некоторым вопросам грамматики и генеалогии[697].

Мессала, как и Азиний Поллион, организовал литературный кружок, в который входили поэты Альбий Тибулл, Лигдам, Эмилий Макр, Овидий, поэтесса Сульпиция и некоторые другие. Гораций познакомился с ним, очевидно, еще во время учебы в Афинах. Кроме того, их связывало общее военное прошлое, поскольку оба они служили в армии республиканцев и участвовали в битве при Филиппах. Вероятно, Гораций вращался и в литературном кружке Мессалы. Он упоминает своего боевого товарища в оде III.21 и некоторых других произведениях[698].

«Достойнейший брат» Мессалы — это его сводный брат Луций Геллий Попликола (около 75–31), консул 36 года до н. э. В молодости был другом поэта Катулла, но затем поссорился с ним[699]. После гибели Юлия Цезаря активно сотрудничал с республиканцами, но впоследствии перешел на сторону Марка Антония. По свидетельству Горация, Попликола был неплохим оратором своего времени[700]. В битве при Акции в 31 году до н. э. он командовал правым крылом флота Марка Антония и, как считается, погиб в бою[701].

Бибул — Луций Кальпурний Бибул (около 68–32), сын Марка Кальпурния Бибула, консула 59 года до н. э. В 45 году до н. э. Бибул проходил обучение в Афинах вместе с Мессалой Корвином и сыном Цицерона[702]. В 43 году он присоединился к Бруту в Македонии[703]. В 42 до н. э. году успешно командовал авангардом войска республиканцев, двигавшегося к Филиппам; после поражения Брута и Кассия сдался Марку Антонию, а затем поступил к нему на службу[704]. По словам Аппиана, «Бибул одновременно с Мессалой тоже получил милость: будучи назначен Антонием командующим флотом, он нередко был посредником в переговорах между Антонием и Цезарем (в 36 году до н. э. — М. Б.), был назначен Антонием префектом Сирии (в 34–32 годах до н. э. — М. Б.) и в этом звании там скончался»[705].

Сервий — Сервий Сульпиций Руф (около 80 — после 35), сын Сервия Сульпиция Руфа, известного юриста и консула 51 года до н. э. Сервий был близок к Цицерону и под его руководством изучал философию, но при этом всегда симпатизировал Юлию Цезарю и даже участвовал в его военном походе на Брундизий[706]. Впоследствии, как считают некоторые ученые, он был проскрибирован и сражался под знаменами Марка Брута. Прославился Сервий как талантливый поэт, сочинитель фривольных стихотворений[707].

Фурний — это, вероятно, Гай Фурний, консул 17 года до н. э., сын Гая Фурния, народного трибуна 50 года до н. э. Был известен как талантливый историк[708].

Среди «многих других просвещенных друзей», которых Гораций «обошел молчаньем» и которые входили в литературный кружок Мецената, следует назвать поэта Домиция Марса, комедиографа и прозаика Гая Мецената Мелисса, критика Квинтилия Вара, комедиографа Фундания и ритора Гелиодора.

Поэт Домиций Марс (I век до н. э.), как и Гораций, учился в школе грамматика Орбилия. Вращаясь в кружке Мецената, он был известен публике в основном как талантливый сочинитель эпиграмм на злобу дня[709]. Его перу принадлежали сборник эпиграмм «Цикута» и еще ряд не дошедших до нас произведений, в том числе большая эпическая поэма об амазонках — «Амазонида», сборник любовных элегий «Меланида» и трактат «Об изяществе»[710]. К сожалению, из всего творческого наследия Марса сохранились лишь две эпиграммы: «На Бавия» и «На смерть поэта Тибулла».

Гай Меценат Мелисс (?—4), вольноотпущенник Мецената и талантливый комедиограф, прожил необычную и удивительную жизнь. По сообщению Светония, «Гай Мелисс из Сполеция был свободнорожденным, но его родители, поссорившись, подкинули его. Стараниями и заботой воспитателя он приобрел глубокие знания и был подарен Меценату в качестве грамматика. Когда он увидел, что Меценат к нему благоволит и относится дружески, то, хотя мать и признала его, он остался в рабстве, предпочитая настоящее свое положение тому, какое следовало ему по происхождению. За это он вскоре был отпущен на волю и даже вошел в доверие к Августу. По распоряжению Августа он принял на себя приведение в порядок библиотеки в портике Октавии. На шестидесятом году, по его собственным словам, он решил сочинить книжки „Безделок“, которые теперь называются „Шутками“, и составил их сто пятьдесят, а впоследствии прибавил к ним и новые, различного содержания. Он создал и новый род тогат, назвав их трабеатами (комические сценки из всаднической жизни. — М. Б.)»[711]. Известно также, что он написал трактат «О пчелах»[712].

Критик Квинтилий Вар был близким другом Вергилия и Горация. Последний посвятил ему две оды (I.18 и 24), одну из которых — посмертно. Комедиографа Фундания Гораций сделал главным персонажем своей последней сатиры, а ритора Гелиодора упомянул лишь один раз[713].

В литературном кружке Мецената некоторое время вращался и поэт-элегик Альбий Тибулл (около 55/54–19), с которым был дружен Гораций. Он родился около 55/54 года до н. э. в довольно зажиточной всаднической семье, владевшей большой сельской виллой близ города Педа в Лации. В 41 году до н. э. многочисленные земли семьи Тибулла были конфискованы, но родовое поместье ей все же удалось сохранить, что позволило жить в достатке[714]. Отца Тибулл, по всей видимости, потерял рано и жил с матерью и сестрой [715].

В юности Тибулл участвовал в нескольких военных походах Мессалы Корвина, например, в Аквитанию в 31–30 годах до н. э.[716] В 30 или 29 году до н. э. он сопровождал Мессалу в походе на Восток, но по пути серьезно заболел и остановился на острове Коркире[717]. Тибулл очень ценил Мессалу и посвятил своему покровителю несколько элегий и большой панегирик, воспев его гражданские заслуги и военные подвиги[718].

Корпус стихотворений, дошедший до нашего времени под именем Тибулла (Corpus Tibullianum), условно делится на четыре (иногда на три) книги. Первые две, безусловно, принадлежат самому Тибуллу. Третья книга включает в себя шесть элегий Лигдама — одного из поэтов, входивших в литературный кружок Мессалы. Четвертая содержит знаменитый «Панегирик Мессале», о принадлежности которого Тибуллу ученые спорят до сих пор, несколько изящных элегий поэтессы Сульпиции, племянницы Мессалы, а также два заключительных стихотворения Тибулла о любви и верности[719].

Первая книга стихотворений Тибулла, опубликованная в 27 году до н. э., содержит десять элегий. Пять из них посвящено его возлюбленной Делии[720], настоящее имя которой, по свидетельству Апулея, было Плания[721]. Она происходила из среды вольноотпущенниц и жила со старушкой матерью[722]. Три элегии посвящены юноше Марату, одна — триумфу Мессалы, еще одна — войне и миру[723].

В первой элегии Тибулл резко выступает против войн, которые затеваются ради наживы, и идеализирует бедность и сельский быт. Поэт готов с радостью приносить скромные жертвы сельским божествам и жить на бедной сельской вилле, в тиши и покое, не чураясь крестьянского труда. В конце элегии Тибулл обращается к своей возлюбленной Делии, и просит ее быть вместе с ним, чтобы наслаждаться взаимной любовью до самого смертного одра. Во второй элегии поэт жалуется, что ему стало трудно встречаться с Делией, так как за ней теперь пристально следит ее муж. В третьей элегии говорится о том, как Тибулл заболел и был вынужден покинуть Мессалу, спешащего со своими легионерами на Восток. Поэт остался на острове Коркире и теперь, томясь от болезни, безуспешно взывает к Делии в предчувствии близкой смерти. Четвертая элегия обращена к юноше Марату. В пятой элегии Тибулл, страдая от разлуки, корит Делию за то, что она, совращенная лукавой сводней, предпочла ему богатого любовника. В шестой элегии поэт вновь упрекает Деллию, которая теперь изменяет и ему, и своему мужу с каким-то неизвестным любовником. Он наказывает мужу Делии строго следить за ней и даже предлагает свою помощь. Седьмая элегия написана в 27 году до н. э. и посвящена триумфу Мессалы, присужденному ему за победу над племенами аквитанов. В восьмой элегии Тибулл обращается к девушке Фолое, которой увлекся его друг Марат, и просит ее быть поуступчивей и не отказывать юноше. Девятая элегия вновь обращена к Марату. В десятой элегии Тибулл резко выступает против любых войн и горячо ратует за мирную сельскую жизнь:

Кто же тот первый, скажи, кто меч ужасающий создал?

Как он был дик и жесток в гневе железном своем!

С ним человеческий род узнал войну и убийства,

К смерти зловещей был путь самый короткий открыт.

Иль тот бедняк не повинен ни в чем? Обратили мы сами

Людям во зло этот меч — пугало диких зверей.

Золота это соблазн и вина: не знали сражений

В дни, когда нежным птенцом бегал у ваших я ног.

Не было ни крепостей, ни вала, и спал беззаботно

С пестрой отарой своей мирный овечий пастух.

Встарь мне жилось бы легко, не знал бы я копий грозящих

И, содрогаясь душой, звуков трубы не ловил.

Ныне влекут меня в бой, и, может быть, враг уже точит

Стрелы, чьи острия скоро мне сердце пронзят[724].

Во вторую книгу стихотворений Тибулла входит всего шесть элегий, причем три из них посвящены его новой возлюбленной, скрывающейся под псевдонимом Немесида, — очень красивой, но алчной и вульгарной куртизанке[725]. Оставшиеся три элегии написаны по разным поводам[726]. Считается, что эта книга была создана поэтом в период между 25 и 19 годами до н. э. и опубликована, вероятно, вскоре после его смерти.

В первой элегии Тибулл описывает сельский праздник освящения полей и, соответственно, воспевает прелести деревенской жизни. Вторая элегия написана по случаю дня рождения его друга Корнута. Поэт пишет о гении Рожденья и предлагает другу попросить у него жену. В третьей элегии Тибулл вновь обращается к своему другу Корнуту и жалуется, что его любимая Немесида уехала без него в деревню к какому-то богачу. В четвертой элегии поэт упрекает Немесиду в сребролюбии, но все же готов ради нее продать даже свое родовое имение. Пятая элегия — самая торжественная и самая большая по размеру — написана в честь Мессалина, сына Мессалы Корвина, по случаю его вступления в жреческую коллегию пятнадцати мужей (квиндецемвиров), ведавших пророческими книгами Сивиллы. Она содержит интереснейший экскурс в древнейшую историю Рима. В шестой элегии Тибулл сообщает, что отправляется в военный поход вместе с поэтом Эмилием Макром. Одновременно он сожалеет, что покидает Немесиду, которую к тому же отваживает от него некая сводня Фрина, проклинаемая им.

Интересно, что Тибулл ни в одной из своих элегий не упоминает имя императора Августа. По всей видимости, это связано с тем, что поэт входил в литературный кружок Мессалы Корвина и полностью разделял республиканские взгляды своего патрона. Главным для Тибулла было воспевание любви, восхваление сельской жизни, древнего благочестия и мирной жизни без войн — это, по сути, основные мотивы его поэзии. На первом месте у Тибулла, безусловно, стояла любовь, которая, вероятно, являлась для него смыслом самого существования человека.

Гораций был очень дружен с Тибуллом. Возможно, они были схожи по характеру, поскольку оба весьма ценили сельскую жизнь и природу. Гораций посвятил своему другу оду (I.33), которая начинается так:

Альбий, ты не тужи, в сердце злопамятно

Грех Гликеры нося, в грустных элегиях

Не пеняй, что она младшего возрастом

Предпочла тебе ветрено[727].

Имя упомянутой в оде Гликеры не встречается в элегиях Тибулла, но очевидно, что это еще одна девушка, к которой он был неравнодушен.

Кроме того, Гораций адресовал Тибуллу одно послание (I.4), в начале которого подчеркнул: «Альбий, сатир моих ты — судья беспристрастный»[728]. Из содержания послания становится ясно, что Тибулл жил в достатке и большую часть времени проводил на своей Педанской вилле, где писал элегии или блуждал «молчаливо среди благодатных лесов»[729].

Умер поэт в 19 году до н. э., вскоре после Вергилия. Домиций Марс в связи с кончиной Тибулла написал следующую эпиграмму:

В край Елисейских полей тебя, молодого Тибулла,

Вместе с Вергилием смерть злобной рукой увела.

Чтобы отныне никто не оплакивал страсти любовной

Или походы вождей мощным не славил стихом[730].

Потомки не забыли Тибулла. По свидетельству Веллея Патеркула, его имя было поставлено в один ряд с именами выдающихся литературных гениев эпохи Августа[731]. Для Квинтилиана Тибулл был «чище и приятнее» всех остальных римских поэтов-элегиков[732]. Очень тепло о поэте отзывался Овидий, который ставил его на второе место после Корнелия Галла (69–26) в ряду великих римских элегиков[733]. Овидий был лично знаком с Тибуллом («Парка скупая / Времени мне не дала дружбу с Тибуллом свести»)[734] и по случаю его смерти написал большую элегию. В ней есть следующие строчки:

Тут хоть закрыла ему, уходящему, тусклые очи

Мать и дары принесла, с прахом прощаясь его.

Рядом была и сестра, материнскую скорбь разделяла,

Пряди небрежных волос в горе руками рвала.

Здесь Немесида была… и первая… та… Целовали

Губы твои, ни на миг не отошли от костра.

И перед тем как уйти, промолвила Делия: «Счастья

Больше со мною ты знал, в этом была твоя жизнь!»

Но Немесида в ответ: «Что молвишь? Тебе б мое горе!

Он, умирая, меня слабой рукою держал».

Если не имя одно и не тень остается от смертных,

То в Елисейских полях будет Тибулла приют[735].

Об отношениях Овидия с самим Горацием известно очень мало. О близкой дружбе между ними речь не идет: Овидий был на 22 года младше и не принадлежал к кружку Мецената. Но два поэта наверняка встречались в кружке Мессалы Корвина, о чем сам Овидий упоминает в одной из своих элегий: «Слух мне однажды пленил на размеры щедрый Гораций — / Звон авзонийской струны, строй безупречных стихов»[736]. При этом в стихах Горация Овидий не упомянут ни разу; очевидно, поэт, уже ставший знаменитостью, не выделял его из круга молодых стихотворцев. В жизни, как и в творчестве, два великих поэта держались поодаль, но история все равно поставила их рядом…

Еще одним ярчайшим лирическим поэтом «золотого века» Августа по праву считается Секст Проперций, тоже входивший в литературный кружок Мецената. Он родился около 50 года до н. э. в области Умбрия[737], в небольшом провинциальном городке Асизий (современный Ассизи). Семья его была довольно бедной, но знатной, очевидно, всаднической[738]. При археологических раскопках в Ассизи были обнаружены развалины римского дома, стены которого украшены фресками с греческими стихами, в связи с чем некоторые ученые полагают, что это и есть отчий дом поэта. Отец Проперция умер рано, когда тот еще был ребенком, а мать он потерял в шестнадцатилетнем возрасте[739]. Во время гражданской войны семья Проперция сильно пострадала. Так, в результате осады Перузии (современная Перуджа) погиб один из близких родственников Проперция — Галл, воевавший на стороне противника Октавиана, Луция Антония, брата Марка Антония[740]. Более того, в результате конфискаций 41 года до н. э. семья поэта лишилась значительной части своих сельскохозяйственных земель[741]. Обездоленному Проперцию вместе с матерью пришлось покинуть Асизий и искать счастья в Риме, где он впоследствии получил очень хорошее риторическое образование и занялся поэзией.

Всего сохранилось четыре книги элегий Проперция. Первая из них, посвященная таинственной красавице Кинфии, горячим поклонником которой являлся поэт, была опубликована в 28 году до н. э. Полагают, что Кинфия — это псевдоним, происходящий от названия посвященной богу Аполлону горы Кинф на острове Делос, а настоящее же имя красавицы было Гостия[742]. Судя по намекам Проперция, это была не гетера, не вольноотпущенница, не женщина легкого поведения, а свободная, незамужняя, образованная и довольно притягательная женщина. Она прекрасно пела и танцевала, умела играть на музыкальных инструментах и даже сочиняла стихи[743]. Многие мужчины безуспешно преследовали ее и домогались ее любви, но обилие соперников нисколько не охладило пыл Проперция. Напротив, страдая от капризного и непостоянного характера Кинфии, от ее беспричинной ревности и многочисленных измен, поэт продолжал горячо любить ее на протяжении пяти лет, почти до самой ее смерти. В своих элегиях он практически всё внимание сосредоточил на любовных переживаниях, на терзаниях ревности, на своей мучительной страсти к Кинфии. Любовь к этой женщине стала для Проперция смыслом жизни, ее главным стержнем, на который нанизывалось всё остальное, источником поэтического вдохновения. «Мне ж ни другую любить, ни от этой уйти невозможно: / Кинфия первой была, Кинфия — это конец», — восклицал Проперций[744].

Первая книга элегий содержит 22 стихотворения, из которых 8 непосредственно обращены к Кинфии[745], а остальные — к друзьям поэта. Так, в первой, шестой, четырнадцатой и двадцать второй элегии Проперций обращается к своему другу Туллу, племяннику консула 33 года до н. э. Луция Волкация Тулла; в четвертой — к ямбическому поэту Бассу; в седьмой и девятой — к эпическому поэту Понтику; в пятой, десятой, тринадцатой и двадцатой — к другу Галлу; в двенадцатой — к безымянному другу. Тем не менее даже в тех элегиях, которые обращены к друзьям, Проперций всё равно продолжает говорить о своей любви к Кинфии. Лишь в шестнадцатой элегии повествование ведется от лица двери, которая служит препятствием для неудачливых поклонников, а двадцать первая и двадцать вторая элегии посвящены теме гражданской войны.

Первая книга элегий Проперция имела большой успех среди римской читающей публики. Молодой поэт привлек внимание Мецената, который ввел его в круг своих ближайших друзей. Благодаря Меценату Проперций обосновался в небольшом доме на Эсквилинском холме[746], очевидно, близ дворца своего высокого покровителя. Поэт познакомился с членами литературного кружка Мецената, но подружился лишь с Вергилием, о творчестве которого с восторгом отозвался впоследствии[747].

Меценат предложил Проперцию прославить в стихах Римское государство или создать эпос о подвигах Августа, но получил поэтический отказ. Поэт, ссылаясь на отсутствие таланта, категорически заявил, что единственным его призванием является любовная поэзия («Я же всегда говорю о битвах на узкой постели»)[748]. Тем не менее, Меценат не оставлял своих попыток уговорить поэта, и поэтому во второй книге элегий, сочиненных Проперцием в 26–24 годах до н. э., уже заметно движение к расширению тематики. Например, в десятой элегии поэт впервые восхваляет Августа и дает торжественное обещание изменить жанр своих произведений («Прежде я милую пел, войны теперь воспою»)[749]. Следует также отметить замечательную тридцать первую элегию, посвященную описанию великолепного храма Аполлона на Палатине, построенного по приказу Августа.

Всего вторая книга содержит 34 элегии, из которых 23 посвящены Кинфии[750], а остальные обращены к Меценату («краса и зависть всех всадников наших»[751]), к поэту Линкею, к друзьям, к богам Амуру, Юпитеру и Персефоне[752]. Однако по сравнению с первой книгой тон элегий, посвященных Кинфии, несколько меняется. Теперь поэт часто упрекает свою любимую в неверности и непостоянстве, жалуется на страдания и боль, которые она причиняет ему. При этом не только Кинфия изменяет Проперцию, но и сам он сходится с другими женщинами. Они бесконечно ругаются и мирятся.

Обещание поэта «петь войны» и славить подвиги императора осталось невыполненным. Поскольку уговоры Мецената сочинить эпос об Августе становились, вероятно, всё более настойчивыми, в третьей книге элегий, созданных в 23–22 годах до н. э., Проперций лукаво заявляет, что бог Аполлон как покровитель искусств запрещает ему становиться эпическим поэтом, а муза поэзии Каллиопа прямо велит сочинять только лирические стихотворения[753]. В девятой элегии этой же книги он отказывается восхвалять Августа, ссылаясь на недостаток таланта, и обращается к Меценату с упреком, что тот сам, будучи ближайшим другом императора, избегает славы и почета, постоянно находится в тени и довольствуется малым[754].

Тем не менее в третьей книге элегий поэт уделяет внимание не только своей любви к Кинфии, но и другим сюжетам. Из двадцати пяти стихотворений этой книги Кинфии посвящены только десять[755], а остальные касаются различных мифологических, исторических и бытовых сюжетов[756] или обращены к Меценату и друзьям[757]. Любовь поэта к Кинфии постепенно угасает, и тон обращенных к ней элегий теряет свою чувственность и страстность.

По содержанию третьей книги видно, что характер творчества Проперция постепенно меняется, и он начинает обращаться к «официальным» сюжетам. Так, например, четвертая элегия повествует о будущих военных подвигах Августа. Поэт именует императора богом и упоминает о его предках — богине Венере и Энее. Одиннадцатую элегию третьей книги Проперций посвящает женщинам и их власти над мужчинами. При этом основное внимание он уделяет борьбе Рима против царицы Клеопатры и восхвалению военных побед Августа[758]. Двенадцатая элегия рассказывает о любви римлянки Галлы к своему мужу Постуму, отправившемуся в дальний военный поход. Поэт восхваляет супружескую верность, что можно рассматривать как отклик на семейную политику императора. Восемнадцатую элегию Проперций специально посвящает памяти скончавшегося в 23 году до н. э. в курортном городе Байи юного Марцелла, племянника, зятя и приемного сына Августа.

Последняя, двадцать пятая элегия третьей книги — самая патетическая. Она посвящена разрыву отношений с Кинфией. Поэт заявляет, что отрекается от своей былой возлюбленной, поскольку из-за нее пережил слишком много страданий и разочарований:

Сил у меня набралось пять лет прослужить тебе верно:

Ногти кусая, не раз верность помянешь мою.

Слезы не тронут меня: изведал я это искусство, —

Ты, замышляя обман, Кинфия, плачешь всегда.

Плачу и я, уходя, но слез сильнее обида.

Нет, не желаешь ты в лад нашу упряжку влачить!

Что же, прощайте, порог, орошенный слезами молений,

Гневной рукою моей всё ж не разбитая дверь.

Но да придавит тебя незаметными годами старость,

И на твою красоту мрачно морщины падут!

С корнем тогда вырывать ты волосы станешь седые —

Но о морщинах тебе зеркало будет кричать!

Будешь отверженной ты такое же видеть презренье

И о поступках былых, злая старуха, жалеть[759].

Последняя, четвертая книга элегий Проперция вышла в свет около 16 года до н. э. Она состоит из одиннадцати элегий. В основном это так называемые «римские элегии» (IV.1, 2, 4, 9, 10), излагающие древнейшие римские сказания и легенды, например о происхождении древнего божества Вертумна, о происхождении названия Тарпейской скалы, о возникновении святилища Юпитера Феретрия, о борьбе Геркулеса с великаном Каком. Наконец-то, как и хотел этого Меценат, Проперций отходит от чисто любовной поэзии, серьезно расширяет тематику и даже пытается создать новый жанр римской поэзии — этиологическую элегию, то есть исследующую и раскрывающую причины или происхождение чего-либо. Торжественная шестая элегия четвертой книги посвящена годовщине победы Августа при Акции и освящению храма Аполлона на Палатине. Третья элегия вновь поднимает тему супружеской верности, а пятая, напротив, обличает сводничество. Одиннадцатая элегия считается одной из самых знаменитых и представляет собой монолог рано умершей падчерицы Августа — Корнелии Сципионы (48–18), дочери Скрибонии (второй жены императора), обращенный к ее мужу Павлу Эмилию Лепиду и детям.

В память о былой любви к Кинфии Проперций посвятил ей две элегии четвертой книги. Самая грустная и проникновенная из них — седьмая. В 20 или 19 году до н. э. Кинфия внезапно умерла, и поэт счел своим долгом посвятить ее кончине элегию, в которой описывает, как глубокой ночью к нему является призрак бывшей возлюбленной. Кинфия начинает корить Проперция за то, что он позабыл ее, не подготовил погребальный обряд, просит сжечь все стихи, посвященные ей, и под конец мрачно предрекает: «Ты отдавайся другим: но я скоро тобой завладею, / Будешь со мной, твой костяк кости обнимут мои»[760]. Эти страшные слова Кинфии оказались пророческими — в 15 году до н. э. поэт безвременно покинул сей мир.

После смерти Проперция его элегии продолжали пользоваться большой популярностью в римском обществе. Овидий ставил Проперция на третье место в ряду великих римских поэтов-элегиков после Галла и Тибулла, гордился знакомством с ним и писал: «Мне о любовном огне читал нередко Проперций, / Нас равноправный союз дружбы надолго связал»[761]. Поэт Марциал называл Проперция «игривым» и «речистым»[762].

Интересно, что Проперций, будучи членом литературного кружка Мецената, ни разу не упоминает в своих стихотворениях ни Горация, ни Тибулла, хотя, безусловно, был прекрасно с ними знаком. При этом Гораций и Тибулл тоже нигде не упоминают имени Проперция. Впрочем, Гораций в одном из своих поздних стихотворных посланий иронизирует над неким «римским Каллимахом», под именем которого, как полагают многие ученые, скрывается Проперций:

Песни слагаю вот я, а он — элегии: диво!

То-то творенья всех Муз девяти! Посмотри, полюбуйся,

Как мы спесиво идем, и с каким мы напыщенным видом

Взор устремляем на храм просторный для римских поэтов!

Вскоре затем, коль досуг, последи и в сторонке послушай,

С чем мы пришли и за что венок себе каждый сплетает.

Вплоть до вечерних огней, как два гладиатора, бьемся,

Точно ударом платя за удар и врага изнуряя.

Он восклицает, что я — Алкей; ну, что мне ответить?

Я отвечаю, что он — Каллимах; а ежели мало,

Станет Мимнермом тотчас, величаясь желанным прозваньем[763].

Вероятно, отношения Горация с Проперцием, как и с Овидием, были омрачены поэтическим соперничеством. Поэт не дружил с соперниками, но с уважением признавал их талант — однако были у него и непримиримые враги, недоброжелательство которых отягчалось их бездарностью. К ним относился, например, уже упомянутый бездарный стихоплет Мевий. Гораций, как он сам пишет, не гнался за славой, не заискивал перед толпой и не пытался заручиться расположением знатоков литературы:

Я не охочусь совсем за успехом у ветреной черни,

Трат не несу на пиры и потертых одежд не дарю я.

Слушатель я и поборник писателей славных; считаю

Школы словесников все обходить для себя недостойным[764].

Тем не менее со временем он стал настолько знаменит, что прохожие на улицах даже показывали на него пальцем[765]. Это, безусловно, вызывало черную зависть у его менее талантливых собратьев по поэтическому цеху («Много терплю, чтоб смягчить ревнивое племя поэтов»)[766].

«Ветреная чернь», упомянутая Горацием, — это простонародье, плебс, низшие слои населения, которые были малограмотны и невоспитанны, и в силу этого не могли по достоинству оценить его поэзию. Гораций часто с презрением упоминает «злую чернь» в своих произведениях[767], открыто признавая в десятой сатире, что его стихотворения предназначены только для избранных людей, для элиты римского общества:

Если ты хочешь достойное что написать, чтоб читатель

Несколько раз прочитал, — ты стиль оборачивай чаще

И не желай удивленья толпы, а пиши для немногих.

Разве ты пишешь для тех, кто по школам азы изучает?

Нет, мне довольно того, что всадники мне рукоплещут, —

Как говорила Арбускула, низкой освистана чернью.

Пусть же Пантилий меня беспокоит, как клоп, пусть заочно

Будет царапать меня и Деметрий, пусть сумасшедший

Фанний поносит при всех, за столом у Тигеллия сидя![768]

Пантилий, Деметрий, Фанний и Тигеллий Гермоген — это бездарные поэты и певцы, ставшие завистниками и врагами Горация[769]. Далее он перечисляет тех своих друзей, о которых уже говорилось выше, и заключает:

Вот чья хвала для меня дорога; мне было бы грустно,

Если б надежда на их одобренье меня обманула.

Ты же, Деметрий, и ты, Тигеллий, ступайте отсюда

И голосите с девицами вволю на школьных скамейках![770]

Глава десятая. «Оды»

В 23 году до н. э. Гораций издал поэтический сборник, состоящий из трех книг лирических стихотворений, написанных в 30–23 годах. Этот сборник, по праву считающийся вершиной творчества поэта, объединяет 88 произведений, которые сам Гораций называл «песнями» (carmina); лишь со временем за ними закрепилось название «оды» (от греческого ode — «песня»). При создании од образцом для Горация послужили древние греческие лирики VII–VI вв. до н. э., среди которых он особое внимание уделял произведениям Архилоха, Сапфо, Анакреонта, Алкея, Мимнерма и Пиндара. Четвертая книга «Од», ставшая последней, увидела свет только через десять лет, в 13 году до н. э.

Оды Горация очень разнообразны. По тематике их можно условно разделить на философско-нравственные[771], религиозные[772], политико-идеологические[773], любовные[774]. Некоторые из них адресованы близким друзьям и покровителям поэта — Меценату[775], Августу[776], Азинию Поллиону[777] и другим[778]. Квинтилиан совершенно справедливо писал, что «из лириков почти одного Горация с пользою читать можно. Он в иных местах возвышен, исполнен красот и приятности, изобилует разными иносказаниями и смелыми, весьма свойственными выражениями»[779].

Ода I.1 является прологом к трем книгам «Од» и обращена к Меценату, которому посвящен весь этот сборник стихотворений. В самом начале с восторгом обращаясь к своему покровителю, Гораций упоминает о царских предках Мецената. Затем поэт говорит о том, что каждый человек склонен выбирать в жизни занятие, которое ему по сердцу: гонки на колесницах, политика, сельское хозяйство, заморская торговля, безделье с чашей вина, воинская служба, лесная охота. Самого же поэта прельщает лишь искусство лирической поэзии. Гораций признается, что если сам Меценат причислит его к «лирным певцам», то он будет очень гордиться этим.

Ода I.2 написана около 29 до н. э., когда Октавиан Август уже возвратился в Рим с Востока. Гораций пишет как после начала гражданской войны и убийства Цезаря Юпитер, демонстрируя всю мощь своего гнева, обрушил на город Рим и его жителей «зловещий град», грозу с молниями и, наконец, сильное наводнение, в результате которого желтые от ила воды Тибра затопили часть города, напоминая о всемирном потопе Девкалиона. В связи с этим поэт задается вопросом, к какому божеству следует обратиться и принести жертву, чтобы отвратить от Рима погибель, которой грозит «гражданская распря»? Перечислив нескольких богов, Гораций останавливается на Меркурии, сыне Майи, который якобы спустился на землю, чудесным образом принял человеческий образ и получил прозвище «мститель Цезаря» — здесь, естественно, подразумевается Октавиан Август. Поэт просит Октавиана-Меркурия остаться среди римлян, стать их вождем, «отцом, гражданином первым», дабы спасти и защитить Римское государство от гражданской войны и внешних врагов.

В оде I.3 Гораций обращается с пожеланиями попутного ветра к кораблю и просит его доставить в Аттику здоровым и невредимым поэта Вергилия. Далее он восхищается дерзостью и смелостью людей, которые первыми отважились бросить вызов грозному морю и построили первые корабли, невзирая на все трудности и опасности мореплавания. Вслед за этим поэт говорит о том, что род человеческий слишком уж любознателен («дерзко рвется изведать всё»), а это часто приводит к греху. Все неприятности начались с Прометея, принесшего огонь людям. Этот дар породил не только радости, но и горести: после этого на людей с неба обрушился «новых болезней полк» и они стали умирать значительно раньше. Следом Гораций упоминает чудесные крылья Дедала и подвиги Геракла, и заключает, что «нет для смертного трудных дел», поскольку людей «к самим небесам гонит безумие». Именно из-за своей дерзкой любознательности люди часто навлекают на себя «гнев молний Юпитера».

Ода I.4 написана около 23 года до н. э. и обращена к Луцию Сестию. Описывая конец зимы, Гораций обращается к своему другу Сестию с призывом отпраздновать наступление весны и устроить жертвоприношение Фавну (то есть пирушку). Не следует медлить, подчеркивает поэт, поскольку юность коротка, да и смерть может настигнуть человека в любую минуту.

В оде I.5 поэт обращается к гетере Пирре, которая, очевидно, отвергла его, прельстившись красотой какого-то юноши. Гораций предрекает, что этот молодой человек со временем разочаруется в Пирре и прольет много горьких слез, поскольку девушка похожа по своему характеру на бурное, непредсказуемое море. Сам же поэт, похоже, рад, что избежал любви к столь ветреной особе. Он сравнивает себя с моряком, счастливо спасшимся при кораблекрушении и, по обычаю, посвятившим свои одежды в храм Нептуна, славя покровителя морей надписью на священной стене.

Ода I.6 обращена к римскому военачальнику Марку Випсанию Агриппе, который, очевидно, ранее просил поэта воспеть его подвиги в стихах. Гораций, всячески превознося многочисленные победы полководца и сравнивая его с героями Троянской войны, мягко отказывает Агриппе, говоря, что воспевать военные подвиги столь славного мужа должен эпический поэт Варий. Сам же он недостоин этого, поскольку сочиняет стихи исключительно о застольях и красавицах, и вообще — «поэт легкомысленный».

Ода I.7 адресована Луцию Мунацию Планку, который отличался крайней политической неустойчивостью. В начале стихотворения Гораций отмечает, что, хотя другие поэты и восхищаются красотами Эллады в своих стихах, ему мила исключительно Италия: «Альбунеи журчанье», «быстрый Анио ток и Тибурна рощи». Обращаясь к Планку, он говорит, что жизнь переменчива, и нужно уметь справляться с печалями и жизненными тяготами (например, «нежным вином разгонять») и, наконец, приводит в пример греческого героя Тевкра, который, отправляясь в изгнание, обратился к друзьям и призвал их не унывать и смело выступить навстречу судьбе.

В оде I.8 Гораций упрекает некую Лидию (вероятно, гетеру) в том, что из-за её любовной страсти некий юноша по имени Сибарис перестал участвовать в конных бегах, заниматься борьбой и другими видами спорта. Под конец поэт сравнивает его с молодым греческим героем Ахиллом, сыном Фетиды, который, переодевшись в женское платье, прятался среди дочерей царя Ликомеда, дабы избегнуть предсказанной ему гибели под стенами Трои.

В оде I.9 поэт обращается к юному виночерпию Талиарху, призывая его в нынешнюю студеную пору, когда «в снегах глубоких стоит, весь бел, Соракт», растопить пожарче очаг и пообильнее черпать вина, а всё остальное оставить на волю богам. Не следует думать о завтрашнем дне, учит Гораций, нужно ценить день сегодняшний, ценить свою юность и брать от жизни всё, что она предлагает в эту цветущую пору.

Ода I.10 посвящена Меркурию. В ней Гораций упоминает практически все функции этого бога: просветитель людей, наделивший их даром речи, учредитель спортивных соревнований, крылатый вестник богов, создатель музыкального инструмента — «криворогой лиры», покровитель воров, проводник душ умерших в подземное царство.

Ода I.11 — одна из самых знаменитых. В ней Гораций обращается к некой Левконое и призывает её не заниматься бесплодными гаданиями о будущем, поскольку об этом людям знать не дозволено: смиренно ожидай своей участи, которая зависит от воли богов, и, самое главное, «пользуйся днем, меньше всего веря грядущему». Выражение «пользуйся днем» — сarpe diem (что можно также перевести как «лови день» или «лови момент») — со временем сделалось крылатым.

Ода I.12 обращена к музе истории Клио, а по сути — к Октавиану Августу. Вначале Гораций обращается к Клио и спрашивает, кого ей угодно воспеть в стихах? Затем он перечисляет греческих богов и героев, а потом — римских царей и республиканских вождей. Наконец, доходит черед до Августа и его предполагаемого наследника Марцелла, которых пышно восславляет поэт. Август рассматривается в оде как второй по значимости правитель после верховного бога Юпитера. И если Юпитер правит небесным Олимпом, то Август — всей землей. По мнению ученых, эта ода была написана в 27 году до н. э., как раз после того, как Октавиан получил титул «Август» и был фактически обожествлен.

Ода I.13 адресована Лидии, которая предпочла Горацию красавчика Телефа. Поэт буквально сгорает от ревности, горько переживая измену любимой. Гораций предупреждает Лидию, что в скором времени она станет жертвой непостоянства Телефа. Лишь те люди по-настоящему счастливы, кто навек связан прочными узами любви.

Знаменитая ода I.14 обращена к Римской республике, которая уподоблена кораблю, пережившему жестокую бурю (гражданскую войну). Корабль уже потерял весла, мачта его надломлена, снасти повреждены, парус растерзан в клочья, а статуи богов смыло с кормы в море. Спасти его (государство) может лишь тихая гавань (продолжительный мир), где надлежит бросить якорь. Не следует вновь пускаться в безрассудное плаванье по бурному морю, поскольку это грозит гибелью для неуправляемого корабля, который станет лишь игрушкой для ветра. Квинтилиан так писал об этом произведении: «Здесь у Горация корабль значит Республику, волны междоусобную войну, пристанище мирную тишину и согласие»[780].

Ода I.15 представляет собой весьма мрачное пророчество морского бога Нерея троянскому герою Парису («хитрому пастуху»), коварно похитившему у греков красавицу Елену. Нерей пророчит неминуемую гибель не только Парису, но и всему царству Приама (Трое), и намекает на некоторые события Троянской войны. Считается, что под Парисом и Еленой поэт подразумевает Марка Антония и Клеопатру.

Ода I.16 — это палинодия, покаянное стихотворение, написанное Горацием в честь неизвестной женщины, которую поэт ранее осрамил в «злословья полных ямбах» (то есть в эподах); возможно, имеется в виду колдунья Канидия. В начале стихотворения Гораций просит, чтобы эта женщина сама придумала казнь для его «злословья полных ямбов», а затем касается вопросов природы человеческого гнева. Наконец, поэт смиренно просит ее унять свой гнев и в новых песнях дать ему искупить вину за «те ямбы», поспешно написанные им в пылу и злобе в дни его юности. Неясно, что заставило Горация каяться перед колдуньей (если, конечно, речь идет о ней) — быть может, она все же нашла себе влиятельного покровителя, гнева которого поэт опасался?

Ода I.17 адресована гетере Тиндариде, которую поэт приглашает посетить его сабинское имение и на лоне природы насладиться сельскими дарами за кубком лесбосского вина.

В оде I.18 Гораций обращается к своему другу Квинтилию Вару с призывом прежде всего сажать виноградные лозы и не избегать вина, поскольку у того, кто не пьет, труден жизненный путь, так как он не может изгнать из сердца своих тревог. Однако Гораций тут же предупреждает, что не следует чрезмерно увлекаться вином, поскольку для каждого есть мера в питье: «Либер блюдет предел», неконтролируемое же пьянство может привести к весьма трагическим последствиям, которые поэт далее и описывает.

В оде I.19 Гораций обращается к прислужникам и рассказывает им, что страстно влюбился в гетеру Гликеру. Он требует у них дерна, чтобы сложить из него простой алтарь, а также свежих ветвей, ладана и чашу вина, дабы совершить на нем жертвоприношение богине любви Венере.

Ода I.20 адресована Меценату. Гораций приглашает его в свое сабинское имение, где он обещает угостить друга вином, но не каким-то дорогим, наподобие цекубского или фалернского, а простым местным. Но на самом деле это вино непростое: поэт говорит, что собственноручно налил его в амфору и засмолил в тот незабвенный день, когда Меценат после продолжительной болезни появился в театре и народ в едином порыве встал и встретил его грохотом рукоплесканий, эхо от которых с Ватиканского холма разнеслось далеко над Тибром.

В оде I.21 Гораций взывает к хору, который готовится исполнить торжественный гимн в честь Аполлона и Дианы. Девушки, просит поэт, пусть восславят Диану, а юноши — Аполлона, который должен отвратить от Рима войны, голод и болезни, и направить их на варваров.

В оде I.22 Гораций обращается к своему другу, поэту и грамматику Аристию Фуску и говорит, что чистому душою и влюбленному человеку, где бы он ни находился — в Африке, на Кавказе или даже в Индии, — не следует вооружаться, поскольку ему не страшны никакие опасности. В пример Гораций приводит себя, когда он один, совершенно безоружный, бродит по сабинским лесам, громко славя в песнях гетеру Лалагу, и на него не отваживаются нападать даже самые свирепые местные волки. И в какой бы негостеприимный край не занесла его судьба, продолжает поэт, он и там всё равно будет любить и славить Лалагу.

Ода I.23 — это обращение к некоей Хлое, которую поэт, сравнивая ее с юной пугливой ланью, призывает не избегать и не бояться его, поскольку она предназначена для супружества.

Ода I.24 написана на смерть Квинтилия Вара, писателя и критика, друга Горация и Вергилия, скончавшегося около 24 года до н. э.[781], и обращена к Вергилию. Прежде всего Гораций всячески восславляет Вара, оплакивая его безвременную кончину. Затем он признает, что более всего эта смерть подкосила Вергилия, самого близкого друга усопшего, и призывает того крепиться, поскольку люди не властны воскрешать умерших.

Ода I.25 обращена к Лидии, к которой внезапно подкралась старость. Поэт описывает муки стареющей гетеры, которая, понимая, что пора ее цветущей юности безвозвратно прошла, со слезами вспоминает о юных поклонниках, которые теперь всё реже и реже стучатся в её запертые ставни по ночам.

Ода I.26 написана примерно в 30 году до н. э. Гораций обращается к Музе и заявляет, что ему нет никакого дела до римской внешней политики и что ей и её сестрам следует прославить в песнях его друга, большого ценителя поэзии Элия Ламию.

В оде I.27 Гораций обращается к своим приятелямсобутыльникам, которые затеяли крик и ссору на пиру, и призывает их умерить свой пыл и успокоиться, поскольку «Вакх ненавидит раздор кровавый». Поэт охотно откликается на предложение пирующих испробовать вместе с ними дорогого фалернского вина, но ставит условие: он не будет пить, пока один из присутствующих юношей, явно страдающий от любви, не признается ему по секрету, в какую девушку он влюблен. Гораций заявляет, что влюбленному нечего стыдиться, поскольку любовь по своей природе является благородным чувством. Узнав же, по-видимому, что этот юноша попал в любовные сети к весьма жестокой девице, поэт в конце оды искренне жалеет его.

Ода I.28 адресована древнему философу и математику Архиту Тарентскому (IV век до н. э.), погибшему при кораблекрушении у Матинского мыса, что в Апулии. Написана эта ода от лица утонувшего во время бури моряка, тело которого было выброшено на берег неподалеку от древней гробницы Архита. Моряк сначала обращается к тени Архита и утверждает, что каждого из людей, как бы умен и знаменит он ни был, в конце концов ждет неминуемая смерть. Затем он просит проходящего мимо морехода предать его останки земле, грозя ему божьими карами, если тот не бросит на его бренное тело хотя бы три горсти песка.

В оде I.29 Гораций обращается к своему другу Икцию, который собирается отправиться в военный поход в Счастливую Аравию. Поэт дружески журит друга, которого настолько прельстили сокровища Аравии и других заморских стран, что он готов обменять с трудом приобретенные им сочинения философа Панэтия на испанский панцирь. Известно, что римская военная экспедиция в Счастливую Аравию (современный Йемен) под предводительством префекта Египта Элия Галла состоялась в 25–24 годах до н. э. Вот что пишет об этом походе Дион Кассий: «В Аравию, называемую Счастливой, которой правил царь Сабос, вторгся Элий Галл, наместник Египта. Поначалу ему вообще никто не попадался на пути, однако продвигался вперед он не без трудностей, поскольку пустыня, солнечный жар и непривычная вода причиняли его людям немало мучений, приведших к гибели большей части его войска. <…> Именно в разгар этого бедствия варвары и напали на них. До этого всякий раз, вступая в бой с римлянами, они терпели поражение и даже бросили несколько своих поселений; но теперь, имея такого союзника, как болезнь, они не только вернули себе утраченное, но смогли изгнать из своих пределов уцелевших римлян. Это были первые и, я думаю, единственные римляне, которые проникли с военными целями в столь отдаленную область этой Аравии, добравшись до знаменитого места, называемого Атлула (современный Баракиш на берегу Красного моря. — М. Б.)»[782]

В оде I.30 Гораций призывает Венеру откликнуться на зов его любимой Гликеры и вместе со свитой удостоить ее дом своим посещением.

Ода I.31 написана в год открытия нового храма Аполлона на Палатине, сооруженного по приказу императора Августа. Поэт во время освящения данного храма обращается к Аполлону и, совершив жертвенное возлияние вином, просит у бога не материальных благ в виде золота, слоновой кости, зажиточных усадеб, обильных полей и тучных стад или роскошной жизни, какую ведут богатый винодел или купец, а лишь позволения наслаждаться тем, что он уже имеет, быть всегда здоровым и спокойно состариться, будучи в здравом уме и не прекращая поэтической деятельности.

В оде I.32 поэт обращается к лире и призывает ее исполнить ныне латинскую песнь, очевидно, вместо той, которую они когда-то пели на досуге, ведь в молодости Гораций сочинял стихотворения на греческом языке. Далее он напоминает, что в древности на лире исполнял свои произведения знаменитый греческий поэт-лирик Алкей («гражданин лесбосский»). Более того, лира является желанным гостем на пирах богов и даже сам Юпитер с радостью внимает ее звукам.

Ода I.33 адресована поэту Альбию Тибуллу. Гораций призывает своего друга «не тужить» из-за непостоянства любви гетеры Гликеры, которая предпочла ему другого. Далее поэт приводит похожий пример из жизни и напоминает, что богине Венере часто нравится, «зло шутя, сопрягать тех, что не сходствуют ни душою, ни внешностью». Наконец, Гораций признается, что некогда и сам пострадал от козней этой богини, отчаянно влюбившись во взбалмошную гетеру Мирталу.

Ода I.34 написана под впечатлением внезапного удара грома в безоблачном небе, свидетелем которого однажды стал Гораций. Это природное явление считалось у римлян неблагоприятным предзнаменованием, сулящим всяческие невзгоды. Придерживавшийся ранее учения эпикурейцев («безумной мудрости следуя»), отрицавших вмешательство богов в людские дела, Гораций, по его словам, устрашился мощи Юпитера-Громовержца и решил вернуться к римской религии и, соответственно, покориться мощи богов, которая отождествляется поэтом с самой судьбой.

Ода I.35 обращена к богине Фортуне. Поэт признает ее абсолютную власть над всем миром и смиренно просит богиню хранить Цезаря Августа, готовившегося отправиться в военный поход, а также оберегать римских юношей, растущих на страх «всему Востоку». В конце оды Гораций с горечью и стыдом говорит о гражданских войнах и преступлениях римского народа, прося Фортуну перековать мечи римлян и направить их против варваров (а не против своих же граждан).

Ода I.36 посвящена Плотию Нумиде, вернувшемуся в 24 году до н. э. в Рим из военного похода в Испанию, предпринятого Августом. Гораций с восторгом описывает встречу Нумиды с друзьями, которых он давно не видел, и веселое пиршество, которое следует устроить по поводу его приезда.

Ода I.37 написана в 30 году до н. э. и посвящена окончательной победе Октавиана над египетской царицей Клеопатрой. Гораций призывает своих друзей почтить богов и полностью отдаться веселью на пиршестве в честь долгожданного покорения Египта. Поэт издевается над безумством Клеопатры, мнившей разрушить Капитолий и уничтожить Римское государство, и радуется ее поражению в битве при Акции, когда она («чудовище») в ужасе бежала, преследуемая Октавианом. Однако затем Гораций внезапно меняет тон оды. Теперь он искренне восхищается мужеством Клеопатры, которая не пожелала участвовать в позорном для нее римском триумфе и героически покончила с собой, до конца оставаясь подлинной царицей.

Ода I.38, адресованная мальчику-прислужнику и посвященная умеренности, завершает первую книгу «Од».

Ода II.1, открывающая вторую книгу, обращена к Азинию Поллиону. Она появилась в связи с тем, что Поллион приступил к написанию истории гражданских войн (начиная со «времен Метелла», то есть с 60 года до н. э., когда в консульство Квинта Цецилия Метелла Целера возник первый триумвират). Гораций восхищается гордой отвагой Поллиона, взявшегося за такое опасное дело («Ты пишешь, по огню ступая, / Что под золою обманно тлеет»), поскольку в то время были еще живы многие участники описываемых им событий. В оде также упоминаются заслуги Поллиона в качестве талантливого драматурга, судебного оратора, блестящего сенатора и полководца, победителя варварских племен. В конце стихотворения Гораций как бы предвосхищает свои впечатления от будущего произведения, которое, как уже говорилось, к сожалению, не дошло до нас.

Ода II.2 посвящена богачу Гаю Саллюстию Криспу, родственнику знаменитого историка Саллюстия. Гораций в этом произведении справедливо осуждает алчных скупцов, занимающихся бесполезным накопительством, и хвалит тех богатых людей, которые, подобно Криспу, разумно тратят деньги и бесстрастно смотрят на золото.

Ода II.3 обращена к Квинту Деллию, отличавшемуся политическим непостоянством. В конце концов он переметнулся на сторону Октавиана, бросив Марка Антония еще до битвы при Акции. Гораций в своем стихотворении призывает Деллия сохранять спокойствие духа в несчастливые дни, а в счастливые — не слишком радоваться и ликовать. Нужно помнить, что все люди смертны и всякому отмерен свой срок. При этом следует наслаждаться жизнью, пока это возможно. Ведь в конце концов, когда выпадет жребий умирать, перед каждым человеком, неважно, богач он или бедняк, неизбежно появится лодка Харона («в вечность изгнанья челнок»), перевозящая души умерших через подземную реку Стикс.

Ода II.4 адресована Ксанфию. Гораций призывает юношу не стыдиться своей любви к служанке Филлиде и приводит множество похожих примеров из истории Троянской войны. Поэт замечает, что, возможно, Филлида на самом деле происходит из очень знатного рода, поскольку такая замечательная девушка просто не могла быть рождена «матерью низкой». При этом он «без задней мысли» хвалит красоту Филлиды, успокаивая влюбленного Ксанфия: «Подозренья брось: ведь уже пошел мне / Пятый десяток!»

В оде II.5, посвященной уже упомянутой Лалаге, Гораций сравнивает юною незрелую девушку с молодой телкой — по тем временам в этом не было ничего обидного.

Ода II.6 обращена к Септимию, близкому другу Горация. Поэт упоминает милые сердцу уголки Италии — Тибур и Тарент, куда он обычно отправлялся на отдых и где хотел бы в старости провести свои последние дни вместе с Септимием. Причем описанию окрестностей Тарента уделяется наибольшее внимание, из чего можно сделать вывод, что Септимий являлся уроженцем именно этого города, и Гораций, вероятно, частенько останавливался на отдых в его загородной усадьбе.

Ода II.7 посвящена Помпею Вару, другу молодости и армейскому товарищу Горация, который вернулся в Рим только в 29 году до н. э. благодаря амнистии, объявленной Октавианом после победы над Марком Антонием и Клеопатрой. Гораций удивлен и обрадован внезапным появлением Помпея Вара. Он с грустью вспоминает, как в молодости они вдвоем частенько проводили время за чашей вина, как под командованием Марка Брута оба сражались под Филиппами. И именно под Филиппами их пути разошлись: Гораций бежал с поля боя, бросив щит, и навсегда покинул армию, а Помпей Вар, напротив, был увлечен водоворотом новых войн. Поэт искренне радуется возвращению друга и требует немедленно устроить пир в благодарность Юпитеру, на котором он будет в честь Помпея «дурачиться не хуже выпивших фракийцев», которые, как известно, не знали меры в питье.

В оде II.8 Гораций красноречиво обличает некую гетеру Барину, которая является коварной лгуньей и жадной изменщицей.

Ода II.9 обращена к поэту Гаю Вальгию Руфу, который потерял близкого друга (или сына). Гораций пытается взбодрить Вальгия, чересчур долго находящегося в печали, и советует ему отвлечься, например, сочинением стихотворений в честь побед императора Августа в Малой Азии.

Ода II.10 посвящена Лицинию Мурене, брату Теренции — жены Мецената. Спустя некоторое время, в 22 году до н. э. будет раскрыт заговор против Августа, одним из участников которого станет Мурена. После разоблачения он сбежит, будет осужден заочно, а спустя некоторое время схвачен и казнен[783]. Гораций в своей оде настоятельно советует Мурене во всем придерживаться «золотой середины» (aurea mediocritas) в качестве основного жизненного принципа. Исходя из него, следует ограничивать свои желания и жить умеренно, выбирая во всем средний путь. Иными словами, не следует рваться к богатству и высокому положению, ибо «падать тяжелей высочайшим башням», но не следует скатываться и к бедности. При этом, переживая горести, следует быть мужественным и не падать духом, потому что со временем все проходит и меняется, а радуясь, тоже не подобает терять рассудок. «Умей убавить, / Если вдруг крепчать стал попутный ветер, / Парус упругий» (ст. 22–24), — мудро заключает Гораций. Судя по дальнейшим событиям, Мурена не внял мудрым советам поэта.

Ода II.11 обращена к Квинтию Гирпину. Поэт советует ему не забивать голову заботами о том, «что мыслит храбрый кантабр и скиф», и довольствоваться малым. Гораций напоминает другу о быстротечности юности и уговаривает, пока есть возможность, всласть попировать на лоне природы в обществе красотки Лиды.

Ода II.12 снова адресована Меценату. Поэт считает, что патрону не следует воспевать в стихах исторические и мифологические события. Лучше пусть вместо этого Меценат обычной прозой изложит военные подвиги Августа. Сам же Гораций намеревается воспеть красоту жены своего покровителя Теренции, которая фигурирует в оде под именем Ликимнии.

Ода II.13 появилась в 30 году до н. э. в связи с тем, что на Горация в его сабинской усадьбе внезапно рухнуло дерево. Поэт чудом остался жив и под впечатлением от произошедшего сочинил это довольно пространное стихотворение о «злом дереве», которое чуть не отправило его в царство Прозерпины, то есть на тот свет. Никто не знает, когда и какой следует беречься опасности и поэтому смерть ко всем приходит нежданно, с грустью констатирует поэт. О падении этого дерева Гораций упоминает также и в других одах[784].

В оде II.14 поэт с грустью обращается к Постуму, сетуя, что рано или поздно каждого человека настигнет неминуемая смерть. И ни благочестие, ни обильные жертвоприношения не в силах отсрочить ее приход. Оставив все свое имущество наследникам, каждый в итоге обречен скорбно проследовать в подземное царство в сопровождении только лишь «постылых кипарисов» (их обычно сажали у могил).

В оде II.15 Гораций обличает чрезмерную римскую роскошь, которая скоро может погубить сельское хозяйство: хлебные нивы застраиваются громадными дворцами, роются гигантские пруды, разбиваются парки, в которых выращиваются бесполезные декоративные растения вместо культурных, приносящих плоды. Поэт крайне возмущен всем этим и приводит в пример предков, живших скромно и достойно.

Ода II.16 обращена к Помпею Гросфу — приятелю поэта, богатому сицилийскому всаднику. Гораций утверждает, что никакие богатства и высокие должности не помогут достичь душевного равновесия. Напротив, чтобы спать спокойно, следует довольствоваться немногим. «Будь доволен тем, что в руках имеешь», советует Гросфу поэт, и «улыбкой мудрой умеряй беду», поскольку никакое счастье не может быть совершенным.

Ода II.17 адресована больному Меценату, который, очевидно, панически боялся смерти. В ответ на стоны и жалобы патрона Гораций заявляет, что должен умереть раньше него. Если же смерть унесет Мецената первым, то поэт клянется незамедлительно последовать за ним в последний путь, поскольку оба они связаны судьбой, и ничто не в силах разлучить их. Гораций затем обращается к астрологии и вспоминает, что они оба находятся под похожим влиянием их собственных созвездий, поскольку в одно и то же время (в 30 году до н. э.) чудесным образом спаслись от смерти: Меценат исцелился от тяжелой болезни, а Гораций увернулся от падающего дерева. Надо сказать, что поэт сдержал клятву и умер вскоре после Мецената.

В оде II.18, обращаясь к безымянному богачу, Гораций говорит, что сам он не имеет никаких богатств и счастлив владеть одним только сабинским поместьем, то есть довольствуется малым. Богач же, даже будучи на краю могилы, пытается увеличить количество своих дворцов и захватить побольше чужой земли, не брезгуя при этом никакими способами. Но в конце концов, с удовлетворением резюмирует Гораций, богач все равно окажется в царстве мертвых и никакое золото не поможет ему избежать этого.

Ода II.19 является настоящим гимном богу Вакху (Дионису), которого как покровителя поэзии пышно прославляет Гораций. Он пишет, что якобы однажды увидел Вакха в пустынных горах, где тот учил песням нимф и сатиров. При этом, поэт описывает и воспринимает Вакха не только как мирного и веселого бога, но и как грозного воителя и защитника мира.

Ода II.20 завершает вторую книгу «Од». Это стихотворение было написано в 23 году до н. э. и адресовано Меценату. По мнению ученых, оно служит своеобразным эпилогом к первым двум книгам. Гораций грезит, как он, «бедный отпрыск бедных родителей», ставший бессмертным, вознесется «в выси эфирные» на мощных крыльях, постепенно превращаясь в белого лебедя — птицу, посвященную Аполлону как покровителю поэзии. Затем поэт начинает мечтать, как узрит он с высоты птичьего полета далекие страны, и как узнают о нем различные варварские народы. Поэтому не нужно плакать в дни его мнимых похорон, просит Гораций, и гробнице его пустой не следует воздавать лишних почестей!

Третью книгу «Од» открывают шесть стихотворений, получивших в конце XIX века название «римских од». Они практически едины по своей патриотической тематике и датируются примерно 30–24 годами до н. э. Гораций торжественно прославляет в «римских одах» величие императора Августа и Римского государства. Он говорит о духовном, религиозном и нравственном возрождении Рима, славит былую нравственность и воинскую доблесть римской молодежи.

В оде III.1, обращаясь как «служитель муз» к хору юношей и девушек, Гораций учит, что, хотя изначально люди не равны по своему положению, рано или поздно смерть уравнивает всех — царей и подданных, богатых и бедных, благородных и ничтожных, аристократов и простолюдинов. При этом подлинное счастье и умиротворение испытывают при жизни только те люди, которые довольствуются малым («тем, что есть», «только насущным»), а богатые, напротив, постоянно обременены всевозможными страхами и заботами. А если богатство не может «успокоить душевной муки» и лишь вызывает зависть у других, то зачем оно вообще нужно? Исходя из этого, поэт заявляет, что никогда не променяет свое скромное сабинское поместье на «хлопотливые богатства».

Обращаясь в оде III.2 к римской молодежи, Гораций утверждает, что каждый римский юноша должен проявлять на поле боя отчаянную храбрость и безропотно переносить тяжелые лишения так, чтобы даже враги восхищались им. «Сладка и красна смерть за отечество!», — восклицает Гораций; это его выражение (dulce et decorum est pro patria mori) тоже стало крылатым. Трусов же все равно настигнет позорная смерть. Доблесть (Virtus) сияет немеркнущей славой и не подчиняется воле толпы, к бессмертию она приводит лишь достойнейших. Хотя Юпитер в гневе часто карает и невиновных, но настоящих преступников рано или поздно обязательно постигнет великая кара.

Ода III.3 датируется 27 годом до н. э. и обращена к императору Августу. В достижении справедливой цели государственному мужу необходимо проявлять твердость, убежден поэт, и тогда ничто не сможет сбить его с пути. Гораций не сомневается, что Август, следующий по этой стезе, вскоре по праву займет свое законное место среди бессмертных богов, подобно Геркулесу, Поллуксу, Вакху и основателю Рима Ромулу. Последний, как полагают, выступает в этой оде в качестве прообраза Августа. Юнона в своей длинной речи торжественно возвещает о получении Ромулом бессмертия и приобщении его к сонму богов. Кроме того, богиня ставит условие: римляне до тех пор будут блистательными властителями ойкумены, покуда не дерзнут восстановить стены Трои.

Ода III.4 начинается с торжественного обращения к музе Каллиопе, а затем — к музам Каменам. С детских пор они оказывали свое покровительство Горацию. Поэт глубоко признателен им («Я ваш, Камены, ваш») и готов вместе с ними бесстрашно объехать хоть всю ойкумену. Музы также покровительствуют императору Августу и всегда готовы дать ему мудрый совет. Далее Гораций на примере греческого мифа о титанах показывает, что «сила без разума» гнетет сама себя и обязательно падет, а «умной силе боги и рост дадут все выше». Иными словами, деспотическая власть будет неминуемо свергнута, а умеренная и разумно устроенная останется процветать.

Ода III.5 написана в 27 году до н. э. и адресована императору Августу. Уже в первых строках стихотворения Гораций заявляет, что император по завершении своих военных походов будет обязательно причислен к сонму богов, и, очевидно, как на небе царит Юпитер, так на земле будет царить Август. Далее поэт сокрушается о забывших родину и дедовские традиции легионерах Красса, поскольку они долгое время находились в парфянском плену и успели жениться на местных девушках. В связи с этим Гораций вспоминает доблестного римского полководца Марка Атилия Регула (III век до н. э.), который, попав в плен к карфагенянам, был послан ими в Рим в качестве посредника для мирных переговоров. Однако Регул, из любви к родине, призвал римлян к войне до победного конца и, как и обещал врагам, добровольно вернулся в Карфаген, где был подвергнут жестокой казни. Гораций вкладывает в уста Регула полную горьких упреков речь, осуждающую тех римлян, кто попрал свою воинскую доблесть и из малодушия сдался в плен. Они достойны лишь смерти!

Ода III.6 написана в 28 году до н. э. и обращена к римскому народу. Поэт убежден, что, пока римляне не восстановят повергнутые храмы и не начнут ревностно почитать богов, на Римское государство будут сыпаться всяческие беды. Ведь пред властью богов люди бессильны! Далее Гораций с отвращением пишет о современных римских семьях, в которых царят ужасные нравы вплоть до открытого разврата, и которые, безусловно, являются одним из источников многочисленных бедствий, постигших Рим. Поэт сокрушается, что из этих семей, безусловно, не смогут выйти доблестные победители Пирра, Антиоха и Ганнибала, которые были детьми простых «воинов-пахарей» и отличались высокой нравственностью. Заключение оды довольно пессимистично: «Ведь хуже дедов наши родители, / Мы хуже их, а наши будут / Дети и внуки еще порочней».

В оде III.7 Гораций обращается к юной Астериде, которая тоскует о своем возлюбленном Гигесе. Поэт утешает девушку, говоря, что Гигес с попутным ветром прибудет к ней весной. Юноша и сам отчаянно скучает об Астериде, запертый из-за непогоды в гавани Орика, где его безуспешно пытается соблазнить хозяйка гостиницы Хлоя, однако он остается тверд и сохраняет верность Астериде. В связи с этим Гораций в конце оды лукаво предостерегает девушку, чтобы она не слишком увлекалась молодым соседом Энипеем и покрепче запирала дверь на ночь.

Ода III.8 написана в 28 году до н. э. и адресована смущенному Меценату, который не понимает, зачем поэт-холостяк приносит жертвы богам в календы марта (1 марта), то есть во время женского праздника Матроналий в честь Юноны, покровительницы брака и деторождения. Гораций объясняет, что именно в этот день боги сохранили ему жизнь, когда на него упало огромное дерево, и поэтому он обещал богу Вакху воздать жертвы и устроить веселый праздник в годовщину своего спасения. Поэт призывает Мецената попировать вместе с ним и выпить «кружек сотню» доброго старого вина, отвлекшись от всех политических забот, дабы насладиться бегущим днем и перестать волноваться о народе, ибо «человек ты частный».

Ода III.9 представляет собой поэтический диалог между Горацием и его прежней возлюбленной Лидией. Поэт и гетера обмениваются взаимными упреками в непостоянстве, заявляя, что были вполне счастливы, пока проводили время вместе. Ныне же они увлечены новыми возлюбленными и ради них готовы даже на смерть. Однако, если Горация и Лидию вновь свяжет прежняя страсть, они с радостью покорятся ей.

Ода III.10 обращена к этрурянке Лике, замужней женщине, которая недолгое время была предметом воздыханий Горация. Холодной и ветреной зимней ночью, распростершись у порога дома Лики, поэт обращается к ней с мольбой и упрекает жестокую красавицу за надменную гордость, поскольку она не желает открывать ему дверь.

В оде III.11 Гораций обращается к Меркурию и его лире, обладающей огромной силой воздействия. Лишь лира может сломить упрямство и холодность Лиды и заставить ее полюбить поэта. С этой целью она должна поведать Лиде о Данаидах, которые убили своих женихов и за это были осуждены на вечные муки в Аиде. Лишь одна из Данаид спасла от смерти любимого и Лида, очевидно, должна брать с нее пример.

В оде III.12 поэт говорит о любовных страданиях Необулы, которая, несмотря на страх перед «всебичующими упреками» своего дяди, очевидно, все же не может отказаться от любви к прекрасному Гебру.

В оде III.13 торжественно воспевается источник нимфы Бандузии, находившийся неподалеку от Венузии, родного города Горация, и весьма почитавшийся местными жителями.

Ода III.14 приурочена ко дню возвращения императора Августа из Испании и обращена к римскому народу. Дело в том, что в еще в 27 году до н. э. Август покинул столицу, поскольку решил предпринять инспекционную поездку по галльским и испанским провинциям. Он даже намеревался совершить военный поход в Британию, но ему помешали восстания племен в Испании. Усмирив испанские племена, Август в начале 24 года до н. э. вернулся в Рим[785]. Гораций упоминает в этой оде благодарственное жертвоприношение богам, проведенное женой Августа Ливией и его сестрой Октавией перед всем народом, а затем восклицает, что этот день является для него подлинным праздником и что он не боится ни смуты, ни быть убитым, пока Римским государством правит Август. Поэт велит устроить в честь долгожданного возвращения императора праздничный пир, на который обязательно нужно пригласить певицу Неэру.

Ода III.15 адресована Хлориде, «женке бедного Ивика». Поэт укоряет ее за то, что, будучи уже в пожилом возрасте («ногою одной ты уж в гробу стоишь»), она продолжает отчаянно молодиться и «сладострастничать». Вместо того чтобы сидеть за пряжей, Хлорида предпочитает, словно юная девушка, резвиться в кругу молодежи, играть на кифаре и «до дна осушать чаши глубокие». Это неприлично! Все это должна делать дочь Хлориды, а не сама Хлорида, убежден поэт.

В оде III.16, обращаясь к Меценату, Гораций говорит о том, что золото, безусловно, обладает огромной силой и способно открывать любые замки и двери, но одновременно оно приносит кучу забот. Рост богатства вызывает у людей «приумножения жажду», то есть алчность. Поэт призывает Мецената значительно ограничить свои запросы и в пример приводит самого себя как бедняка, довольствующегося малым, «скудными крохами», под которыми, естественно, подразумевается его сабинское имение: «Ключ прозрачный и лес в несколько югеров / И всегда урожай верный с полей моих / Далеко превзойдут пышность владетелей / Плодороднейшей Африки» (ст. 29–32). Быть бедным и довольствоваться малым лучше, чем быть алчным богачом, ибо «многого ищущий — многим беден».

Ода III.17 адресована близкому другу поэта Элию Ламии и повествует о его древней родословной. В заключение оды поэт предупреждает Элия о надвигающемся ненастье и советует запастись сухими дровами для жертвоприношения.

Ода III.18 обращена к Фавну, богу-покровителю полей и стад. В декабрьские ноны (5 декабря) в его честь справлялся сельский праздник, о котором и пишет поэт.

Ода III.19 адресована Телефу, которого Гораций высмеивает за его бесполезные исторические изыскания и одновременно за абсолютное незнание реальной жизни. Они оба, очевидно, находятся вместе с друзьями на пиру в доме Мурены, шурина Мецената. Поэт жаждет вволю пить вино и шумно веселиться, поскольку его «иссушает, томя, к милой Гликере страсть».

Ода III.20 обращена к Пирру, который отвлекает красавца Неарха от его подружки. Она же, в свою очередь, готова яростно бороться за своего возлюбленного.

Оду III.21 Гораций посвящает винной амфоре, которая является его ровесницей и вот-вот будет распечатана на пиру, устроенном его другом Мессалой Корвином. Поэт восторженно воспевает чудесную силу вина и в заключение оды призывает пировать до самого утра.

Ода III.22 обращена к Диане, богине природы, родов, охоты и луны. Гораций посвящает ей старую сосну, «что сенью дом венчает» в его сабинском имении, а также обещает принести в жертву кабана.

В оде III.23 Гораций обращается к Фидиле, возможно, вилике, жене управляющего его имения, которая должна по сельскому обычаю совершить жертвоприношение богам-ларам. Поэт уверен, что честному человеку с чистым сердцем не нужно устраивать дорогие и пышные жертвоприношения богам, поскольку он с таким же успехом может умилостивить их всего лишь «полбой священной, крупинкой соли».

Ода III.24 адресована безымянному богачу, мечтающему об увеличении своего и без того огромного состояния. Поэт предупреждает этого толстосума о бренности его богатства и неминуемой смерти. Намного лучше жить так, как живут далекие варварские народы, утверждает Гораций, описывая их простой быт и чистые нравы. Он подчеркивает, что у варваров царят доблесть, целомудрие и верность, а грешить и распутничать не принято. Затем поэт горько сетует, что доблестного человека оценить по достоинству могут только потомки, поскольку римляне завистливы и ненавидят доблесть, когда она находится рядом с ними, и тоскуют по ней, когда она скрывается от них. Самый строгий римский закон не сможет остановить жажду наживы и бесполезен без сохранения дедовских нравов. Благом и спасением для Рима является лишь бедность, продолжает Гораций. Он предлагает разом уничтожить все богатства как главный источник зла, снеся их при поддержке народа на Капитолий, то есть сдав в государственную казну, либо просто сбросив в ближайшее море. Однако, чтобы навсегда искоренить низменную страсть к деньгам, следует в строгости воспитывать молодежь, которую часто развращают сами родители.

Ода III.25 обращена к Вакху, но на деле восхваляет Августа. Гораций, увлекаемый богом вина и охваченный вдохновением, мчится на природу, «в рощи ли, в гроты ли», где он собирается своими стихами прославить императора и вознести его к звездам, причислив к сонму богов («Небывалое буду петь / И доселе никем в мире не петое!»). При этом поэт сравнивает себя с вакханкой, объятой чарами бога вина, которая очнулась от сна и завороженно глядит на волшебные картины природы. В конце оды Гораций восклицает, что больше не может петь «ничтожное» и готов последовать за Вакхом, хотя ему одновременно «сладко и боязно».

В оде III.26 Гораций обращается к Венере и, посвящая ей оружие и лиру, просит богиню, чтобы та обуздала непокорность его возлюбленной Хлои и помогла взять приступом крепость любви.

Ода III.27 адресована Галатее, собирающейся плыть на корабле через Адриатическое море. Гораций желает ей доброго пути, но тут же предупреждает, что следует беречься грядущей бури. Затем поэт пересказывает греческий миф о похищении Зевсом царевны Европы. Достигнув на быке острова Крит, Европа корит себя за малодушие и готова искупить вину даже путем самоистязаний, но ее успокаивает богиня Венера, рассказывая об истинном значении произошедшего и о том, что ее именем вскоре назовут часть света.

Обращаясь в оде III.28 к гетере Лиде, Гораций призывает ее устроить в Нептунов день (праздник Нептуналии, 23 июля) попойку и на ней восславить в песнях благих богов.

Ода III.29 является одной из самых известных. Она написана между 27 и 24 годами до н. э. и обращена к Меценату. Гораций приглашает своего друга погостить в его сабинском имении, где уже давно все приготовлено для их будущей пирушки: кувшин с легким вином, цветы роз и изысканное ореховое масло «на кудри». Поэт призывает Мецената не медлить и быстрее покинуть свой огромный дворец на Эсквилинском холме в Риме, «роскошь эту постылую», «чертог, достигший небесных туч». Богачам полезно менять уклад жизни, утверждает Гораций, поскольку скромная трапеза «под кровлей низкой» весьма благотворно влияет на их душевное здоровье. Наступают знойные летние дни, когда всякий пастух со стадом норовит укрыться в тенистом лесочке, где протекает холодный ручеек. Меценат же, «уставом города занятый и благом граждан», с головой погружен еще и в дела римской внешней политики, с тревогой пытаясь выяснить, «что нам готовят серы, бактры, / Киру покорные встарь, и скифы». Однако Гораций считает, что все эти заботы Мецената излишни, поскольку боги мудро скрыли от смертных их будущее («Но мудро боги скрыли грядущее / От нас глубоким мраком»). В силу этого нужно заниматься только теми проблемами, которые можно решить сегодня, а все остальное, непредсказуемое и неподвластное людям, отставить в сторону. Поэт приводит в пример реку Тибр, которая сейчас мирно катит свои волны к морю, а уже завтра, разлившись, может начать вырывать с корнями огромные деревья и смывать окрестные дома и скот. Лишь тот человек счастлив, продолжает Гораций, кто ценит каждый прожитый им день, поскольку даже Юпитер уже не сможет отнять то, «что время быстрое умчало». Фортуна имеет жестокий нрав, непостоянна и капризна, но если богиня счастья будет пребывать с ним, он будет благодарен ей, если же она покинет его, то он будет рад и бедности. Ведь плывя по бушующему морю (жизни?), ему не нужно, подобно купцу, униженно молить богов о спасении его драгоценных товаров. Напротив, он спокойно сядет в свой хрупкий двухвесельный челн и, доверившись близнецам-Диоскурам и попутному ветру, отважно понесется по волнам.

Ода III.30, известная ныне как «Памятник», написана в 23 году до н. э. и является своеобразным эпилогом к трем книгам «Од», изданным в том же году. Эта ода считается самым знаменитым произведением поэта. В ней Гораций утверждает, что создал памятник, «бронзы литой прочней, царственных пирамид выше поднявшийся», неподвластный ни природным стихиям, ни времени. Под этим памятником, очевидно, следует понимать три книги од, которые, по мысли поэта, принесут ему бессмертие: «Нет, не весь я умру, лучшая часть меня / Избежит похорон…». Горация будут восхвалять везде и всегда, до тех самых пор, пока существует Римское государство: «…доколь по Капитолию / Жрец верховный ведет деву безмолвную» (известно, что каждый год верховный понтифик в сопровождении старшей весталки, давшей обет молчания, поднимался на Капитолий, чтобы вознести Юпитеру молитвы о процветании Рима). Возвысившийся из ничтожества уроженец Апулии, он первым «приобщил песню Эолии / К италийским стихам», то есть переложил на италийский лад ту древнюю греческую лирику, которую создали выдающиеся поэты Алкей и Сапфо — эолийцы по происхождению. За это благосклонная муза Мельпомена по праву должна увенчать поэта высшей наградой — победным венком из дельфийского лавра.

По мнению ученых, после выхода в свет первых трех книг «Од» Гораций планировал бросить поэзию, о чем и свидетельствует знаменитый «Памятник», в котором он подводит итоги своего творчества. Однако судьба распорядилась иначе.

Глава одиннадцатая. Сабинская вилла

В 33 году до н. э. Меценат пожаловал Горацию сельскую усадьбу (виллу) в Сабинских горах[786]. Хотя по меркам того времени вилла была довольно скромной, поэт был бесконечно благодарен за этот подарок — предел его мечтаний:

Вот в чем желания были мои: необширное поле,

Садик, от дома вблизи непрерывно текущий источник,

К этому лес небольшой! И лучше, и больше послали

Боги бессмертные мне; не тревожу их просьбою боле,

Кроме того, чтобы эти дары мне оставил Меркурий[787].

На этой вилле Гораций укрывался от суеты и шума столицы, а также предавался литературным занятиям. В столице сочинять стихи было очень трудно и неудобно, о чем писал и сам поэт:

Кроме того, неужели, по-твоему, можно поэмы

В Риме писать среди стольких тревог и таких затруднений?

Тот поручиться зовет, тот выслушать стихотворенье,

Бросив дела все; больной тот лежит на холме Квиринальском,

Тот на краю Авентина, — а нужно проведать обоих!

Видишь, какие концы? И здоровому впору! «Однако

Улицы чистые там, и нет помех размышленью».

Тут поставщик, горячась, и погонщиков гонит, и мулов

То поднимает, крутясь, тут ворот бревно или камень;

Вьется средь грузных телег похоронное шествие мрачно;

Мчится там бешеный пес, там свинья вся в грязи пробегает, —

Вот и шагай, и слагай про себя сладкозвучные песни.

Любит поэтов весь хор сени рощ, городов избегает;

Вакха любимцы они, и в тени любят сном наслаждаться…[788]

Творческие люди Рима очень часто уединялись на своих виллах, где могли отдохнуть от городской суеты, о чем позднее напишет Плиний Младший: «Так бывает со мной, когда я в своем Лаврентийском поместье что-то читаю или пишу, или даже уделяю время на уход за телом: оно ведь поддерживает душу. Я и не слушаю, и не говорю того, в чем пришлось бы потом каяться; никто у меня никого не злословит; никого я не браню, разве что себя за плохую работу; ни надежда, ни страх меня не тревожит, никакие слухи не беспокоят; я разговариваю только с собой и с книжками. О правильная, чистая жизнь, о сладостный честный досуг, который прекраснее всякого дела! Море, берег, настоящий уединенный храм муз, сколько вы мне открыли, сколько продиктовали!»[789]

Гораций очень любил жить в деревенской глуши и поэтому довольно много времени проводил на своей сабинской вилле[790]. Находясь в Риме, он с ностальгией восклицает:

— О, когда ж я увижу поля! И когда же смогу я

То над писаньями древних, то в сладкой дремоте и в лени

Вновь наслаждаться блаженным забвением жизни тревожной![791]

Живя в деревне, поэт вставал очень рано, еще до восхода солнца, и тут же требовал «перо, и бумагу, и ларчик»[792]. Мир вокруг казался ему удивительно умиротворенным:

Если нам следует жить, согласуя желанья с природой,

Если, чтоб выстроить дом, нам нужен удобный участок,

Знаешь ли место еще ты, пригодней деревни блаженной?

Где есть зимы теплей? Где ветер приятней смягчает

Ярость созвездия Пса и Льва разъяренного скоки,

Только начнут уязвлять его солнца палящие стрелы?

Где прерываются сны заботой завистливой реже?

Пахнет трава иль блестит хуже камешков, что ли, ливийских?

Разве вода, что рвется прорвать свинцовые трубы,

Чище воды, что в ручьях торопливо сбегает с журчаньем?[793]

Гораций довольно часто упоминает в своих произведениях сабинскую усадьбу, благодаря чему можно составить определенное представление о ее местоположении. Горы, нависавшие над долиной, в которой она располагалась, создавали очень благоприятный климат с умеренной температурой и защищали от морозных ветров зимой и палящего зноя летом:

Квинтий, добрейший, чтоб ты не спрашивал, чем же именье

Кормит владельца, меня — поля богатят иль оливки,

Яблоки или луга, иль обвитые лозами вязы —

Я положенье и вид тебе опишу поподробней.

Горы сплошные почти — их долина тенистая делит,

Так что солнце, всходя, правый склон озаряет, а левый

Кроет пылающей мглой, в колеснице бегущей спускаясь.

Климат одобрил бы ты! А что, коль терновник и вишня

Ягод румяных дадут торовато, дубы же и вязы

Тешить обильем плодов будут скот, а хозяина — тенью?

Скажешь, что это Тарент, приближенный сюда, зеленеет!

Есть и ручей, что — реке дать имя достойный — струится,

Хладный и чистый; ничуть не уступит фракийскому Гебру:

Он для больной головы полезен, равно — для желудка…[794]

Благодаря сведениям, сохранившимся в стихотворениях Горация, исследователям удалось определить точное место, где некогда находилась вилла поэта. Вот как описывал путь к ней известный русский ученый И. М. Гревс (1860–1941), некогда посетивший те места: «Дорога из Рима в Сабинское владение Горация шла сначала по Via Tiburtina, и первым крупным поселением, встречавшимся на пути, был именно древний город Тибур, построенный на одном из последних холмов Сабинских гор при знаменитом водопаде реки Анио. Миновав этот город, надо было продолжать путь к северо-востоку, перебравшись через Анио, вдоль правого берега этой реки вверх уже в Сабинской земле по Via Valeria, составлявшей продолжение Тибуртинской дороги и соединявшей вместе с нею Рим с Гадриею. Здесь после девяти миль пути расположено было большое местечко Вария (Vicus Varia). Затем приходилось покинуть большую дорогу, свернуть влево и, углубляясь в горы, направляться вверх по долине речки Дигенции (Digentia), притока Анио, следуя по правому ее берегу, мимо господствующей над противоположным берегом деревни Манделы (Mandela). Наконец, еще дальше проезжали, подымаясь все выше, около храма богини Вакуны, и здесь на расстоянии не больше одной мили впереди за горным ручьем, впадающим в Дигенцию, высоко над долиною у подножья горы Lucretilis стоял, по всей вероятности, деревенский дом Горация, а кругом расстилалась его земля»[795].

Итак, вилла поэта располагалась в Сабинских горах, примерно в тридцати милях (40–50 километров) к северо-востоку от Рима, в уединенной долине, лежащей между двумя горными хребтами. По дну долины протекала речка Дигенция (современная Личенца); неподалеку находились селения Вария (современный Виковаро) и Мандела (современная Бардела), а также храм древней сабинской богини Вакуны (современное селение Рокка-Джоване). Вилла лежала у подножия лесистой горы Лукретил (ныне Монте-Дженнаро), а рядом высилась поросшая соснами Устика (ныне Рустика)[796]. Близ усадьбы протекал полноводный горный ручей, а также рос лес, несколько югеров которого принадлежали поэту[797].

Самые масштабные раскопки виллы Горация проводились в начале ХХ века. Археологи открыли фундаменты усадьбы, квадрипортика с большим бассейном и банного комплекса. В ходе раскопок были обнаружены напольные черно-белые геометрические мозаики, обломки мраморной облицовки стен, остатки системы водоснабжения, архитектурные терракоты и предметы быта, а также фрагменты настенных фресок с изображением мифологических персонажей и сцен сельского пира.

Резиденция Горация занимала площадь около 110 х 70 метров и была, очевидно, двухэтажной. С юга к ней примыкал большой двор с плоским садом (ксистом) и бассейном, окруженный по периметру квадрипортиком. Последний был соединен с резиденцией верандой, а на противоположной стороне имел особый выход в лесопарк, обступавший виллу. Вдоль северной стороны дома и квадрипортика тянулся большой банный комплекс. Неподалеку от виллы до сих пор струится источник, описанный Горацием.

На рубеже XX и XXI веков были проведены новые археологические исследования, в результате которых стало ясно, что вилла после смерти Горация была серьезно перестроена и свой нынешний облик обрела лишь во второй половине I века н. э. Ко времени же Горация относятся только немногочисленные фрагменты, не позволяющие, к сожалению, точно реконструировать первоначальную планировку усадьбы поэта. Более того, никаких документальных доказательств, что это действительно вилла Горация, до сих пор так и не найдено.

Виллы знатных римлян, предназначенные для летнего загородного отдыха, часто поражали своими размерами и роскошью. Места для них выбирали всегда очень тщательно. Обычно это были прохладные долины, склоны гор или живописные берега озер, рек или морей. Существовали и модные места, такие как Тибур или приморские Байи. Главный дом такой виллы обычно включал в себя множество помещений: атрии и таблины, триклинии и перистили, спальни и библиотеки, бани и кухни, различные комнаты для прислуги и помещения хозяйственного назначения. Вокруг дома, как правило, разбивался большой парк с беседками, гимнасиями, портиками, птичниками с экзотическими птицами, башнями для наблюдений и прочими сооружениями для развлечений хозяина. На территории виллы нередко рыли каналы и пруды, а также большие бассейны, использовавшиеся для купания или служившие садками для различных видов рыб. Сооружали многочисленные фонтаны и живописные водные каскады, украшая их статуями из бронзы или мрамора. Устраивали длинные аллеи для прогулок, балюстрады и замысловатые дорожки. Подробные описания подобных загородных вилл сохранились в письмах Плиния Младшего, жившего, правда, много позже Горация[798].

Однако большие и роскошные виллы встречались нечасто. Преобладали в основном поместья среднего размера, обслуживаемые рабским трудом и ориентированные на производство сельскохозяйственной продукции (товарные рабовладельческие виллы). Благодаря этому на столе хозяина всегда были свежие овощи, фрукты, маслины, хлеб, вино, масло, мясо и молоко. Излишки продуктов, произведенных на вилле, вывозились на продажу в ближайший городок и с выгодой там реализовывались на местном рынке. Получив во владение такую сельскохозяйственную виллу, Гораций действительно мог больше не беспокоиться о своем будущем.

Установить, что представляли собой италийские сельскохозяйственные виллы, во многом помогли археологические раскопки близ города Помпеи, погибшего в августе 79 года н. э. в результате извержения Везувия, а также данные античных авторов. Обычно сельская усадьба состояла из трех частей, из которых первая (villa urbana) отводилась владельцу и включала парадные комнаты, зимние и летние спальни, столовые, а также баню. Здесь хозяин отдыхал, занимался делами, принимал родственников и гостей. Вторая часть (villa rustica) являлась хозяйственной и включала помещения для рабов (каморки, кухня, баня, эргастул), скота (хлев, овчарня, свинарник, конюшня, птичник) и инвентаря. Третья часть (villa fructuaria) включала помещения для хранения урожая (погреба, кладовые, амбары, сеновалы) и его обработки (винодельня, маслодельня, сыроварня, пекарня). Кроме того, в состав виллы обычно входили задний двор, ток, пасека, фруктовый сад, маслинник (оливковый сад), огород, виноградник, хлебное поле, пруд, луг, ивняк[799]. Границы виллы, как правило, были четко зафиксированы на местности либо невысоким каменным забором, либо рядами густо посаженных деревьев или кустарников, либо специальными межевыми знаками[800].

Все помещения усадьбы (и жилые, и хозяйственные) строились в основном из камня (иногда из щебня на известковом растворе или сырцового кирпича) и теснились вокруг прямоугольного двора, имевшего единственный въезд. Крыши были черепичные[801]. Над всеми строениями часто имелся специальный портик (широкий навес на столбах), служивший защитой от жгучего южного солнца и проливного дождя. Во дворе обязательно были колодец или бассейн для дождевой воды, очаг для приготовления пищи и большой стол.

По словам Горация, хозяйский дом его сабинской виллы был довольно скромным, однако в нем все же имелась серебряная посуда[802]. Известно также, что для благоустройства имения поэту пришлось проводить кое-какие земляные и строительные работы[803].

Довольно обстоятельно описывает планировку идеальной усадьбы автор трактата «Сельское хозяйство» Варрон: «Хозяин должен приложить всяческое старание к тому, чтобы поставить усадьбу у подошвы лесистой горы, где имеются обширные пастбища, причем так, чтобы она была открыта самым здоровым ветрам, которые дуют в этой области. Лучше всего поставить ее на равноденственный восток, потому что тогда летом она окажется в тени, а зимой на солнце. Если ты вынужден строиться у реки, то, смотри, не ставь усадьбу лицом к ней: зимой будет чрезвычайно холодно, а летом нездорово… Хозяйственные службы в усадьбе надо устраивать так: стойла для волов ставить там, где зимой будет теплее; урожай вина и масла хранить в погребах, устроенных на земле; также устроить место для посуды под вино и масло; всё сухое, например, сено и бобы, складывать на чердак. Надо позаботиться, чтобы у рабов было место, где они могут находиться и где всего удобнее отдохнуть и прийти в себя, устав от работы, от холода или зноя. Комната вилика (управляющего виллой. — М. Б.) должна находиться совсем рядом с воротами (особенно если нет привратника), чтобы он знал, кто ночью входит или выходит и с какой ношей. Особенно следует проследить за тем, чтобы к его комнате поближе была кухня, где зимой в предрассветное время выполняют кое-какие работы, готовят пищу и едят. Нужно также устроить во дворе достаточно большое крытое помещение для телег и всех прочих орудий, которые портятся от дождя. Если они находятся под замком в огороженном месте, но под открытым небом, то вор им, конечно, не страшен, но от непогоды они не защищены. В большом имении удобнее иметь два двора: в одном должен находиться четырехугольный бассейн для дождевой воды, а если есть ручей, то можно при желании устроить в середине двора между колоннами, стоящими на платформе, прудок. Волы, придя летом с поля, здесь пьют и здесь купаются, так же, как гуси, свиньи и поросята, вернувшиеся с пастбища. Во внешнем дворе нужен бассейн, где вымачивают люпин и вообще всё, что перед употреблением лучше положить в воду»[804].

Очень важно было иметь доступ к хорошей воде, необходимой для питья и хозяйственных нужд. Как писал автор трактата «Сельское хозяйство» Колумелла, «неиссякаемый источник должен находиться в самой усадьбе или же следует провести из него воду; по соседству быть лесной порубке и пастбищу. Если проточной воды нет, надо по соседству поискать колодец, неглубокий и с водой не горькой и не соленой. Если же не окажется и его и надежды на текучую воду мало, тогда надо устроить большие цистерны для людей и пруды для скота. Для здоровья нет лучше дождевой воды, но она особенно хороша, если проведена по глиняным трубам в закрытую цистерну»[805]. Горацию в этом отношении очень повезло, поскольку рядом с его усадьбой имелся богатый водой источник, дававший начало горному ручью[806].

Сельские виллы отличались друг от друга не только хозяйственной направленностью, но и размером. Учеными установлено, что размеры среднего сельскохозяйственного поместья (товарной рабовладельческой виллы) колебались в пределах 100–500 югеров (около 25–125 гектаров), причем преобладали в основном поместья в 200–300 югеров (50–75 гектаров). По мнению ученых, территория усадьбы Горация составляла около 300–400 югеров, то есть она была даже несколько больше среднего.

Древнеримский ученый Катон Старший в своем трактате «Земледелие» так описывает идеальную виллу: «Если ты меня спросишь, какое имение самое лучшее, то я скажу так: сто югеров с самой разнообразной почвой, в самом лучшем месте: во-первых, с виноградником, если вино хорошее и если вина много; во-вторых, с поливным огородом; в-третьих, с ивняком; в-четвертых, с масличным садом; в пятых, с лугом; в-шестых, с хлебной нивой; в-седьмых, с лесом, где можно резать листья на корм скоту; в-восьмых, с виноградником, где лозы вьются по деревьям; в-девятых, лес с деревьями, дающими желуди»[807]. Его дополняет Колумелла: «Если судьба услышит наши пожелания, то мы получим имение в здоровом климате, с плодородной почвой, расположенное частью на равнине, частью на холмах, мягко спускающихся к востоку или к югу, то годных для обработки, то лесистых и диких, неподалеку от моря или от судоходной реки, по которой можно и отправить урожай, и привезти товары. Равнина с лугами, нивами, лозняком и зарослями тростника пусть прилегает к строениям. Холмы, на которых нет деревьев, будут засеяны, хотя хлеба лучше идут на жирных и в меру сухих равнинах, чем на крутизнах. Поэтому для хлебных полей на высотах следует отводить места ровные, с очень мягкой покатостью, больше всего напоминающие равнину. Другие холмы пусть оденутся маслинниками, виноградниками и теми насаждениями, которые дадут для них в будущем подпорки; пусть доставляют лесной материал и камень на случай, если придется строиться, и предоставят пастбища для скота; пусть ручьи сбегают по ним на луга, в огороды и лозняки, пусть бьют ключи в усадьбе. Пусть имеются стада крупного рогатого скота и прочих животных, пасущихся по полям и в кустарниковых зарослях. Такое расположение, желанное для нас, найти трудно, и редко кому удается приобрести такое имение…»[808]. Для удобного подъезда и вывоза продукции в город нужна была и хорошая дорога поблизости.

При наличии на вилле какой-либо основной отрасли производства (такими были виноделие, маслоделие, хлебопашество, овощеводство, плодоводство, скотоводство, птицеводство, выпечка хлеба, засолка мяса, изготовление шерсти), ориентированной на соседний местный рынок, хозяева всегда старались сохранить другие отрасли, что позволяло им снабжать себя и своих рабов собственными продуктами питания. Поэтому римская вилла, по сути, была автономной многоотраслевой сельскохозяйственной единицей (с преобладанием одной-двух отраслей, ориентированных на рынок) и почти всем обеспечивала себя сама. Лишь недостающие или пришедшие в негодность орудия труда, а также одежду и посуду приходилось покупать в городе. Катон советовал: «В Риме покупай туники, тоги, плащи, лоскутные одеяла и деревянные башмаки; в Калах и Минтурнах: накидки, железные инструменты — серпы, лопаты, кирки, топоры и наборную упряжь; в Венафре — лопаты; в Суэссе и в Лукании: телеги; молотильные доски — в Альбе и в Риме; долии, чаны, черепицу — из Венафра. Плуги для сильной земли хороши римские; для рыхлой — кампанские; наилучшие ярма — римские; наилучший лемех — съемный. Трапеты — в Помпеях, в Ноле, под стеной Руфра; ключи с запорами — в Риме; ведра, полуамфоры для масла, кувшины для воды, винные полуамфоры и прочую медную посуду — в Капуе и в Ноле»[809]. Но уже Варрон предостерегал от лишних трат: «Не надо покупать того, что могут сделать свои же люди и из материала, который растет в имении, то есть того, что делается из прутьев и дерева, — коробов, корзинок, трибул, веялок, грабель, а также того, что плетут из конопли, льна, ситника, пальмовых листьев и камыша, например, канатов, веревок, матов»[810].

О многоотраслевом характере виллы хорошо сказал Варрон: «Одни расчеты и познания у земледельца, другие у пастуха; земледелец ухаживает за землей, чтобы она рождала ему плоды, пастух думает о приплоде от скота. Оба они, однако, тесно связаны между собой, потому что хозяину имения в большинстве случаев выгоднее пасти в имении собственный скот, чем продавать корма; без навоза в земледелии не обойтись, а скот как раз и дает его. Потому владелец поместья должен заниматься обеими отраслями: и земледелием, и скотоводством, и даже разведением домашней птицы, дичи и рыбы, так как от птичников, парков и рыбных прудов можно получать доходы немалые»[811].

Продукция основной отрасли производства виллы, предназначенная для продажи (например, вино или оливковое масло), либо изготовлялась на вилле и самостоятельно вывозилась хозяевами на соседний рынок, либо изготовлялась и тут же на вилле продавалась местному скупщику, либо весь урожай на корню просто продавался скупщику, уже самостоятельно изготовлявшему из него продукцию для рынка.

Основными производителями в италийском сельском хозяйстве являлись рабы. Источниками постоянного пополнения их числа были войны, иностранный импорт, естественное воспроизводство, в какой-то мере долговая кабала и продажа бедняками своих или брошенных детей. Во многих италийских городах и, конечно, в Риме существовали специальные места, где рабов продавали с аукциона. Квалифицированные и красивые рабы стоили намного дороже, чем ничем не примечательные и необученные; на цену сильно влиял и возраст.

Рабы, постоянно проживавшие на вилле и обслуживавшие ее, а также обеспечивавшие весь цикл производства сельскохозяйственной продукции, назывались familia rustica. Как писал Варрон, «есть орудия говорящие, бессловесные и немые. К говорящим относятся рабы, к бессловесным — волы, к немым — телеги»[812]. Вся жизнь рабов проходила в постоянной работе, без праздников и выходных дней. Катон советовал: «В непогоду, когда работать в поле нельзя, выноси навоз в навозную кучу. Хорошо вычисти хлев, овчарню, двор, усадьбу… В дождь поищи, что можно сделать в усадьбе. Чтобы люди не заленились, наводи чистоту». И в другом месте: «Если стояла дождливая погода, то вот работы, которые можно делать и в ливень: мыть долии и осмаливать их, прибирать усадьбу, переносить хлеб, выносить навоз наружу, устраивать навозную кучу, очищать зерно, починять веревки, плести новые; рабам надлежало в это же время заняться починкой своих одеял и плащей. По праздникам можно было чистить старые канавы, прокладывать общественную дорогу, вырезать колючие кусты, вскапывать огород, обкашивать луга, резать веники, вырывать колючую траву, обталкивать полбу, наводить чистоту»[813].

Считается, что общее количество рабов, трудившихся на средней по размеру вилле, было небольшим — от 13–16 до 30 и более человек[814]. В период сбора урожая, когда требовалось много рабочих рук, хозяева предпочитали нанимать сезонных рабочих из числа свободных бедных крестьян[815]. Это позволяло значительно экономить и не держать на вилле лишние рты. Возраст сельских рабов колебался от 16 до 30 лет. Раб старше тридцати считался «старым», выработавшим свой ресурс, поэтому от него избавлялись, либо продавая за бесценок, либо отпуская на волю.

В имении Горация, судя по его словам, трудилось восемь рабов[816]. Этого количества, по мнению Колумеллы, было достаточно, чтобы возделать поле величиной в 200 югеров[817]. Однако эти восемь невольников были только полевыми рабочими и явно не составляли весь персонал виллы. Общая численность сельских рабов Горация, к сожалению, неизвестна. Вторую половину территории имения поэта (около 100 югеров) обрабатывали пять семей арендаторов-колонов, живших здесь же в небольших домах: «Есть целых пять очагов там семейных, / Пять хозяев-отцов, и в Варию все они ездят!»[818] Есть мнение, что колоны помогали рабам Горация во время сбора винограда и маслин, жатвы и сенокоса.

Работали рабы с раннего утра и до позднего вечера. Установлено, что в среднем их рабочий день составлял около 14–15 часов в сутки (в летнее время — 16–17 часов, а в зимнее время — 11–12 часов)[819]. Существовали специальные нормы дневной выработки как для хлебного поля, так и для маслинника и виноградника[820].

Зимой полевых работ было меньше, а темного времени суток — намного больше, но даже и в это время хозяева вилл старались чем-нибудь занять рабов, чтобы они не «обленились». В связи с этим Катон настоятельно советует: «Зимой до рассвета делай вот что. Из жердей, которые ты накануне убрал под крышу и которые уже обсохли, теши колья, круглые и четырехреберные; делай факелы, выноси навоз»[821]. Ему вторит Плиний Старший: «Остальные работы должны производиться, главным образом, по ночам, так как в это время ночи значительно длиннее дня, а именно: плетут корзинки, плетенки, короба, нарезают факелы, готовят колья. Днем полагается обтесать тридцать четырехгранных кольев и шестьдесят круглых, вечером, при огне — пять четырехгранных и десять круглых и столько же утром до света», и также следует «до света при огне оттачивать железные орудия, прилаживать к ним рукоятки, починять рассохшиеся бочки, шить попоны для овец и вычесывать их самих»[822].

Кроме того, существовала специализация, разделение труда среди рабов. Например, Катон упоминает вилика (управляющего), вилику (жену вилика), работников, пахарей, овчара, свинопаса, погонщика ослов, раба, следившего за ивняком[823]. Существовали и другие специальности рабов: старший пастух, смотритель, надсмотрщик, кладовщик, сторож, разнорабочий, жнец, косец, огородник, виноградарь, козопас, ветеринар, маслодел и другие.

Спали рабы в специальных каморках — небольших помещениях с голыми стенами и глинобитными полами, рассчитанных на два-три человека. Площадь этих каморок в среднем составляла шесть-восемь квадратных метров; зимой их освещало солнце, а летом наполняла освежающая прохлада. Всё убранство этих помещений состояло из убогих кроватей и нескольких тюфяков, одеял, подушек и глиняных сосудов[824]. Провинившихся рабов держали в колодках в специальном подвальном помещении — эргастуле. Колумелла писал, что «для рабов, которые ходят без цепей, лучше всего устроить комнатки на равноденственный юг; закованным же отвести очень здоровое подвальное помещение, освещенное множеством узеньких окошек, поднятых над землей так высоко, что до них нельзя дотянуться рукой»[825].

Считается, что пища рабского контингента сельскохозяйственной виллы и крестьян, проживавших в округе, как правило, была идентична по своему составу. Питались рабы в целом обильно, но однообразно и нерегулярно. Утром и днем они довольствовались лишь пресным пшеничным хлебом с приправой (это мог быть, например, сыр, чеснок, маринованные маслины, соленая рыба, пряные травы, сушеные смоквы). Хлеб, будучи основой рациона, выпекался самими рабами. Делали его из непросеянной пшеничной муки (с отрубями), что было не только выгодно из-за дешевизны и большого припека, но и полезно для здоровья. Рабы у Катона получали около полутора килограммов такого хлеба в день[826].

Часто к хлебу добавляли специальную закуску — моретум (moretum). Он представлял собой зеленую массу из мелко перетертых соленого сыра, чеснока и пряных трав, которую в процессе приготовления солили, смешивали с оливковым маслом, добавляли капельку уксуса, а затем намазывали на хлеб и ели. Это нехитрое блюдо было весьма популярно среди италийских крестьян[827].

Горячую пищу рабы получали только вечером. В состав как крестьянского, так и рабского рациона в основном входили густые похлебки или каши из бобов, чечевицы, гороха, люпина, полбы. Оливковое масло или сало, добавлявшееся в каши, служили важным источником жиров. Мясо крестьяне и рабы практически не видели, а если и ели его, то лишь по очень большим праздникам. Молочные продукты (молоко, творог и сыр) составляли в основном рацион крестьян, содержавших скот. Не менее важную роль в питании играли местные овощи (лук-порей, чеснок, капуста, свекла, репа, тыква-горлянка) и фрукты (смоквы, яблоки и груши, но только падалица), а также травы (кориандр, щавель, горчица, укроп, сельдерей, кресс-салат, рута, мята)[828]. В рацион также входили пшеница, ячмень, просо, могар.

Катон в своем «Земледелии» так описывает паек рабов: «Тем, кто работает в поле: зимой по 4 модия пшеницы, а летом по 4 ½; вилику, ключнице, смотрителю, овчару — по 3 модия. Колодникам зимой по 4 фунта хлеба; летом, как станут вскапывать виноградник, по 5 — до той самой поры, как появятся винные ягоды. Тогда опять вернись к 4 фунтам. Вино рабам. По окончании сбора винограда пусть они три месяца пьют ополоски (lora, вымоченные в воде виноградные выжимки. — М. Б.). <…> Всего вина на каждого человека в год 7 квадранталов. Колодникам прибавляй в соответствии с работой, какую они делают; если каждый из них в год выпьет по 10 квадранталов, это не слишком много. Приварок рабам. Заготовь впрок как можно больше палых маслин. Потом заготовь зрелых — таких, откуда можно получить совсем мало масла. Береги их, чтобы они тянулись как можно дольше. Когда маслины будут съедены, давай острый рыбный рассол и уксусу. Масла давай на месяц каждому по секстарию; модия соли хватит каждому на год»[829]. 4 модия ежемесячно зимой (три месяца) — это около 26 килограммов зерна, 4 ½ модия — около 30 килограммов зерна, 3 модия — около 20 килограммов; 4 фунта печеного хлеба — это менее 1 ½ килограмма. Квадрантал же равен одной амфоре — 26,26 литра, а секстарий составляет всего 0,547 литра[830].

Вечером рабы принимали горячую пищу на большой кухне, которая имелась на каждой вилле и служила, помимо всего прочего, еще и местом для работы долгими зимними вечерами и в предрассветное время зимой[831]. Именно здесь они плели корзины для сбора урожая, вили веревки, делали факелы, обтесывали колья для виноградника. Колумелла советовал: «В сельской части нужно устроить большую и высокую кухню, чтобы балкам не угрожала опасность пожара, и чтобы рабам было там удобно во всякое время года»[832].

По праздникам рабы стирали одежду и мылись в специальной бане[833]. Одежда сельских рабов мало отличалась от одежды бедных крестьян. Она состояла из туники — длинной шерстяной рубахи с короткими рукавами — и плотного шерстяного плаща, защищавшего от непогоды. Шерстяная туника не только не стесняла движений при сельскохозяйственных работах, что было весьма важно, но и защищала от холода зимой и от жары летом. В плохую погоду поверх туники часто надевали плащ (sagum). Катон приводит следующий список одежды для рабов: «Туника, весом в 3 ½ фунта, и плащ — через год. Всякий раз, как будешь давать тунику или плащ, возьми сначала старую одежду на лоскутные одеяла. Хорошие деревянные башмаки следует давать через год»[834].

Существовала также особая одежда для работы в непогоду, о которой упоминает Колумелла: рабы «должны быть тщательно защищены от ветра, от холода и от дождя: от всего этого охранят кожухи с рукавами, накидки, сшитые из лоскутьев, и плащи с капюшонами. При такой одежде в самый ненастный день можно что-нибудь делать под открытым небом»[835]. Изношенная и пришедшая в негодность одежда шла на тряпки или же на изготовление прославленных лоскутных одеял.

Сельскохозяйственные работы требовали постоянного контакта с землей, водой, навозом, золой, а шерсть при частой стирке быстро изнашивалась, поэтому очевидно, что рабы, как и крестьяне, работали в теплое время в основном голышом[836].

Хозяева относились к сельским рабам по-разному. Одни за малейший проступок били рабов, пороли розгами или плетьми, заковывали в колодки или кандалы, сажали в эргастул. За серьезную провинность сельского раба могли продать в гладиаторскую школу, отправить в каменоломни, на мельницу или даже безнаказанно убить. Другие, как, например, Колумелла, напротив, всячески заботились о своих рабах: «С сельскими рабами, которые хорошо себя вели, я чаще, чем с городскими, дружески заговариваю; понимая, что этой хозяйской ласковостью облегчается их постоянный труд, я иногда даже шучу с ними и больше позволяю им самим шутить. Я часто делаю вид, будто совещаюсь с более опытными о каких-нибудь новых работах: таким образом я узнаю способности каждого и степень его сообразительности. Я вижу, что они охотнее берутся за то дело, о котором, как они думают, с ними совещались и которое предпринято с их совета». По мнению Колумеллы, хозяин должен быть особенно внимателен к закованным рабам, сидящим в эргастуле, «и должен следить, не обижают ли их с одеждой и с прочими выдачами: у них больше начальства — и вилики, и надзиратели за работой, и смотрители за эргастулом, — поэтому и обидам могут они подвергаться больше, а кроме того, эти люди страшнее, если их раздражить свирепостью или жадностью. Поэтому хороший хозяин расспросит и у них самих, и у тех рабов, которые ходят без цепей и которым можно больше доверять, получают ли они все, что им причитается по их положению; он сам попробует, хороши ли у них хлеб и питье, осмотрит их одежду, ручные колодки, обувь. Он часто предоставит им возможность жаловаться на тех, кто их обижает жестокостью или возводит напраслину. Мы, случалось, и освобождали по справедливым жалобам, и наказывали тех, кто мутит рабов, кто клевещет на своих надсмотрщиков, но людей работающих и старательных, наоборот, награждали»[837]. Даже суровый Катон всячески подчеркивал, что рабы не должны страдать, испытывать холод и голод[838].

Однако тяжелая и изматывающая работа под открытым небом в любую погоду, являвшаяся основной причиной повышенной усталости организма, а также плохое качество пищи, питание всухомятку, отсутствие нормальных завтраков и обедов неизбежно приводили к частой заболеваемости (травмы, простуды, проблемы с желудочно-кишечным трактом). Занемогших рабов отправляли в специальное помещение, приставляли к ним врача (тоже раба) и освобождали от работ на время лечения. Катон сокращал таким рабам паек или вообще продавал их. Колумелла же, напротив, считал, что к заболевшим надо относиться с большим вниманием[839]. Если больных рабов не удавалось вылечить подручными средствами, от них избавлялись при первой же возможности.

Управляющим виллой являлся вилик. По мнению Варрона, «его имя происходит от слова „villa“, потому что он свозит в усадьбу урожай и он же вывозит его на продажу»[840]. По своему социальному положению вилик был рабом, но рабом сведущим и умным, способности которого замечал хозяин и доверял ему столь важную работу. Катон в своем трактате рисует такой портрет идеального вилика: «Он должен завести хороший порядок, соблюдать праздники; чужого в руки не брать; свое охранять тщательно. Он разбирает споры рабов; если кто в чем провинился, он хорошенько наказывает виноватого, смотря по поступку. Рабам не должно быть плохо: они не должны мерзнуть и голодать. У вилика они всегда в работе: так он их легче удержит от дурного и от воровства. Если вилик не захочет, чтобы рабы вели себя плохо, они себя плохо вести не будут. Если же он это будет терпеть, хозяин не должен оставлять этого безнаказанным. За заслугу он благодарит, чтобы и остальным хотелось вести себя правильно. Вилик не должен слоняться без дела; он всегда трезв и никуда не ходит на обед. Рабы у него в работе; он следит за тем, чтобы удалось то, что приказал хозяин. Пусть он не считает себя умнее хозяина. Друзей хозяина он считает друзьями себе; слушается того, кому приказано. Жертвоприношения он совершает только в Компиталии, на перекрестке или на очаге. Без приказа хозяина он никому не поверит в долг; что поверил хозяин, то он истребует. Семян для посева, съестных припасов, полбы, вина и масла он никому не одолжит. У него есть два-три хозяйства, где он может попросить, что ему нужно, и которым он сам дает в долг, — но больше никого. Он часто отчитывается перед хозяином. Работника, нанятого за деньги или за долю в урожае, он не задержит дольше одного дня. Он не смеет ничего купить без ведома хозяина и не смеет ничего скрывать от хозяина. Паразита он не держит. Он не смеет совещаться с гаруспиком, авгуром, предсказателем и халдеем. Он не обманывает нивы (то есть не крадет посевных семян — М. Б.): это к несчастью. Он постарается выучиться всякой сельской работе, и он будет часто работать — только не до усталости. Если он будет работать, он будет знать, что у рабов на уме, и они будут покладистее в работе. Если он будет так делать, ему не захочется слоняться без дела; он будет здоровее и будет лучше спать. Он первым встанет с постели и последним ляжет в постель. Сначала посмотрит, заперта ли усадьба, лежит ли каждый на своем месте и задан ли корм животным»[841]. По мнению Колумеллы, хороший вилик — это «человек среднего возраста и крепкого здоровья, сведущий в сельских работах или по крайней мере весьма озабоченный тем, чтобы поскорее их изучить»[842].

Тем не менее, в силу отсутствия постоянного надзора вилик нередко злоупотреблял своим положением. Он мог отлучаться в гости к приятелям, шататься по кабакам и харчевням, пьянствовать, увлекаться охотой без спроса хозяина, спать допоздна, заниматься чревоугодием за счет хозяйских продуктов, безнаказанно унижать и бить своих собратьев по рабству, воровать хозяйский урожай и тайно продавать его скупщикам ради собственной выгоды, распоряжаться хозяйскими деньгами, отдавая их в рост. В ряде случаев всё это приводило к разорению виллы, поэтому многие античные авторы настоятельно советовали хозяевам внимательно относиться к выбору претендента на роль вилика.

В усадьбе Горация во главе рабов тоже стоял вилик («староста рощ и полей»), которому поэт даже адресовал одно из своих стихотворных посланий (I.14). Этот раб, бывший некогда простым слугой в городском доме поэта, очень желал попасть в сельское имение. Гораций внял его просьбам и даже назначил виликом. Однако, попав в усадьбу и столкнувшись с трудностями сельской жизни, раб стал мечтать «о Городе, зрелищах, банях», то есть о прежней беззаботной жизни в столице:

…Для тебя привлекательны в Риме

Сытный трактир и вертеп; и сердишься ты, что наш угол

Перец и ладан скорей принесет нам, чем гроздь винограда;

Нет и харчевни вблизи, что тебе бы вино доставляла,

Нет и блудницы, чтоб мог ты скакать под звук ее флейты,

Землю топча тяжело; да при всем этом ты еще пашешь

Поле, что очень давно не видало кирки; за быком ты

Ходишь и кормишь его листвою, состриженной с веток;

Дела лентяю придаст и ручей, когда ливень прольется:

Трудно поток отвести от лугов, озаряемых солнцем[843].

Вилик Горация оказался довольно ленивым и безынициативным человеком, отчего хозяйство на вилле, очевидно, велось довольно плохо. Поэту явно не повезло с управляющим.

Обычно семей у рабов не было, лишь вилик обладал привилегией иметь жену — вилику. Исключение также делалось для других «рабских начальников» и пастухов, перегонявших стада на дальние расстояния. Вилика (или ключница) играла значительную роль в хозяйственной жизни усадьбы. Катон перечисляет основные ее обязанности в виде совета вилику: «Позаботься, чтобы ключница выполняла свои обязанности. Если хозяин дал ее тебе в жены, будь ею доволен. Сделай так, чтобы она боялась тебя. Она не должна быть распущенной. С соседками и прочими женщинами она не водится: в дом к ним не ходит и у себя их не принимает; не бывает на обедах и не слоняется без дела. Без приказа хозяина или хозяйки она не приносит жертв и никому не поручает приносить их за нее. Она должна знать, что хозяин приносит жертвы за всех рабов. Она опрятна; усадьба у нее выметена и опрятна; очаг она ежедневно перед тем как лечь, чисто обметает. В календы, иды и ноны, и когда придет праздник, она возлагает на очаг венок и в эти же самые дни приносит домашнему лару жертву по средствам. Она варит пищу тебе и рабам. У нее много кур и яиц»[844]. Кроме того, вилика помогала своему мужу в надзоре над рабами.

О наличии вилики в имении Горация ничего не известно, хотя, возможно, ею была упомянутая в оде III.23 Фидила. Тем не менее поэт сообщает о молодых рабынях и юных слугах (их детях?), ведущих подготовку к праздничному пиру в его усадьбе: «Все рабы у дел, и мелькают быстро / Там и сям, спеша, все служанки (puellae), слуги (pueris)…»[845]. В другом месте Гораций пишет о своих сельских рабах, угощающихся остатками хозяйского застолья: «Под кровом домашним моим и трапезы остатки / Весело сносят рабы и потом меж собою пируют»[846]. Некоторые ученые предполагают, что жившие на вилле поэта девушки-рабыни могли заниматься обработкой шерсти, прядением и ткачеством.

Даже имея первоклассных вилика и вилику, на которых можно было положиться, хороший хозяин, тем не менее, старался почаще приезжать на виллу, а то и постоянно жить на ней. Катон настоятельно советовал: «Хозяин, приехав в усадьбу и помолившись домашнему лару, должен обойти поместье, если можно, в тот же самый день, а если не в тот же самый день, то на следующий. Когда он увидел, как поместье обработано, какие работы сделаны и какие не сделаны, он должен на следующий день позвать вилика и спросить, что из работ сделано, что остается; выполнены ли работы достаточно своевременно, может ли он выполнить остальные, а также сколько получено вина, хлеба и всего прочего. Когда он это узнает, ему следует заняться расчетом уроков и дней. Если он не видит работы, а вилик говорит, что рабы сбежали, что они повинности исполняли, то когда он привел эти причины и множество других, — верни его к расчету работ и дневных уроков»[847].

Присутствие хозяина на вилле Колумелла сравнивал с пребыванием полководца при войске: «Ни прилежный труд и опытность вилика, ни наличие средств и желание их расходовать не имеют такой силы, как одно присутствие хозяина: если он не будет часто появляться на работах, то всё остановится, как в войске, где нет полководца. Я думаю, что это главным образом и имел в виду пуниец Магон (известный карфагенский агроном. — М. Б.), начавший свои писания с таких положений: „кто купил себе имение, пусть продает дом, чтобы не предпочесть городского жилья деревенскому; кому городское обиталище больше по сердцу, тому деревенское имение не нужно“»[848]. Он же учил: «Хозяин должен строиться в меру своих средств как можно лучше, чтобы охотнее и приезжать в деревню, и проводить там время с большим удовольствием»[849].

Оставлять виллу полностью на попечение вилика и сельских рабов вообще было небезопасно. Колумелла даже советовал: «В отдаленных же имениях, куда хозяину приезжать трудно, всякое хозяйство пойдет сноснее в руках свободных колонов, чем у рабов, особенно же хозяйство зерновое, которое колон не может разорить, как виноградные сады и виноградники, и которому приходится особенно плохо от рабов: они отдают волов на сторону, плохо кормят их и прочий скот, пашут небрежно, ставят в счет гораздо больше семян, чем на самом деле посеяли; за посевами ухаживают не так, чтобы они дали хороший урожай, а, снеся этот урожай на ток, они во время молотьбы еще уменьшают его своей небрежностью и воровством. Они и сами расхищают его, и не оберегают от других воров, и не ведут честного счета ссыпанному. Так и выходит, что ославливают чаще имение, а виноваты надзиратель и рабы. Поэтому такие поместья, куда, как я сказал, хозяин приезжать не будет, следует, по-моему, сдавать в аренду»[850]. Колоны-крестьяне, во-первых, должны были качественно обрабатывать землю, во-вторых, платить определенную денежную сумму за аренду участка, и в-третьих, нести некие оговоренные повинности (снабжать хозяина дровами и некоторыми продуктами).

Что же производилось в имении Горация? Италийское сельское хозяйство включало в себя несколько важнейших отраслей: полеводство, виноградарство, садоводство, маслиноводство, огородничество, скотоводство, птицеводство и пчеловодство. Их развитию способствовал благоприятный климат Италии, который в древности был несколько иным. Из-за большей влажности лето и часть весны в Южной Италии были менее жаркими и засушливыми, а осенью и зимой шли обильные дожди. Зима вообще была очень мягкой и без снега.

Самой важной отраслью сельского хозяйства было, пожалуй, полеводство. Сеяли зерновые (пшеницу, полбу, ячмень, просо), бобовые (чечевицу, горох, бобы, нут, фасоль, люпин) и кормовые культуры (вику, могар, «греческое сено», «мидийскую траву (люцерну)», овес, чину)[851]. Выращивали лен, из которого делали одежду, а также коноплю, спарт и ситник, употреблявшиеся для изготовления обуви и всевозможных веревок[852].

В имении Горация было достаточно плодородных полей, на которых можно было выращивать различные зерновые культуры[853]. Обработка поля начиналась с его удобрения ранней весной, для чего использовали навоз различных видов (козий, овечий, коровий, ослиный, конский, птичий), перегной, зеленое удобрение (стебли люпина, бобов, вики) и золу[854]. На каждой вилле обязательно имелась большая навозная куча. Чистить хлев и выносить оттуда навоз в кучу полагалось зимой на рассвете или в дождливые дни, чтобы удобрение не высохло[855]. Варрон считал, что «следует иметь две навозные кучи или одну, но разделенную пополам. На одной стороне лежит свежий навоз, на другой — старый, который вывозят в поле, так как перепревший лучше нового. Навоз в куче будет лучше, если его с боков и сверху защитить от солнца зелеными ветвями: нельзя, чтобы солнце высосало предварительно жижу, которой требует земля. Поэтому опытные хозяева, если могут, делают так, чтобы в кучу стекала вода (таким образом лучше всего сохраняется навозная жижа), а некоторые устраивают на ней отхожие места для рабов»[856]. Вывезенный на поле навоз разбрасывали и тут же припахивали.

За унавоживанием следовала весенняя пахота. В древней Италии пахали на волах, которых запрягали в одну упряжку. Ухаживали за волами специальные рабы-пахари[857]. Они должны были обладать определенными навыками ухода за животными, силой и сноровкой, поскольку пахать иногда приходилось землю, засаженную деревьями. Например, в виноградном саду или маслиннике принято было сажать пшеницу и прочие культуры. Основными орудиями пахоты были плуги и рала различных видов и конструкций[858]. Вот как описывает процесс пахоты Колумелла: «Пахарь должен идти по взрезанному полю и держать плуг попеременно: то наискось, то прямо, целиком погружая его в борозду и при этом нигде не оставляя ни пяди твердой, нетронутой земли. Эти обойденные места земледельцы называют огрехами. Когда волы подходят к дереву, их надо с силою придержать и замедлить их ход, чтобы лемех не налетел с размаху на корень и вол не свихнул себе шеи; чтобы он не стукнулся изо всех сил рогом о дерево, не ободрал бы ствол концом ярма и не обломал бы ветку. <…> Придя к повороту, пахарь сдвинет ярмо вперед и остановит волов, чтобы у них остыла шея: если ее часто не массировать, она быстро воспалится и по ней пойдут опухоли, а затем нарывы. Пусть пахарь работает топориком не меньше, чем плугом. Обломки стволов и верхние корни, оплетающие землю, засаженную деревьями и лозами, пусть он выдернет, ни одного не пропустив»[859].

По Варрону, обычно землю обрабатывали несколько раз: перед посевом — в апреле и июле, и после посева — в феврале-марте[860]. Конкретные сроки обработки зависели от климата, района, качества почвы, поверхности земли, наличия влаги и особенностей высеваемой культуры[861]. В процессе первой вспашки взрезали и переворачивали пласты земли, а во время второй тщательно рыхлили почву, разбивая крупные комья земли. По словам Варрона, «когда пашут в третий раз уже после посева, то про волов говорится, что они lirant, т. е. с помощью дощечек (отвалов. — М. Б.), добавленных к лемеху, одновременно и прикрывают посеянный хлеб, забирая его в гребни, и проводят бороздки, по которым стекает дождевая вода»[862]. В итоге на засеянном поле высокие земляные гребни перемежались глубокими бороздами, куда стекала лишняя вода и по которым можно было передвигаться работникам во время боронования мотыгами или прополки. Если почва была тощая, гребни не делали и сеяли просто в борозды.

Сельскохозяйственные культуры в древней Италии сеяли главным образом осенью, обычно начиная с конца сентября и примерно по ноябрь, а также весной. Поскольку посев яровых применяли не очень часто, озимый сев был основным[863]. Семена для посева брали самого высшего качества. Например, Вергилий приводит следующий полезный совет:

Видывал я: кое-кто семена готовит для сева,

Их селитрой сперва и отстоем маслин поливая,

Чтобы крупнее зерно в шелухе-обманщице было,

Чтобы на слабом огне поскорее оно разбухало.

Видел, что давний отбор, испытанный вящим стараньем,

Перерождается всё ж, коль людская рука ежегодно

Зерен крупнейших опять не повыберет[864].

Зимой, особенно в период со второй половины декабря по конец января, работы на полях почти не проводились. Днем рыли и чистили канавы, обрезали виноградные лозы, сажали деревья. Чтобы занять чем-нибудь своих рабов длинными зимними вечерами или перед рассветом, хозяева специально придумывали различные работы, о чем уже говорилось выше.

Ранней весной сельскохозяйственные работы возобновлялись. Уже в феврале-марте посевы следовало дважды обработать мотыгой, чтобы разбить образовавшуюся за зиму земляную корку и окучить, а в апреле-мае провести прополку и поливку[865]. Перед каждой работой, будь то пахота, посев, жатва, подрезка или корчевка деревьев и прочее, обязательно совершали жертвоприношения. Известно, что верховному богу Юпитеру, богу войны и сельского хозяйства Марсу, богу всякого начала Янусу, богине материнства и плодородия Юноне, богине урожая Церере преподносились пироги, лепешки, вино, свиньи, поросята, ягнята и телята[866].

Римляне почитали множество различных богов, бывших прежде покровителями италийских племен, включенных в состав Римского государства. Кроме того, чтились некоторые животные (волк, козел), камни, пещеры, водные источники, рощи и деревья (дуб, бук). Покровителями семьи и домашнего очага считались лары и пенаты.

Варрон особо выделял 12 главных богов-покровителей земледельцев: «Во-первых, Юпитера и Землю, тех, кто определил всем плодам земледелия находиться в земле под небом: потому их и называют великими родителями: Юпитер именуется отцом, Земля — матерью. Во-вторых, Солнце и Луну, по которым определяют время, когда что сеять и убирать. В-третьих, Цереру и Либера, потому что они подают самые необходимые для жизни плоды: от них приходит к нам из имения и пища и питье. В-четвертых, Робига и Флору, если они милостивы, то ржа не портит ни хлебов, ни деревьев, и они зацветают своевременно. Поэтому государством и установлены Робигу празднества Робигалий, а Флоре — Флоралий. Также чту я Минерву и Венеру: одна заботится о маслиннике, другая об огородах, поэтому и установлены Сельские Виналии (религиозный праздник. — М. Б.). И обязательно обращусь я с молитвой к Воде и Доброму Завершению, потому что без влаги работа на земле бесплодна и жалка, а без успеха и доброго завершения нет работы, а есть только напрасная трата сил»[867].

Но на этом перечень небесных благодетелей земледельцев отнюдь не заканчивался. У римлян существовало огромное количество божеств, которые покровительствовали не только каждому отдельному действию селянина, но и различным частям окружающего мира: «Во главе их нужно поставить божества плодов земных: Janus и Saturnus, которые открывают покров земли и осеменяют ее; Seia Semonia или Fructiseia — питающая посеянное зерно в земле, и Segetia — после того как оно пустит росток; Proserpina, которая была первоначально богиней прозябания; Nodutus — заведующий ростом стебля; Volutina — окружающая колос предохранительным покровом; Patelana — помогающая колосу развернуться; Panda — богиня колосьев, развернувшихся и открытых; Hostilina — выравнивавшая колосья. Затем идут Flora — богиня цветения хлебных злаков; Lactans — бог колосьев, зерна которых еще налиты молоком; Matuta — способствовавшая созреванию. Sterquilinus — дает силу растениям, удобряя землю; Robigus и Robigo — заботятся о том, чтобы ржа не испортила хлеба; Spiniensis — уничтожает колючки и репейник. Призывают еще Runcina, когда хлеб снят или, вернее, когда он очищен от сорной травы; Messia — охраняющую жатву спелого хлеба; Tutelina — сберегающую его после жатвы; Noduterensis — заведующего молотьбой; Pilumnus, который мелет зерно. Существовала особая богиня для плодов — Pomona, другая, Flora, для цветов, третья, Meditrina, для виноградной лозы. Уход за пчелами был поручен богине меда Mellona. Из божеств, покровительствующих скоту, известны имена троих: Pales — богиня овец и ягнят, Bubona — быков, Epona — лошадей. Кроме того, мы знаем богов различных местностей и частей земли, на которых живет или ходит человек. Ascensus и Clivicola — напоминают о спусках и тропинках по склонам холмов и гор, Jugatinus и Montinus — о вершинах гор и горных равнинах. Coltatina — богиня холмов, Vallonia — долин, Rusina — окружающей местности. Порог человеческого жилища охраняла Jana; Arquis был богом сводов, Forculus — дверей; Cardea — дверного крюка; Limentinus — камня у порога, рядом с ним была его подруга — Lima. Внутри был Lateranus — бог домашнего огня»[868].

Существовали постоянные сельские религиозные праздники: Фордицидии — плодородия и размножения скота, Цералии — плодородия полей и роста злаков, Парилии — очищения скота и избавления его от болезней, Робигалии — охраны зерновых от ржавчины, Виналии — сбора винограда и виноделия, Консуалии — сбора урожая зерновых, Медитриналии — пробы нового вина, Опалии — изобилия продуктов и другие. Вот, например, как описывает Гораций сельский праздник в честь бога Фавна, покровителя полей и скота, справлявшийся в декабре:

Фавн, о, нимф преследователь пугливых!

По полям открытым моих владений

Милостив пройди и уйди заботлив

К юным приплодам.

И козленок заклан к исходу года,

И вина достанет у нас для полных

Чаш, подруг любви, и алтарь старинный —

В дымке курений.

Вот стада на злачных лугах резвятся, —

Возвратились дни твоих нон декабрьских, —

И гуляет рядом с волом досужим

Люд деревенский.

Бродит волк в отаре, — не страшно овцам! —

В честь тебя листву осыпают рощи;

Пахарь в пляс пошел, по земле постылой

Трижды притопнув[869].

После того, как в июле созревала пшеница, производили жатву. Италийцам было известно три способа убирать хлеб. Согласно первому, сначала срезали стебли с колосьями у самой земли, складывали получившиеся пучки в кучи, а потом уже отдельно срезали колосья и собирали их в корзины, солому же сгребали в кучу. Второй способ предполагал обрезку только колосьев, а солому косили потом отдельно. В соответствии с третьим, самым распространенным способом, сначала срезали верхнюю часть стебля вместе с колосом (солому срезали примерно посередине), а остатки соломы скашивали позднее[870]. В качестве инструмента для жатвы использовали различные виды серпов, пиценскую «палочку с железной пилкой» и mergae; последними двумя орудиями колосья не срезали, а обрывали[871].

Солому в основном убирали уже после жатвы, в августе или сентябре, скашивая ее специальной косой или серпом и сгребая в кучи[872]. Она шла не только на корм скоту, но использовалась и для утепления грядок, укутывания молодых деревьев на зиму, в качестве материала для крыш, как подстилка для скота в хлеву[873].

Ток для молотьбы зерна устраивали обычно на поле, на высоком месте, обдуваемом ветром. Он представлял собой круглой формы площадку, с небольшим возвышением посередине, чтобы не застаивалась дождевая вода. Землю на току тщательно уплотняли и утрамбовывали, таким образом защищая от трещин, а также поливали оливковым отстоем, предохранявшим от мышей, муравьев и сорняков. Иногда ток мостили камнем[874].

По словам Варрона, обмолот зерна на току происходил следующим образом: «У одних для этого запрягают трибулу. Это доска, в которую снизу набивают камней или гвоздей; на нее садится возница или кладется большая тяжесть; упряжка животных тащит ее, и таким образом колосья вымолачиваются. Молотят и так называемой „пунийской повозочкой“, на оси которой надеты маленькие зубчатые колесики; в ней сидит человек и погоняет впряженных животных. <…> У других хлеб вымолачивает стадо вьючных животных: его пускают на ток и подгоняют его палками. Своими копытами животные вымолачивают колосья. Вымолоченные зерна следует провеять при легком ветре с помощью корзин или лопат. Тогда самая легкая часть вымолоченного хлеба, которая называется мякиной и ухоботьем, отлетает дальше за ток, а зерно, будучи тяжеловесным, падает уже чистым в корзину»[875]. Варрона дополняет Колумелла: «Если хлеб сжат серпами с частью стебля, его тотчас же складывают в скирду или убирают под навес и, когда он подсохнет на солнце, сейчас же молотят. Если срезаны одни только колосья, их можно снести в амбар и затем уже зимой выбить цепами или вымолотить с помощью скота. Если удастся молотить хлеб на току, то несомненно лучше делать это с помощью лошадей, чем рогатого скота. Если упряжек мало, можно прибавить трибулу и трагею: и та, и другая легко измельчают стебли. Сами же колосья лучше вымолачивать цепами и веять их с помощью корзин. Где мякина смешана с зерном, там ее отвеивают на ветру»[876].

Обмолоченное зерно засыпали «в амбары, поставленные на стояках, которые продувает ветром с востока и с севера; сырому воздуху из окрестных мест туда не должно быть доступа»[877]. Чтобы уберечь зерно от мышей и червей, стены и полы амбаров обычно промазывали особым цементным составом (смесь глины, мякины и масляного отстоя). Использовались для хранения зерна и специальные земляные ямы-колодцы.

Рецепт изготовления хлеба был очень прост. Сначала, чтобы приготовить муку, пшеничное зерно мололи с помощью ручной мельницы (между двумя жерновами). Затем муку просеивали сквозь сито, засыпали в предназначенную емкость, подливали воды, клали закваску и хорошенько перемешивали. Полученное тесто вручную месили, раскатывали, формовали и ставили в специальную печь. Сортов пшеничного хлеба было великое множество, в зависимости от качества муки, способов выпечки и добавляемых приправ к тесту. Как писал Плиний Старший, «разбирать отдельные сорта самого хлеба представляется излишним: есть хлеб, получивший название по тому кушанью, с которым его едят, например, устричный; по сдобе, которую в него кладут, например, „артолаган“; по быстроте приготовления: „спешный“, а также по способу выпечки: „печной“, „формовой“, „испеченный в клибанах“. <…> Высокое качество пшеничного хлеба зависит от хорошей муки и мелкого сита. Некоторые ставят тесто на молоке и яйцах, а замиренные нами племена, перенеся свои интересы на кондитерское искусство, даже на коровьем масле»[878]. Гораций же предпочитал простой деревенский хлеб: «Хлеб простой для меня ведь лучше медовых лепешек»[879].

Широко были распространены в Италии виноградарство и виноделие. Без вина не садились за стол ни богач, ни бедняк. В любом поместье обязательно был шпалерный виноградник или виноградный сад (arbustum), где лозы вились по деревьям[880]. Плиний Старший остроумно заметил, что лозы в Кампании «сочетают с тополями; обняв супруга, лоза поднимается вверх: хватаясь за ветви своими шаловливыми руками, изгибаясь во все стороны, она достигает вершины дерева на такой высоте, что виноградарь нанимается, оговорив в условии, что хозяин похоронит его на свой счет»[881]. Имелся виноградный сад (увитые виноградными лозами вязы) и в поместье Горация[882].

За виноградниками очень тщательно ухаживали: лозы подвязывали, обрезали, прививали, окапывали и хорошо удобряли[883]. В различных областях древней Италии выращивали самые разные сорта винограда. Как отметил Плиний Старший, «бесчисленные сорта винограда, разнящиеся величиной, цветом и вкусом ягод, разнятся еще больше качеством вин. Один виноград блещет пурпуром; другой сверкает розовым цветом и отливает зеленым; белый и черный — цвета обычные»[884]. А вот что писал о сортах винограда Вергилий:

Гроздья с деревьев у нас иные свисают, чем гроздья,

Что с метимнейской лозы собирает по осени Лесбос;

Фасский есть виноград и белый мареотидский, —

Первому лучше земля пожирней, второму — полегче;

Псифия — лучший изюм для вина, лагеос — этот

Пьется легко, но свяжет язык и в ноги ударит.

Как не прославить мне вас, скороспелый, красный, ретийский?

Все-таки спора о них не веди с погребами Фалерна.

Есть аминейский — дает он самые стойкие вина;

Тмол уступает ему и царь винограда — фанейский.

Мелкий аргосский еще, — ни один у него не оспорит

Ни многосочья его, ни способности выстоять годы.

Нежный родосский, приличный богам и второй перемене,

Не обойду и тебя, ни тебя, бумаст полногроздый!

Но чтобы все их сорта перечислить и все их названья,

Цифр не хватит, да их и подсчитывать незачем вовсе,

Ибо число их узнать — все равно, что песок по песчинкам

Счесть, который Зефир подымает в пустыне Ливийской,

Иль, когда Эвр на суда налегает, узнать попытаться,

Сколько о берег крутой разбивается волн ионийских[885].

Созревший виноград собирали осенью (в сентябре-октябре) с помощью наемных сезонных рабочих. К этому событию, по словам Катона, подготавливали все необходимые инструменты и запасали провизию для рабочих: «Сделай, чтобы к виноградному сбору было готово всё, что нужно: в дождливую погоду вымыты прессы, починены корзины, осмолены долии, которые нужно осмолить, приготовлены или починены плетушки, намолота полба, закуплена соленая рыба, посолены палые маслины»[886].

Собранные виноградные грозди сначала давили ногами, а потом укладывали под виноградный пресс, устройство которого подробно описывает Катон[887]. Полученный сок (сусло) разливали по большим глиняным кувшинам — долиям или амфорам, а виноградные выжимки собирали и запасали на корм скоту. Долии закрывали крышками и отправляли в специальное прохладное хранилище, где сок бродил и превращался в вино. Иногда долии закапывали в землю. Плиний Старший писал, что «в Кампании самые благородные вина ставят в бочонках под открытым небом; считается, что лучше всего подвергать их действию солнца, луны, дождя и ветров»[888].

Надо сказать, что италийцам было известно множество рецептов изготовления и хранения вина[889]. В основном они делали только сухие вина (белые и красные), крепостью не более 14–16 градусов. Самыми знаменитыми и дорогими из производившихся в Италии, как уже говорилось, были цекубское и фалернское. Очень приличными считались также сетинское, альбанское, суррентское, массикское, статанское, каленское, фунданское, велитернское и ретийское вина[890], а к самым дешевыми относились сабинское, вейентанское и ватиканское. Иногда для улучшения качества в вино добавляли гипс, известь, белую глину, толченый мрамор, камедь, соль или морскую воду[891], а для улучшения вкуса — лепестки фиалок и роз, листья алоэ, мирта, лавра, полыни, веточки можжевельника, шафран, перец, мед и даже некоторые восточные благовония[892]. Известно, что в имении Горация делалось простое «сабинское» вино, которое поэт сам разливал по амфорам[893].

Для рабов предназначалось специальное «рабское вино» — «ополоски» (lora), то есть вымоченные в воде виноградные выжимки[894]. Существовал и рецепт специального «зимнего рабского вина»: в долий с пресной водой добавляли немного виноградного сока, немного крепкого уксуса и сапы, а затем пять дней «вино» настаивали, регулярно перемешивая. Потом в долий подливали морской воды, замазывали крышку и ставили на хранение. Этого пойла для рабов, как писал Катон, «хватит тебе до летнего солнцестояния. Что останется после солнцестояния, то окажется крепчайшим и превосходным уксусом»[895].

Фруктовый сад, особенно в Кампании, был почти обязательным атрибутом сельскохозяйственной виллы. Варрон вопрошает устами одного из участников диалога в своей книге «Сельское хозяйство»: «Не засажена ли Италия деревьями так, что кажется сплошным фруктовым садом?»[896]. Италийцы выращивали разнообразные сорта яблонь (винная, скантиева, тибурская, скавдиева, америйская, пиценская, скептиева, круглая и др.), груш (горстевка, анициева, посевная, тарентская, винная, горляночная, сигнийская, латериева, крустумийская, долабеллова, фавониева, пиценская, севиева, турраниева и др.), айвы (простая, воробьиная, квириниева, скантиева и др.), смоковниц (африканская, геркуланова, сагунтская, зимняя, мариска, теллана, тарентская, тибуртинская, сабинская и др.), слив (ячная, ослиная, восковая, дамасская и др.), вишен (апрониева, лутациева, цецилиева, юниева, плиниева и др.), гранатов, шелковицы, рябины, миндаля и грецких орехов[897]. На сельскохозяйственных виллах выведением новых сортов занимались специальные рабы-садовники.

За фруктовыми деревьями тщательно ухаживали, регулярно производили окапывание, окучивание, обрезку, обильно поливали и вносили удобрения (навоз, оливковый отстой). Разводили деревья в специальных питомниках черенками, отводками и семенами. Некоторые приемы прививок деревьев, известные древним италийцам, практикуются до сих пор. В садах между деревьями часто сеяли хлеб, бобы, выращивали овощи и цветы.

Безусловно, сады в древней Италии имелись самые разные как по размеру, так и по сортовому ассортименту. Кто-то выращивал фрукты только для удовлетворения потребностей своей семьи, а кто-то — на продажу, особенно если его поместье находилось близ города. Отдельные аристократы иногда разводили сады для услаждения взора. Варрон писал, что некоторые хозяева устраивают в плодохранилищах «триклинии и там обедают. Если погоня за наслаждениями довела людей до того, что они обедают в картинной галерее, потому что там предложено им зрелище искусством, то почему не наслаждаться зрелищем, которое предлагает природа в искусном подборе прелестных плодов? Особенно, если не приходится поступать так, как поступают некоторые: закупив в Риме плодов, они привозят их в деревню в плодохранилище, убираемое для пира»[898].

Известно, что на вилле Горация был сад[899], где произрастали различные виды плодовых деревьев, вероятно, яблони, груши, смоковницы, сливы, миндаль, шелковица, рябина и др. Поэт не любил декоративные деревья и цветы, так как считал, что они лишь попусту занимают место и не приносят никакой пользы[900]. Тем не менее в его саду росли розы и плющ[901], а рядом с домом — огромная сосна[902].

Помимо фруктовых деревьев, в древней Италии практически повсеместно сажали маслину (оливковое дерево). Известны были различные ее сорта: саллентинская, павсиева, сергиева, лициниева, пиценская и другие[903]. Маслинник (оливковый сад) в I веке до н. э. являлся обязательным атрибутом сельской виллы; имелся он и в усадьбе Горация[904]. Маринованные плоды маслины были важной частью рациона любого италийца[905], а без оливкового масла, широко применявшегося в быту и кулинарии, не обходилась ни одна римская семья.

Существовало множество способов засолки и маринования маслин[906]. Например, Катон приводит следующий рецепт: «Каким образом заготовлять впрок зеленые маслины. Перед тем как им почернеть, их бьют и кладут в воду. Воду менять часто. Затем, когда они достаточно вымокнут, отжать, положить в уксус, подбавить масла и полфунта соли на модий маслин. Укроп и лентиск приготовить отдельно в уксусе. Если хочешь приготовлять всё вместе, ешь маслины поскорее. Плотно набей ими кувшинчик. Бери, когда захочешь есть, сухими руками»[907].

Маслина не требовала особого ухода. Любой крестьянин, посадив около своей хижины несколько деревьев, лишь собирал урожай в установленный срок. Вергилий так пишет о маслине:

Наоборот, для маслин обработки не надо, маслины

Не ожидают серпа, не требуют цепкой мотыги.

Лишь укрепятся в земле и ко всяким ветрам приобыкнут,

Выделит почва сама, коль вскрыть ее загнутым зубом,

Влаги им вдоволь. Вспаши — и обильные даст урожаи[908].

Однако чтобы получить качественное оливковое масло, нельзя было ограничиваться только вспашкой маслинника. За деревьями нужно было заботливо ухаживать, проводить глубокую вспашку, специальную обрезку, удобрять навозом или перегноем[909]. Если к ноябрю-декабрю созревал большой урожай, хозяину виллы приходилось либо продавать его прямо на деревьях, либо сговариваться с подрядчиком, который нанимал сезонных рабочих для сбора маслин. Чтобы сохранить товарный вид, плоды вручную обрывали с ветвей. Если же маслины были низкого качества, то их просто сбивали палкой и собирали с земли, как и падалицу. Силами только хозяйских рабов собрать вовремя огромный урожай было невозможно[910].

Ещё во II веке до н. э. в Италии были выработаны особые правила выжимки оливкового масла, для чего на виллах устраивались специальные маслодавильни. Например, Катон весьма обстоятельно рассматривает обустройство такого помещения и дает важные советы по изготовлению хорошего масла[911], а Колумелла подробно описывает процесс его производства: «Маслины надо, сорвав их, просеять, подостлав чистые рогожки или плетенки, и очистить их. Совершенно чистые относят в давильню, кладут под пресс и давят совсем слегка. Затем, когда кожица разорвется и станет мягкой, на каждый модий маслин подсыпают по два секстария соли… и давят эту мягкую массу. То, что сначала натекло в круглый чан (это лучше, чем в квадратный свинцовый), черпальщик тотчас же переливает в глиняные чаны, для этого приготовленные. В погребе для масла должно стоять три ряда чанов: в первый чан первого ряда сливают масло, натекшее от первого прессования, в первый чан второго — от второго и в первый чан третьего — от третьего… После того как масло немного постоит в первых чанах каждого ряда, черпальщик должен тихонько перелить его во вторые в соответственном ряду и так далее в следующие, до самого последнего… от переливания масло становиться прозрачнее и освобождается от отстоя. В каждом ряду достаточно поставить по тридцать чанов, если масличный сад не слишком велик»[912]. Самым лучшим в Италии считалось «венафрское» масло, которое производили в окрестностях городка Венафр[913].

Важнейшим дополнением к столу были овощи (капуста, огурцы, лук, лук-порей, чеснок, щавель, салат латук, кресс-салат, свекла, морковь, редька, репа, брюква, тыква-горлянка, спаржа), а также пряные травы (укроп, сельдерей, кориандр, мальва, рута, мята, гулявник, девясил, пастернак, базилик, горчица, тмин, тимьян, мак)[914]. Очень часто рядом с крестьянскими домиками имелись огороды, на которых овощи росли в изобилии. Вот как описывает Вергилий огородик крестьянина-бедняка Симила:

Всякая зелень здесь есть: и свекла с пышной ботвою,

И плодовитый щавель, девясил, и поповник, и мальвы,

Есть и порей — такой, что обязан репке названьем,

Есть и приятный латук — от изысканных яств передышка,

Плети ползут огурцов и растет заостренная редька,

Тыквы лежат тяжело, на толстый живот привалившись.

Не для хозяина, нет, — ибо кто воздержней Симила? —

А для других этот рос урожай: ведь каждый девятый

День за плечами носил на продажу он овощи в город.

И возвращался домой налегке, но с тяжелой мошною,

Редко когда захватив с мясного торга товару.

Грядка, где лук и зеленый порей, утолит его голод,

Горький крес, который куснуть невозможно, не морщась,

Или гулявник, чей сок Венеру вялую будит.

Мысля, что выбрать сейчас, в огород выходит хозяин,

Первым делом, вокруг подкопавши пальцами землю,

Вырвал он чеснока четыре плотных головки,

Вслед сельдерея нарвал кудрявого, руты зеленой

И кориандра стеблей, дрожащих и тонких, как нити…[915]

На виллах же, особенно пригородных, огороды устраивались, как правило, не столько для удовлетворения потребностей владельцев, сколько для выращивания овощей на продажу. В усадьбе Горация тоже имелся небольшой огород, на котором росли всевозможные овощи и травы, в том числе сельдерей[916].

В древней Италии очень хорошо было развито скотоводство. Недаром, по словам ученого Тимея, сама страна получила свое имя за обилие быков и телят, ведь на греческом языке слово italos когда-то означало «бык»[917]. В имении Горация, если судить по его стихотворениям, содержался крупный рогатый скот (быки, коровы) и мелкий рогатый скот (овцы, козы), а также, очевидно, свиньи[918]. Для выпаса скота, принадлежащего поэту, в усадьбе имелись луга, богатые травою[919].

Крупный рогатый скот использовался италийцами как основная тяговая сила при сельскохозяйственных работах[920]. Он же служил источником мяса, кожи и молочных продуктов. Летом быки и коровы стадами около сотни голов паслись на горных пастбищах, а зимой — в долинах; содержали их в хлеву с покатым полом, замощенным камнем. По мнению Варрона, «крупный рогатый скот лучше всего пасти в лесах, где много листвы и кустарников; когда он перезимует у моря, его летом выгоняют в горы, богатые травой»[921]. На корм крупному рогатому скоту заготовляли листья деревьев, вымоченные желуди, виноградные выжимки, сено, солому, мякину, вымоченный люпин, бобы, вику, чечевицу, могар, «греческое сено», а также специальные кормовые смеси (ocinum и farrago)[922]. Гораций в послании к своему вилику пишет: «… при всем этом ты еще пашешь / Поле, что очень давно не видало кирки; за быком ты / Ходишь и кормишь его листвою, состриженной с веток»[923].

Очень широко было распространено овцеводство, так что стадо в несколько сотен голов даже считалось небольшим. Это не должно удивлять, поскольку одежда для всех слоев населения Италии делалась из шерсти. Овечье молоко и в особенности овечий сыр были важной частью рациона римлян. Сыр изготовляли следующим образом: «Парное молоко заквашивали сычугом, взятым из желудка козленка или ягненка, либо цветами чертополоха или млечным соком, который вытекает из надрезанной зеленой коры смоковницы. Створожившуюся массу выкладывали в плетенки или особые формочки и придавливали их какой-нибудь тяжестью, чтобы вытекала сыворотка; затем сыр вынимали, раскладывали по полкам в темном и холодном месте, посыпали мелкой солью и опять клали под гнет. Когда сыр отвердевал, операцию эту повторяли еще и еще в течение девяти дней. Затем соль смывали пресной водой и убирали сыры в темное прохладное место. Такие сыры выдерживали переезд через море. Сыры, предназначенные для домашнего употребления, вынув из форм, опускали в рассол и затем короткое время сушили на солнце. Иногда сыр коптили; иногда добавляли в молоко разные ароматные травы»[924]. Особенно славились своими сырами Лигурия, Умбрия, Этрурия, а самый вкусный копченый сыр («велабрский») делали в Риме[925].

Самой распространенной породой овец в Италии была так называемая «косматая овца», описанная Варроном. Кроме того, среди местных пород выделялись калабрийские, апулийские и тарентские овцы, о которых подробно пишет Колумелла[926].

Как известно, скотоводство в Италии было двух типов: кочевое (пастбищное) и приусадебное (стойловое). На равнинных пастбищах Южной Италии трава летом почти полностью выгорала от жары, и поэтому пастухи были вынуждены перегонять скот на горные пастбища в Апеннинских горах, а зимой вновь возвращать его в долины. При этом летние и зимние пастбища нередко отстояли друг от друга на сотни километров, и пастухи ежегодно совершали по стране целые путешествия[927]. На ослах или мулах они везли съестные припасы и необходимую утварь. Во время таких путешествий пастухам приходилось сталкиваться с самыми разными людьми, в том числе и с разбойниками, которым нужно было давать отпор. Обитая на пастбищах, затерянных высоко в горах, они были предоставлены сами себе и часто оказывались беззащитными перед неумолимыми силами природы. Варрон справедливо считал, что в пастухи «людей надо выбирать крепких, быстроногих, проворных, ловких, таких, которые могут не только следовать за скотом, но и отбиться от зверей и разбойников; которые могут навьючить на животное тяжелую кладь, могут первые кинуться на врага; могут метнуть дротик»[928]. Кочевая жизнь требовала от пастухов еще и больших знаний. Только они могли найти правильную дорогу днем и ночью, разыскать лекарственные растения и вылечить заболевшее животное.

Благодаря своей относительной независимости, пастухи питались намного лучше, чем содержавшиеся под надзором на виллах их товарищи по рабству, и в силу этого были намного сильнее и здоровее. Кроме того, пастухи были хорошо вооружены и держали при себе больших собак, охранявших стадо. Все вместе они представляли сплоченное сообщество, и каждый пастух в минуту опасности готов был немедленно прийти на выручку своему собрату. Очень часто пастух имел свой собственный дом, где его ждали жена и дети, так как хозяева поощряли браки пастухов, надеясь привязать их к вилле и не допустить их бегства. Иногда жены пастухов даже сопровождали своих мужей во время перекочевок, готовя еду и заботясь о скоте[929]. Как правило, пастухи владели некоторым количеством мелкого скота, полученным от хозяина в награду за усердный труд. Доход, получаемый с этих животных, иногда даже позволял накопить денег и выкупиться на волю.

Возглавляли пастушеские отряды «старшие пастухи», которые пользовались непререкаемым авторитетом среди своих собратьев. Они были старше и опытнее остальных пастухов, прекрасно знали пути на пастбища, строго следили за жизнью всего стада и воспитанием молодняка, умели лечить не только скот, но и своих подчиненных, занимались выведением новых пород скота[930]. По сути, говоря современным языком, они являлись животноводами-специалистами.

Наряду с пастухами, сопровождавшими кочевые стада, были пастухи, которые пасли немногочисленный скот недалеко от дома. Этим обычно занимались рабы-подростки и дети из крестьянских семей: «В имении скот пасут не только мальчики, но даже девочки»[931].

Вполне возможно, что Гораций содержал на своей вилле довольно крупное стадо быков. В одном из своих посланий поэт упоминает о том, что «болеет мой скот на лугах, от меня отдаленных»[932], то есть у него явно имелось большое стадо быков (или несколько стад овец), которые для прокорма нужно было отправлять пастись на отдаленные горные пастбища, где было много травы. Понятно, что маленькое овечье стадо (около сотни голов) не имело смысла гнать в горы, поскольку его можно было пасти где угодно: на лугу, в маслиннике, в виноградом саду, в плодовом саду. Например, Варрон писал, что «стада, если они пасутся и на одном и том же месте, выходят на пастбище в разное время: летом их выгоняют на рассвете, потому что росистая трава вкуснее, чем в полдень, когда она уже суха. Когда солнце взошло, овец гонят на водопой, чтобы, передохнув, они опять бодро начали пастись. Около полудня, когда начинается зной, их загоняют под тенистые скалы и раскидистые деревья, пока жара не спадет. Вечером их опять пасут до солнечного заката… Спустя немного времени после захода солнца овец сзывают на водопой и опять пасут, пока не стемнеет: трава теперь опять становится вкусной»[933]. В зимнее время их выпускали на пастбище только после того, как сойдет иней. На зиму овцам заготовляли специальные корма: листья деревьев, сено, ячмень, мякину, отруби, виноградные выжимки, вику, бобовник, «мидийскую траву». Держали овец в особой, вытянутой в длину теплой овчарне, поскольку эти животные не выносили холода. Вымощенный камнем покатый пол овчарни устилали сухой травой, соломой или ветками[934].

Козы, как и овцы, давали молоко и мясо, а также шерсть, из которой изготовлялась не только одежда, но даже корабельные снасти[935]. Ухаживали за козами почти как за овцами, но пасли в основном в горах или в лесах, дабы они не уничтожили посевы или травяной покров на лугах[936]. Неизвестно, сколько было коз у Горация, но стадо в 50 голов считалось уже достаточно большим. Поэт с большой симпатией относился к своим козам и даже описал их в одном из стихотворений:

Гостит охотно в рощах Лукретила

Сильван Ликейский, друг моих козочек:

Он бережет их от палящих

Солнца лучей и ветров осенних.

Беспечно бродят жены пахучего

Супруга, в чаще скрытые ягоды

Спокойно ищут — не страшат их

Жала змеиные, зубы волчьи…[937]

Свиноводство, наряду с овцеводством, было весьма популярно в древней Италии. Поскольку свинина была самым любимым мясом римлян, свиней разводили в огромных количествах и в деревнях, и на сельскохозяйственных виллах. В своем трактате Варрон устами скотовладельца Скрофы вопрошает: «Кто из нас хозяйничает в имении так, чтобы не иметь свиней, и кто не слышал, как отцы наши называли лентяем и мотом человека, у которого в кладовке висела ветчина от мясника, а не из собственного имения?»[938]. Известно, что Гораций любил угощаться соленым свиным салом (солониной) с овощами[939].

Летом стада свиней (100 или 200 голов) паслись на подножном корму, а зимой с удовольствием потребляли заготовленные для них зерно (ячмень, пшеницу), высушенные желуди, бобы, горох и чечевицу, виноградные выжимки[940]. Утром, до жары, свиней полагалось выгонять на пастбище (часто выбирали болотистое место). Колумелла считал, что «свиньи отъедятся и зажиреют, если они пасутся на обработанном поле, заросшем травой (поле под паром. — М. Е.) и засаженном разнообразными деревьями, плоды которых сменяются одни другими: тут и яблони, и сливы, и груши, всевозможные орехи и винные ягоды»[941]. Когда солнце начинало припекать, свиней загоняли в тень, а после полудня опять отправляли пастись. Зимой их выпускали только тогда, когда под лучами солнца сходила изморозь. Держали свиней в теплом хлеву, в раздельных закутках[942].

Лошадей использовали в основном для военной службы, извоза или цирковых представлений и торжественных процессий[943]. Стоили они очень дорого, и поэтому держали их редко, так как это было по средствам только очень богатым людям. Ослов и мулов держали чаще; имелись они и у Горация[944]. Их отправляли работать на мельницу или использовали для перевозки грузов и людей[945].

Собак держали в каждой усадьбе для охраны. По мнению Варрона, «собак лучше иметь мало, но внушительного вида и рьяных: приучи их ночью бодрствовать, а днем спать взаперти»[946]. Кроме того, пастухи использовали собак в качестве сторожей при стадах. Кошки в ту эпоху встречались нечасто; их привозили обычно из Египта и использовали исключительно для ловли мышей. Для этой цели римляне держали также хорьков или ласок. О забавной встрече ласки и полевой мышки говорится в седьмом послании Горация.

Домашнюю птицу, в особенности кур и гусей, разводили повсеместно. В небольших имениях держали не более сотни птиц, размещая их в сарайчиках. Ухаживали за ними в основном женщины[947]. Варрон отмечал, что «в старину у наших предков было два вида птичников: внизу по двору бродили куры, и доходом от них были яйца и цыплята, а высоко в башнях или на крыше усадьбы жили голуби»[948]. В пригородных же имениях птицу часто выращивали в очень больших количествах, с расчетом на городской рынок. Некоторые хозяева сооружали целые «птицефермы», где в особых птичниках содержались не только привычные всем куры и гуси, но и дрозды, голуби, утки, горлицы и даже павлины[949].

Часто на вилле устраивали пасеку, как правило, на небольшом клочке земли рядом с усадьбой или в саду. Варрон сообщает, что «ульи одни делают круглые из прутьев, другие — из дерева и коры, некоторые — из дуплистого ствола, некоторые — из глины, а некоторые — даже из стеблей ferula (многолетнее травянистое растение с толстым стеблем. — М. Б.), квадратные, высотой фута в три, а шириной в один… Посредине улья делают справа и слева маленькие отверстия, через которые будут влетать пчелы. Верх улья закрывают крышкой, чтобы пасечники могли вынимать мед»[950]. А вот что пишет Вергилий об устройстве пасеки и ульев:

Чистые пусть родники и пруды с зеленеющей ряской

Будут близ ульев, ручей в мураве пусть льется тихонько.

Пальмою вход осени иль развесистой дикой маслиной.

Только лишь ранней весной у новых царей зароятся

Пчелы, едва молодежь, из келий умчась, заиграет, —

Пусть от жары отдохнуть пригласит их берег соседний,

И в благодатную тень ближайшее дерево примет.

Посередине — течет ли вода иль стоит неподвижно —

Верб наложи поперек, накидай покрупнее каменьев.

Чтобы почаще могли задержаться и крылья расправить

Пчелы и их просушить на солнце, когда запоздавших

Эвр, налетев, разметет иль кинет в Нептунову влагу.

Пусть окружает их дом зеленая касия, запах

Распространяет тимьян, духовитого чобра побольше

Пусть расцветает, и пьют родниковую влагу фиалки.

Улья же самые строй из древесной коры иль из гибких,

Туго плетенных лозин; а в каждом улье проделай

Узенький вход, потому что зимою морозы сгущают

Мед, а от летней жары чересчур он становится жидок[951].

Пчелы всегда приносили хозяину очень хороший доход, поскольку мед потреблялся римлянами в огромных количествах, являясь единственной альтернативой дорогому и труднодоступному тростниковому сахару, изредка привозившемуся в Рим из Аравии или Индии и считавшемуся скорее лекарством, а не лакомством. Мед ели в свежем виде, хранили в нем фрукты, использовали его при изготовлении всевозможных кондитерских изделий, как приправу к мясным блюдам, добавляли в вино или виноградный сок для получения мульса и т. п. В медицине мед использовался как антисептическое и противовоспалительное средство. При этом римляне знали множество различных сортов меда, а также полезные свойства прополиса[952].

Судя по всему, Гораций в своем сабинском имении занимался не только поэзией и сельским хозяйством, но и охотой на диких зверей и птиц. Об этой забаве он много и с удовольствием говорит в своих стихотворениях. Дело в том, что, в отличии, например, от Древней Греции, в Риме охота рассматривалась обычно как развлечение, а не источник пропитания.

Охотничий сезон в Древней Италии начинался после завершения сельскохозяйственных работ, с наступлением холодов. В одной из своих од Гораций выводит образ заядлого охотника, не боящегося ледяной стужи:

…Зимнего холода

Не боясь, о жене нежной не думая,

Всё охотник в лесу, — свора ли верная

Лань учует в кустах, сети ль кабан прорвет[953].

Поэт рассматривает охоту как очень приятное занятие, но, вместе с тем, подходящее только для физически крепкого человека, который:

В ланей, по полю бегущих целым стадом, он умеет

Дрот метнуть и, быстр в движенье, вепря, что таится в чаще,

На рогатину взять смело[954].

А вот охотников-неудачников, пытающихся хвастаться фальшивыми трофеями, Гораций, напротив, высмеивает:

Так, как Гаргилий когда-то: рабам спозаранку велел он

Сети, рогатины несть через форум, набитый народом;

Чтобы из мулов один тащил, пробираяся с рынка,

Вепря, что куплен был там[955].

Гораций, очевидно, был заядлым охотником и прекрасно разбирался во всех тонкостях этого дела. Например, он со знанием дела пишет о сетях и силках для животных и птиц:

Когда ж Юпитер-громовержец вызовет

С дождями зиму снежную, —

В тенета гонит кабанов свирепых он

Собак послушных сворою,

Иль расстилает сети неприметные,

Дроздов ловя прожорливых,

Порой и зайца в петлю ловит робкого,

И журавля залетного[956].

Знает Гораций и другие охотничьи секреты: «Ям опасается волк-хитрец, подозрительных петель — / Ястреб; боится крючка прикрытого хищная птица»[957]. За зайцами же нужно просто гоняться: «Охотник бегущего зайца / С песнею гонит в снегу, а лежачего трогать не хочет»[958]. Хорошо осведомлен поэт и о воспитании охотничьих собак:

…и щенком привыкает

Лаять охотничий пес на чучело в шкуре оленьей,

Прежде чем службу несет в лесу…[959].

В качестве клиента, сопровождающего своего патрона, Гораций, очевидно, не раз охотился вместе с Меценатом. Во втором послании к Лоллию он дает совет, как вести себя в такой ситуации, поскольку «от охоты нельзя уклоняться»:

…Когда, этолийские сети и колья

На спину мулам взвалив, с собаками в поле идет он,

Встать не ленись, отгони неприветной Камены угрюмость,

С ним чтобы вместе поесть трудами добытое мясо.

Дело то римским мужам привычно, полезно для славы,

Жизни, для силы твоей, тем боле — здоров ты вполне ведь:

В беге и пса превзойти, а в силе и вепря ты мог бы[960].

Итак, по мнению большинства ученых, опирающихся на информацию из стихотворений Горация, поэт владел средних размеров многоотраслевой сельскохозяйственной виллой, ориентированной на самообеспечение и слабо связанной с рынком. Излишки продукции, которые, безусловно, все же имелись, периодически могли идти на продажу, например, в соседнюю Варию.

Таким образом, вилла позволяла Горацию не только безбедно существовать, но еще и зарабатывать кое-какие деньги. Они были необходимы не только для личных нужд поэта, но и для покупки сельскохозяйственного инвентаря, металлических изделий и посуды, не производившихся в самой усадьбе.

Глава двенадцатая. «Послания»

В 20 году до н. э. была опубликована первая книга «Посланий» (Epistulae) Горация, содержащая 20 стихотворений, которые он создавал на протяжении 23–20 годов. Сам поэт называл их «беседами» (sermones)[961], как и «Сатиры». По мнению ученых, он тем самым хотел подчеркнуть их близость к своим сатирам по форме и содержанию, разнообразию тем и художественным приемам.

Эти своеобразные поэтические письма адресованы Меценату, близким друзьям, аристократической молодежи и государственным деятелям, то есть самым ярким представителям интеллектуальной верхушки римского общества. Поэт делится с ними своими мыслями, философскими воззрениями и взглядами на различные стороны жизни. Одной из доминирующих тем «Посланий» является восхваление сельской жизни, позволяющей сохранить нравственную чистоту и внутреннюю свободу. Кроме того, Гораций поднимает в этих произведениях важнейшие этические проблемы и на примерах поучает, как следует «правильно жить». Форма письма для этого была наиболее удобной. В отдельных посланиях содержатся важные автобиографические факты из жизни поэта.

Первую книгу «Посланий» открывает большое поэтическое письмо к Меценату, написанное в 20 году до н. э. В самом начале Гораций объявляет патрону, что это — его последние стихи: «Имя твое, Меценат, в моих первых стихах, — пусть оно же / Будет в последних!» Далее он поясняет, почему решил отказаться от поэзии («Годы не те, и не те уже мысли!»), и упрекает Мецената за настойчивые уговоры не бросать творчество («Ты же вновь меня гонишь на ту же арену»). Нужно уметь вовремя остановиться! Поэт утверждает, что «и стихи, и другие забавы я бросил», и теперь предпочитает заниматься лишь философией («Истина в чем и добро, ищу я…»). Основная часть послания содержит рассуждения Горация о том, какими философскими принципами он сам руководствуется в жизни, какими путями надлежит стремиться к добродетели и мудрости, почему он не следует суждениям народа (здесь поэт приводит известную басню о лисице и хвором льве), о непостоянстве людей, о том, как сам Меценат воспринимает его поведение и, с юмором, кто есть настоящий мудрец.

Второе послание адресовано молодому Лоллию, родственнику (возможно, сыну) адресата оды IV.9, который изучал риторику в Риме. Гораций пишет ему, что перечитал на досуге Гомера, отдыхая в Пренесте. Он заявляет, что произведения этого греческого поэта более содержательны, чем сочинения многих известных философов. Гораций берется доказать это, приводя примеры из «Илиады», в которой описываются безумства царей и страдания народа, а также из «Одиссеи», в которой воспеваются доблесть и мудрость. По мнению поэта, Улисс (Одиссей) является подлинным мудрецом, по сравнению с которым «мы ведь ничто», «мы — ветрогоны, мы все — женихи Пенелопы». Следует осознать важность правильной жизни и как можно скорее посвятить себя учебе, «делам и стремленьям высоким», а также довольствоваться малым. При этом необходимо обуздать в себе жадность, тягу к наслаждениям, зависть и гнев. Делать все это нужно уже сейчас, учит Гораций, пока ты молод и чист сердцем.

Третье послание адресовано молодому поэту-сатирику Юлию Флору[962]. В 20 году до н. э. он сопровождал будущего императора Тиберия в его походе на Восток, в Армению. Гораций интересуется у Флора, где сейчас находится войско молодого Тиберия, в каких краях. Далее он расспрашивает о творческих планах их общих друзей-поэтов из среды римской «золотой молодежи», которые тоже принимают участие в походе. В конце послания Гораций призывает Флора не только продолжать создавать литературные произведения, но и уделять внимание философии («мудрости небес»), а также позаботиться о Мунации, сыне консула Луция Мунация Планка (адресата оды I.7).

Четвертое послание адресовано поэту Альбию Тибуллу. Обращаясь к своему другу, Гораций в самом начале подчеркивает: «Альбий, сатир моих ты — судья беспристрастный». Поскольку оды поэт не упоминает, ученые полагают, что это послание было написано до их выхода в свет в 23 году до н. э. Далее Гораций говорит о том, что Тибулл, проживая на «вилле Педанской», пишет замечательные стихи или блуждает «молчаливо среди благодатных лесов», предаваясь философским размышлениям. Тибулл, как полагает наш поэт, чувствителен, красив, богат, умеет наслаждаться, благоразумен, знаменит, имеет много друзей, обладает отменным здоровьем и «в довольстве живет». При этом Гораций призывает Тибулла «меж упований, забот, между страхов кругом и волнений» так думать о каждом своем дне, будто «сияет тебе он последним». В этом случае «радостью снидет тот час, которого чаять не будешь». Иными словами, когда неожиданно наступит час смерти, Тибулл не испугается его, если, конечно, до этого момента он будет мудро воспринимать каждый свой день как последний.

Пятое послание адресовано Манлию Торквату, к которому обращена также ода IV.7. Гораций приглашает Манлия к себе, очевидно, в сабинское поместье, чтобы приятно провести вечер и отобедать в честь дня рождения императора Августа (23 сентября). Однако поэт сразу предупреждает друга, что угощение будет скромным: деревенские овощи и дешевые молодые вина («разлитые при консуле Тавре», то есть в 26 году до н. э.). Если же у Манлия имеются более приличные вина, пусть он велит их прислать. Все уже готово для приема дорогого гостя («Блещет давно очаг для тебя, и начищена утварь»), и Гораций уговаривает его скорее приехать, ради праздника бросив все заботы и «даже Мосха процесс». Далее поэт заявляет, что дары Фортуны бесполезны, если ими нельзя наслаждаться, и превозносит волшебные свойства вина. В конце послания Гораций обещает Манлию лично проследить за тем, чтобы обед прошел в приличной обстановке, вызывается пригласить нескольких общих знакомых, угодных Манлию, а также просит сообщить, сколько всего гостей тот хочет видеть на этой пирушке.

Шестое послание адресовано Нумицию. Чтобы стать счастливым, утверждает Гораций, обращаясь к своему другу, нужно соблюдать следующий принцип: «Ничему не дивиться». Иными словами, проявлять мудрое безразличие ко всем сторонам жизни. Поэт подробно развивает эту мысль, отмечая также, что к счастью «путь лишь один — добродетель», но при этом она должна быть подлинной. Если же для тебя добродетель — «лишь слово без смысла», тогда лучше гонись за деньгами и занимайся накопительством, с иронией советует Гораций. В качестве примера он приводит анекдот о знаменитом богаче Лукулле:

…Говорят, у Лукулла спросили

Как-то, не может ли сто он хламид предоставить для сцены.

«Где же я столько возьму? Но все ж поищу; что найдется,

Вышлю». Немного спустя он пишет — пять тысяч нашлося

В доме хламид у него: берите, сколько угодно!

Дом ведь ничтожен, коль нет в нем множества лишних

предметов —

Тех, что, хозяина глаз избегая, ворам лишь полезны[963].

Этот же случай упоминает и Плутарх: «Как-то одному претору захотелось блеснуть играми, которые он давал народу, и он попросил у Лукулла пурпурных плащей, чтобы нарядить хор. Лукулл ответил, что посмотрит, сможет ли он дать, а на следующий день спросил, сколько нужно. Когда претор ответил, что сотни хватит, ему было предложено взять вдвое больше. По этому поводу поэт Флакк заметил, что не может признать богатым такой дом, где заброшенные и забытые вещи не превышают своим числом те, которые лежат на виду»[964].

Итак, «если счастливым тебя может сделать одно лишь богатство» — ищи богатства. Если, по твоему мнению, «к счастью ведет положенье и милость народа», тогда добивайся популярности и заискивай перед толпой. Если «живет хорошо тот, кто ест хорошо», тогда беззастенчиво набивай брюхо и забудь о приличиях. Если для тебя счастье — это любовь и шутки, тогда беззаботно отдавайся им. В конце послания поэт с известной долей иронии призывает Нумиция следовать его советам, а «если знаешь ты что-нибудь лучше, честно со мной поделись».

Седьмое послание адресовано Меценату и написано в ответ на его неоднократные требования прибыть в Рим. Гораций не отрицает, что обманул патрона и провел в своем сабинском имении больше времени, чем обещал. Тем не менее, он просит принять во внимание его слабое здоровье и позволить ему вернуться в столицу не нынешней осенью, а «весной с зефирами, с ласточкой первой». Поэт признает, что именно Меценату он обязан своим благосостоянием, но ведь патрон сделал его богатым не так, как некий «хозяин калабрский», который настойчиво потчевал гостя грушами и вдобавок предложил ему набрать их в подарок детям. Когда же гость, уже пресыщенный грушами, решительно отказался, хозяин посетовал, что ему придется скормить их свиньям. Гораций также заявляет, что Меценат должен вернуть ему молодость и здоровье, если хочет постоянно видеть его подле себя. Далее поэт излагает басню о тощей полевой мышке (nitedula), которая через узкую щель забралась в амбар с зерном, а затем, досыта наевшись, растолстела и уже не смогла выбраться наружу. Ласка, наблюдавшая за мышкой, мудро ей заметила, что она сможет выбраться наружу только такой, какой забралась, то есть тощей. Если эта басня касается и его, пишет Гораций, он готов «с радостным сердцем» вернуть Меценату все подарки (и даже, очевидно, имение), поскольку свободный досуг для него дороже «богатства арабов». Во второй половине послания Гораций рассказывает поучительную историю о простом глашатае Вольтее Мене, которого решил облагодетельствовать богатый аристократ Филипп. Он приблизил к себе Вольтея, сделал его своим клиентом и дал денег для покупки земли. Счастливый Вольтей приобрел себе поле, стал рьяно заниматься сельским хозяйством, но прогорел из-за неурожая и падежа скота, так как не имел достаточных знаний и опыта. В конце концов, Вольтей примчался к Филиппу и стал умолять, чтобы тот вернул его к прежней жизни. Мораль сей басни, по Горацию, такова: «Кто только раз хоть заметил, сколь то, что покинул он, лучше / Нового, что он искал, — пусть скорее вернется к былому» (ст. 96–97).

Восьмое послание адресовано начинающему писателю Цельсу Альбиновану, который в качестве писца сопровождает будущего императора Тиберия в его восточном походе. Этот Цельс упоминается также и в третьем послании (ст. 15–20). Гораций не обращается к нему напрямую, а беседует о нем с музой. Он велит ей передать Цельсу привет «с пожеланьем успеха». Если он спросит, как живет Гораций, музе следует ответить, что живет «кое-как и не сладко». Происходит это не из-за того, что в поместье поэта случился неурожай или болеет скот, а из-за того, что его душевное и физическое здоровье с годами ухудшилось, он стал раздражительным, вспыльчивым и капризным. В конце послания Гораций просит музу узнать у Цельса, как тот поживает, как справляется со своими обязанностями, как ладит с Тиберием и его воинами? Если Цельс ответит, что хорошо, она должна выразить радость и в ответ шепнуть ему на ухо: «Если ты в счастье таков же, как был, то и мы таковы же».

Девятое послание адресовано молодому Тиберию Клавдию Нерону, будущему императору, которому Гораций рекомендует своего друга Септимия. Последний попросил поэта похлопотать за него, желая попасть в число приближенных Тиберия и, очевидно, принять участие в известном походе на Восток в 20 году до н. э. Этому же Септимию посвящена ода II.6.

Десятое послание адресовано Аристию Фуску, к которому обращена также ода I.22. Фуск рассматривается здесь как поклонник городской жизни — «любитель Рима», а Гораций — как «любитель села». Однако поэт подчеркивает, что только в этом они расходятся с Фуском, а в остальном же — «почти близнецы мы, братья душой». Гораций пылко восхваляет «прелесть деревни» и сельскую жизнь, заявляя, что жить следует, «согласуя желанья с природой», а также всячески избегая богатства. Далее он приводит басню о коне, победившем с помощью человека ненавистного оленя, который постоянно выгонял его с общего луга. В качестве платы за помощь человек надел на коня узду и, таким образом, лишил его свободы. Также и богач, страшась нищеты и не желая довольствоваться малым, теряет свободу, поскольку становится рабом своего богатства («везет на себе господина»). Чтобы жить разумно, внушает Аристию поэт, нужно довольствоваться своим жребием (то есть довольствоваться малым) и не стремиться к богатству. В конце стихотворения Гораций отмечает, что это письмо «диктовал у развалин я храма Вакуны» (древней сабинской богини).

Одиннадцатое послание адресовано Буллатию, посетившему Малую Азию. Гораций интересуется у друга, какое впечатление произвели на него некоторые малоазийские города и острова. Причем поэт спрашивает о тех местах, которые сам когда-то посещал, очевидно, во времена походов Марка Брута. Гораций замечает, что с удовольствием жил бы в пустынном малоазийском городе Лебед (Лебедос), «всех позабывши своих и ими равно позабытый», и любовался бы с берега на бурное море. Однако далее поэт пишет, что здоровым людям не следует тратить время на путешествия, поскольку они для них бесполезны. Сам он ныне также не испытывает желания куда-либо ехать. Счастье, считает Гораций, следует благодарно принимать тогда, когда его дарует божество, а не откладывать «радости на год». Избежать забот помогут только разум и мудрость, а не иные земли, ибо «только ведь небо меняет, не душу — кто за море едет». Многие ищут счастья за границей, хотя вполне способны обрести его у себя на родине, даже в захолустных Улубрах (городок в италийском Лации), правда, при условии, что будут находиться в согласии сами с собой.

Двенадцатое послание написано в 20 году до н. э. и адресовано Икцию, которому ранее была посвящена ода I.29. Он занимался философией, а также являлся управляющим обширными имениями Марка Випсания Агриппы, находившимися на Сицилии. Гораций в этом послании призывает Икция бросить пустые жалобы и разумно пользоваться теми благами, которые он получает на службе у Агриппы — ведь даже сам Юпитер не сможет дать ему больше. Кроме того, поэт доволен тем, что у Икция, при всех его заботах и обязанностях, остается время для занятий философией. Затем Гораций просит Икция сойтись с местным помещиком Помпеем Гросфом (адресатом оды II.16), желаниям которого не следует противиться, то есть нужно оказать ему некую услугу. В конце послания поэт сообщает другу последние политические новости, услышанные в Риме, а также отмечает, что в этом году в Италии выдалась на редкость урожайная осень.

Тринадцатое послание адресовано Винию Азине, возможно, центуриону преторианской гвардии, которому Гораций поручает отвезти императору Августу сборник своих «Од» (I–III книги). Вероятно, послание было написано как раз в 23 году до н. э. Гораций подробно наставляет Виния, как и когда следует вручить оды Августу, дабы не вызвать неудовольствие императора. Поэт также просит Виния, чтобы он бережно обращался со свитками его сочинений по пути в Рим и ненароком не испортил их.

Четырнадцатое послание адресовано рабу-управляющему (вилику) сабинского имения, который, будучи простым слугой в Риме, мечтал о сельской жизни, а теперь, получив желаемое, грустит о беззаботной жизни в городе. Гораций пишет ему, что задерживается в Риме из-за смерти Квинта Элия Ламии, брата Луция Элия Ламии. Известно, что поэт был очень дружен с Луцием и ранее посвятил ему две оды (I.26 и III.17). Он счел невозможным бросить своего друга, безутешно скорбящего о смерти брата, и поэтому пока остается в столице, хотя всей душой стремится скорее вернуться в сабинское имение. Гораций упрекает скучающего в усадьбе вилика за непостоянство, а затем объясняет ему, почему сельская жизнь спокойнее и приятнее, чем жизнь в городе. В данном случае разница между хозяином и рабом обусловлена не только их вкусами, но и противоположными подходами к восприятию жизни.

Пятнадцатое послание адресовано Нумонию Вале. Гораций просит его подробно написать о климате, людях и дорогах, о запасах хлеба и качестве питьевой воды, об обилии дичи и рыбы в приморских городах Велии и Салерне (современные Ашеа и Салерно), где поэт хотел бы провести время и поправить свое здоровье. Дело в том, что знаменитый врач Антоний Муза признал бесполезными для Горация курортные Байи с их горячими источниками и рекомендовал в качестве лечения принимать холодные морские ванны. В конце послания поэт с юмором пишет о знаменитом римском обжоре Мении, который, не найдя достойной пищи, обычно «дешевые кучей жрал рубцы и ягнят, сколько трем бы медведям хватило», а когда ему удавалось отобедать в приличном месте — восхвалял деликатесы. Поэт признается, что «таков же и я», поскольку, испытывая недостаток средств, он всячески превозносит скромную жизнь, а когда «лучше, жирней мне кусок попадает», тотчас хвалит мудрость тех, кто «всем напоказ свои деньги пустили на виллы».

Шестнадцатое послание адресовано Квинтию (возможно, Квинтию Гирпину, которому посвящена ода II.11). В самом начале Гораций описывает местность, где находится его сабинское имение, предупреждая вопрос Квинтия о доходах хозяина. В основной же части послания поэт пространно рассуждает о том, кто имеет право называться истинно счастливым, добродетельным и мудрым человеком, а также рисует сатирический портрет так называемого «честного человека», который в действительности является отъявленным негодяем.

Семнадцатое послание адресовано Сцеве. Гораций излагает здесь свои взгляды на то, как следует себя вести со знатными и богатыми людьми. Если Сцева любит спокойный сон и ненавидит городскую кутерьму, ему вообще следует покинуть Рим и перебраться в провинциальный Ферентин, предупреждает поэт. Если же он хочет помочь ближним и что-то урвать для себя, то пусть идет на поклон к богачам. Далее Гораций объясняет Сцеве разницу между гедонистом Аристиппом и киником Диогеном, которые оба были нахлебниками, но первый — у царей, а второй — лишь у простолюдинов. Понравиться знатным людям — это «не последняя честь». Чтобы достигнуть заветной цели, нужно быть мужественным человеком и приложить определенные усилия, не останавливаясь на половине пути. При этом, желая получить что-то у богачей, не следует требовать напрямую или постоянно врать о своих потерях, ибо в первом случае ты получишь намного меньше, а во втором — тебе перестанут верить и больше ничего не дадут, с юмором замечает Гораций.

Восемнадцатое послание, как и второе, адресовано Лоллию. В отличие от семнадцатого послания, здесь Гораций уже более подробно рассматривает жизненные ситуации, в которые может попасть клиент, и дает очень четкие советы, как надлежит себя вести со своим покровителем (патроном) в том или ином случае, чтобы не потерять его благосклонности. В отношениях с патроном важно соблюдать «золотую середину» — не быть шутом, но не быть и грубияном. Если брать практические советы, то, например, ни в коем случае нельзя уклоняться от совместной охоты с патроном без очень уважительной причины. Ясно, что поэт опирается здесь, прежде всего, на свой опыт взаимоотношений с Меценатом, чьим клиентом он является. При этом сам Лоллий, которого наставляет поэт, — знатный и отнюдь не бедный человек. Очевидно, он ищет покровительства у какого-то могущественного аристократа, возможно, у одного из представителей семьи императора Августа. В конце послания Гораций указывает, что Лоллию небесполезно будет также изучать философские трактаты, дабы спокойно провести свой век. Сам же поэт доволен тем, что у него уже есть, и лишь желает прожить «век остальной» так, как хочет, не зная суеты и имея запас «книг и провизии на год».

Девятнадцатое послание адресовано Меценату. Оно, очевидно, является своеобразным ответом на несправедливую критику, которой ранее подверглись «Эподы» и «Оды» со стороны некоторых римских поэтов и грамматиков. В начале Гораций обрушивается на бездарных поэтов-подражателей, которые слепо копируют даже поведение знаменитостей, что выглядит особенно смешно и нелепо. Далее он подчеркивает, что сам «по чужим ведь стопам не ходил». Гораций напоминает, что он первый представил Риму «паросские ямбы», то есть свои «Эподы», взяв у греческого поэта Архилоха (родом с острова Парос) «размер лишь и страстность», но не темы и не слова. «Соблюдали размер» Архилоха и такие известные древние греческие поэты, как Сапфо и Алкей. Более того, музу Алкея первый из всех римских лириков прославил именно Гораций в своих «Одах». Он гордится тем, что его любят и читают благородные люди. При этом Гораций подчеркивает, что не охотится «за успехом у ветреной черни», и никогда не прибегает к обычным методам завоевания одобрения у широкой публики и, в особенности, у критиков. Это, конечно, вызывает у последних обиду и ожесточение, и дает повод обвинять Горация в высокомерии и желании нравиться только представителям высшей знати.

Шуточное двадцатое послание является завершающим и адресовано непосредственно первой книге «Посланий». Гораций упрекает свою книжку в том, что ей хочется поскорее оказаться в книжной лавке, а затем попасть в руки покупателей, чтобы отправиться путешествовать по миру. Поэт предупреждает ее, что обратного пути не будет, и она может вскоре пожалеть о своем решении. Тем не менее он наставляет ее, как она должна вести себя с читателями и предрекает, какая ее ждет судьба. Скорее всего, книжка понравится римлянам, но затем, когда ее зачитают и замусолят, она будет кормить моль в сундуке или ее отошлют в далекий провинциальный городок. В конце концов, книжка попадет в обычную школу в глухом предместье, где она будет «чтенью ребят обучать, покуда язык не отсохнет». И вот там-то она должна рассказать читателям о происхождении Горация («сын отпущенца»), его положении («первым я Рима мужам на войне полюбился и дома»), внешности («малого роста, седой преждевременно, падкий до солнца»), характере («гневаться скорый, однако легко умиряться способный») и возрасте («прожито мной декабрей уже полностью сорок четыре» — в 21 году до н. э.).

В 14 году до н. э. Гораций представил публике вторую книгу «Посланий». Она состоит из трех очень больших стихотворений, которые создавались поэтом в 19–14 годах. Эти послания адресованы соответственно Августу, молодому поэту Юлию Флору и Пизонам (отцу и двум его сыновьям). Все три послания посвящены важным литературным вопросам. Первое послание является единственным, которое поэт адресовал Августу. По словам Светония, оно сочинено в ответ на письмо императора Горацию, в котором тот «жаловался на то, что он в них (в „Посланиях“. — М. Б.) не упомянут: „Знай, что я на тебя сердит за то, что в стольких произведениях такого рода ты не беседуешь прежде всего со мной. Или ты боишься, что потомки, увидев твою к нам близость, сочтут ее позором для тебя?“ И добился послания к себе, которое начинается так: „Множество, Цезарь, трудов тяжелых выносишь один ты…“»[965]. Написано послание к Августу, вероятно, в 18 году до н. э. (по другой версии, в 14 году), вскоре после выхода в свет первой книги «Посланий».

В самом начале послания Гораций выражает сожаление, что отвлекает императора от важных государственных дел (ст. 1–4). Затем он отмечает, что, в отличие от древних царей и героев, которых почитали только посмертно, римский народ спешит почтить великого Августа уже при жизни, поскольку «ничто не взойдет тебе равное и не всходило» (ст. 5–17). Однако народ, ставя Августа выше древних вождей, только в этом проявляет мудрость. Все «докучно ему и противно», что не является старым или отжившим свой век. Например, народ ценит сочинения только древних римских писателей и поэтов, вероятно, по аналогии «имея в виду, что у греков чем старше поэмы, тем совершенней они» (ст. 18–33). Гораций с юмором доказывает, что древность не может являться критерием оценки поэтов (ст. 34–49). Затем он перечисляет особо ценимых народом (и критиками) древних римских поэтов и драматургов — это Энний, Невий, Пакувий, Акций, Афраний, Плавт, Цецилий, Теренций. Их произведения римляне до сих пор с благоговением чтят, учат наизусть и ставят на театральных подмостках (ст. 50–62). Гораций отмечает, что народ, хваля древних поэтов, в большинстве случаев заблуждается. Эти поэты достойны не восхищения, а снисхождения, поскольку многое в их произведениях устарело, а слог неблагозвучен, груб и несовершенен. В приверженности народа к древним поэтам, по мнению Горация, во многом виноваты сенаторы старой закалки, которые упорствуют в привычках своей далекой юности, а также грамматики (критики). Все они хвалят древних поэтов для того лишь, чтобы унизить «нас» (современных талантливых поэтов) и «все наше» (очевидно, творчество Горация и других поэтов из кружка Мецената) из зависти и ненависти (ст. 63–89). Гораций подчеркивает, что у легкомысленных греков отношение к литературе и искусству было совсем другим, нежели у серьезных римлян, поэтому они достигли успеха в разных областях. Ныне же римляне стали повально увлекаться поэзией, вне зависимости от образованности или таланта, что привело к наплыву тщеславных дилетантов. Даже Гораций, заявлявший ранее, что «стихов никаких не пишу я», не удержался и тоже вернулся к творчеству (ст. 90–117). Он уверен, что всеобщее увлечение поэзией может принести определенную пользу государству. Ведь поэт свободен от многих пороков, неприхотлив («может он хлебом простым и стручьями только питаться») и способен достойно воспитывать молодежь, оказывая на нее благотворное влияние через свои произведения («душу исправит, избавив от зависти, гнева, упрямства»). Служит поэт и делу религии, сочиняя гимны в честь богов. Здесь Гораций, очевидно, намекает на готовящийся им «Юбилейный гимн» (ст. 118–138).

Затем поэт обращается к истокам римской драматургии и излагает историю одного из древнейших жанров устного народного творчества — фесценнин (ст. 139–160). Гораций сожалеет, что римляне поздно познакомились с шедеврами греческой драматургии. Когда появились переводы греческих трагиков на латинский язык, они были несовершенны и не имели отделки. Комедия же требовала еще большего труда, поскольку «прощают ей меньше гораздо». В связи с этим даже комедии Плавта имеют определенные недостатки, поскольку автор заботился только о своих доходах (ст. 161–176). Гораций с некоторым предубеждением относится к драматургии, поскольку, по его мнению, успех драматурга полностью зависит от приземленных вкусов толпы, которая ныне предпочитает не серьезную драму, а состязания кулачных бойцов или медведей; даже всадникам более приятны яркие костюмированные зрелища. При этом толпа готова скорее смотреть, чем слушать, и порой поднимает в театре такой шум, что заглушает реплики актеров (ст. 177–207). Однако Гораций с радостью готов хвалить и чтить того драматурга, что стесняет «мне вымыслом грудь» или «будит волненье, покоит иль ложными страхами полнит» (ст. 208–213). Он предлагает Августу обратить свое благосклонное внимание, прежде всего, на тех писателей, которые склонны больше доверять читателям, а не зрителям (ст. 214–218). Гораций признает, что современные поэты порой ведут себя глупо из-за своей чрезмерной чувствительности. Они тешат себя надеждой, что однажды их призовет Август и облагодетельствует («сам призовешь, от нужды обеспечишь, принудишь писать нас»). Безусловно, великие деяния выдающихся людей должны прославлять только достойные поэты. Хотя Александр Македонский и озолотил бездарного поэта Херила, он позволил создавать свои художественные и скульптурные изображения только двум гениальным мастерам. Август же очень хорошо разбирается в поэзии, поскольку оказывает свое покровительство таким выдающимся поэтам, как Вергилий и Варий (ст. 219–250). В конце послания Гораций извиняется, что не в силах сочинять эпические поэмы о великих подвигах Августа. Он не хочет краснеть за недостойные величия императора стихи, свитки с которыми в итоге будут использованы в качестве упаковки для товара в какой-нибудь бакалейной лавке (ст. 250–270).

Второе послание второй книги адресовано поэту Юлию Флору (как и послание I.3). Если бы кто-то при продаже молодого раба честно предупредил бы о его недостатках, пишет Гораций, покупатель не имел бы никакого права жаловаться на них после сделки, ведь ему сообщили все заранее. Вот и Флор не должен возмущаться, что Гораций ему не пишет, так как поэт уже давно предупреждал, что с возрастом стал ленив и обычно не отвечает на письма. Но Флор жалуется еще и на то, что Гораций не посылает ему свои стихотворения (ст. 1–25). В связи с этим поэт напоминает ему историю об одном солдате полководца Лукулла, у которого однажды ночью украли все его сбережения. Взбешенный потерей денег, солдат яростно бросился штурмовать богатую крепость, выбил из нее целый гарнизон, прославился и получил большую денежную награду. Но когда претор предложил ему повторить подвиг и захватить другую крепость, солдат отказался и посоветовал начальнику послать того, кто потерял свой кошель. Вот и Гораций такой же солдат. Он потерял все свое достояние после разгрома при Филиппах и, «побуждаемый бедностью дерзкой», решил зарабатывать себе на жизнь поэзией. Ныне же он имеет «достаток полный» и предпочитает дремать, нежели сочинять стихи (ст. 26–54).

У него есть и другие причины для отказа от творчества. Бегущие годы крадут у поэта не только молодость и здоровье, но и поэтическую силу. Кроме того, он не в состоянии угодить вкусам всех и каждого, поскольку одним нравятся его оды, а другим — эподы и т. д. Вдобавок ко всему, живя в Риме, невозможно полностью отдаваться творчеству среди столичного шума и суеты, каждодневных забот и дел. Поэты должны творить в уединении, желательно вне городов, на природе (ст. 55–86). Ныне поэты только и делают, что беззастенчиво хвалят друг друга. Горацию же нередко приходится сносить их зависть и ревность (ст. 87–105). Плохие поэты всегда вызывают смех, но они не слышат критики и сами хвалят свои стихи. Сочинение хороших стихотворений — непростое дело. Настоящий поэт должен соблюдать определенные правила стихосложения, чтобы отличаться от обычных стихоплетов. Гораций замечает, что сам предпочел бы казаться плохим, «безумным поэтом», но при этом быть счастливым, нежели «чем разуметь и ворчать» постоянно. В качестве примера он приводит историю об одном жителе Аргоса, который, сидя в пустом театре, воображал, что «слушает трагиков дивных» и в восторге им аплодировал. Во всем остальном он был обыкновенным человеком и не проявлял никаких признаков безумия. Родственники все же решили вылечить его и достигли в этом успеха. Тем не менее, когда он пришел в себя, то стал несчастнейшим человеком, потому что потерял единственный источник наслаждения (ст. 106–140). Гораций уверен, что ему пора подчинить свою жизнь мудрости, «бросить забавы» (поэзию) и обратиться к философии, то есть «изучать только строй и гармонию правильной жизни» (ст. 141–144).

В заключительной части послания поэт пространно излагает свои излюбленные философские правила: необходимо избегать страсти к накопительству, поскольку никому не дано обладать чем-то вечно, надлежит довольствоваться малым, придерживаться «золотой середины», обуздывать жадность, тщеславие, страх, гнев и т. д. Следует вовремя уйти, учит Гораций, если «правильно жить не умеешь», чтобы не стать посмешищем в глазах молодежи (ст. 145–216). Послание к Флору написано, вероятно, в 19 или 18 году до н. э., вскоре после выхода в свет первого послания к Меценату, в котором Гораций также сообщает, что бросает поэтическое творчество.

Третье послание, которое обычно публикуют отдельно, — это послание к Пизонам, адресованное аристократу Луцию Кальпурнию Пизону, консулу 15 года до н. э., и двум его сыновьям, старший из которых был начинающим поэтом (ст. 366). По словам Порфириона, «эту книгу, которая называется „Наука поэзии“, он адресовал Луцию Пизону, позднее ставшему префектом города (ибо сам Пизон был человеком, причастным к свободным искусствам), а также его сыновьям»[966]. Семья Пизонов увлекалась философией и литературой и была хорошо известна в кругах римской интеллигенции. После смерти Горация это произведение получило название «Наука поэзии» (Ars poetica) или «Об искусстве поэзии» (De arte poetica)[967]. «Наука поэзии» является самым большим и самым сложным стихотворным произведением Горация. Условно оно делится на три части: «О поэзии» (ст. 1–152), «О драме» (ст. 153–294) и «О поэте» (ст. 295–476). Считается, что «Наука поэзии» была написана не позднее 14 года до н. э. (по другим версиям, в 23–18 или 13–8 годах).

По мнению ряда ученых, это произведение не принадлежит к какому-то одному жанру, а скорее соединяет в себе основные черты таких жанров, как эпистолярная беседа, теоретический учебник и художественное сочинение. При создании «Науки поэзии» Гораций широко использовал труды своих предшественников — в основном трактат «О поэзии» философа Неоптолема Парионского (конец III века до н. э.) и «Поэтику» Аристотеля. Например, Порфирион пишет, что в этой книге «Гораций использовал наставления Неоптолема из г. Пария о поэтическом искусстве, правда, не все, но важнейшие»[968].

В «Науке поэзии» Гораций подробно излагает собственные взгляды на поэзию, на то, как следует создавать драмы, какими качествами должен обладать настоящий поэт и т. д. Стоит привести довольно оригинальный пересказ содержания «Науки поэзии», осуществленный известным немецким ученым Р. Хайнце: «Произведение должно быть единым и в равной мере совершенным во всех частях (1–37). Достигнуть этого может лишь тот, кто выбрал себе задачу по силам; кто так и сделает, тот сумеет и правильно расположить части, и овладеть речью (38–41). Хорошее расположение частей заключается в том, что в каждом месте сказано все то и только то, что в этом месте необходимо (42–44). Хорошее владение речью заключается в умении выбрать слова (45–72), выбрать подходящий стихотворный размер (73–88) и привести речь в соответствие с содержанием и с личностью говорящего (89–118). — Материал произведения может быть впервые найденным или заимствованным (119–127); последнее легче (128–130), и в то же время ничуть не мешает самостоятельности в разработке, если только писатель, наряду с другими предосторожностями, позаботится и о том, чтобы не браться за обработку слишком громоздкого отрывка сказания, для художественного освоения которого у него не хватает сил (131–139): ведь совсем не так поступал Гомер, когда выбирал себе область, с виду ограниченную, но придавал ей бесконечную прелесть своими искусными находками и трактовками (140–152).

Драма в особенности требует от поэта точного знания признаков, характерных для каждого возраста человеческой жизни (153–178). При драматической обработке фабулы основным требованием является правильное ее расчленение на действие и рассказ (179–188). Наряду с другими требованиями к построению драмы (189–192) особенно важна разработка хоровых частей (193–201), которые сильно страдают из-за вырождения музыки (202–219). Сатировская драма, благодаря своему промежуточному положению между трагедией и комедией, также требует особенной техники, прежде всего в области языка (220–250). Стих драматических диалогов, ямбический триметр, к сожалению, трактуется римскими трагиками неправильно, в угоду не смыслящей в искусстве римской публике; поэтому следует ближе держаться образцов греческой драмы (251–270). Беда здесь в том, что наши поэты, хотя и заимствовали у греков все их изобретения в области драмы, и даже приступили к обработке своего национального материала, не проявляют при этом труде должной тщательности (271–294).

Вера в мощь гения увлекает многих к заботе о показной гениальности; мы же намерены, сохраняя трезвость суждений, дать наставления относительно истинных предпосылок и задач поэтического творчества (295–308). — Первой из этих предпосылок является правильность суждений (309). Философское изучение теории обязанностей и нравственного идеала дает возможность создавать богатые содержанием стихотворения, которые, несмотря на художественные промахи, производят большее впечатление, чем их противоположность — благозвучные, но бессодержательные побрякушки (310–322). Соединение же этих двух качеств удавалось лишь грекам, а не римлянам, которые с детских лет думают только о наживе (323–332). Все же следует стремиться к объединению обеих задач поэзии, которые иные поэты ставят перед собою лишь по отдельности, — поучения и развлечения (333–346). Конечно, полное совершенство недостижимо, но есть немалая разница между простительными погрешностями и такими недостатками, которые навсегда губят доброе имя поэта (347–360): слабо выполненное произведение искусства может ослепить с первого взгляда, но оно не выдержит тщательного изучения проницательной критики, частого повторного разглядывания (361–365). Заметь, Пизон, что поэту, в отличие от оратора, нельзя быть посредственным, так как никаких практических потребностей общества он не удовлетворяет (366–378); в остальных занятиях, которые открыты всем взглядам, об этом помнит каждый, но на сочинительство, тем не менее, посягает любой обыватель (379–384). У тебя достаточно ума и вкуса, чтобы не брать примера с этих кропателей; но все же я советую тебе при твоих будущих опытах обращаться к критике знающих друзей и подолгу раздумывать над изданием написанного (385–390): поэзия достаточно доказала свое право на славу, так что незачем стыдиться посвященного ей труда и времени (391–407). Серьезное учение должно дополнить собою природное дарование, хотя и не может его заменить; самодовольное же невежество не приводит к добру (408–418). Следует остерегаться подкупного суждения льстецов (419–437); истинный же друг познается по открытой и проницательной критике, в которой он, заботясь о благе сочинителя, добросовестен и чужд стеснений (438–452). Ведь обезумевший виршеплет — какая это злая карикатура на истинного, вдохновленного богом поэта! (453–476)»[969]. Забавное описание безумного поэта, завершающее послание, является подлинной жемчужиной этого произведения:

Словно тот, кто коростой покрыт, или болен желтухой,

Или лишился ума, иль наказан гневливой Дианой,

Именно так ужасен для всех поэт полоумный —

Все от него врассыпную, лишь по следу свищут мальчишки.

Ежели он, повсюду бродя и рыгая стихами,

Вдруг, как тот птицелов, что не впору на птиц загляделся,

Рухнет в яму иль ров, — то пускай он хоть лопнет от крика:

«Люди! На помощь! Скорей!» — никто и руки не поднимет.

Если же кто и начнет спускать ему в яму веревку,

Я удержу: «А что, если он провалился нарочно

И не желает спастись?» — и по этому поводу вспомню

Смерть Эмпедокла: «Поэт сицилийский, в отчаянной жажде

Богом бессмертным прослыть, хладнокровно в горящую Этну

Спрыгнул. Не будем лишать поэта права на гибель!

Разве не всё равно, что спасти, что убить против воли?

Это не в первый уж раз он ищет блистательной смерти, —

Вытащишь, кинется вновь: ему уж не быть человеком.

Кроме того, ведь мы и не знаем, за что он наказан

Страстью стихи сочинять? Отца ль осквернил он могилу,

Молнии ль место попрал, — но лютует он хуже медведя,

Хуже медведя, что клетку взломал и ревет на свободе!»

Так от ретивых поэтов бегут и ученый, и неуч;

Если ж поймает — конец: зачитает стихами до смерти

И не отстанет, пока не насытится кровью, пиявка[970].

Нет нужды говорить, что появление «Науки поэзии» имело огромное значение для всей античной культуры. В этом произведении Гораций выступил как подлинный теоретик римского классицизма. «Науку поэзии» с огромным интересом изучали на протяжении двух тысяч лет и продолжают изучать до сих пор.

Как уже говорилось выше, центральная часть «Науки поэзии» посвящена драме (ст. 153–294). При этом Гораций, судя по всему, очень хорошо разбирался не только в теории драмы, но и в сценических возможностях римского театра. Этот театр появился в 364/363 году до н. э., когда в Риме разразилась страшная эпидемия и государственные власти, отчаявшись остановить мор, решили учредить сценические игры, дабы умилостивить богов. По сообщению историка Тита Ливия, «предприятие это было скромное, да к тому же иноземного происхождения. Игрецы, приглашенные из Этрурии, безо всяких песен и без действий, воспроизводящих их содержание, плясали под звуки флейты и на этрусский лад выделывали довольно красивые коленца. Вскоре молодые люди стали подражать им, перебрасываясь при этом шутками в виде нескладных виршей и согласовывая свои телодвижения с пением. Так переняли этот обычай, а от частого повторения он привился. Местным своим умельцам дали имя „гистрионов“, потому что по-этрусски игрец звался „истер“; теперь они уже не перебрасывались, как прежде, неуклюжими и грубыми виршами, вроде фесценнинских, — теперь они ставили „сатуры“ с правильными размерами и пением, рассчитанным на флейту и соответствующие телодвижения»[971].

Первую пьесу на латинском языке, созданную по греческому образцу, поставил поэт и драматург, вольноотпущенник Луций Ливий Андроник (около 282–204 до н. э.) на «Римских играх» в 240 году до н. э.[972] Ныне эта дата считается началом всей римской литературы. В дальнейшем на римской сцене ставили не только переведенные с греческого языка или написанные по греческому образцу «трагедии котурна» («котурнаты») и «комедии плаща» («паллиаты»), где актеры играли в греческих одеждах и действие которых происходило в каком-либо греческом городе, но и исконно римские драматические произведения с сюжетами из местной жизни. Например, в конце III века до н. э. появляется «трагедия претекста», где главные действующие лица были облачены в одеяния римских магистратов — тоги с красной каймой (претексты), а во II веке до н. э. — «комедия тоги» («тогата»), где артисты носили тоги — одежду римских граждан.

Ателлана появилась в Риме во второй половине III века до н. э.; в начале I века до н. э. она получила литературную обработку. Ателлана представляла собой одноактную комедию, с традиционными действующими лицами (масками): хвастун-глупец Буккон, дурак-обжора Макк, старик-простофиля Папп и хитрец-горбун Доссен. Своим происхождением ателлана обязана, очевидно, оскскому городу Ателла (современная Аверса). Сюжеты ателлан в основном были связаны с городской или деревенской жизнью. Не менее популярным являлся мим, пришедший в Рим из греческих колоний Южной Италии в конце III века до н. э. Мим также представлял собой комедию, но еще более короткую, чем ателлана, и не имеющую традиционных масок, так как актеры (мужчины и женщины) выступали с открытыми лицами. Основную смысловую нагрузку несли танец и жест, смешная жестикуляция и потешные гримасы. По сути, это были сценки из реальной городской жизни, иногда с острым политическим подтекстом, с грубыми и непристойными шутками.

В I веке до н. э. в Риме получила распространение пантомима — сценическое представление, содержание которого выражалось только танцами и жестами солиста, без слов, а о ходе действия возвещал хор. Знаменитыми актерами пантомимы были Пилад, Гилас, Батилл Александрийский. Ювенал с большим юмором описывает поведение римских женщин во время выступлений популярных актеров-пантомимов:

Видя Бафилла, как он изнеженно Леду танцует,

Тукция вовсе собой не владеет, а Апула с визгом,

Будто в объятиях, вдруг издает протяжные стоны,

Млеет Тимела (она, деревенщина, учится только);

Прочие всякий раз, когда занавес убран, пустынно

В долго закрытом театре и только на улицах шумно

(После Плебейских игр — перерыв до игр Мегалезских),—

Грустно мечтают о маске, о тирсе, переднике Акка[973].

Как и в Греции, в Риме существовали труппы актеров, во главе каждой из которых стоял своего рода «художественный руководитель» — директор, режиссер и главный актер в одном лице. Он сам набирал актеров в свою труппу, выплачивал им вознаграждение, наказывал за неповиновение, часто сам обучал новичков актерскому мастерству. Именно с ним договаривались о проведении представлений эдилы, отвечавшие за программу празднеств и оплачивавшие текущие расходы, или же частные лица. За театральный реквизит, костюмы, декорации и всю бутафорию отвечал «помощник режиссера» — хораг, который вдобавок следил еще и за своевременным выходом актеров на сцену. Кроме актеров, в труппу также входили профессиональные певцы, музыканты, статисты и машинисты сцены.

Женские роли в пьесах играли мужчины; женщины-актрисы, как правило, принимали участие лишь в мимах. Для римского гражданина играть на сцене за деньги было не только позорно, но и чревато потерей гражданских прав, поэтому в актеры в основном шли рабы и чужеземцы. Со временем, благодаря своему таланту и щедрости поклонников, некоторые актеры-рабы могли выкупиться на свободу и стать вольноотпущенниками.

Римские актеры первоначально выступали на временных деревянных подмостках или во временных же деревянных театрах, которые разбирали по окончании представлений. Театральные представления проводились ежегодно и приурочивались, как правило, к определенным религиозным празднествам в период с апреля по ноябрь. Это были, прежде всего, Мегалезии — игры в честь Великой матери богов Кибелы (апрель), Флоралии — игры в честь богини Флоры (апрель-май), Аполлинарии — игры в честь Аполлона (июль), Римские игры (сентябрь) и Плебейские игры (ноябрь). Кроме того, театральные представления часто устраивали по случаю празднования триумфа какого-либо полководца, победы политика на выборах, похорон знатного лица или освящения общественного здания, например, храма. Устроителями представлений могли быть как государственные магистраты, так и частные лица.

Римский сенат очень долгое время противился возведению в городе больших и тем более постоянных театральных зданий, считая, что сценическое искусство развращает нравы граждан. Ситуация изменилась только в середине I века до н. э. Первый большой деревянный театр в Риме был возведен по инициативе Марка Эмилия Скавра в 58 году до н. э., а уже в 55-м был торжественно освящен и открыт первый каменный театр, сооруженный по приказу Гнея Помпея Магна и вмещавший около сорока тысяч зрителей. Образцом для последнего стал театр греческого города Митилены на острове Лесбос[974]. В 13 году до н. э. был открыт великолепный каменный театр Бальба, построенный на средства Луция Корнелия Бальба, а в 11 году до н. э. окончательно завершен и освящен театр Марцелла, заложенный еще при Юлии Цезаре[975].

В отличие от греческого римский театр обычно располагался не на склоне холма, а на ровной поверхности. Места для зрителей занимали только половину «круга», при этом часть из них выделялась для всаднического сословия. Скена (здание для переодевания актеров и хранения реквизита, стоявшее позади орхестры) была отделана с большим искусством и роскошью, богато украшена колоннами и барельефами. Орхестра (круглая площадка для выступлений хора, находящаяся между скамьями зрителей и скеной) была полукруглой и меньше по размеру; часть ее занимали особые места для сенаторов. Хор, актеры, танцоры и музыканты все вместе выступали на проскении (специальной площадке перед скеной). Характерной особенностью римского театра был занавес, который поднимался из особой щели в полу в антрактах и по окончании представления. Нередко театр оснащался специальными машинами, например, имитирующими раскаты грома, удары молний и т. п. От палящего солнца или дождя зрителей защищал специальный тент или постоянная кровля.

Гораций был прекрасно знаком с пьесами практически всех известных римских драматургов. Например, в своих произведениях он указывает на определенные недостатки в сочинениях Гнея Невия (около 274–201) и Квинта Энния (239–169)[976], а также яростно критикует комедиографа Тита Макция Плавта (около 250–184):

…Заметь ты, насколько

Плавт представляет характер влюбленного юноши плохо,

Также и скряги-отца, и коварного сводника роли;

Как он Доссену подобных выводит обжор-паразитов,

Как он по сцене бежит, башмак завязать позабывши:

Ибо он жаждет деньгу лишь в сундук опустить, не заботясь

После того, устоит на ногах иль провалится пьеса[977].

Поэт признает, что предки «хвалили и ритмы и шутки» Плавта, но считает, что они делали это либо вследствие своей снисходительности, либо просто по глупости[978]. Единственная заслуга Плавта — это то, что он вводил в латинскую литературу новые слова из греческого языка[979].

О творчестве таких римских драматургов, как Цецилий Стаций (около 220 — около 168), Марк Пакувий (около 220–130), Луций Акций (170 — около 85), Луций Афраний (около 150 — около 100), Тит Квинций Атта (?—77) Гораций высказывается вполне нейтрально[980]. В одной из сатир поэт приводит забавный случай из жизни актера Фуфия, игравшего в трагедии Пакувия «Илиона». Накануне представления он напился вина и нетрезвым явился в театр. Изображая на сцене спящую Илиону, Фуфий заснул на самом деле, так как был пьян и плохо себя чувствовал. Когда же пред ним предстала тень убитого Деифила, малолетнего сына Илионы, просящего мать о погребении, он никак не отреагировал на его мольбы, так что зрителям даже пришлось хором кричать ему: «Матерь! Тебя я зову!»[981]

В послании к Августу Гораций отмечает, что римляне часто:

Спор заведут лишь о том, кто кого превосходит, получит

Славу «ученого» старца Пакувий, «высокого» — Акций;

Тога Афрания впору была, говорят, и Менандру,

Плавт по примеру спешит сицилийца всегда Эпихарма,

Важностью всех побеждает Цецилий, искусством — Теренций,

Учит их всех наизусть их, в тесном театре набившись,

Смотрит влиятельный Рим, их и чтит, причисляя к поэтам.

Чтит от времен Андроника до наших времен неизменно![982]

Судя по всему, из всех римских драматургов более всего Горацию нравился Публий Теренций Афр (около 185–159), который «всех побеждает искусством». Например, в своих стихотворениях поэт ссылается на его комедию «Самоистязатель», цитирует комедию «Евнух», а также несколько раз упоминает имя скупого старика Хремета — одного из главных персонажей трех пьес Теренция[983]. Известны были Горацию и выдающиеся римские артисты прошлого, например, комический актер Квинт Росций (около 130–62) и трагический актер Клодий Эзоп (? — после 55)[984].

Следует иметь в виду, что сам Гораций никогда не писал ни трагедий, ни комедий. Обращаясь в «Науке поэзии» к драме, поэт, видимо, считал необходимым способствовать возрождению серьезного драматического искусства на римской сцене, поскольку в его эпоху на ней царили в основном легкомысленные мимы и пантомимы, которые оказывали негативное воздействие на нравственность римлян[985].

Рассматривая в «Науке поэзии» драму, Гораций отмечает, что поэт, прежде всего, должен представить «все возрасты в облике верном», то есть наделить действующих лиц пьесы чертами, соответствующими каждому возрасту, будь то мальчик, юноша, взрослый человек или старик. При этом старика не должен играть актер-юнец, а взрослого человека — мальчишка (ст. 153–178). Затем он дает целый ряд важных наставлений о драме. Во-первых, зрителей более всего волнует не то, что они слышат, а то, что они видят; при этом ужасное и фантастическое показывать на сцене все же не рекомендуется (ст. 179–188). Во-вторых, пьеса должна включать всего пять актов (ст. 189–190). В-третьих, появление божества, разрешающего запутанную ситуацию (deus ex machina), оправданно только в исключительных случаях. В-четвертых, одновременно на сцене должно выступать не более трех актеров (ст. 191–192). В-пятых, важна роль хора, который поет между действиями и выступает в качестве советчика, умиротворителя, воспевателя законности и справедливости, и т. д. (ст. 193–201).

Далее Гораций заводит речь о музыке, в развитии которой он отмечает ранний период, когда она была довольно простой, и поздний, когда она стала не в меру пышной и важной. В итоге это привело к тому, что хор «стал в песнопеньях своих темней, чем дельфийский оракул» (ст. 202–219). Еще один недостаток, с которым необходимо бороться — это вульгарный язык в пьесах. Безусловно, в сатировской драме нужно применять совсем не те же слова, что используются в трагедии. Но при этом божество, например, не должно «опускаться в своих речах до убогих притонов» (ст. 220–250). Вслед за этим Гораций рассматривает вопрос о ямбическом триметре — размере диалогических партий драматических произведений. Он отмечает недостаточную отделку стихов в пьесах римских драматургов Акция и Энния, а также в комедиях Плавта. Чтобы достичь желаемого уровня в мастерстве, необходимо день и ночь штудировать произведения греческих писателей, уверен Гораций (ст. 251–274). Кратко описав историю развития драмы у греков (по его мнению, комедия возникла после трагедии), поэт отмечает заслуги и римских драматургов, которые отважно решились «о себе о самих претексты писать и тогаты». Лишь торопливость и лень помешала им достичь совершенства (ст. 275–294).

Глава тринадцатая. Поэт и император

Большую роль в жизни Горация сыграло его знакомство с Августом, состоявшееся, возможно, еще в 28 году до н. э. Поэт настолько понравился императору, что в 25 (или 23) году до н. э. тот задумал сделать его своим личным секретарем, о чем и сообщил в письме Меценату: «До сих пор я сам мог писать своим друзьям; но так как теперь я очень занят, а здоровье мое некрепко, то я хочу отнять у тебя нашего Горация. Поэтому пусть он перейдет от стола твоих параситов к нашему царскому столу, и пусть поможет нам в сочинении писем»[986]. Однако поэт тактично отверг это предложение, возможно, сославшись на слабое здоровье, поскольку боялся, вероятно, окончательно потерять свою независимость.

Август воспринял отказ Горация с пониманием и не рассердился. Император продолжал благоволить к Горацию и «по-прежнему навязывал ему свою дружбу»[987], о чем свидетельствуют отрывки из писем Августа, сохранившиеся у Светония: «„Располагай в моем доме всеми правами, как если бы это был твой дом: это будет не случайно, а только справедливо, потому что я хотел, чтобы между нами были именно такие отношения, если бы это допустило твое здоровье“. И в другом месте: „Как я о тебе помню, можешь услышать и от нашего Септимия, ибо мне случилось при нем высказывать мое о тебе мнение. И хотя ты, гордец, относишься к нашей дружбе с презрением, мы со своей стороны не отплатим тебе надменностью“». Кроме того, по словам того же Светония, Август шутливо «называл Горация чистоплотнейшим распутником и милейшим человечком, и не раз осыпал его своими щедротами»[988].

Надо сказать, что Гораций довольно долго присматривался к Августу и не сразу проникся к нему симпатией. Сказывалось, очевидно, не только республиканское прошлое поэта, сражавшегося на стороне Марка Брута, но и глубокая обида на императора из-за конфискации отцовского имущества. Вероятно, именно поэтому в своих ранних произведениях Гораций еще далек от прославления деяний Августа, хотя иногда и упоминает его имя[989]. Кроме того, в первой сатире второй книги известный юрист Требатий Теста предлагает Горацию сочинить панегирик в честь Августа, но поэт отказывается, ссылаясь на отсутствие таланта[990]. Однако в девятом эподе, написанном в 31 году до н. э. сразу после битвы при Акции, Гораций, по-видимому, искренне радуется блестящим военным победам Августа, предвкушая скорое окончание гражданских войн.

Действительно, именно благодаря Августу многолетние смуты закончились, и в Римском государстве наступил долгожданный мир. Все свои силы император направлял теперь не только на упрочнение собственной власти, но и на восстановление и усиление могущества Рима[991]. Он пропагандировал возврат к древним республиканским доблестям, к прежней чистоте и нравственности, развернул широкую кампанию по восстановлению старых храмов и строительству новых. Все это, безусловно, очень нравилось Горацию, однако, даже будучи приближенным императора, он продолжал поддерживать отношения с бывшими соратниками Марка Брута. Об этом свидетельствуют, например, его стихотворения, адресованные Луцию Сестию, Квинту Деллию, Помпею Вару[992]. В полной мере воспевать подвиги и деяния Августа Гораций начал лишь в «Одах» (созданы в 30–23 годах до н. э.), где императору специально посвящены три больших стихотворения (I.2; III.3 и 5). Кроме того, поэт с восторгом упоминает имя Августа и в некоторых других своих произведениях[993].

Желанию Горация проститься с поэзией и заняться философией, высказанному им в начале первой книги «Посланий», не суждено было сбыться, очевидно, из-за настойчивости самого императора. Как уже говорилось, достаточно большое послание к Августу (II.1), посвященное старой и новой поэзии, Гораций сочинил в ответ на претензии императора, что в первой книге «Посланий» поэт ни разу не обратился к нему. По свидетельству Светония, Август, «прочитав некоторые его „Беседы“ („Послания“. — М. Б.), <…> таким образом жаловался на то, что он в них не упомянут: „Знай, что я на тебя сердит за то, что в стольких произведениях такого рода ты не беседуешь прежде всего со мной. Или ты боишься, что потомки, увидев твою к нам близость, сочтут ее позором для тебя?“ И добился послания к себе, которое начинается так: „Множество, Цезарь, трудов тяжелых выносишь один ты…“»[994]. Получив, наконец, долгожданное стихотворение, умиротворенный император ответил Горацию шутливым письмом: «Принес мне Онисий твою книжечку, которая словно сама извиняется, что так мала; но я ее принимаю с удовольствием. Кажется мне, что ты боишься, как бы твои книжки не оказались больше тебя самого. Но если рост у тебя и малый, то полнота немалая. Так что ты бы мог писать и по целому секстарию, чтобы книжечка твоя была кругленькая, как и твое брюшко»[995].

Именно по требованию Августа Гораций создал знаменитый «Юбилейный гимн» («Секулярный гимн») для так называемых «Секулярных игр» (Ludi Saeculares) — пышного религиозного празднества, справлявшегося раз в 110 лет в честь главных римских богов и намеченного на начало июня 17 года до н. э.[996] Вергилий, считавшийся уже при жизни величайшим римским поэтом, уже умер, и Гораций, по мнению императора, был единственным человеком, который мог бы справиться со столь сложным и ответственным делом. Август желал, чтобы «Секулярные игры» запомнились римскому народу надолго и отправил глашатаев во все области Италии. По словам историка Зосима, «вестники зазывали всех граждан посетить зрелище, которое люди никогда до этого не видели и вряд ли еще когда-либо увидят. Летом, за несколько дней до начала празднества квиндецемвиры восседали в Капитолии, в Палатинских храмах за трибуналом и раздавали людям, занимавшимся подготовительными работами, факелы, смолу и другие предметы. В празднике могли принимать участие только свободные люди; рабы сюда не допускались»[997].

Наконец, в ночь с 31 мая на 1 июня 17 года до н. э. на Марсовом поле открылись «Секулярные игры», которые продолжались три ночи и три дня (1–3 июня). В первую ночь император Август совершил на Марсовом поле пышное жертвоприношение трем богиням Мойрам (Паркам) — девять черных овец и девять черных коз на трех алтарях. Во вторую ночь 27 специальных жертвенных пирогов были с почтением преподнесены богине родов Илифии, а в третью ночь Матери-Земле торжественно пожертвовали большую беременную свинью. После каждого жертвоприношения обязательно исполнялась молитва, а затем устраивались для народа разнообразные театральные представления на Марсовом поле — мимы, комедии, трагедии, которые следовали друг за другом без перерыва. Кроме того, 110 замужних матрон не моложе 25 лет провели в честь Юноны и Дианы священный пир.

Каждый из трех дней игр был посвящен одному из главных божеств — Юпитеру, Юноне и Аполлону, которым также приносились пышные жертвы и возносились проникновенные молитвы. Утром 1 июня на Капитолийский холм поднялась священная процессия с двумя белыми быками, которые были принесены Августом и Агриппой в жертву Юпитеру. На второй день Август и Агриппа принесли на Капитолии в жертву Юноне каждый по корове, а 110 матрон опустились на колени и произнесли молитву, обращенную к этой богине. На третий день последовали жертвоприношения Аполлону и Диане на Палатинском холме — 27 больших жертвенных пирогов от Августа и Агриппы. После каждого дневного жертвоприношения также читались молитвы, а затем начинались театральные представления и цирковые зрелища на Марсовом поле.

Кроме того, на третий день 27 девушек и 27 юношей из самых знатных римских семей, чьи родители были живы, исполнили перед храмом Аполлона на Палатине, а затем на Капитолии торжественный «Юбилейный гимн» (Carmen Saeculare) в честь Аполлона и Дианы, сочиненный Горацием. После окончания официальных церемоний и однодневного перерыва последовали различные игры, театральные представления, травли зверей и лошадиные бега, длившиеся семь дней. Однако сам Гораций смог участвовать в «Секулярных играх» только потому, что римский сенат приостановил на период праздничных дней действие закона, запрещавшего холостякам (к которым относился поэт) присутствовать на публичных зрелищах.

«Секулярные игры» произвели большое впечатление на римский народ, став олицетворением нового века в истории Римского государства — золотого века Августа. Гораций как автор «Юбилейного гимна» очень гордился оказанной ему честью. Одна из его од, написанная в 17 году до н. э. и адресованная богу Аполлону, по сути, является своеобразным предисловием к «Юбилейному гимну». Сначала поэт славит Аполлона, который низверг многих героев, в том числе Ахилла, и просит бога о защите и покровительстве. Затем он обращается с наставлениями к юношам и девушкам, которые готовятся исполнить на «Секулярных играх» сочиненный им гимн:

Феб вдохнул мне дар — научил искусству

Песни петь и дал мне поэтом зваться.

Лучшие из дев и отцов славнейших

Отроки! Вас ведь

Всех берет под кров свой Диана-дева,

Чьи и рысь и лань поражают стрелы…

Вы блюдите такт, по ударам пальца,

Песни лесбийской.

Чинно пойте песнь вы Латоны сыну,

Пойте той, что свет возвращает ночью,

Рост дает плодам и движеньем быстрым

Месяцев правит.

Дева! Став женой; «Вознесла я, — скажешь, —

Гимн богам во дни торжества, что Риму

Век протекший дал, а поэт Гораций

Дал мне размеры»[998].

Интересно, что «20 сентября 1890 года, при устройстве набережной в Риме, найдена была мраморная четырехугольная колонна с надписями, содержащими в отрывках подробный официальный отчет об устройстве и ходе празднования вековых игр при Августе. Колонна эта поставлена была по определению сената (23 мая 17 года до н. э.) на самом месте ночных церемоний и увеселений, сопряженных с Ludi Saeculares и в воспоминание новой эры в жизни Римской империи. Непосредственно к Горацию и к его гимну относятся строки 147–149 этого любопытнейшего документа (Corpus Inscriptionum Latinarum. VI.32 323). <…> В этих именно строках говорится, что после бескровных жертв, принесенных Августом и Агриппой на Палатине Аполлону и Диане в последний день религиозных церемоний 3 июня, двойной хор из 27 мальчиков и 27 девочек, родители которых еще жили, пропел торжественную песнь, повторенную затем и на Капитолии, и что песнь эту составил Гораций» (ст. 149: Carmen composuit Q. Horatius Flaccus)[999].

«Юбилейный гимн» Горация четко делится на две части. Первая часть начинается с молитвы к Аполлону-Фебу и его сестре Диане. Хор юношей и девушек сначала просит их снизойти к людским просьбам в этот священный день. Затем исполнители гимна молят Аполлона-Солнце, чтобы нигде и никогда не увидел бы он более славного города, чем Рим. Потом следует обращение к богине Диане как к Илифии-Луцине-Гениталье — покровительнице рожениц, которую хористы молят умножить римский род, обеспечив выполнение новых брачных законов императора, призванных способствовать деторождению. После этого хор молит различных римских богов о возвращении былого благополучия Римского государства и об изобилии, прося вдоволь снабдить отеческую землю хлебом, скотом и плодами.

Далее идет вставная строфа, которая отделяет первую часть гимна от второй. Она содержит просьбу к Аполлону и Диане-Луне, чтобы они благосклонно внимали мольбам исполнителей гимна.

Во второй части гимна, после упоминания о прибытии в Италию троянцев во главе с Энеем и о создании Рима по воле Аполлона и Дианы, звучит молитва юношей и девушек к богам о даровании честных нравов детям и покоя старцам, а также вечной славы, благополучия и приплода всему роду римлян. И пусть исполнится все, о чем молит богов «Анхиза, Венеры отпрыск», то есть император Август! Затем следует пышное прославление хористами нынешнего времени — века Августа, когда перед римлянами преклонились многие варварские народы и когда на родину вернулись старые добродетельные римские боги: Верность (Fides), Мир (Рах), Честь (Honos), Целомудрие (Pudor), Доблесть (Virtus), Изобилие (Copia). Завершается гимн очередной молитвой юношей и девушек к Аполлону-Фебу и Диане, с уверенностью, что боги обязательно услышат их мольбы и навечно продлят мощь и благоденствие Римского государства.

В 13 году до н. э. Гораций издал, наконец, четвертую книгу «Од». Императору и его приемным сыновьям Тиберию и Друзу в ней посвящены четыре стихотворения (IV.4, 5, 14 и 15). При этом в четвертой и четырнадцатой одах поэт воспевает военные победы этих юношей над племенами ретов и винделиков. Светоний утверждает, что последние оды заказал поэту сам Август: «Сочинения же Горация так ему нравились, и он настолько был уверен в том, что они останутся в веках, что поручил ему не только сочинение столетнего гимна, но и прославление победы его пасынков Тиберия и Друза над винделиками, и для этого заставил его к трем книгам стихотворений после долгого перерыва прибавить четвертую»[1000].

Следует подчеркнуть, что, создавая стихотворения, прославляющие Августа, Гораций лишь отдавал дань поэтическим традициям того времени, не более того. Поэтому называть его «придворным стихотворцем», «официальным поэтом Римской империи» или даже «одним из творцов официальной государственной идеологии принципата» абсолютно неправильно. Гораций всегда писал искренне и бесхитростно. Как и Вергилий, он полагал, что Август действительно поднял из пепла Римскую республику и тем самым дал надежду будущим поколениям римлян снова жить в мире и согласии.

Четвертую книгу открывает ода IV.1, обращенная к богине любви Венере. Поэт просит ее сжалиться над ним и оставить в покое, поскольку он уже не тот, каким был в молодости: «Перестань меня гнуть, ныне бесстрастного, / Пять десятков отжившего, / Властью нежной!» Пусть лучше богиня обратит внимание на взывающих к ней молодых людей, например, на Павла Максима, который знатен, хорош собой, полон всевозможных достоинств и готов преданно служить ей. Сам же Гораций с грустью оправдывается, что ныне ему чужда молодежь, поскольку больше нет надежд «на взаимную силу страсти», а пиры претят, и нет желания обвивать свое чело венком. Впрочем, в своих снах он все еще иногда мечтает о любви.

Ода IV.2 написана в 14 году до н. э. и адресована Юлу Антонию, который приходился сыном триумвиру Марку Антонию. Воспитывала Юла мачеха — Октавия, сестра Августа, в доме которого он долгое время был любимцем. Тем не менее, во 2 году до н. э. Юл был предан смерти за позорную связь с Юлией, дочерью Августа. Юл Антоний тоже был поэтом и однажды посоветовал Горацию написать стихи в честь Августа в стиле древнего греческого поэта Пиндара. Гораций ответил ему этой одой, в начале которой он сравнивает поэта, дерзнувшего подражать Пиндару, с обреченным на гибель Икаром, поскольку гений Пиндара настолько велик, что превзойти его невозможно. Гораций же подобен пчелке со склонов Матина (Апулия): как она с величайшим трудом собирает сладкий мед с ароматных цветов, так же и он «средь тибурских рощ» скромно слагает «трудные песни». Поэт предлагает Юлу самому сочинить песнь о триумфе Августа в честь победного завершения очередного военного похода. Тогда и Гораций отважится подпевать ему, славя возвращение Августа, и затем они оба совершат благодарственные жертвоприношения богам.

Ода IV.3 написана в 17 году до н. э. и обращена к музе Мельпомене. Гораций утверждает, что человека, на которого в час его рождения упал взор Мельпомены, уже ничто не сможет прельстить, кроме поэзии, и именно стихотворчество прославит его в веках. Поэт, конечно, имеет в виду самого себя и гордо заявляет, что ныне римская «молодежь меня причисляет к своим лучшим избранникам», а голоса завистников с годами звучат все слабей. Более того, на него частенько «показывают пальцем прохожие» на улице, ведь он любим народом! Гораций признает, что всем этим, безусловно, обязан Мельпомене.

Ода IV.4 написана в 15 году до н. э. и обращена к городу Риму. Гораций торжественно воспевает подвиги молодого Нерона Клавдия Друза (38–9), пасынка Августа и родного брата будущего императора Тиберия, который одержал в 15 году до н. э. грандиозную победу над воинственными племенами винделиков, обитавшими в Ретийских Альпах. При этом во второй части оды поэт славит уже не столько Друза, сколько весь героический род Клавдиев-Неронов в лице одного из ярчайших его представителей — консула Гая Клавдия Нерона, который доблестно сражался во время Второй Пунической войны.

Ода IV.5 написана в 14 (13?) году до н. э. и адресована Августу, который в 16–13 годах до н. э. находился в Галлии. Поэт, прямо именуя Августа «отпрыском добрых богов», молит его о скорейшем возвращении в Рим. При этом долгожданный возврат императора сравнивается с приходом весны: «Вождь наш добрый, верни свет своей родине! / Лишь блеснет, как весна, лик лучезарный твой / Пред народом, для нас дни веселей пойдут, / Солнце ярче светить начнет» (ст. 5–8). Далее Гораций рисует удивительную картину процветания, наступившего в период правления Августа, особенно в сферах сельского хозяйства, торгового мореплавания, семейных отношений и внешней политики. В конце стихотворения поэт уверяет Августа, что все римляне постоянно возносят к нему свои молитвы, «словно к богу», подобно тому, как это делают в Греции по отношению к героям, ставшим богами. Эта ода является панегириком Августу — произведением, весьма характерным для позднего творчества Горация. Император здесь фактически воспринимается как благой бог, даровавший Римскому государству долгожданный мир и всеобщее процветание. Есть мнение, что это самая последняя ода Горация.

Ода IV.6 написана в 17 году до н. э. и обращена к богу Аполлону. По сути, она является своеобразным предисловием к «Юбилейному гимну». Гораций славит Аполлона, который низверг многих героев, в том числе Ахилла, и просит бога о защите и покровительстве. Затем поэт обращается с наставлениями к юношам и девушкам, хор которых готовится исполнить на «Секулярных играх» сочиненный им гимн в честь Аполлона и Дианы.

Ода IV.7 адресована богачу Манлию Торквату. Поэт с горечью констатирует, что природа постоянно обновляется и оттого вечна, а человек — смертен, поэтому все мы, в конце концов, «будем лишь тени и прах». Неизвестно, сколько времени каждому человеку отпущено богами, а раз так, то нужно наслаждаться жизнью сейчас, ибо из подземного царства вернуться невозможно.

Ода IV.8 обращена к Гаю Марцию Цензорину, будущему консулу 8 года до н. э. Гораций восклицает, что с радостью бы подарил всем своим друзьям какие-нибудь драгоценные произведения искусства, в том числе и Цензорину. Однако поэт небогат, да и у Цензорина вкус совсем другой — он любит поэзию. В связи с этим Гораций с удовольствием дарит ему свои стихи, поясняя, какую невероятную силу и огромную ценность они имеют, ибо открывают путь к бессмертию.

Ода IV.9 адресована Марку Лоллию, другу Мецената. В 21 году до н. э. он занимал должность консула, а в 16 году до н. э., находясь в должности легата в Галлии, потерпел серьезное поражение от германских племен, переправившихся через Рейн и вторгшихся на территорию провинции. По словам Диона Кассия, «сугамбры, узипеты и тенктеры сначала в своих землях захватили и подвергли распятию нескольких римлян, а потом, перейдя через Рейн, разграбили Германию и Галлию. Выступившую против них римскую конницу они атаковали из засады и, преследуя ее, когда она обратилась в бегство, случайно столкнулись с Лоллием, наместником провинции, и разбили также и его. Получив известия об этом, Август спешно выступил в поход против них, однако до сражения дело не дошло, так как, узнав, что Лоллий готовится нанести ответный удар и что сам император также идет на них, варвары отступили в свои пределы и заключили мир, выдав заложников»[1001].

В начале оды Гораций с уверенностью говорит о бессмертии своих стихов, напоминая, что произведения многих древних поэтов «еще не забыты славой». Не менее храбрые герои существовали на свете и до героев времен Троянской войны, но их подвиги не были воспеты поэтами в стихах и потому «они томятся в вечном мраке». Гораций утешает Лоллия, уверяя, что «мои стихи тебя без славы не оставят» и спасут его доблестные деяния от «алчной пасти забвения». Далее он хвалит выдающиеся личные качества Лоллия, а в конце оды рассуждает о том, кто «счастливым вправе назваться». По мнению Горация, это — человек умеренный, не владеющий многим, способный терпеть суровую бедность, опасающийся постыдных дел и готовый без страха пойти на смерть ради друзей и родины.

Ода IV.10 обращена к юноше Лигурину, который безумно красив, но неприступен для женщин, за что поэт и упрекает его, указывая на мимолетность юности.

Ода IV.11 адресована гетере Филлиде, которую Гораций приглашает в свое сабинское имение. Поэт соблазняет Филлиду хорошим вином и, описывая царящую в его усадьбе предпраздничную суматоху, поясняет, что приглашает девушку не просто так, а на веселый праздник, который он устраивает в апрельские иды (13 апреля) в честь дня рождения Мецената. Поэт увещевает гетеру не обращать внимания на Телефа, поскольку он для нее совсем не пара и давно увлечен другой девицей, а затем просит ее спеть. Под конец Гораций признается Филлиде в любви, пылко заявляя, что она — последняя его страсть: «Больше не влюблюсь ни в кого!».

Ода IV.12 обращена к торговцу благовониями по имени Вергилий. Гораций начинает стихотворение с замечательного описания наступающей весны. Это благое время «будит жажду»! Далее, обращаясь к Вергилию, поэт предлагает ему старое калесское вино, которое торговец очень любит, а взамен просит его раздобыть флакончик с нардом (благовонной мазью). Гораций призывает Вергилия не медлить и поспешить с доставкой нарда, иначе вина ему не достанется. В конце оды поэт замечает, что, помня о смерти, можно иногда «с трезвой мыслью мешать глупость», ибо порой «сладко мудрость забыть».

Ода IV.13 адресована Лике, замужней женщине, которой ранее адресовалась ода III.10. Эта неприступная красавица, бывшая предметом горячей любви Горация, в свое время жестоко поиздевалась над ним. И вот, спустя примерно 12 лет, Гораций с нескрываемым удовлетворением («Вняли, Лика, моим боги желаниям, вняли, Лика!») наблюдает, как она превращается в смешную, бесстыдную и уродливую старуху. А ведь раньше она была цветущей прелестницей, вспоминает поэт, и даже пыталась состязаться в красоте с юной Кинарой. «Но Кинаре судьба краткий лишь век дала», печально вздыхает поэт. Лику же, равную возрастом старой вороне, судьба долго хранила, вероятно, для того, чтобы теперь этим зрелищем с громким хохотом любовались пылкие юноши.

Ода IV.14 написана в 14 году до н. э. и адресована Августу. В начале и в конце стихотворения Гораций с восторгом славит великого императора, которому подвластны почти все народы ойкумены, его подвиги и мудрое правление. Центральная же часть этого произведения посвящена военным победам Друза и Тиберия («старшего Нерона», «храброго Клавдия»), пасынков Августа. В 15 году до н. э. они разгромили племена винделиков и ретов, а также их альпийских союзников — генавнов и бревнов:

…Недавно мощь твоей десницы

Вольнице винделикийских взгорий

Пришлось изведать: ратью твоею Друз

Удар нанес ей незабываемый;

Генавнов отогнав и бревнов,

Крепости их на альпийских высях

С землей сровнял он. Новой победы мы

Недолго ждали: в жарком сражении

Разбито было племя ретов

Старшим Нероном, твоим посланцем.

Он вихрем мчался по полю бранному,

Разя нещадно варварских воинов,

Свободу выше жизни чтущих:

Как необузданный южный ветер

Стегает волны в полночь осеннюю,

Так он отряды вражьи без устали

Крушил и конской потной грудью

Путь пробивал себе в гущу боя.

Как Авфид, вздутый в час половодия,

Беснуясь, мчится через Апулию

И с бычьей силой угрожает

Все затопить — и луга, и пашни, —

Так храбрый Клавдий бешеным натиском

Поверг врага, и трупами в панцирях

Устлал все поле, оснащенный

Ратью твоею, твоею волей…[1002]

А вот как описывает эту победу над ретами Дион Кассий: «Тем временем Друз и Тиберий были заняты делами иного рода. Реты, обитавшие между Нориком и Галлией у Тридентских Альп, прилегающих к Италии, совершали грабительские набеги на сопредельную Галлию и даже из Италии, случалось, уходили с добычей; не давали они покоя и римлянам, и римским союзникам, которые проходили через их страну. Такой образ их действий в общем соответствовал нравам народов, не приемлющих мирных соглашений, но они пошли еще дальше и поголовно истребляли всех своих пленников, причем не только взрослых мужчин и маленьких мальчиков, но и неродившихся младенцев в материнской утробе, пол которых они определяли с помощью особых гаданий. Вот почему Август отправил против них сначала Друза, который быстро разбил выступивших ему навстречу неприятелей близ Тридентских гор и удостоился за это преторских знаков отличия. Затем, когда реты, вытесненные из Италии, не прекратили тем не менее тревожить Галлию, Август послал против них Тиберия. И теперь они уже оба одновременно с разных сторон осуществили вторжение в страну ретов, либо непосредственно руководя войсками, либо действуя через своих помощников; Тиберий при этом даже переплыл на кораблях через Боденское озеро. Таким образом, нанося им удары по отдельности, одних варваров они устрашили, без труда одолевая в открытых сражениях их разрозненные отряды, и привели к покорности остальных, которые из-за этого все более теряли силы и боевой дух»[1003].

Ода IV.15 завершает четвертую книгу «Од» Горация. Это стихотворение является одним из самых торжественных панегириков в честь Августа, подлинным апофеозом императора. Поэт с восторгом говорит о мирной и безмятежной жизни, торжестве закона и благочестии, всеобщем процветании и изобилии, наступившем в Римском государстве благодаря мудрому правлению Августа.

Это были последние стихотворения Горация. За оставшиеся пять лет своей жизни поэт ничего более не написал.

Произведения Горация, наряду с творениями Вергилия, начали изучать в школах уже вскоре после его смерти[1004]. Горацию подражали такие известнейшие поэты-сатирики, как Персий, Ювенал, Марциал и многие другие. Со временем появились и многочисленные научные комментарии к произведениям Горация. К сожалению, до нашего времени дошли лишь комментарии Помпония Порфириона (III век н. э.) и Псевдо-Акрона (VII век н. э.), а также более поздние комментарии Круквия.

Гораций пользовался очень большой популярностью и в древности, и в Средневековье. Благодаря этому практически все его стихотворения дошли до наших дней.

Глава четырнадцатая. «Малого роста, седой преждевременно…»

Что же все-таки за человек был Гораций? Ответить на этот вопрос нелегко. Однако из стихотворений поэта можно многое узнать о его мировоззрении, образе жизни, привычках и даже внешности.

Например, известно, что Гораций очень любил Италию и с большой охотой путешествовал по стране. В этом плане он выгодно отличался от многих богатых римлян, которые из тщеславия предпочитали отправляться в далекие заморские поездки и при этом полностью игнорировали прекрасные пейзажи и замечательные памятники своей родины. Об этом позднее очень хорошо написал Плиний Младший: «Мы имеем обыкновение отправляться в путешествия и переплывать моря, желая с чем-нибудь познакомиться, и не обращаем внимания на то, что находится у нас перед глазами. Так ли уж устроено природой, что мы не интересуемся близким и гонимся за далеким; слабеет ли всякое желание, если удовлетворить его легко; откладываем ли мы посещение того, что можно всегда увидеть, в расчете, что мы часто можем это видеть, — но, как бы то ни было, мы многого не знаем в нашем городе и его окрестностях не только по собственному впечатлению, но и по рассказам. Будь это в Ахайе, в Египте, в Азии или в какой-нибудь другой стране, богатой диковинками и прокричавшей о них, мы об этом слушали бы, читали и все бы переглядели»[1005].

Для путешествий и перевозки багажа римляне пользовались повозками различных типов (двух- и четырехколесными), иногда весьма роскошными, в которые запрягали ослов, лошадей или мулов. Часто богачи из тщеславия брали с собой в дорогу многочисленных рабов, которые должны были обслуживать и охранять своих хозяев в пути, поскольку дороги были небезопасны, а также значительное количество ненужных, в общем-то, вещей. Сенека совершенно справедливо высмеивал подобных «путешественников»: «Все путешествуют так, чтобы впереди них мчалась нумидийская конница и двигался отряд скороходов; стыдно, если никто не будет сгонять встречных прочь с дороги, если столб пыли не будет оповещать всех, что едет порядочный человек. У всех есть мулы, чтобы возить сосуды из хрусталя и мурры и чаши чеканки знаменитых мастеров; стыдно, если кому-нибудь покажется, что вся твоя поклажа не боится тряски. Всех мальчишек (рабов. — М. Б.) везут, вымазав им лица, чтобы нежная кожа не пострадала от солнца или стужи; стыдно, если во всей их толпе будет хоть один без мази на здоровом лице»[1006].

Гораций же предпочитал путешествовать налегке и нисколько не стыдился этого:

…Я не взвалил на себя непривычное бремя,

Ибо тогда б мне пришлось, неустанно гонясь за наживой,

Льстить одному и другому, возить одного и другого

Вместе с собою в деревню, — не ездить же мне в одиночку! —

Множество слуг и коней содержать на лугах травянистых,

Чтобы в колясках своих разъезжать. А нынче могу я

Даже и в самый Тарент отправляться на муле кургузом,

Коему спину натер чемодан мой, а всадник — лопатки, —

Не упрекнут меня в скупости: я ведь не претор, не Тиллий,

Едущий вскачь по Тибурской дороге, и пятеро следом

Юных рабов — у иного кувшин, у иного урыльник[1007].

Куда же ездил Гораций? Среди городов, которые он любил посещать на отдыхе, поэт особо выделяет Тибур, Пренесту и Байи:

Я ваш, Камены, ваш, поднимусь ли я

К сабинам в горы, или пленит меня

Пренесты холод, влажный Тибур

Или потоки в прозрачных Байях[1008].

Гораций бывал, естественно, и во многих других италийских областях и городах, например, в Таренте. Достаточно сказать, что в его стихотворениях упоминается больше сотни географических названий, относящихся только к Италии.

Тибур (современный Тиволи) — небольшой городок, расположенный на западном склоне Сабинских гор, к северо-востоку от Рима. Его окружали восхитительные сады и рощи, в которых щебетали птицы и журчали ручьи, а поблизости низвергались со скал живописные водопады реки Анио. В то время здесь было модно иметь дом или виллу, поскольку это место облюбовали римские богачи, в том числе и Меценат[1009]. Возможно, именно поэтому Гораций позднее приобрел домик близ Тибура, где часто останавливался на отдых, следуя из Рима в сабинское поместье. По словам Светония, «жил он, главным образом, в уединении, в своей сабинской или тибуртинской деревне: дом его до сих пор показывают около тибуртинской рощи»[1010]. В своем тибурском домике поэт порой «слагал скромно трудные песни» и так писал о себе:

Но в тибурской глуши стоит

Шум лесов, и ручьи плещут и шепчутся.

Он опишет в стихах их шум

И надолго в веках этим прославится[1011].

Действительно, в своих стихотворениях Гораций не стеснялся превозносить красоту окрестностей «густотенного» Тибура:

Мне по душе Альбунеи журчанье,

Быстрый Анио ток, и Тибурна рощи, и влажный

Берег зыбучий в садах плодовитых[1012].

Более того, поэт даже собирался провести здесь свою старость: «Ну, а мне милей в пожилые годы Тибур…»[1013].

Пренеста (современная Палестрина), находившаяся поблизости от Тибура, тоже служила местом отдыха для римской знати. Однако не ясно, когда и у кого поэт здесь останавливался. Известно лишь, что однажды, находясь в Пренесте, он с удовольствием перечитал поэмы Гомера[1014].

Очень любил Гораций посещать Байи — замечательный приморский курорт, располагавшийся на берегу залива Поццуоли близ Неаполя, между Мизеном и Путеолами. Байи привлекали богачей и аристократов целебными горячими минеральными источниками. Из-за этого все побережье было сплошь застроено чудесными беломраморными виллами, а вдоль излучины залива располагались многочисленные купальни и роскошные термы, бравшие горячую воду из серных ключей[1015]. Аристократы стремились перещеголять друг друга, и строили одну виллу богаче другой, порой создавая каменные насыпи и выдвигая свои дворцы прямо в море[1016]. Гораций с восторгом восклицал: «Нет уголка на земле милей, чем прелестные Байи!»[1017].

С годами, когда здоровье поэта пошатнулось, он стал приезжать на этот курорт уже непосредственно для лечения. Однако знаменитый римский врач Антоний Муза признал для него бесполезными горячие источники и рекомендовал принимать только холодные морские ванны, поэтому Гораций со временем вообще перестал сюда ездить:

…Ведь Байи

Муза Антоний признал для меня бесполезными; все же

Там я уже ненавистен за то, что купался я в море

В самую стужу. В тоске горожане, что нынче забыты

Байские заросли мирт, и серные ванны, что выгнать

Могут недуг застарелый: здесь всех ненавидят, кто смеет

Голову или живот подставлять под источник Клузийский,

Тех, кто стремится к ключам Габийским и к весям прохладным.

Должен я место менять и мимо подворий знакомых

Гнать свою лошадь. «Куда ты воротишь? Не в Кумы держу я

Путь и не в Байи!» — сердясь, тогда скажет наездник и левым

Поводом дернет: узда заменяет ведь лошади ухо[1018].

Со временем Байи стали ассоциироваться у римлян не столько с отдыхом и лечением, сколько с разгульным образом жизни и распущенностью «золотой молодежи». Сенека писал: «А мы, насколько можем, будем довольны Байями, которые я покинул на следующий день по прибытии; мест этих, несмотря на некоторые их природные достоинства, надобно избегать, потому что роскошная жизнь избрала их для своих празднеств. <…> Они сделались притоном всех пороков: там страсть к наслаждениям позволяет себе больше, чем всюду, там она не знает удержу, будто само место дает ей волю. <…> Какая мне нужда глядеть на пьяных, шатающихся вдоль берега, на пирушки в лодках, на озеро, оглашаемое музыкой и пением, и на все прочее, чем жажда удовольствий, словно освободившись от законов, не только грешит, но и похваляется? <…>. Что мне эти горячие озера? Что мне потельни, где тело охватывает сухой пар, выгоняющий прочь влагу? Пусть выжмет из меня пот работа! <…> Даже те, в чьи руки фортуна римского народа впервые отдала могущество, прежде принадлежавшее всем гражданам, — Гай Марий, и Гней Помпей, и Цезарь, — хоть и построили усадьбы в окрестностях Бай, но поместили их на вершинах самых высоких гор. <…> Неужели, по-твоему, Катон стал бы жить в домике, откуда он мог бы считать проплывающих мимо распутниц, глядеть на великое множество разнообразных лодок, раскрашенных во все цвета, и на розы, что носятся по озеру, мог бы слышать пение ночных гуляк?»[1019].

Тарент (современный Таранто) — красивейший портовый город, располагавшийся на границе Калабрии и Апулии, привлекал Горация не только близостью к его родине, но и своим благодатным климатом. В оде к Септимию он пишет, что мечтает провести последние дни жизни в Тибуре, но если «злые Парки» откажут ему в этом, он отправится в Тарент:

Я пойду в тот край, для овец отрадный,

Где шумит Галез, где когда-то было

Царство Фаланта.

Этот уголок мне давно по сердцу,

Мед не хуже там, чем с Гиметтских склонов,

А плоды олив без труда поспорят

С пышным Венафром,

Там весна долга, там дарит Юпитер

Смену теплых зим, и Авлон, что Вакху —

Плодоносцу люб, зависти не знает

К лозам Фалерна[1020].

А вот за пределы Италии поэт уже не стремился[1021]. Вероятно, сказались годы скитаний с легионами Брута по восточным провинциям во время гражданской войны.

Судя по всему, большую часть года Гораций проживал в своем сабинском поместье, и только с приходом зимы отправлялся на юг Апеннинского полуострова. Безусловно, какое-то время поэт проводил и в Риме, но с годами, вероятно, стал бывать там все меньше и меньше. Вот, например, что ответил он Меценату, который безуспешно дожидался его в столице:

Несколько дней лишь тебе обещал провести я в деревне.

Но обманул и заставил тебя прождать целый август.

Все ж, если хочешь, чтоб жил невредим я и в полном здоровье,

То — как больному давал — так, когда заболеть опасаюсь,

Дай, Меценат, мне еще отсрочку, пока посылают

Зной и незрелые фиги могильщику ликторов черных,

В страхе пока за ребят бледнеют отцы и мамаши,

Рвенье пока в служебных делах и в судебных делишках

Много болезней влекут, заставляют вскрывать завещанья…

После ж, как снегом зима опушит Альбанские горы,

К морю сойдет твой певец, укроется там и, поджавши

Ноги, он будет читать; а тебя, милый друг, навестит он,

Если позволишь, весной с зефирами, с ласточкой первой[1022].

Где останавливался Гораций во время своих поездок по Южной Италии? Во многих римских городах существовали гостиницы и постоялые дворы для путешественников. Находились они, как правило, близ городских ворот или в центре, недалеко от форума. Заведения поскромнее располагались вдоль больших дорог, связывавших крупные и малые города. У входа в приличную гостиницу часто помещали «рекламную» табличку с перечнем услуг, которые хозяин готов был оказать постояльцам. При раскопках в Помпеях археологи обнаружили на стенах нескольких гостиниц замечательные образцы таких «зазывающих» надписей. Вот одна из них:

Эдона говорит:

Выпивка стоит здесь асс. За два асса ты лучшего выпьешь,

А за четыре уже будешь фалернское пить[1023].

Иногда хозяева составляли настоящие стихотворные инструкции для постояльцев:

Будь приветливым здесь и досадные брось перебранки,

Если ты можешь, а нет, так восвояси ступай.

Взгляд шаловливый оставь и не смей глазеть похотливо

Ты на чужую жену, скромно глаза отведи.

Ноги пускай тебе раб помоет и насухо вытрет,

Ложе салфеткой покрой, наши платки береги[1024].

Обычно состоятельные люди игнорировали гостиницы и постоялые дворы, предпочитая ночевать у своих родственников, друзей и знакомых или же на собственных виллах, как, например, Цицерон. Однако иногда им все же приходилось останавливаться и в провинциальных «отелях». Эти заведения были очень разными — хорошими и плохими. Однако в основном их обстановка и обслуживание оставляли желать много лучшего, так как по большей части они были рассчитаны на бедных и невзыскательных людей. Путешественникам, проезжающим мимо, предлагался скромный отдых под навесом, защищавшем от непогоды и зноя, и кружка подогретого разбавленного вина, а для их мулов или ослов — водопой и корм. Те, кто решил остановиться в гостинице на ночь, имели возможность помыться, основательно подкрепиться горячей пищей и получить в свое распоряжение крохотную комнатушку, в которой имелись лишь простое ложе (или топчан) с тюфяком, масляная лампа и ночной горшок. Правда, иногда о последнем предмете хозяева забывали, о чем свидетельствует надпись на стене комнаты одной помпейской гостиницы:

Мы помочились в постель. Виноваты мы, ладно, хозяин,

Но почему же ты нам не дал ночного горшка?[1025]

Кроме того, кровати в гостиничных комнатах, как правило, кишели блохами и клопами, которые по ночам весьма досаждали путешественникам.

Обыкновенно при гостиницах имелись харчевни, обслуживающие не только приезжих, но и местных жителей. Они располагались на первом этаже, а комнаты для постояльцев — на первом или, чаще, на втором. Меню таких заведений, как правило, было следующим: разбавленное вино, лепешки, свежий сыр, яйца, бобовая каша или похлебка, вареный горох, блюда из мяса (например, жаркое из баранины), местные деревенские овощи и фрукты.

Хозяева гостиниц и постоялых дворов пользовались недоброй славой и ставились на одну доску с ворами, сводниками и игроками в азартные игры. Обычно они являлись вольноотпущенниками или бывшими маргиналами, а по происхождению — чаще всего греками или выходцами с Переднего Востока. Считалось, что гостинщики безбожно обманывают постояльцев, подавая им некачественную еду и обильно разбавляя вино водой, обсчитывают, а порой и убивают путешественников, польстившись на их деньги. Поэтому неудивительно, что завсегдатаями харчевен при гостиницах часто бывали самые разные темные личности — грабители, воры, убийцы, проститутки и беглые рабы. Впрочем, иногда эти заведения посещали и знатные люди, что являлось недопустимым делом и всячески осуждалось:

…но легата в харчевне

Надо искать: он там выпивает с каким-то бандитом,

Вместе с матросами, вместе с ворами, с рабами из беглых,

В обществе палачей, мастеров гробовых, среди смолкших

Бубнов Кибелы жреца, что лежит на спине, растянувшись.

Все там вольны равно, и кубок общий, особых

Кресел нет никому, и стол ни к кому не подвинут.

С этаким вот рабом ты, Понтик, как поступил бы?

Верно, в этрусский острог посадил бы, сослал бы к луканам.

Вы же, потомки троянцев, себе позволяете гадость:

То, что сапожнику стыдно, достойно Волезов и Брута?[1026]

Тем не менее простые горожане не могли обойтись без харчевен, которых в Риме, например, было очень много. В особенности в них нуждались жители инсул, бедняки и ремесленники, так как, не имея возможности готовить еду дома, только в харчевне они могли получить горячую пищу, свежие лепешки, деревенские овощи, соленую рыбешку, дешевое мясо и подогретое вино, а также обсудить с приятелями различные дела, сыграть в запрещенные азартные игры, послушать нехитрую музыку и понаблюдать за веселыми плясками рабынь-служанок. Очень часто эти же служанки оказывали посетителям и услуги сексуального характера.

Надо сказать, что между напившимися постояльцами гостиниц нередко случались драки и потасовки. Одно из таких столкновений красноречиво описывает Петроний: «Входит гостиничный служитель с остатком скромного ужина и, воззрившись на гнусное барахтанье валявшихся тел, „вы что, — говорит, — пьяные? Рабы беглые? или и то и другое сразу? Кто это ту вот кровать стоймя поставил и что это за воровские дела? Да вы, Гераклом клянусь, захотели ночью бежать на улицу, чтобы за комнату не платить. Не пройдет! Вы у меня узнаете, что тут не вдова какая, а Марк Манниций — хозяин инсулы“. Евмолп как закричит: „Что, угрожать!“ — и сразу того по лицу рукой, отнюдь не слабо. А тот, в пьянках с постояльцами обретший свободу, мечет Евмолпу в голову глиняный горшок и, разбив ему лоб, кидается вон из комнаты под вопли пострадавшего. Не желая сносить обиду, Евмолп хватает подсвечник деревянный, настигает беглеца и градом ударов отмщает свой высокий лоб. Стекаются домашние, собирается орава пьяных гостей. <…> Между тем и кухонные, и комнатные терзают изгнанника: один метит ему в глаз вертелом, на котором шипят кишки, другой, схвативши вилку для мяса, изготовляется к сражению. Особенно же старуха подслеповатая — в замызганном переднике, в деревянных башмаках от разных пар, — та приводит огромного цепного пса и науськивает на Евмолпа, который от всеобщего натиска обороняется подсвечником»[1027].

Со всеми этими неприглядными реалиями римской жизни Горацию, безусловно, приходилось часто сталкиваться во время путешествий по стране, но он всегда смотрел на них со свойственной ему иронией.

Надо сказать, что Гораций был весьма любвеобильным человеком[1028]. Он сам называет имена своих многочисленных любовниц — Инахия, Фрина, Неэра, Пирра, Лидия, Левконоя, Тиндарида, Гликера, Лалага, Хлоя, Миртала, Лида, Лика, Галатея, Кинара, Филлида[1029]. Поскольку все эти имена (или псевдонимы) греческие, их обладательницы, скорее всего, были вольноотпущенницами или обычными проститутками. Например, Фрина и Миртала в стихах прямо названы отпущенницами (libertina)[1030], а Неэру, как сообщает сам поэт, привратник дома мог не отпустить на веселую пирушку, а значит она вообще была несвободной женщиной — возможно, проституткой[1031]. Для римских гражданок проституция была делом постыдным, поэтому, как правило, этим ремеслом занимались рабыни, отпущенницы, дети-подкидыши, а также свободнорожденные женщины, измученные нищетой или попавшие в безвыходное положение.

В Риме женщины легкого поведения обитали буквально повсюду, но особенно много их было в бедных кварталах, а также на постоялых дворах и в харчевнях. Самыми известными местами для занятий проституцией являлись лупанары — публичные дома (от слова lupa — волчица, как называли проституток римляне). Они были настоящими рассадниками венерических и инфекционных заболеваний, пользовались ими в основном рабы и вольноотпущенники. В лупанаре обычно имелся приемный зал, где проститутки коротали время в ожидании посетителей. Принимали же клиентов они в грязных крошечных комнатушках, где помещалась лишь убогая кровать, накрытая тощим тюфяком. Часто у этих комнатушек даже не было дверей — от основного помещения они отделялись лишь занавеской.

Гораций, кстати, никогда не посещал подобные заведения[1032], хотя и предпочитал легкодоступную любовь[1033]. Состоятельные люди обычно были завсегдатаями небольших «элитных» лупанаров, которые устраивали богачи в своих особняках: девицы там были более «высокого качества». В столице также проживали известные куртизанки, очень красивые и умные, обладавшие изысканными манерами и различными талантами, которые обслуживали только богачей и, соответственно, брали за свои услуги огромные суммы денег.

Существовали еще сводники и сводницы, которые на определенный срок сдавали за деньги принадлежащих им рабынь-проституток заинтересованным клиентам. Большую часть заработка своих подопечных они, естественно, оставляли себе, поскольку обеспечивали их жильем, одеждой и едой. Тем не менее некоторым проституткам все же удавалось накопить необходимую сумму денег, чтобы выкупиться на волю. Кроме того, очень часто хозяева харчевен, постоялых дворов и бань принуждали своих служанок отдаваться посетителям за деньги под предлогом исполнения служебных обязанностей.

Некоторые проститутки занимались своим ремеслом самостоятельно, без посредников. Работали такие женщины, как правило, у себя дома. В поисках клиентов они бродили по центральным улицам и площадям, около театров и амфитеатров, где традиционно было много народу. Чтобы привлечь к себе внимание, проститутки наряжались в яркие, броские, вызывающие одежды, а также щедро использовали всевозможные косметические средства. Самые дешевые проститутки обретались на улицах Субуры[1034].

Гораций в своих стихотворениях пылко призывает соблюдать чистоту в любви, осуждает охотников за чужими женами и любителей продажных женщин[1035], но сам при этом отнюдь не сторонится замужних матрон. Например, в одной из од поэт пишет о том, как он безуспешно пытается добиться любви некой Лики, которая, между прочим, имеет мужа[1036]. Более того, в известной сатире раб Дав упрекает Горация как раз в постоянном желании волочиться именно за чужими женами:

Жены чужие тебя привлекают, а Дава — блудницы.

Кто же из нас достойней креста за свой грех? Ведь когда я

Страстной природой томлюсь, раздеваясь при яркой лампаде,

Та, что желаньям моим ответствует, как подобает,

Или играет со мной и, точно коня, распаляет,

Та отпускает меня, не позоря: не знаю я страха,

Как бы ее не отбил кто-нибудь иль богаче, иль краше;

Ты же снимаешь с себя и всадника перстень, и тогу

Римскую, ты из судьи превращаешься в гнусного Даму

И надушенные кудри вонючим плащом прикрываешь.

Разве тогда ты не тот, кем прикинулся? Робкого вводят

В дом тебя; борется похоть со страхом, колени трясутся.

Разница в чем — ты «на смерть от огня, от плетей, от железа»

Сам, подрядившись, идешь или, запертый в ящик позорно,

Спущен служанкой туда, сообщницей грязного дела,

Скорчась сидишь, до колен головою касаясь? По праву

Мужу грешащей жены дана над обоими воля.

А уж над тем, кто прельстил, — особенно. Ибо она ведь

В доме своем и в платье своем, а тебе уступает

Лишь потому, что боится тебя, твоей страсти не веря.

Ты ж, сознавая, пойдешь под ярмо и ярости мужа

Весь свой достаток отдашь, свою жизнь, свое тело и славу!

Цел ты ушел; поумнел, я надеюсь, и станешь беречься?

Нет, где бы снова дрожать, где бы вновь мог погибнуть, ты ищешь.

О, четырежды раб! Какое ж чудовище станет,

Цепи порвавши, бежав, возвращаться обратно к ним сдуру?

<…>

…Попросит красотка

Пять талантов с тебя, да помучит, да двери захлопнет,

Да и холодной окатит водой, да снова приманит!

Вырвись попробуй из этих оков! «Я свободен!» — Ужели?

Нет! Над тобой есть такой господин, что, лишь чуть притомишься,

Колет тебя острием; а отстанешь, так он подгоняет![1037]

Таким образом, Гораций сам признает, что он не только весьма любвеобилен, но и неразборчив в связях и даже легкомыслен («легче щепы, непостояннее Адриатики бешеной»)[1038]. Лишь в одной-единственной оде поэт говорит о том, что трижды счастливы те любовники, кого соединяют прочные узы, — их любовь прервется только вместе с их жизнью[1039].

Несмотря на значительное количество женщин, окружавших его, Гораций до конца жизни оставался холостяком[1040]. Вполне возможно, что это было связано с некоей любовной трагедией, постигшей его в юности. Судя по упоминаниям в стихотворениях, его первой и единственной любовью была некая Кинара, которая умерла молодой и, вероятно, навеки разбила сердце Горация[1041]. Светоний же пишет, что «в делах любовных, судя по рассказам, был он неумерен, и говорят, что со своими любовницами он располагался в спальне, разубранной зеркалами, с таким расчетом, чтобы везде, куда ни взглянуть, отражалось бы их соитие»[1042].

Следует признать, что истинная любовь не была для Горация основным содержанием жизни. В отличие, например, от Проперция или Тибулла, он никогда целиком не отдавался любви и предпочитал лишь ее чувственную сторону и мимолетные увлечения.

Каково было мировоззрение Горация? Известно, что поэт во многих своих произведениях последовательно осуждает богатство («Жемчуг, камни и все злато бесплодное, / Зла источник великого»), а также алчных, скупых и расточительных богачей[1043]. Например, в одной из сатир (I.1) он пылко клеймит человеческую алчность и попутно рассказывает о страшной судьбе одного скряги:

Вспомни Умидия горький пример; то недлинная повесть.

Так он богат был, что деньги считал уже хлебною мерой;

Так он был скуп, что грязнее любого раба одевался,

И — до последнего дня — разоренья и смерти голодной

Все он боялся! Но вот нашлась на него Тиндарида:

Девка, которую сам отпустил он из рабства на волю,

В руки топор ухватив, пополам богача разрубила![1044]

В другой сатире (II.3) Гораций описывает не менее отвратительного скупца:

…А разумнее ль этот

Скряга, что золото прячет свое и боится, припрятав,

Тронуть его, как будто оно какая святыня?

Если кто, с длинным в руках батогом, перед кучею жита

В рост протянувшись, лежит господином, его караулит,

Глаз не смыкает, а сам не смеет и зернышко тронуть,

И утоляет свой голод одною лишь горькой травою;

Если до тысячи бочек, до трехсот тысяч фалерна

Самого старого или хиосского в погребе скряги,

Сам же кислятину пьет и, восемь десятков проживши,

Спит на набитом соломой мешке, имея в запасе

Полный сундук тюфяков тараканам и моли в добычу…[1045]

Но не только крайнюю скупость осуждает поэт — отвратительно и безудержное мотовство:

Здравый рассудок покажет, что мот есть тоже безумец.

Этот, как скоро талантов до тысячи схватит в наследство,

Тотчас объявит всем рыболовам и всем, продающим

Овощи, птиц и душистые мази, всей рыночной черни,

Всем шутам, мясникам, завсегдатаям улицы Тускской,

Чтобы наутро пришли. Вот и утро — приходят толпою!

Сводник слово берет: «Все, что есть у нас, — все в твоей воле!

Лишь прикажи, хоть сегодня, хоть завтра, — получишь немедля!»

Слушай же, как благородно им юный богач отвечает:

«Ты из луканских снегов добываешь мне к ужину вепря:

Ты, невзирая на бурное море, ловишь мне рыбу;

Я не тружусь, а пользуюсь всем, недостойный! Возьми же

Десять тысяч себе, и столько же ты! А тебе я

Втрое даю за жену: хоть в полночь позову, прибегает!»

Сын Эзопа жемчужину, бывшую в ухе Метеллы,

В уксусе крепком велел распустить, чтобы, выпивши, разом

В нем проглотить миллион; но разумней ли это, чем если б

Он ее в быструю реку швырнул или в сточную яму?

Квинта же Аррия дети, друг друга достойные братцы,

Два близнеца по распутству, имели привычку на завтрак

Каждый день из одних соловьев заказывать блюдо[1046].

Не жалует Гораций и тех людей, которые из честолюбия и тщеславия стремятся к славе[1047]. Их успехи — во власти капризной Фортуны, и вызывают лишь черную зависть и злобу у соотечественников[1048]. Сам Гораций, по его словам, был лишен честолюбия и мечтал уединенно жить в каком-нибудь отдаленном уголке[1049].

Все удары судьбы, уверен поэт, следует переносить мужественно, не склоняя головы[1050]. Хорошо известно, что каждого человека рано или поздно настигнет неминуемая смерть[1051]. Время бежит очень быстро и жизнь человека страшно коротка[1052]. Помня об этом, следует просто жить и наслаждаться отведенным временем:

…Все, что жизнию дышит,

Смерти подвластно на нашей земле: и великий, и малый,

Смерти никто не уйдет: для того-то, моя дорогая,

Если ты можешь, живи, наслаждаясь, и пользуйся жизнью,

Помня, что краток наш век[1053].

А раз так, Гораций как истинный эпикуреец советует: «Пользуйся днем, меньше всего веря грядущему»[1054]. Carpe diem — «Пользуйся днем» или «Лови день» — это выражение с тех самых пор вошло в поговорку. Нужно жить только сегодняшним днем и ничего не откладывать на завтра, так как будущее туманно и смерть может в любой момент отнять его у нас. Поэт высказывает эту мысль и в других стихотворениях:

Что будет завтра, бойся разгадывать

И каждый день, судьбою нам посланный,

Считай за благо![1055]

Или

Лишь тот живет хозяином сам себе

И жизни рад, кто может сказать при всех:

«Сей день я прожил! Завтра — тучей

Пусть занимает Юпитер небо

Иль ясным солнцем, — все же не властен он,

Что раз свершилось, то повернуть назад;

Что время быстрое умчало,

То отменить иль не бывшим сделать»[1056].

Однако так к жизни может относиться только истинный мудрец[1057]. Как же им стать? Для этого нужно, по мысли поэта, прежде всего уметь жить сообразно с природой, довольствоваться тем, что имеешь[1058], и быть умеренным во всем, то есть соблюдать «золотой середины меру»[1059]. Понятие «золотой середины» (aurea mediocritas) является важнейшим положением житейской философии Горация. Поэт считает, что соблюдать «золотую середину» нужно абсолютно во всех сферах жизни: в быту, в любви, в еде, в винопитии, в общении, в творчестве и т. д. Только в этом случае человек может добиться подлинной независимости как настоящий мудрец. Ну и еще, безусловно, «ничему не дивиться»[1060] — это позволит стать по-настоящему счастливым.

К какой же философской школе принадлежал Гораций? Сам поэт так отвечает на этот вопрос:

Спросишь, пожалуй, кто мной руководит и школы какой я?

Я никому не давал присяги на верность ученью —

То я, отдавшись делам, служу гражданскому благу —

Доблести истинный страж, ее непреклонный приспешник;

То незаметно опять к наставленьям скачусь Аристиппа —

Вещи себе подчинить, а не им подчиняться стараюсь[1061].

Тем не менее ученые давно подметили, что, если в молодости Гораций в основном придерживался эпикурейских идеалов[1062], то с возрастом стал все более склоняться к философии стоицизма[1063], последовательно выступая против богатства и призывая к умеренности. Однако в тех же «Посланиях», написанных им в зрелом возрасте, поэт с юмором заявляет:

Хочешь смеяться — взгляни на меня: Эпикурова стада

Я поросенок; блестит моя шкура холеная жиром[1064].

Большой интерес вызывали у Горация произведения знаменитых живописцев и скульпторов[1065]. Хорошо разбирался он и в музыке[1066]. Дело в том, что многие произведения поэта исполнялись певцами под музыку (в сопровождении лиры или флейты), например, «Юбилейный гимн» или некоторые лирические оды. Да и сам поэт говорит о том, что «песнопенья даром я владею» и создаю «песни», то есть стихотворения[1067].

По характеру Гораций был человеком робким и скромным, самокритичным, простым в обращении, добрым, милым и обходительным со своими многочисленными друзьями, но при этом очень дорожившим своей независимостью и непримиримым к противникам, а потому несколько вспыльчивым[1068]. «Ты же легче щепы, непостояннее / Адриатики бешеной»[1069], — упрекала поэта гетера Лидия.

Из-за своей робости молодой Гораций боялся публично читать свои стихотворения («…мои-то стихи неизвестны, / Их не читает никто; а публично читать я боюся») и, соответственно, не посещал аудиторий для рецитаций и не состязался с другими поэтами[1070]. Поэтому поначалу он был мало известен широкой публике:

В книжных лавках нет вовсе моих сочинений, не видно

И объявлений о них, прибитых к столбам; и над ними

Не потеет ни черни рука, ни рука Гермогена!

Я их читаю только друзьям; но и то с принужденьем,

Но и то не везде, не при всех[1071].

Однако с возрастом, когда к нему пришла слава, он стал более уверенным в себе и уже совершенно справедливо гордился, что его стихи читают повсеместно («Держат, читают меня благородные руки и очи»; «Я горжусь — молодежь меня / Причисляет к своим лучшим избранникам»; «…показывают пальцем прохожие / На меня…»)[1072] и многие поэты даже подражают ему:

…«Я колодец Либона и форум доверю

Людям непьющим, но песни слагать запрещу я серьезным».

Только я это изрек, — неотступно поэты все стали

Пить вперепой по ночам, перегаром воняя наутро.

Что ж? Если б кто-нибудь, дикий, пытался представить Катона

Взором суровым, ногой необутой и тогой короткой,

Разве явил бы он тем и характер, и доблесть Катона?

Так, Тимагена соперник в речах, надорвался Иарбит,

Стать остроумцем стремясь и красноречивым считаться.

Манит примером порок, легко подражаемый: стань я

Бледен случайно, они б уже тмин все бескровящий пили.

О подражатели, скот раболепный, как суетность ваша

Часто тревожила желчь мне и часто мой смех возбуждала![1073]

Светоний упоминает о наружности поэта очень кратко: «Невысок и тучен»[1074]. Он также приводит письмо Августа к Горацию с весьма важной характеристикой внешнего облика стихотворца, над которым добродушно подшучивает император: «Если рост у тебя и малый, то полнота немалая. Так что ты бы мог писать и по целому секстарию, чтобы книжечка твоя была кругленькая, как и твое брюшко»[1075]. В одной из сатир начинающий философ Дамасипп, обращаясь к Горацию, так описывает его: «От головы и до пят не выше двух футов… Нрав твой горячий»[1076]. Известно, что из-за своей тучности поэт часто потел, и поэтому кожа его лоснилась жиром[1077]. Сам Гораций в одном из стихотворений следующим образом описывает свою наружность и характер: «Малого роста, седой преждевременно, падкий до солнца, / Гневаться скорый, однако легко умиряться способный»[1078]. В молодости же он имел пышные «черные кудри над узким лбом», но со временем, вероятно, несколько облысел[1079].

После того, как ему минуло сорок лет, Гораций в различных стихотворениях стал жаловаться на свой возраст, на отсутствие интереса к творчеству, к пирам, любовным приключениям и различным забавам, на свою раздражительность, вспыльчивость и капризность[1080]. Вот, например, что он пишет в послании к Цельсу Альбиновану:

Вот в чем беда: хоть душа у меня слабее, чем тело,

Все не хочу я узнать и понять, что пойдет ей на пользу.

С верными ссорюсь врачами, всегда на друзей раздражаюсь,

Если стремятся меня излечить от губительной спячки.

Вредного все я ищу; избегаю того, что полезно.

В Риме я Тибура жажду, а в Тибуре — ветреник — Рима[1081].

Очевидно, всему виной было его слабое здоровье и различные заболевания. Известно, что еще в молодости Гораций страдал болезнью глаз, которую лечил специальной мазью на основе черного коллирия, и каким-то желудочным недугом, вынуждавшим его быть умеренным в еде[1082]. Кроме того, предполагают, что с возрастом у него развилась бессонница и появились постоянные головные боли[1083]. Поэт теперь подолгу жил в своем сабинском имении и наотрез отказывался приезжать в Рим, особенно в августе и сентябре, когда в городе свирепствовали инфекционные болезни[1084]. Интересно послание Горация к Нумонию Вале, в котором поэт интересуется, каков климат и образ жизни в приморских городах Велии и Салерне, поскольку он хотел бы провести там некоторое время, чтобы поправить свое здоровье:

В Велии, Вала, зима какова, что за климат в Салерне,

Что там за люди живут и какая дорога?

<…>

Хлебный запас в котором из двух городов побогаче?

Там дождевую ли пьют, ключевую ль из вечных колодцев

Воду берут? (О вине тех краев ничего не пиши мне.

Здесь я в деревне своей терпеть могу все, что угодно;

Если ж у моря живу, то ищу и вина я получше,

Чтобы заботы оно разгоняло, надежды вливало

В жилы и в душу мою, слова на язык подавало,

Так чтоб предстал молодцом я пред девой любезной луканской.)

Больше какая округа плодит кабанов или зайцев?

Больше в каких там водах эхины иль рыбы таятся,

Чтоб возвратиться домой феакийцем я мог зажиревшим?

Должен ты все отписать мне, а я — тебе полностью верить[1085].

До конца жизни Гораций поддерживал дружеские отношения с Меценатом, который отошел в мир иной первым[1086]. Присутствовал ли поэт на похоронах своего покровителя? Об этом ничего не известно, но представляется, что он, хотя и был уже очень болен, мог найти в себе силы, чтобы отдать последний долг своему ближайшему другу и покровителю.

Когда смерть настигала римлянина в его постели, а не на поле боя, вокруг него обычно собирались родственники и друзья. Самый близкий ему человек ловил его последний вздох, с которым, как верили, из тела вылетает душа. Затем покойнику закрывали глаза и несколько раз громко звали его по имени. После этого домашние рабыни обмывали усопшего горячей водой, а приглашенные родственниками либитинарии бальзамировали тело (натирали благовониями) и покрывали лицо особым составом на основе муки, придающим покойному благородную бледность. Наконец, умершего обряжали в парадные погребальные одежды, усыпали цветами и выставляли для прощания в атрии на особом высоком ложе, отделанном слоновой костью. В рот покойному клали мелкую монету для уплаты Харону за перевоз через Стикс — мрачную реку подземного царства. Вокруг ложа расставляли бронзовые курильницы с восточными благовониями и высокие канделябры со светильниками. Перед входной дверью дома помещали ветки ели или кипариса в знак того, что в доме находится покойник. Общее число дней, в течение которых тело умершего находилось в доме, не было строго определено: бедняков, например, хоронили сразу, а богатых порой оставляли дома на семь дней.

В день погребения известного человека специальный глашатай оповещал римский народ о начале похоронной процессии. Родственники выносили ложе с телом усопшего на улицу, ставили его на специальные носилки, и затем процессия медленно отправлялась в путь. Возглавлял ее обычно распорядитель похорон (dissignator), за ним следовала группа музыкантов — трубачей и флейтистов, наигрывающих печальные и заунывные мелодии. Далее шли плакальщицы, громко рыдающие и вопящие на всю округу, мимы и танцоры, изображающие сценки из жизни умершего. За ними двигались клиенты в масках знатных предков покойного, как бы символически встречающих своего потомка на пути в подземное царство. Наконец, следовали носилки с погребальным ложем, которые несли ближайшие родственники, друзья почившего или отпущенники. За носилками медленно шествовали все остальные родственники и знакомые покойного в черной траурной одежде, а также рабы, получившие свободу по завещанию умершего. Замыкала шествие толпа простых людей и зевак. Вдоль всей процессии, по обычаю, медленно двигались рабы с горящими еловыми факелами в руках.

Достигнув форума, похоронная процессия останавливалась у подножия ростр. Носилки с покойником устанавливали на помосте, специально сооруженном по такому случаю, а вокруг располагались клиенты в масках предков. Затем на трибуну поднимался главный наследник умершего (как правило, его сын) и произносил похвальную речь в честь покойного, в которой упоминал не только все его многочисленные заслуги перед отечеством, но и славные деяния его предков. После окончания церемонии процессия отправлялась в обратный путь — к месту сожжения (ustrina). Здесь складывали высокий погребальный костер в виде жертвенника, украшенный гирляндами, кипарисовыми ветвями, дорогими тканями и коврами. Иногда рядом уже была подготовлена и гробница. Меценат, как известно, был похоронен на Эсквилинском холме[1087]. Несмотря на запрещение погребать покойников в черте города, для него было сделано исключение ввиду его выдающихся заслуг перед Римским государством.

Обряд сожжения тела был несложным. Сначала ложе с усопшим осторожно помещали на костер. При этом тело предварительно поливали различными благовониями, осыпали ладаном и нардом, а рядом клали дорогие и значимые для умершего вещи, которыми он пользовался при жизни; производили необходимые жертвоприношения подземным богам. Затем участники похоронной процессии бросали на него всевозможные дары: кольца, браслеты, венки, благовония и проч. После этого ближайший родственник умершего или один из его друзей подходил с факелом к костру и, по обычаю, отвернув в сторону свое лицо, поджигал его.

Когда погребальный костер догорал, угли заливали водой. Участники процессии расходились, предварительно очистившись священной водой, а родственники, омыв руки, осторожно выбирали из пепла несгоревшие остатки костей покойного, обливали их старым вином и молоком, а затем обтирали полотном и помещали в урну вместе с благовониями. Вот как описывает этот обряд поэт Лигдам:

Манам моим мольбу вознеся и душе помолившись,

Благочестиво затем руки водою омыв,

Все, что от плоти моей останется, — белые кости —

Вместе они соберут, черные платья надев.

А подобравши, сперва оросят многолетним Лиэем

И белоснежным потом их окропят молоком;

Влажные кости они полотняным покровом осушат

И, осушив, наконец сложат во мраморный склеп.

Будут пролиты там товары богатой Панхеи,

Все, что Ассирия даст и аравийский Восток;

Слезы прольются тогда, посвященные памяти нашей:

Так бы хотел опочить я, обратившись во прах[1088].

После этого проводился обряд очищения всех родственников и устраивалась поминальная трапеза у могилы. В течение следующих девяти дней полагалось строго соблюдать траур.

Сам Гораций, по словам Светония, «умер в пятый день до декабрьских календ, в консульство Гая Марция Цензорина и Гая Азиния Галла (то есть 27 ноября 8 года до н. э. — М. Б.), в Риме, через пятьдесят девять дней после смерти Мецената, на пятьдесят седьмом году жизни. Наследником своим он вслух объявил Августа, так как, мучимый приступом болезни, был не в силах подписать таблички завещания. Погребен и зарыт на окраине Эсквилина, подле гробницы Мецената»[1089]. Место последнего упокоения Квинта Горация Флакка не найдено до сих пор.

Словарь терминов, личных имен и географических названий

Авгур — древнеримский жрец-гадатель, предсказывавший будущее по полету птиц.

Авернское озеро — водоем вулканического происхождения, расположенный восточнее города Кумы в Кампании. Ныне Аверно.

Авлон — гористая область в Калабрии, к северу от города Тарента.

Австр — южный ветер.

Агава — мать фиванского царя Пенфея.

Аквилон — северный ветер.

Аквитаны — совокупность галльских племен, в древности проживавших на территории Аквитании (Юго-Западной Франции).

Акций — мыс в Ионическом море, на северо-западном побережье Греции.

Альбанские горы — горный массив в Италии.

Альбунея — источник близ Тибра или нимфа этого источника.

Амур — древнеримский бог любви, отождествлявшийся с древнегреческим Эротом.

Амфора — 1) большой овальный сосуд с двумя ручками и узким горлом, использовавшийся для хранения и транспортировки жидких и сыпучих продуктов; 2) мера объема, одна амфора — 26,26 л.

Анио — река в Италии (ныне Тевероне), левый приток Тибра.

Анхемол — один из персонажей «Энеиды» Вергилия.

Анхиз — мифический царь дарданов в Троаде (Малая Азия), отец героя Энея.

Аппий — Аппий Клавдий Цек (конец IV — начало III века до н. э.), известный римский государственный деятель и военачальник.

Аполлон — древнегреческий бог солнечного света, гармонии и духовной деятельности, музыки и пения, отвратитель бед и врачеватель.

Апулия — историческая область на юго-востоке Италии.

Арбускула — знаменитая римская мимическая актриса I века до н. э.

Аргос — главный город области Арголида на Пелопоннесском полуострове (Греция).

Аристипп — древнегреческий философ из Кирены (около 434–360 до н. э.), основатель гедонической школы. Согласно его учению, главным смыслом жизни является удовольствие.

Асс — древнеримская весовая, а также денежная единица.

Астура — город в италийском Лации.

Африк — юго-западный ветер.

Афродита — древнегреческая богиня любви и красоты.

Ахейцы — одно из древнейших греческих племен.

Ахилл — один из самых известных персонажей древнегреческой мифологии, участник Троянской войны.

Ацест (Акест) — легендарный царь Сицилии, герой «Энеиды» Вергилия.

Байи — знаменитый древнеримский курорт на берегу Неаполитанского залива.

Бактрия — историческая область в Средней Азии.

Беллона — древнеримская богиня войны.

Бельги (белги) — одно из кельтских племен, проживавшее на территории современной Бельгии и Северной Франции.

Боспорское царство — древнее государство, располагавшееся на восточном и западном побережьях Боспора Киммерийского (ныне Керченский пролив).

Брундизий — портовый город в античной Калабрии, на побережье Адриатического моря; сейчас это порт Бриндизи в области Апулия.

Букс — латинское наименование самшита.

Булла — предохраняющий от злых духов амулет, который обычно носили римские мальчики.

Буфрот — древний город в Эпире (Греция). Ныне Бутринто.

Вакх — одно из имен бога Диониса.

Вакханки — почитательницы бога Диониса.

Велабр — болотистая низина между Палатином и Капитолием, а также городской квартал в Риме, где располагался популярный рынок.

Великая Матерь — одно из имен малоазийской богини Кибелы.

Великий понтифик — верховный жрец, глава высшей жреческой коллегии понтификов, представлявший государственную религию в Риме и осуществлявший надзор за другими жреческими коллегиями. Должность великого понтифика была пожизненной и, начиная с Августа, в основном присваивалась только римским императорам.

Венера — древнеримская богиня любви и плодородия, отождествлявшаяся с греческой Афродитой.

Венеты — племена, некогда обитавшие на северо-востоке Италии и давшие имя Венеции. Племена с тем же или похожим названием жили на северо-западе Галлии и севере Германии.

Вертумн — древнеиталийский бог превращений и времен года.

Веста — древнеиталийская богиня домашнего очага и очага гражданской общины. Жрицы Весты — весталки — были обязаны поддерживать вечный огонь на алтаре в храме богини, который в Риме находился в роще на склоне Палатинского холма близ Форума.

Ветераны — легионеры, отслужившие в войсках положенный срок и демобилизовавшиеся. Обычно ветераны получали земельные наделы на территории так называемых «колоний» — поселений, которые специально для этого основывались на территории римских провинций или в Италии.

Винделики — кельтские племена, обитавшие на Верхнем Дунае.

Волезы — аристократический древнеримский род.

Вольноотпущенники — рабы, отпущенные (или выкупившиеся) на волю. Их гражданские права были ограничены. Часто они продолжали служить своим прежним хозяевам.

Вольсинии — этрусский город, располагавшийся на южном берегу озера Вольсиния (ныне Больсена в Италии).

Всадники — римское сословие, второе после сенаторов. Изначально всадники составляли основу римской кавалерии, позднее из них формировался офицерский костяк армии. Всадники были весьма зажиточны, поскольку занимались в основном финансовыми делами: государственными подрядами и откупами, сбором податей, арендой казенных земель, банковским делом и торговлей. Нередко всадники становились юристами, судьями; занимали достаточно высокие административные должности. Политическое влияние всадников было весьма значительным, особенно в провинциях. В качестве отличительного знака они носили на пальце золотое кольцо и имели на тунике узкую пурпурную полосу.

Габии — город в древнем Лации, к востоку от Рима.

Гадрия (Адрия) — древний город в юго-восточном Пицене (Италия).

Галез — река близ италийского города Тарента (ныне Таранто).

Галлия — римское название большой исторической области в Европе, занимающей территорию современной Франции, Бельгии, Люксембурга, части Нидерландов и Швейцарии.

Геката — древнегреческая богиня лунного света, колдовства и подземного царства.

Гекзаметр — стих, состоящий из шести метров (стоп).

Гексаклин — шестиместный диван для столовой.

Гельветы — кельтское племя, населявшее часть территории современной Швейцарии.

Гермес — вестник богов, древнегреческий богпокровитель скотоводства и странствий, торговли и рынков, воровства и красноречия, проводник душ умерших в подземное царство.

Геспер — вечерняя звезда (Венера).

Гесперия — древнегреческое наименование Италии.

Гиера — один из Эолийских (Липарских) островов в Тирренском море.

Гилей — имя одного из кентавров в греческой мифологии.

Гиметт — горная цепь в Аттике (Греция).

Гипокауст — форма отопления, при которой горячий воздух из печи пропускался через систему каналов и труб под полом или внутри стен помещения.

Гортина — древний город на острове Крит.

Грации — древнеримские богини красоты, отождествлявшиеся с греческими харитами.

Греческое сено — пажитник сенной, растение из семейства бобовых.

Далмация — прибрежный регион на северо-западе Балканского полуострова.

Дардан — царь, сын греческого бога Зевса и нимфы Электры, родоначальник троянцев, которые в честь него назывались дарданцами.

Деметриада — древний греческий город в Фессалии (Греция).

Диадема — подразумевается особая головная повязка, знак царского достоинства.

Диана — древнеримская богиня животного и растительного мира, охоты, плодородия, отождествлялась с греческой богиней Артемидой.

Диктатор — римский магистрат с чрезвычайными полномочиями, назначавшийся на срок не более шести месяцев. Назначался консулами по предложению сената в чрезвычайных обстоятельствах, например, в условиях войны, грозившей нарушением территориальной целостности государства. Диктатору были обязаны беспрекословно подчиняться все магистраты. Кроме того, диктатор выбирал себе помощника (заместителя) — «начальника конницы».

Дионис — древнегреческий бог виноградарства и виноделия.

Долий — большой глиняный сосуд для хранения жидких и сыпучих продуктов.

Драхма — весовая и денежная единица, одна драхма — 3,411 г.

Елисейские поля — в античной мифологии часть загробного царства, куда попадают самые выдающиеся люди.

Зефир — западный ветер.

Иберы — древнее население Пиренейского полуострова.

Игры — культовые празднества, устраивавшиеся в определенные сроки. В период игр граждане не работали, устраивали жертвоприношения богам, торжественные процессии, сценические представления, конные бега и гладиаторские бои.

Идумейские пальмы — термин происходит от названия Идумеи, исторической области на юге Палестины, богатой пальмами.

Иды — середина месяца в римском календаре. В марте, мае, июле и октябре иды приходились на 15-е число, а в остальных месяцах — на 13-е.

Илерда — древний город в Испании. Ныне Лерида.

Илион — второе название города Трои в Малой Азии.

Иллирийская война — военная кампания Октавиана Августа против иллирийских и альпийских племен (35–33 до н. э.).

Иллирик — наименование римской провинции, занимавшей территорию бывшего Иллирийского царства (северо-западная часть Балканского полуострова).

Иллирия — историческая область в северо-западной части Балканского полуострова, в античное время населенная иллирийскими племенами.

Император — высший римский военный титул. Титул «император» присваивали полководцу его солдаты после одержанной им крупной победы. Никакой реальной власти он не давал и лишь предоставлял возможность полководцу претендовать на триумф. Впоследствии этот титул приобрел чисто монархический характер. Империя — это, соответственно, территория, на которую распространяется империй высшего магистрата (императора).

Империй — вся полнота исполнительной власти; высшая военно-административная власть. Империем от имени народа Рима наделялись только высшие магистраты (консулы, преторы, диктаторы).

Иония — историческая область на западном побережье Малой Азии.

Исида — египетская богиня, управляла человеческой судьбой, защищала детей и покровительствовала материнству.

Кавсия — македонский головной убор.

Калабрия — в античности так назывался полуостров на юго-востоке современной Апулии (Италия). В период Средневековья это название было перенесено на область Бруттий (современная Калабрия), расположенную на юге-западе Апеннинского полуострова.

Календы — первый день каждого месяца в римском календаре.

Каллимах — древнегреческий поэт и ученый (310–245 до н. э.).

Камены — древнеиталийские нимфы источников, отождествлявшиеся с греческими музами.

Камилл — имеется в виду Марк Фурий Камилл (около 447–364 до н. э.), знаменитый римский политик и военачальник.

Кампания — историческая область на западном побережье Италии.

Кантабры — племена, населявшие северное побережье Пиренейского полуострова.

Каппадокия — историческая область в центре Малой Азии..

Карфаген — основанный финикийскими переселенцами город на территории современного Туниса. Вел долгую борьбу с сицилийскими греками, а позднее с римлянами за господство в Западном Средиземноморье.

Квадрантал — римская мера объема, равна одной амфоре — 26,26 л.

Квестор — римский магистрат, заведовавший финансами и казной города Рима. Существовали также провинциальные квесторы, отвечавшие за казну той или иной римской провинции. В соответствии с внутренней иерархией высших должностных лиц (магистратов), квесторы принадлежали к младшим из них.

Квирин — древний бог племени сабинян (сабинов), впоследствии — имя обожествленного Ромула, основателя города Рима.

Кекроп — в древнегреческой мифологии первый царь Аттики.

Келесирия — общее наименование Южной Сирии и севера Палестины.

Кельты — группа племен индоевропейского происхождения, занимавшая в древности обширную территорию в Западной Европе.

Кибела — богиня фригийского происхождения, Великая мать, богиня плодородия и материнской силы.

Кидн — река в Малой Азии. Ныне Терсус-Чай.

Киликия — историческая область на юго-восточном побережье Малой Азии.

Киники (от греческого kyon — собака) — представители знаменитой древнегреческой философской школы. Из них наибольшую известность получил философ Диоген Синопский (412–323 до н. э.). Киники считали, что человек должен стремиться к добродетели, для чего необходимо научиться довольствоваться малым «подобно собаке» и таким образом обрести независимость, при этом отринув государство, общество, семью, культуру и пр. В большинстве своем киники вели бродячий образ жизни и существовали за счет подаяний. Длинная борода, посох и нищенская сума были отличительными признаками киников на протяжении всего античного периода.

Кирена — крупная античная колония, располагавшаяся на территории современной Ливии; в дальнейшем вошла в состав римской провинции Киренаика.

Китара — высокий остроконечный головной убор персидских царей.

Клибана — особой конструкции печка, предназначенная для выпекания хлеба.

Клиенты (от латинского cliens — зависимый, послушный, подчинённый) — в Древнем Риме так называли людей, находившихся в социальной зависимости от патронов — богатых аристократов, бравших под свою опеку лиц более низкого достатка и положения.

Клузий — один из самых крупных этрусских городов. Ныне Кьюзи.

Колония — поселение, основанное на завоеванной территории и населенное римскими гражданами, в основном земледельцами, ветеранами и неимущими.

Колоны — свободные арендаторы земельных участков.

Колхида — историческое наименование современной Западной Грузии.

Колхидская ведьма — прозвище волшебницы Медеи, дочери колхидского царя, которая помогла Ясону похитить золотое руно из Колхиды.

Коммагена — эллинистическое государство, область на юго-востоке Малой Азии.

Компиталии — религиозный праздник в честь божеств ларов.

Консул — римский магистрат. Народное собрание избирало двух консулов сроком на один год. Консулы обладали высшей военной и гражданской властью (империем), имели право созывать сенат и народное собрание, председательствовали в них; в период войны командовали армиями. Должность консула не мог занимать человек моложе сорока лет. По окончании срока должности консул получал звание проконсула и право управлять одной из римских провинций. Консулам были приданы особые знаки власти: тога с широкой пурпурной каймой и курульное кресло из слоновой кости. Кроме того, каждого консула в качестве охраны сопровождали 12 служителей (ликторов) с фасциями (связанными пучками прутьев с воткнутыми в них топориками). В соответствии с римской системой летоисчисления годы обозначались по именам консулов.

Консул-суффект — консул, которого избирали в текущем году вместо умершего или отстраненного от власти консула.

Кормовая смесь (ocinum) — смесь кормовых растений (бобы, вика и др.), скошенных зелеными и не успевших завязать семена.

Криптопортик — крытая галерея.

Кумы — древнейшая греческая колония в Италии на побережье Тирренского моря, в Кампании.

Купидон — древнеримский бог любви, отождествлявшийся с греческим Эротом.

Курия — 1) место заседаний римского сената; 2) древнейшее подразделение римского народа по родовому, а позднее и по территориальному принципу.

Курульное кресло — один из знаков власти римских высших должностных лиц (магистратов). Представляло собой особое кресло без спинки, с загнутыми ножками, сделанное из слоновой кости, бронзы, золота и др.

Лаврент — древнейший город Лация в Италии.

Лакедемон (Спарта) — столица Спартанского государства в Греции.

Лаодикея — древний приморский город на территории современной Сирии. Ныне Латакия.

Лары — духи умерших предков у римлян, боги-покровители семьи, дома (домашнего очага) и земли, на которой он стоит. Верховным жрецом культа ларов считался глава фамилии. Кроме того, ларов почитали в качестве покровителей соседской общины и добрососедских отношений, и поэтому сооружали для них особые святилища на перекрестках дорог, где соединялись владения нескольких общин или участки ряда усадеб.

Латона — жена бога Юпитера, мать Аполлона и Дианы.

Лаций — историческая область в Центральной Италии, где находился Рим.

Легион — основное подразделение римской армии. Численность легиона в различные периоды римской истории колебалась, насчитывая несколько тысяч пехотинцев и несколько сотен всадников. Каждый легион имел свое название и номер, обладал определенным количеством боевой техники и вспомогательных войск.

Леда — супруга спартанского царя Тиндара, мать Елены и Диоскуров, возлюбленная бога Зевса, который соблазнил ее, превратившись в лебедя.

Лентиск — фисташка мастиковая.

Либер — древнеримский бог виноградарства и виноделия, отождествлявшийся с Дионисом.

Либитинарии — устроители похорон в Риме, служащие при храме Либитины, являвшейся богиней смерти и погребения.

Ливийское море — древнее наименование части Средиземного моря, расположенной между южным побережьем острова Крит и Северной Африкой.

Лигурия — историческая область на северо-западе Италии.

Лидия — историческая область на западе Малой Азии, где находилось одноименное царство.

Ликия — историческая область в юго-восточной части Малой Азии, а также название древнего государства.

Лиэй — одно из имен бога Диониса.

Лукания — историческая область на юге Италии.

Лукрин — Лукринское озеро (ныне Лукрино) в Кампании.

Магистраты — высшие должностные лица. В Римской республике избирались обычно на год и исполняли свои функции безвозмездно. Были курульные магистраты (консулы, преторы, цензоры, курульные эдилы) и некурульные (квесторы, трибуны, плебейские эдилы). Первые обладали бόльшими полномочиями и имели право на особое курульное кресло (лат. sella curulis), являвшееся символом их власти. Кроме того, магистраты делились еще на старших (консулы, преторы, цензоры) и младших (эдилы, квесторы) в соответствии с объемом принадлежавшей им власти.

Маны — духи загробного мира у римлян, обожествленные души предков, хранители гробниц.

Мантуя — город в Италии (область Ломбардия).

Марс — древнеримский бог войны, плодородия, сельского хозяйства, частично отождествлявшийся с греческим Аресом.

Марсий — фригийский сатир, спутник Вакха, проигравший Аполлону в музыкальном состязании и лишенный за это кожи.

Мегалезские игры — ритуальные празднества в честь богини Кибелы, проводившиеся в апреле.

Мегара — древний торговый город в Средней Греции.

Менады — спутницы бога Диониса, впадавшие в экстаз и безумие; то же, что и вакханки.

Меркурий — древнеримский бог торговли и прибыли, вестник богов, отождествлявшийся с греческим Гермесом.

Метимна — город на северном побережье острова Лесбос.

Мидийская трава — люцерна, растение из семейства бобовых.

Мидия — историческая область на западе Ирана, где находилось одноименное древнее царство.

Мизен — северный мыс Неаполитанского залива.

Миля — древнеримская мера длины, одна миля — около 1480,00 м.

Мимнерм — древнегреческий элегический поэт (VII век до н. э.).

Минерва — древнеримская богиня мудрости, покровительница ремесел и искусства, отождествлявшаяся с греческой Афиной.

Митилены — древний город на острове Лесбос. Ныне Митилини.

Митридатовы войны — название войн, которые вел с римлянами знаменитый понтийский царь Митридат VI Евпатор в 89–84, 83–82, 74–63 годах до н. э.

Модий — древняя мера объема сыпучих тел, у римлян один модий — 8,754 л.

Музы — древнегреческие богини, покровительницы различных искусств и наук.

Мунда — древний город в Южной Испании.

Навлох — гавань на северо-восточном побережье Сицилии (ныне Спадафера).

Нарбонская Галлия — римская провинция, располагавшаяся на территории современных южных французских областей Лангедок и Прованс.

Народное собрание (комиции) — верховный орган власти в Риме. Народное собрание объединяло всех римских граждан, но верховной властью обладало лишь формально. В Римской республике существовали комиции куриатные — собрания по куриям, центуриатные — по центуриям (сотням) и трибутные — по территориальным округам (трибам). Комиции различались по своим компетенциям и функциям, но в основном избирали государственных магистратов и принимали законы. Созывать те или иные комиции имели право лишь магистраты. В I веке до н. э. народные собрания уже начали терять свое значение.

Народный трибун — римский магистрат. Всего было десять народных трибунов, избиравшихся сроком на один год и являвшихся главными защитниками интересов плебса — римского населения, не принадлежавшего к римской родовой аристократии (свободные ремесленники, крестьяне, торговцы, беднота). Народные трибуны обладали правом законодательной инициативы, могли созывать народное собрание и председательствовать в нем. Кроме того, каждый из трибунов имел право отменить любое решение сената или магистратов, если оно было направлено против плебеев. Власть, а также личность народных трибунов считалась священной и неприкосновенной.

Нептун — древнеримский бог морей, отождествлявшийся с греческим Посейдоном.

Нерей — древнегреческое морское божество, мудрый старец, обладавший даром перевоплощения и прорицания.

Нимфей — небольшое святилище нимф, сооруженное над источником. Обычно включало в себя грот, алтарь и небольшой бассейн или водоем. Иногда при нимфеях сооружался павильон с нишей, где помещался медленнотекущий фонтан.

Нимфы — низшие греческие божества, духи природы, девушки, олицетворявшие различные силы природы, природные объекты и явления. Различали нимф лесов, рощ, деревьев, лугов, гор, пещер, водных источников, морей, рек, озер и пр.

Номент — древний город в Италии неподалеку от Рима (ныне Ментана).

Ноны — девятый день месяца до ид в римском календаре.

Норик — область обитания кельто-иллирийских племен, занимавшая часть современной Австрии.

Нуманция — иберийский город в Кастилии (Испания). Разрушен римским полководцем Сципионом Африканским Младшим в 133 году до н. э.

Нумидия — историческая область в Северной Африке.

Олимп — горный массив в Греции, на вершине которого обитали боги.

Орик — древний приморский город в Эпире (Греция).

Орфей — мифический древнегреческий певец, который своим пением зачаровывал людей, животных и растения. Был растерзан менадами за пренебрежительное отношение к ним.

Оски — италийское племя, обитавшее в Южной Италии.

Остия — портовый город Рима, располагавшийся в устье Тибра.

Палестра — специальное сооружение (помещение) с открытыми площадками для занятий спортом.

Памфилия — историческая область в Малой Азии, между Ликией и Киликией.

Панхайя (Панхея) — мифический остров в аравийских морях, славившийся своими благовониями.

Парасит (паразит) — наименование бедного, но свободного гражданина, который зарабатывает себе угощение за столом, развлекая хозяина дома.

Парки — три богини судьбы, равнозначные греческим Мойрам, прядущим нить человеческой жизни: Клото прядет нить, Лахесис тянет нить, наматывая её на веретено и распределяя судьбу, и, наконец, Атропос перерезает нить, обрывая жизнь человека.

Партенопея — древнее греческое наименование города Неаполь.

Парфины — одно из племен, обитавших в Иллирии.

Парфия — историческая область, расположенная к юго-востоку от Каспийского моря, а также название древнего царства, занимавшего в основном территорию современных Ирана, Ирака и Туркмении.

Патрон — обычно богатый аристократ, бравший под свою опеку лицо более низкого достатка и положения — клиента.

Пафлагония — историческая область на севере Малой Азии, на южном побережье Черного моря.

Пелид — одно из имен Ахилла.

Пелопоннес — полуостров, связанный с материковой Грецией Истмийским перешейком.

Пелусий — крепость в Нижнем Египте.

Пенаты — домашние боги у римлян, хранители домашнего очага и хозяйства, домашних припасов и кладовой.

Пенфей — мифический фиванский царь, препятствовавший установлению культа Диониса. Он преследовал почитателей бога и даже хотел убить самого Диониса, за что был разорван на куски впавшими в буйство вакханками, в числе которых была и его мать Агава.

Передник Акка — передник являлся атрибутом артиста, изображавшего вакханта. Акк — имя популярного римского актера.

Персефона — древнегреческая богиня подземного царства и плодородия.

Пистория — древний город в Этрурии. Ныне Пистойя.

Пицен — историческая область на восточном побережье Италии.

Плебейские игры — общественные празднества, проводившиеся в ноябре и посвященные Юпитеру.

Плебс (плебеи) — римские граждане, не принадлежавшие к родовой аристократии (патрициям). В основном это были ремесленники, земледельцы, торговцы, учителя, врачи, бедняки.

Плетр — мера длины, один плетр — 29,63 м.

Понтинские (Помптинские) болота — болотистая местность юго-восточнее Рима.

Понт — 1) древнее название Черного моря (Понт Эвксинский), происходящее от греческого слова «море» (pontos); 2) историческая область на северо-востоке Малой Азии, примыкавшая к Понту Эвксинскому, где находилось одноименное царство.

Портик — галерея с колоннадой, открытая с одной стороны.

Посейдон — древнегреческий бог морей и вод.

Пренесте — древний город в Лации (ныне Палестрина).

Претор — римский магистрат. Преторы избирались на один год; число их в разные периоды истории Рима колебалось. Обладали широкими судебными полномочиями; в отсутствие консулов в городе замещали их должности. Могли командовать войском или осуществлять управление провинцией.

Префект города — магистрат, обладавший полицейской и судебной властью в Риме. Он контролировал лиц, отвечавших за снабжение города продуктами питания, за водоснабжение, за вывоз мусора и нечистот. Ему также подчинялись городской гарнизон и различные городские службы.

Примипил — самый старший по рангу центурион легиона, возглавлявший первую центурию первой когорты.

Принцепс — самый старый и уважаемый сенатор, формально стоявший во главе сената. Он имел право высказываться первым по любому вопросу и первым голосовать, ибо его имя возглавляло список сенаторов.

Принципат — условный термин в научной литературе, обозначающий форму государственного строя, который существовал в Риме более трех веков (27 до н. э. — 284 н. э.) и сочетал в себе черты монархии и республики.

Провинция — завоеванная и подчиненная Риму область, находящаяся вне Италии и управляющаяся римскими наместниками.

Прозерпина — латинское имя Персефоны, древнегреческой богини подземного царства и плодородия.

Проконсул — государственная должность, которую имели право занимать бывшие консулы. Проконсулы обычно назначались наместниками римских провинций и обладали всей полнотой власти консулов на их территории.

Прометей — титан, сын Иапета, похитил огонь у богов и передал его людям, научив их пользоваться им. В наказание за это Прометей был прикован к скале на Кавказе, куда ежедневно прилетал орел и клевал его печень.

Пропретор — государственная должность, которую имели право занимать бывшие преторы. Пропретор осуществлял управление преторской провинцией и командовал войсками.

Пунийцы — латинское наименование жителей Карфагена и других североафриканских городов, основанных финикийцами.

Рем — брат-близнец первого царя римлян Ромула, основателя города Рима.

Республика (от латинского res publica — «общее дело»), правовое понятие. Рассматривается как совокупность интересов и прав всего римского народа. В период позднего средневековья стало отождествляться с понятием «государство». В научной литературе под термином «Республика» подразумевается определенная историческая эпоха существования Древнеримского государства (510/509 — 30/27 год до н. э.), когда его строй совмещал в себе черты аристократии и олигархии.

Реты — древние племена, обитавшие в Ретии (Реции), области в Альпах на территории современной Швейцарии и юга Германии.

Робиг — древнеримский бог, охраняющий от болезней урожай на полях.

Ромул — основатель города Рима, первый римский царь (753–716 до н. э.).

Ростральная трибуна (ростры) — ораторская трибуна на римском форуме, украшенная носами (рострами) трофейных вражеских кораблей.

Сабины — италийское племя, обитавшее в Центральной Италии севернее Рима.

Салласы — одно из альпийских варварских племен.

Сапа — уваренный виноградный сок.

Сатиры — низшие лесные божества у греков, изображались как полулюди с козлиными ногами и рогами. Они похотливы, часто преследуют нимф и любят вино. Выступают как спутники Диониса или Пана.

Сатурейский (конь) — то есть апулийский.

Сатурн — древнеримский бог земледелия, земли и посевов, плодородия и времени, отождествлявшийся с греческим Кроносом.

Секстарий — римская мера объема, один секстарий — 0,547 л.

Сенат — совет старейшин, высший орган государственной власти в Риме. В состав сената пожизненно входили все бывшие магистраты, а также аристократы (нобили). Во главе сената формально стоял принцепс — самый старый и самый уважаемый сенатор. Сенат имел достаточно широкие полномочия: утверждал законы и результаты выборов, следил за деятельностью магистратов, решал важнейшие вопросы внешней и внутренней политики, контролировал государственные финансы и религиозную деятельность. Постановления сената имели силу закона наравне с постановлениями народного собрания.

Серы — восточный народ, возможно, древние китайцы.

Сестерций — древнеримская монета, чеканившаяся из серебра, а при Августе — из бронзы.

Сивилла — ясновидящая, предсказательница. Самой известной была Сивилла из Кум.

Сидон — древний портовый город на территории современного Ливана. Ныне Сайда.

Сильван — древнеиталийский бог лесов, полей, садов и усадеб, отождествлявшийся с греческим Паном.

Синуэсса — древняя римская колония на побережье Тирренского моря. Ныне Мондрагоне.

Смирна — крупный торговый город на западном побережье Малой Азии. Ныне Измир в Турции.

Соракт — гора в Южной Этрурии, неподалеку от Рима.

Стадий (римский) — мера длины, один стадий — 185 м.

Стигийские тени — то есть относящиеся к реке подземного царства Стиксу; тени умерших.

Стоики — представители древнегреческой философской школы. Название происходит от греческого stoa poikile — Пестрый портик (место в Афинах, где собирались адепты этой школы). Основатель школы — Зенон Китионский (ок. 335–262 до н. э.). Стоики считали, что все люди равны и должны стремиться к добродетели, для чего необходимо упорно трудиться над собой. Характерными чертами стоицизма являлись фатализм и требова-ние полной невозмутимости в чрезвычайных обстоятельствах.

Субура — название района и улицы в Древнем Риме.

Сцилла — мифическое морское чудовище у древних греков.

Талант — мера массы, один римский талант — 26,2 кг.

Тапс — древний город, располагавшийся южнее Карфагена. Ныне Тунис.

Тарент — портовый город на границе античной Калабрии и Апулии. Ныне Таранто.

Тевкр — 1) первый царь Трои; 2) один из героев Троянской войны.

Телегон — сын героя Одиссея и волшебницы Кирки (Цирцеи), случайно убивший своего отца.

Тиара — головной убор восточных, в частности персидских царей.

Тибур — древний город в Лации. Ныне Тиволи.

Тир — древний финикийский портовый город на территории современного Ливана. Ныне Сур.

Титаны — древнегреческие боги, дети Урана (неба) и Геи (земли), поднявшие бунт против богов-олимпийцев и в наказание за это низвергнутые в Тартар.

Тифон — супруг Авроры, богини утренней зари, сын троянского царя Лаомедонта.

Тога — древнеримская мужская верхняя одежда типа накидки из белой шерсти.

Трагея — сельскохозяйственное орудие в виде деревянной рамы с зубьями, применявшееся для молотьбы.

Траллы — древний город в Малой Азии. Ныне Айдын.

Трансальпинская Галлия — римская провинция, занимавшая в древности территории современной Франции, Бельгии, Люксембурга, части Нидерландов и части Швейцарии.

Трапет — механическое устройство для выдавливания масла из маслин.

Триба — племенная, а также территориальная единица римской общины.

Трибула — специальное приспособление для обмолота хлеба.

Тускул — древний город в Альбанских горах в Лации (Италия).

Умбрия — историческая область в Центральной Италии.

Утика — древний город на африканском побережье Средиземного моря, неподалеку от Карфагена.

Фавн — древнеиталийский бог плодородия, лесов и полей, скотоводства и земледелия, часто отождествлялся с греческим Паном.

Фавны — низшие лесные божества у римлян, сходные с греческими сатирами.

Фавоний — теплый западный ветер.

Фалант — основатель города Тарента (Италия).

Фалерн — один из самых лучших и дорогих сортов вина, производился в Северной Кампании.

Феб — один из эпитетов древнегреческого бога Аполлона.

Феретрий — один из эпитетов бога Юпитера (лат. «податель добычи»).

Фессалоника — богатый портовый город в Македонии.

Фесценнины — италийские народные песни, носившие шуточный и непристойный характер.

Фидены — древний сабинский город в Лации, расположенный на левом берегу Тибра.

Флегрейские поля — крупный вулканический район близ Неаполя (Италия).

Флора — древнеримская богиня растительности, цветов, весны и цветения.

Фортуна — древнеримская богиня счастья, удачи и счастливого случая.

Форум — главная площадь в Древнем Риме, лежащая в низине между Палатином и Капитолием.

Фракия — историческая область на юго-востоке Балканского полуострова.

Фригия — историческая область в западной части Малой Азии.

Фунт (римский) — мера массы, один фунт — 327,45 г.

Фурии — древнеримские богини мщения, обитающие в подземном царстве.

Фут (римский) — мера длины, один фунт — 29,57 см.

Харибда — мифическое морское чудовище у древних греков, обитавшее в морском проливе между Италией и Сицилией, напротив Сциллы.

Хариты — три древнегреческие богини красоты, изящества и женской прелести.

Химера — древнегреческое мифическое огнедышащее чудовище.

Хитон — древнегреческая мужская и женская нижняя одежда из шерсти или льна.

Цензор — римский магистрат, избиравшийся раз в пять лет на срок 18 месяцев из числа бывших консулов (консуляров). Цензор проводил перепись населения с целью установления состава и имущественного положения граждан, ревизию списков сенаторов (вычеркивал недостойных и вписывал имена новых), а также осуществлял надзор за нравственностью граждан. Кроме того, он контролировал государственный бюджет и следил за использованием государственного имущества.

Церера — древнеримская богиня плодородия, земледелия, полей и урожая, отождествлявшаяся с греческой Деметрой.

Цизальпинская Галлия — римская провинция, занимавшая территорию между Альпами, Апеннинами и рекой Рубикон на севере Италии.

Цирцеи — прибрежный город и мыс в южном Лации. Ныне Цирцелло.

Эвр — восточный ветер.

Эвримедонт — в греческой мифологии чудовищный гигант, возглавивший бунт против олимпийских богов.

Эдил — римский магистрат. Эдилы следили за состоянием улиц, храмов и общественных зданий, обеспечивали снабжение города хлебом, надзирали за рынками, банями, харчевнями, устраивали различные общественные празднества и игры. Число эдилов в разные периоды римской истории колебалось. В соответствии с внутренней иерархией высших должностных лиц (магистратов), эдилы принадлежали к младшим из них.

Элея — древняя греческая колония в Лукании (Италия), на побережье Тирренского моря. Ныне Ашеа.

Эпидамн (Диррахий) — древняя греческая колония на иллирийском побережье. Ныне Дуррес.

Эпикурейцы — представители известной древнегреческой философской школы, основателем которой являлся философ Эпикур (341–271 до н. э.). Он считал, что целью человеческой жизни является удовольствие, которое рассматривал не как чувственное наслаждение, а как избавление от боли, страданий, страхов и пр. Чтобы достичь такого рода удовольствия, человеку нужно удалиться от мира и жить в укромном месте, наслаждаясь покоем и природой. По мнению Эпикура, человеческая душа умирает вместе с телом и, соответственно, загробной жизни не существует, поэтому получить удовольствие можно только при жизни.

Эпир — историческая область на северо-западе Греции.

Эпод (на древнегреческом «припев») — стихотворение, написанное ямбом, где второй стих короче первого и напоминает припев.

Эргастул — специальное подвальное помещение, где содержали закованных рабов.

Эрот — древнегреческий бог любви.

Этесий — северо-западный пассатный ветер, дующий летом.

Этрурия — историческая область на северо-западе Италии. Ныне Тоскана с прилегающими территориями.

Этруски — древний народ, некогда населявший Этрурию.

Эфула — город в Лации, недалеко от Тибура.

Югер — древнеримская мера площади, один югер составляет 2523,30 квадратных метра.

Юнона — древнеримская богиня брака, семьи, материнства и родов, супруга верховного бога Юпитера, отождествлявшаяся с греческой Герой.

Юпитер — верховный бог древних римлян, бог неба, света и грозы, отец богов, отождествлявшийся с греческим Зевсом.

Ямб — 1) стихотворная стопа, состоящая из короткого и долгого слогов; 2) насмешливое стихотворение.

Янус — древнее италийское божество дверей и ворот, входа и выхода, всякого начала.

Основные даты жизни и творчества Квинта Горация Флакка

65 год до н. э., 8 декабря — рождение Квинта Горация Флакка.

46/45 до н. э. — Гораций отправляется учиться в Афины.

44 до н. э., осень — Гораций вступает в армию Марка Юния Брута.

42 до н. э., октябрь — Битва при Филиппах. Военный трибун Гораций бежит с поля боя.

41 до н. э. — возвращение Горация в Италию, конфискация имения отца поэта.

40 до н. э. — Гораций в Риме вступает в коллегию квесторских писцов.

39 до н. э. — знакомство Горация с Гаем Цильнием Меценатом.

38 до н. э., сентябрь — поездка Горация в Брундизий в свите Мецената.

35 до н. э. — Гораций публикует первую книгу стихов — «Сатиры».

33 до н. э. — Меценат дарит Горацию сельскую виллу в Сабинских горах.

31/30 до н. э. — публикация книги «Эподов».

30 до н. э. — публикация второй книги «Сатир».

23 до н. э. — публикация трех книг «Од».

20 до н. э. — публикация первой книги «Посланий».

17 до н. э. — Гораций сочиняет «Юбилейный гимн».

14 до н. э. — публикация второй книги «Посланий».

13 до н. э. — публикация четвертой книги «Од».

8 до н. э., 27 ноября — смерть Квинта Горация Флакка.

Библиография

Источники

Авл Геллий. Аттические ночи. Книги I–X / Пер. с лат. колл. авт. СПб., 2007.

Авл Геллий. Аттические ночи. Книги XI–XX / Пер. с лат. колл. авт. СПб., 2008.

Анней Флор. Две книги римских войн / Пер. с лат. А. Немировского, М. Дашковой // Малые римские историки. М., 1996.

Апиций. О поваренном деле / Пер. с лат. Н. С. Горелова // Закуска для короля, румяна для королевы. Энциклопедия средневековой кухни и косметики / Авт. — сост. и пер. Н. С. Горелов. СПб., 2008.

Аппиан Александрийский. Римская история / Пер. с др. — греч. колл. авт. М., 1998.

Апулей. Апология, или О магии / Пер. с лат. Е. Рабиновича // Апулей. Метаморфозы и другие сочинения / Пер. с лат. М., 1988.

Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения / Пер. с лат. С. Ю. Трохачева. СПб., 2007.

Варрон. Сельское хозяйство / Пер. с лат. М. Е. Сергеенко. М.; Л., 1963.

Веллей Патеркул. Римская история / Пер. с лат. А. И. Немировского // Малые римские историки / Пер. с лат. М., 1996.

Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида / Пер. с лат. С. В. Шервинского, С. А. Ошерова. М., 1979.

Витрувий. Десять книг об архитектуре / Пер. с лат. Ф. А. Петровского. М., 2014.

Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений / Изд. подгот. С. В. Шервинский, М. Л. Гаспаров. М., 1986.

Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер. с лат. В. О. Горенштейна. М., 1981.

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати Цезарей; О знаменитых людях (О грамматиках и риторах; О поэтах) / Пер. с лат. М. Л. Гаспарова. М., 1964.

Дионисий Галикарнасский. Римские древности: В 3 т. / Пер. с др. — греч. колл. авт.; отв. ред. И. Л. Маяк. М., 2005.

Зосим. Новая история / Пер., комм. и указ. Н. Н. Болгова. Белгород, 2010.

Иосиф Флавий. Иудейская война / Пер. с др. — греч. М. Финкельберга, А. Вдовиченко; под. ред. А. Ковельмана. М., 2008.

Кассий Дион Коккейан. Римская история: Книги LI–LXIII / Пер. с др. — греч. под ред. А. В. Махлаюка. СПб., 2014.

Катон, Марк Порций. Земледелие / Пер. с лат. и комм. М. Е. Сергеенко. М., 1950.

Квинт Гораций Флакк. Полное собрание сочинений / Пер. с лат. под ред. и с примеч. Ф. А. Петровского. М.; Л., 1936. (Переиздано в 1993 г.).

Квинт Гораций Флакк. Оды. Эподы. Сатиры. Послания / Пер. с лат. под ред. М. Л. Гаспарова. М., 1970.

Квинтилиан, Марк Фабий. Риторические наставления / Пер. с лат. А. Никольского. СПб., 1834. Ч. 1–2.

Колумелла. Сельское хозяйство / Пер. с лат. и прим. М. Е. Сергеенко // Ученые земледельцы древней Италии / Пер. с лат. Л., 1970.

Макробий Феодосий. Сатурналии / Пер. В. Т. Звиревича. М., 2013.

Марциал, Марк Валерий. Эпиграммы / Пер. с лат. Ф. А. Петровского и М. Л. Гаспарова. СПб., 1994.

Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа и о его воспитании / Пер. Е. Б. Веселаго // Вестник древней истории. 1960. № 4.

Овидий Назон, Публий. Элегии и малые поэмы / Сост. и предисл. М. Гаспарова; коммент. и ред. пер. М. Гаспарова и С. Ошерова. М., 1973.

Персий. Сатиры / Пер. с лат. Ф. А. Петровского // Римская сатира / Пер. с лат. М., 1989.

Петровский Ф. А. Латинские эпиграфические стихотворения. М., 1962.

Петроний. Сатирикон / Пер. с лат. А. Гаврилова, Б. Ярхо, М. Гаспарова // Римская сатира / Пер. с лат. М., 1989.

Письма Марка Туллия Цицерона: В 3 т. / Пер. с лат. и комм. В. О. Горенштейна. М., 1994.

Письма Плиния Младшего / Пер. с лат. М. Е. Сергеенко, А. И. Доватура. М., 1982.

Плиний Старший. Естественная история: Кн. VII / Пер. с лат. и комм. А. А. Павлова // Адам и Ева. Альманах гендерной истории. 2009. № 17.

Плиний Старший. Естественная история: Кн. VIII / Пер. И. Ю. Шабаги // Труды кафедры древних языков. Вып. 2. Исторический факультет МГУ. М., 2009.

Плиний Старший. Естественная история: Кн. IX / Пер. с лат. Г. С. Литичевского // Архив истории науки и техники. Вып. 1. М., 1995.

Плиний Старший. Естественная история (Кн. XIV–XV) / Пер. с лат. и прим. М. Е. Сергеенко // Ученые земледельцы древней Италии. Л., 1970.

Плиний Старший. Естественная история: Кн. XVII–XVIII // Катон, Варрон, Колумелла, Плиний. О сельском хозяйстве. Катон. Земледелие / Пер. с лат. Рязань, 2009.

Плиний Старший. [Естественная история]. Естествознание. Об искусстве. Кн. XXXIII–XXXVII / Пер. с лат. Г. А. Тароняна. М., 1994.

Плутарх. Об Эроте / Пер. с др. — греч. Я. М. Боровского // Плутарх. Сочинения / Пер. с др. — греч. М., 1983.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В 2 т. / Пер. с др. — греч. С. П. Маркиша, С. И. Соболевского и др.; изд. подг.: С. С. Аверинцев, М. Л. Гаспаров, С. П. Маркиш. М., 1994.

Поздняя латинская поэзия / Пер. с лат. колл. авт. М., 1982.

Проперций. Элегии / Пер. с лат. Л. Е. Остроумова // Валерий Катулл. Альбий Тибулл. Секст Проперций / Пер. с лат. М., 1963.

Секст Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров / Пер. с лат. В. С. Соколова // Римские историки IV века / Пер. с лат. М., 1997.

Сенека, Луций Анней. Нравственные письма к Луцилию / Пер. с лат. С. А. Ошерова. М., 1977.

Сенека, Луций Анней. О благодеяниях / Пер. с лат. П. Краснова // Римские стоики: Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий. М., 1995.

Сенека, Луций Анней. Философские трактаты / Пер. с лат. Т. Ю. Бородай. СПб., 2000.

Сенека, Луций Анней. О милосердии / Пер. с лат. М. Браша, В. Дурова, Б. Ерогина и др. СПб., 2021.

Сервий. Комментарии к Энеиде (К книге I: фрагменты) / Пер. с лат. Н. А. Федорова // Вергилий. Энеида. М., 2001.

Стаций, Публий Папиний. Сильвы / Пер. с лат. Т. Л. Александровой. СПб., 2019.

Страбон. География / Пер. с др. — греч. Г. А. Стратановского. М., 1994.

Тацит. Анналы / Пер. с лат. А. С. Бобовича // Корнелий Тацит. Сочинения: В 2 т. Л., 1969. Т. 1: Анналы. Малые произведения.

Тацит. Диалог об ораторах / Пер. с лат. А. С. Бобовича // Корнелий Тацит. Сочинения: В 2 т. Л., 1969. Т. 1: Анналы. Малые произведения.

Тацит. История / Пер. с лат. Г. С. Кнабе // Корнелий Тацит. Сочинения: В 2 т. Л., 1969. Т. 2: История.

Тертуллиан. О зрелищах / Пер. с лат. Э. Г. Юнца // Тертуллиан. Избранные сочинения / Пер. с лат.; сост. и общ. ред. А. А. Столярова. М., 1994.

Тибулл. Элегии / Пер. с лат. Л. Е. Остроумова // Валерий Катулл. Альбий Тибулл. Секст Проперций / Пер. с лат. М., 1963.

Тит Ливий. История Рима от основания города: В 3 т. / Переводы под ред. М. Л. Гаспарова, Г. С. Кнабе, В. М. Смирина. Отв. ред. Е. С. Голубцова. М., 1989–1993.

Цезарь, Гай Юлий. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей / Пер. с лат. и комм. акад. М. М. Покровского. М., 1993.

Цезарь, Гай Юлий. Испанская война / Пер. с лат. и комм. Ю. Б. Циркина // Циркин Ю. Б. Античные и раннесредневековые источники по истории Испании. СПб., 2006.

Цицерон, Марк Туллий. Речи: В 2 т. / Изд. подг. В. О. Горенштейн, М. Е. Грабарь-Пассек; пер. с лат. В. О. Горенштейна. М., 1962.

Цицерон, Марк Туллий. Брут / Пер. с лат. И. П. Стрельниковой // Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве / Под ред. М. Л. Гаспарова. М., 1972.

Цицерон, Марк Туллий. Тускуланские беседы / Пер. с лат. М. Л. Гаспарова // Марк Туллий Цицерон. Избранные сочинения. М., 1975.

Ювенал. Сатиры / Пер. с лат. Д. Недовича и Ф. Петровского // Римская сатира / Пер. с лат. М., 1989.

Юстиниан. Дигесты / Пер. с лат. И. С. Перетерского // Памятники римского права. М., 1997.

Acronis et Porphyrionis commentarii in Q. Horatium Flaccum. Berolini, 1864. Vol. I–II.

Commentarii in Virgilium Serviani; sive commentarii in Virgilium, qui Mauro Servio Honorato tribuuntur. Gottingae, 1826. Vol. I–II.

Dio's roman history. London, 1955. Vol. III–V.

Marci Valerii Probi in Vergilii Bucolica et Georgica commentarius. Halis, 1848.

Pomponii Porphyrionis commentarii in Q. Horatium Flaccum. Lipsiae, 1874.

Pseudacronis scholia in Horatium vetustiora. Lipsiae, 1902–1904. Vol. I–II.

Quintus Horatius Flaccus. Opera / Ed. D. R. Shackleton Bailey. Berlin, 2008.

Servii Grammatici, qui feruntur in Vergilii carmina commentarii. Lipsiae, 1881–1887. Vol. I–III.

Исследования

Алексеев В. М. Римлянин Гораций и китаец Лу Цзи о поэтическом мастерстве // Алексеев В. М. Китайская литература. Избранные труды. М., 1978.

Альбрехт М. «Римские оды» Горация // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Альбрехт М. История римской литературы: В 3 т. М., 2004. Т. 2.

Базинер О. Ф. Древнеримские Секулярные игры (Ludi saeculares) и Секулярный гимн (Carmen saeculare) Горация // Журнал министерства народного просвещения. Ч. CCCXI.1897. Июнь.

Берне А. Брут: убийца-идеалист. М., 2004 (серия «ЖЗЛ»).

Благовещенский Н. М. Гораций и его время. СПб., 1864.

Бондаренко М. Е. Меценат. М., 2016 (серия «ЖЗЛ»).

Бондаренко М. Е. Вергилий. М., 2018 (серия «ЖЗЛ»).

Боровский Я. М. Intemptata nites: К истолкованию оды Горация I, 5 // Вестник древней истории. 1977. № 1.

Борухович В. Г. Гражданские эподы (VII, XVI) Горация и IV эклога Вергилия (К проблеме относительной хронологии) // Город и государство в античном мире: Проблемы исторического развития. Л., 1987.

Борухович В. Г. Квинт Гораций Флакк. Поэзия и время. Саратов, 1993.

Буассье Г. Римская религия от времен Августа до Антонинов. М., 1914.

Варнеке Б. В. История античного театра. Одесса, 2003.

Винничук Л. Люди, нравы и обычаи Древней Греции и Рима. М., 1988.

Вулих Н. В. Гораций // Чистякова Н. А., Вулих Н. В. История античной литературы. М., 1971.

Вулих Н. В. Эстетика и поэзия римского сада (век Августа) // Античная культура и современная наука. М., 1985.

Гаврилов А. К. Lanati pedes и позднее возмездие богов (Petr. Satyr. 44; Hor. Carm. III.2. 31 sq.) // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Гаврилов А. К. Чтение и покой у Горация // Древний мир и мы: Классическое наследие в Европе и России. СПб., 1997.

Гаспаров М. Л. Политический смысл литературных сатир Горация // Вестник древней истории. 1960. № 2.

Гаспаров М. Л. Композиция «Поэтики» Горация // Очерки истории римской литературной критики. М., 1963.

Гаспаров М. Л. Послание Горация к Августу (литературная полемика и политическая борьба) // Вестник древней истории. 1964. № 2.

Гаспаров М. Л. Две редакции «Поэтики» Горация // Вестник древней истории. 1965. № 4.

Гаспаров М. Л. Поэзия Горация // Квинт Гораций Флакк. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М., 1970.

Гаспаров М. Л. Топика и композиция гимнов Горация // Поэтика древнеримской литературы: Жанры и стиль. М., 1989.

Гиленсон Б. А. Гораций // Гиленсон Б. А. История античной литературы: Древний Рим. М., 2001.

Гимадеев И. Р. Опыт системного анализа римских кулинарных терминов в поэзии Горация: Автореферат кандидатской диссертации. М., 2018.

Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян. СПб., 1995.

Головня В. В. История античного театра. М., 1972.

Горончаровский В. А. Гладиаторы в бою: на арене и полях сражений. М., 2008.

Грабарь-Пассек М. Е. Гораций // История римской литературы. Т. 1. М., 1959.

Гревс И. М. Очерки из истории римского землевладения во времена Империи: Очерк 1. Римское землевладение в момент утверждения Империи по сочинениям Горация // Журнал министерства народного просвещения. Ч. CCXCVII. 1895. Январь.

Грошева А. В. Опыт лингвистического анализа текста: (Q. Horatii Flacci.Carm. I.31) // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Гуревич Д., Рапсат-Шарлье М.-Т. Повседневная жизнь женщины в Древнем Риме. М., 2006.

Гуревич М. Б. Мысли о смерти и бессмертии в одах Горация // Гермес. 1915. № 1.

Детто В. А. Гораций и его время. Вильна, 1888.

Дилите Д. Гораций // Дилите Д. Античная литература. М., 2003.

Дуров В. С. Гораций о характере примеров в «Сатирах» и «Посланиях» // Вестник Ленинградского гос. университета. 1979. № 2. Сер. 2. Вып. 1.

Дуров В. С. Жанр сатиры в римской литературе. Л., 1987.

Дуров В. С. Гораций: поэт и человек: (К вопросу о поэтической лексике) // Вестник Санкт-Петербургского гос. университета. 1992. Сер. 2. Вып. 4.

Дуров В. С. Две «гастрономические» сатиры Горация (Hor. Sat. II.2 et 4) // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Дуров В. С. Поэт золотой середины. Жизнь и творчество Горация // Квинт Гораций Флакк. Собрание сочинений. СПб., 1993.

Дуров В. С. Агонистика в творчестве Горация // Philologia classica. Вып. 5. MNHMHΣ XAPIN. СПб., 1997.

Дуров В. С. Римская поэзия эпохи Августа. СПб., 1997.

Дуров В. С. История римской литературы. СПб., 2000.

Дуров В. С. Mors в поэзии римских лириков // Индоевропейское языкознание и классическая филология: XI чтения памяти И. М. Тронского. СПб., 2007.

Дуров В. С. Hor. Carm. 3. 30 (попытка истолкования) // Индоевропейское языкознание и классическая филология: XIII чтения памяти И. М. Тронского. СПб., 2009.

Дуров В. С. Мир детства в поэзии Горация // Мнемон. 2013. Вып. 12.

Дуров В. С. Гастрономический опыт Горация // Мнемон. 2014. Вып. 14.

Дуров В. С. Историческая память Горация // Philologia classica. Вып. 9. СПб., 2014.

Дуров В. С. Незнакомый Гораций. Мир повседневности римского поэта эпохи Августа. СПб., 2017.

Егоров А. Б. Рим на грани эпох: Проблемы рождения и формирования принципата. Л., 1985.

Егоров А. Б. Юлий Цезарь: Политическая биография. СПб., 2014.

Егорова С. К. О происхождении чтения saevos leones в XVI эподе Горация // Philologia classica. Вып. 7. TRADITA NON EXPLORATA. СПб., 2007.

Егорова С. К. «Эподы» Горация и традиция составления стихотворного сборника // Philologia classica. Вып. 9. СПб., 2014.

Зайцев А. И. Гораций о начале греческой поэзии // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Зелинский Ф. Ф. Заметки к Горацию // Филологическое обозрение. 1895. Т. 8.

Зенгер Г. Э. Критический комментарий к некоторым спорным текстам Горация. Варшава, 1886.

Зенгер Г. Э. Заметки к латинским текстам // Филологическое обозрение. 1894. Т. 7.

Зенгер Г. Э. К Горацию // Филологическое обозрение. 1895. Т. 8.

Зенгер Г. Э. К Порфириону // Филологическое обозрение. 1895. Т. 9.

Зенгер Г. Э. К Горацию // Филологическое обозрение. 1896. Т. 11.

Зенгер Г. Э. Заметки к Горацию и Проперцию // Филологическое обозрение. 1898. Т. 14.

История римской литературы / Под общ. ред. проф. Н. Ф. Дератани. М., 1954.

История римской литературы: В 2 т. / Под ред. С. И. Соболевского, М. Е. Грабарь-Пассек, Ф. А. Петровского. М., 1959. Т. I.

Каплинский В. Я. «Поэтика» Горация. Спорные вопросы интерпретации формы и содержания. Саратов, 1920.

Каплинский В. Я. Квинт Гораций Флакк // Квинт Гораций Флакк. Полное собрание сочинений / Пер. под ред. и с прим. Ф. А. Петровского. М.; Л., 1936.

Каркопино Ж. Повседневная жизнь Древнего Рима. Апогей империи. М., 2008.

Керасиди Н. Х. Эпикедий Горация «К Вергилию на смерть Квинтилия Вара»: (Своеобразие утешительных мотивов) // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Кнабе Г. С. Историческое пространство и историческое время в культуре Древнего Рима // Культура Древнего Рима: В 2 т. М., 1985. Т. 1.

Кнабе Г. С. Древний Рим — история и повседневность. Очерки. М., 1986.

Корыхалова Т. П. Колористические традиции в римской поэзии (на материале од Горация) // Philologia classica. Вып. 2. Традиции и новаторство в античной литературе. Л., 1982.

Коуэл Ф. Древний Рим: Быт, религия, культура. М., 2006.

Кузищин В. И. Очерки по истории земледелия Италии. II в. до н. э. — I в. н. э. М., 1966.

Кузищин В. И. Римское рабовладельческое поместье. II в. до н. э. — I в. н. э. М., 1973.

Кузищин В. И. Античное классическое рабство как экономическая система. М., 1990.

Кузищин В. И. Исследования в области экономической истории античности. СПб., 2011.

Кулаковский Ю. А. История римской литературы от начала Республики до начала Империи в конспективном изложении. Киев, 2005.

Купич С. М. Вопрос о личности и творчестве Горация // Известия Историко-филологического института князя Безбородко в Нежине. 1916. Т. XXXI.

Лосев А. Ф. Гораций // Лосев А. Ф. История античной эстетики: Ранний эллинизм. М., 2000.

Максимова М. И. Античные архитектурные сады Италии // Советская археология. 1941. Вып. 7.

Маляренко М. Н. Следы платонова «Федра» в произведениях Горация // Serta Borysthenica. Сборник в честь Ю. А. Кулаковского. Киев, 1911.

Малеин А. И. Гораций // Малеин А. И. «Золотой век» римской литературы: (эпоха Августа). Пг., 1923.

Мартин Т. Гораций. СПб., 1876.

Махлаюк А. В, Негин А. Е. Повседневная жизнь римской армии в эпоху Империи. СПб., 2021.

Машевский А. Г. «Золотая середина» Горация и принцип дополнительности // Нева. 2014. № 3.

Машкин Н. А. Принципат Августа: Происхождение и социальная сущность. М.; Л., 1949.

Меес А. Заметка к 1-й оде 1-й книги Горация (ст. 29–36) // Журнал министерства народного просвещения. Ч. CCII. 1879. Март.

Меес А. Заметка к оде Горация (Lib. II, Carm. VII, v. 9–14) // Журнал министерства народного просвещения. Ч. CCV. 1879. Октябрь.

Межерицкий Я. Ю. Поэзия и политика времени становления принципата // Nostos. Афины, 2001.

Мелихов В. А. Как воспевал Гораций божественность Октавиана Августа // Гермес. 1913. № 20.

Миллер Л. Жизнь и сочинения Горация // Журнал министерства народного просвещения. Ч. CCVIII. 1880. Март.

Модестов В. И. Лекции по истории римской литературы. СПб., 1888.

Мокробородова Л. С. Луцилий в оценке Горация: (К проблеме преемственности) // Philologia classica. Вып. 2. Традиции и новаторство в античной литературе. Л., 1982.

Мокробородова Л. С. Sapere как важнейший принцип учения Горация о поэзии // Вестник Ленинградского гос. университета. 1983. № 8. Сер. 2. Вып. 2.

Мокробородова Л. С. Operis Lex у Горация // Philologia classica. Вып. 3. Язык и стиль памятников античной литературы. Л., 1987.

Мокробородова Л. С. Стиль sermo в «Посланиях» Горация // Вестник Ленинградского гос. университета. 1987. Сер. 2. Вып. 3.

Мокробородова Л. С. Dictae per carmina sortes: (Гораций о взаимосвязи нравственного и художественного в поэзии) // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Морева-Вулих Н. В. Римский классицизм: творчество Вергилия, лирика Горация. СПб., 2000.

Нагуевский Д. И. История римской литературы: В 2 т. Казань, 1915. Т. 2. Век Августа.

Напп Р. Скрытая жизнь Древнего Рима. Рабы и гладиаторы, преступники и проститутки, плебеи и легионеры… Жители Вечного города, о которых забыла история. М., 2017.

Неродо Ж.-П. Август. М., 2003 (серия «ЖЗЛ»).

Нетушил И. В. К Горацию // Филологическое обозрение. 1894. Т. 6.

Нетушил И. В. Еще к Горацию III.30. 1–2 // Филологическое обозрение. 1895. Т. 8.

Нетушил И. В. Экзегетическая заметка к Горацию // Филологическое обозрение. 1897. Т. 13.

Нетушил И. В. Тема и план горациевой Ars poetica // Журнал министерства народного просвещения. Ч. CCCXXXVI. 1901. Июль — Август.

Нетушил И. В. Критико-экзегетические замечания к «Поэтике» Горация // Журнал министерства народного просвещения. Ч. CCCXXXXV–CCCXXXXVI. 1903. Февраль — Март — Апрель.

Нетушил И. В. Хронологические данные в «Поэтике» Горация. Харьков, 1908.

Нетушил И. В. К литературным посланиям Горация // Гермес. 1909. № 9–12; 1910. № 1.

Откупщиков Ю. В. Aquil(o) impotens у Горация // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Петровский Ф. А. Латинские эпиграфические стихотворения. М., 1962.

Покровский М. М. Гораций // Покровский М. М. История римской литературы. М.; Л., 1942.

Полонская К. П. Гораций // История римской литературы / Под общ. ред. проф. Н. Ф. Дератани. М., 1954.

Полонская К. П. Гораций // Полонская К. П. Римские поэты эпохи принципата Августа. М., 1963.

Полонская К. П. Римская элегия // Полонская К. П. Римские поэты эпохи принципата Августа. М., 1963.

Поплавская Л. Б. Архилох и Гораций // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Преображенский П. Ф. Поэт золотой середины // Преображенский П. Ф. В мире античных идей и образов. М., 1965.

Робер Ж.-Н. Рождение роскоши: Древний Рим в погоне за модой. М., 2004.

Робер Ж.-Н. Повседневная жизнь Древнего Рима через призму наслаждений. М., 2006.

Савельева Л. И. Жанр комедии в эстетике Горация // Ученые записки Казанского гос. университета. Т. 117. Кн. 9. 1957. Общеуниверситетский сборник. Вып. 1.

Семенов А. Ф. К Горацию (Carm. I.14) // Филологическое обозрение. 1901. Т. 20.

Сергеев Д. Д. Представления о государстве и государственной власти римских писателей эпохи Августа // Античный мир. Проблемы истории и культуры. СПб., 1998.

Сергеенко М. Е. Очерки по сельскому хозяйству древней Италии. М.; Л., 1958.

Сергеенко М. Е. Простые люди древней Италии. М.; Л., 1964.

Сергеенко М. Е. Ремесленники Древнего Рима. Очерки. Л., 1968.

Сергеенко М. Е. «Георгики» Вергилия как трактат по сельскому хозяйству // Вестник древней истории. 1974. № 3.

Сергеенко М. Е. Жизнь Древнего Рима. Изд. 2-е. СПб., 2000.

Сергеенко М. Е. Помпеи. Изд. 2-е. СПб., 2004.

Скибина С. Н. Жанр инвективы в творчестве Горация и его рецепция Г. Р. Державиным // Вестник Оренбургского гос. университета. 2011. № 11.

Сонкина Г. А. Римское общество в сатирах Горация // Ученые записки Московского гос. педагогического института. Т. 72. 1953. Кафедра классической филологии. Вып. 3.

Сонни А. И. Заметка к Горацию // Филологическое обозрение. 1897. Т. 13.

Степанов В. Г. Влияние поэтики Лукреция на Горация (Hor. Sat. I.1) // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Стрельникова И. П. Некоторые особенности композиции диатрибических сатир Горация // Поэтика древнеримской литературы: Жанры и стиль. М., 1989.

Стрельникова И. П. Топика пира в римской сатире // Поэтика древнеримской литературы: Жанры и стиль. М., 1989.

Тронский И. М. Гораций // Тронский И. М. История античной литературы. М., 1988.

Турцевич И. Г. К Ars poetica Горация // Известия Историко-филологического института князя Безбородко в Нежине. 1907. Т. XXIII.

Утченко С. Л. Юлий Цезарь. М., 1976.

Федорова Е. В. Императорский Рим в лицах. М., 1979.

Федорова Е. В., Лесницкая М. М. Неаполь и его окрестности: века, люди, искусство. М., 2005.

Ферреро Г. Величие и падение Рима: В 2 кн. СПб., 1997–1998.

Холодняк И. И. Еще раз regalique situ pyramidum altius (Hor. Od. III.30. 2) // Журнал министерства народного просвещения. Ч. CCCXXXX. 1902. Апрель.

Цветков П. И. Мысли Горация о поэзии и условиях совершенства поэтических произведений в «Послании к Пизонам» // Прибавления к творениям св. Отцов. М., 1886. Ч. 37. Кн. 1.

Циркин Ю. Б. Меценат // Циркин Ю. Б. В тени трона. Соратники римских императоров. М., 2018.

Цисык А. З. Истоки и пути становления самосознания и самоопределения у Горация: (К постановке проблемы) // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Цисык А. З. Семантика и метафорика вина в «Одах» Горация // Studia philologica. Минск, 2002. Вып. 5.

Цисык А. З. Гораций о здоровом образе жизни // Актуальные проблемы современной науки и образования. Ульяновск, 2010.

Чеканова Н. В. Римская диктатура последнего века Республики. СПб., 2005.

Чернышов Ю. Г. Социально-утопические идеи и миф о «золотом веке» в Древнем Риме. Ч. 1–2. Новосибирск, 1994.

Черняк А. Б. Хитрый квинквевир (Hor. Sat. II.5. 55–57) // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Чистяков Г. П. О философских взглядах Горация // Чистяков Г. П. Труды по античной истории. М.; СПб., 2016.

Чистякова Н. А. Эллинистическая поэзия: Литература, традиции и фольклор. Л., 1988.

Чистякова Н. А. Гораций, поэт двух культур и двух эпох // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Чистякова Н. А. Эволюция мотива брошенного щита (от Архилоха до Горация) // Philologia classica. Вып. 4. HORATIANA. СПб., 1992.

Чредин Б. В. Политические воззрения Горация // Сборник Ярославского государственного университета. Вып. 1. 1918–1919 гг. Ярославль, 1920.

Шебор О. А. К Горацию // СТЕФАНОС. Сборник статей в честь Ф. Ф. Соколова. СПб., 1895.

Шебор О. А. Заметки к Горацию // Журнал министерства народного просвещения. Новая серия. Ч. LI. 1914. Май.

Шифман И. Ш. Цезарь Август. Л., 1990.

Штаерман Е. М. Расцвет рабовладельческих отношений в Римской республике. М., 1964.

Штаерман Е. М. История крестьянства в Древнем Риме. М., 1996.

Эмихен Г. Греческий и римский театр. М., 1894.

Этьен Робер. Юлий Цезарь. М., 2003 (серия «ЖЗЛ»).

Ярхо В. Н., Полонская К. П. Античная лирика. М., 1967.

A Companion to Horace / Ed. by D. Gregson. Oxford, 2010.

Andre J.-M. Mécène. Essai de biographie spirituelle. Paris, 1967.

Bowditch P. L. Horace and the Gift Economy of Patronage. Berkeley; Los Angeles; London, 2001.

Bowe P. Gardens of the Roman World. Los Angeles, 2004.

Diehl E. Die Vitae Vergilianae und ihre antiken Quellen. Bonn, 1911.

Fraenkel E. Horace. Oxford, 1957.

Frandsen P. S. C. Cilnius Maecenas. Altona, 1843.

Frank T. Vergil: A Biography. New York, 1922.

Grant M. Roman Cookery. London, 2015.

Harder Fr. Uber die fragmente des Maecenas. Berlin, 1889.

Holzberg N. Horaz: Dichter und Werk. München, 2009.

Horace's Epodes: Context, Intertexts and Reception / Ed. by P. Bather and C. Stocks. Oxford, 2016.

Johnson T. S. A Symposion of Praise. Horace Returns to Lyric in Odes IV. Madison, 2004.

Kilpatrick R. S. The Poetry of Friendship: Horace, Epistles I. Edmonton, 1986.

Kilpatrick R. S. The Poetry of Criticism: Horace, Epistles II and Ars Poetica. Edmonton, 1990.

Korsch T. Horatiana // Филологическое обозрение. 1891. Т. 1; 1893. Т. 5.

Leach E. W. The Social Life of Painting in Ancient Rome and on the Bay of Naples. Cambridge, 2004.

Levi P. Virgil: A Life. London; New York, 2012.

Lion A. Maecenatiana, sive de C. Cilnii Maecenatis, vita et moribus. Gottingae, 1824.

McCarter S. Horace between Freedom and Slavery: The First Book of Epistles. Madison, 2015.

McNeill R. L. B. Horace: Image, Identity and Audience. Baltimore, 2001.

Milman H. H. Life of Quintus Horatius Flaccus. London, 1854.

Nettleship H. Vergil. New York, 1880.

Oliensis E. S. Horace and the Rhetoric of Authority. Cambridge, 1998.

Pascal C. La critica dei poeti romani in Orazio. Catania, 1919.

Pӧschl V. Horazische Lyrik. Heidelberg, 1991.

Putnam M. C. J. Horace's Carmen Saeculare: Ritual Magic and the Poet's Art. New Haven, 2000.

Richer M. The life of Maecenas. London, 1748.

The Cambridge Companion to Horace / Ed. by S. Harrison. Cambridge, 2007.

Traditions and Contexts in the Poetry of Horace / Ed. by T. Woodman and D. Feeney. Cambridge, 2002.

Wilkinson L. P. Horace and his Lyric Poetry. Cambridge, 1968.

Zarmakoupi M. Designing for Luxury on the Bay of Naples. Villas and Landscapes (100 BCE—79 CE). Oxford, 2014.

Ziolkowski J. M., Putnam M. C. J. The Virgilian Tradition: The First Fifteen Hundred Years. New Heaven; London, 2008.

Над книгой работали

16+

Редактор В. В. Эрлихман

Художественный редактор Е. В. Кошелева

Технический редактор М. П. Качурина

Корректор Л. Г. Ерастова

Издательство АО «Молодая гвардия»

http://gvardiya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания

1

Гораций. Сатиры. I.9. 31–34; См. также: Гораций. Оды. III.4. Здесь и далее даются ссылки на произведения античных авторов. Римская цифра обозначает номер книги (или песни, если это поэма), первая арабская цифра — номер главы внутри книги (или номер стихотворения в книге, или номер строчки в поэме), вторая арабская цифра (если она имеется) — номер строчки в стихотворении (или номер параграфа внутри главы). Цитируются античные авторы по публикациям, указанным в «Источниках» (см. «Библиография»), за исключением особо оговоренных случаев. Ссылки на произведения Горация в основном даются по следующему изданию: Quintus Horatius Flaccus. Opera / Ed. D. R. Shackleton Bailey. Berlin, 2008. Цитируются стихотворения поэта по: Квинт Гораций Флакк. Оды. Эподы. Сатиры. Послания / Пер. с лат. под ред. М. Л. Гаспарова. М., 1970.

2

Светоний. Гораций. 1; 8; Гораций. Оды. III.21. 1–2; III.4. 9–10; IV.9. 2; Сатиры. II.1. 34; Эподы. 13. 6; Послания. I.20. 27–28; См. также об Ауфиде: Гораций. Оды. III.30. 10–12; IV.14. 25–28; Сатиры. I.1. 58.

3

Сервий. Комментарии к Энеиде. XI.246.

4

Гораций. Сатиры. II.1. 34–39. О Венузии см.: Дионисий Галикарнасский. Римские древности. XVII/XVIII.5. 1–2 (16–17); Веллей Патеркул. I.14. 6.

5

Тит Ливий. XXVII.10. 7; XXXI.49. 6; Аппиан. Война с Ганнибалом. VIII.50.

6

Аппиан. Гражданские войны. I.39; 42; 52.

7

Страбон. V.4. 11; VI.1. 3; Гораций. Сатиры. I.6. 73.

8

Гораций. Сатиры. I.6. 6; 21; 45–46; 71; 91; Послания. I.20. 20; Оды. II.20. 5; III.30. 12.

9

Светоний. Гораций. 1.

10

Гораций. Сатиры. I.6. 8.

11

Цит. по: Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян. СПб., 1995. С. 330–331.

12

Гораций. Оды. III.4. 10. Надо заметить, что в некоторых рукописях произведений Горация в этом месте читается limen Apuliae вместо limina Pulliae.

13

Гораций. Наука поэзии. 340; Послания. II.2. 208–209; Оды. III.4. 9.

14

Тибулл. Элегии. I.3. 83–86.

15

Ср.: Гораций. Оды. III.6. 37–42.

16

Гораций. Наука поэзии. 158–160.

17

Гораций. Сатиры. II.3. 258–259.

18

Гораций. Оды. III.24. 56–58; Сатиры. II.3. 171–172; 247–252; 275; Послания. I.1. 59–64.

19

См. например: Вергилий. Энеида. VII.378–383; Сенека. О стойкости мудреца. 12; Петроний. Сатирикон. 46.

20

Гораций. Оды. III.4. 9–20.

21

Гораций. Сатиры. II.3. 53; Наука поэзии. 456.

22

Гораций. Послания. I.16. 64.

23

Гораций. Сатиры. I.3. 133–135.

24

Персий. Сатиры. I.58–60.

25

Марциал. XIV.223.

26

Квинтилиан. I.1. 24–25.

27

Гораций. Наука поэзии. 325–330.

28

Марциал. X. 62. 8–11; XIV.80; Ювенал. I.15.

29

Марциал. IX. 68.

30

Ювенал. VII.215–243.

31

Сенека. Утешение к матери Гельвии. 6.

32

Ювенал. III.243–259.

33

Ср.: Гораций. Оды. III.29. 12; Послания. I.17. 7–8.

34

Вергилий. Смесь. XIII.23–26; Марциал. IV.64. 20–24; Ювенал. III.234–238.

35

Марциал. XII.57.

36

Ювенал. III.268–308.

37

Гораций. Сатиры. II.6. 16–19; Послания. I.7. 5–9.

38

Гораций. Сатиры. I.6. 72–80; См. также: Гораций. Послания. II.2. 41; II.1. 69–71; I.1. 56.

39

Гораций. Послания. II.1. 69–71.

40

Светоний. О грамматиках и риторах. 9.

41

Гораций. Послания. II.1. 69–75.

42

Подробнее см.: Дуров В. С. Незнакомый Гораций. СПб., 2017. С. 114–135 (с многочисленными ссылками).

43

Гораций. Послания. I.2. 1–4; 35; I.7. 11–12; I.18. 96; I.19. 39; 41–43; Сатиры. II.3. 11–12.

44

Гораций. Сатиры. I.6. 81–90.

45

Гораций. Сатиры. I.4. 105–129; См. также: Гораций. Сатиры. I.6. 65–70.

46

Страбон. V.3. 7.

47

Витрувий. II.8. 17. Перевод Ф. А. Петровского.

48

Марциал. IX. 92. 3.

49

Ювенал. III.190–196.

50

Ювенал. III.197–202.

51

Марциал. IX. 18.

52

Ювенал. III.270–277.

53

Ювенал. III.166; 224–225.

54

Ювенал. III.203–207; Марциал. XI.56. 3–8; XII.32.

55

Светоний. Гораций. 1; Гораций. Сатиры. I.6. 86.

56

Гораций. Послания. II.2. 41–45.

57

Гораций. Послания. II.2. 81–82.

58

Плутарх. Брут. 24.

59

Цицерон. Письма. К близким. XVI.21. 3–5; Ср.: Цицерон. Письма. К Аттику. XII.32. 2.

60

Гораций. Сатиры. I.10. 31–35.

61

Саллюстий. О заговоре Катилины. 5. 1–7.

62

Саллюстий. О заговоре Катилины. 18–19; Ср.: Светоний. Божественный Юлий. 9; Дион Кассий. XXXVI.44.

63

Саллюстий. О заговоре Катилины. 17; 21–24; Ср.: Аппиан. Гражданские войны. II.2; Плутарх. Цицерон. 10–11.

64

Саллюстий. О заговоре Катилины. 24–26; Ср.: Аппиан. Гражданские войны. II.2; Плутарх. Цицерон. 14.

65

Саллюстий. О заговоре Катилины. 27–60; См. также: Плутарх. Цицерон. 15–22; Аппиан. Гражданские войны. II.2–7; Светоний. Божественный Юлий. 14; Веллей Патеркул. II.34. 3–4; 35; Флор. II.4. 1; Дион Кассий. XXXVII.29–40.

66

Саллюстий. О заговоре Катилины. 61.

67

Плутарх. Помпей. 30–43; Подробнее см.: Аппиан. Митридатовы войны. 97–115.

68

Аппиан. Митридатовы войны. 116–117; Плутарх. Помпей. 43–45; Дион Кассий. XXXVII.20–21; Веллей Патеркул. II.40. 3–4.

69

Поплавский В. С. Культура триумфа и триумфальные арки Древнего Рима. М., 2000. С. 46–56.

70

Плутарх. Помпей. 45; Ср.: Аппиан. Митридатовы войны. 116–117.

71

Аппиан. Гражданские войны. II.8–9; Плутарх. Помпей. 47; Цезарь. 13; Красс. 14; Светоний. Божественный Юлий. 18; Дион Кассий. XXXVII.54–57; Веллей Патеркул. II.44. 1–2.

72

Плутарх. Цезарь. 14; См. также: Аппиан. Гражданские войны. II.10–11; Плутарх. Помпей. 47–48; Светоний. Божественный Юлий. 19–20; Дион Кассий. XXXVIII.4–5.

73

Плутарх. Помпей. 48; Ср.: Светоний. Божественный Юлий. 20. 1; Дион Кассий. XXXVIII.6.

74

Аппиан. Гражданские войны. II.10–14; Плутарх. Помпей. 47–48; Цезарь. 14; Катон (Младший). 32–33; Светоний. Божественный Юлий. 20–22; Дион Кассий. XXXVIII.8; Веллей Патеркул. II.44. 3–5.

75

Аппиан. Гражданские войны. II.14–16; Плутарх. Помпей. 48; Цезарь. 14; Цицерон. 30–33; Дион Кассий. XXXVIII.12–17; Веллей Патеркул. II.45. 1–3.

76

Плутарх. Помпей. 48; См. также: Плутарх. Помпей. 49.

77

Плутарх. Цезарь. 18–20; Подробнее см.: Цезарь. Галльская война. I–III.

78

Плутарх. Помпей. 51–52; Цезарь. 21; Красс. 15; Аппиан. Гражданские войны. II.17–18; Светоний. Божественный Юлий. 24. 1; Ср.: Дион Кассий. XXXIX. 33; См. также: Плутарх. Катон (Младший). 41–43.

79

Плутарх. Цезарь. 22–24; Подробнее см.: Цезарь. Галльская война. IV–VI.

80

Плутарх. Красс. 17–18; Дион Кассий. XL. 12–13.

81

Плутарх. Красс. 19.

82

Плутарх. Красс. 20–22; Ср.: Дион Кассий. XL. 18–19; 20–21.

83

Плутарх. Красс. 24; См. также: Плутарх. Красс. 23.

84

Плутарх. Красс. 24; См. также: Плутарх. Красс. 25.

85

Плутарх. Красс. 24; См. также: Плутарх. Красс. 25–26.

86

Плутарх. Красс. 27–31; См. также: Дион Кассий. XL. 21–27; Веллей Патеркул. II.46. 4–5.

87

Плутарх. Красс. 33.

88

Гораций. Оды. III.6. 9–12.

89

Плутарх. Помпей. 53; Цезарь. 23; Аппиан. Гражданские войны. II.19; Светоний. Божественный Юлий. 26; Дион Кассий. XXXIX. 64; Веллей Патеркул. II.47. 2.

90

Плутарх. Цезарь. 27; См. также: Плутарх. Цезарь. 25–26; Цезарь. Галльская война. VII.

91

Цезарь. Галльская война. VIII.1–48.

92

Плутарх. Помпей. 53; Аппиан. Гражданские войны. II.19–20.

93

Плутарх. Помпей. 54–55; Цезарь. 28; Аппиан. Гражданские войны. II.21–24; Светоний. Божественный Юлий. 26. 1; Дион Кассий. XL. 44; 48–49; 50; 52; 56.

94

Аппиан. Гражданские войны. II.23.

95

Дион Кассий. XXXIX. 33; XLIV.43.

96

Аппиан. Гражданские войны. II.25–26; 27–32; Плутарх. Помпей. 58–59; Цезарь. 29–31; Светоний. Божественный Юлий. 28–30; Дион Кассий. XL. 51; 60; 62–64.

97

Аппиан. Гражданские войны. II.34–35; Плутарх. Помпей. 60; Светоний. Божественный Юлий. 31–32; Ср.: Цезарь. Гражданская война. I.7–8.

98

Плутарх. Цезарь. 32; Ср.: Плутарх. Помпей. 60.

99

Плутарх. Цезарь. 33–35; Помпей. 60–62; Аппиан. Гражданские войны. II.35–38; 40; Дион Кассий. XLI.4–6; 10–12; Подробнее см.: Цезарь. Гражданская война. I.11–29.

100

Плутарх. Цезарь. 35; Ср.: Плутарх. Помпей. 62; Аппиан. Гражданские войны. II.41.

101

Аппиан. Гражданские войны. II.40–43; 44–46; Плутарх. Цезарь. 36; Помпей. 63; 65; Подробнее см.: Цезарь. Гражданская война. I.30–87; II.1–44.

102

Аппиан. Гражданские войны. II.48; 54–62; Плутарх. Цезарь. 37–39; Помпей. 65; Подробнее см.: Цезарь. Гражданская война. III.1–72.

103

Плутарх. Помпей. 66–68; Цезарь. 40–41; Аппиан. Гражданские войны. II.64–67; Подробнее см.: Цезарь. Гражданская война. III.73–87.

104

О битве при Фарсале подробнее см.: Цезарь. Гражданская война. III.88–99; Плутарх. Помпей. 68–72; Цезарь. 42–46; Аппиан. Гражданские войны. II.68–82; Дион Кассий. XLI.55–62; Флор. II.4. 2.

105

Плутарх. Цезарь. 45; Ср.: Аппиан. Гражданские войны. II.81.

106

Плутарх. Помпей. 73–80; Аппиан. Гражданские войны. II.83–86; Дион Кассий. XLII.2–5; Подробнее см.: Цезарь. Гражданская война. III.102–104.

107

Плутарх. Помпей. 79–80.

108

Дион Кассий. XLII.8. Здесь и далее XLII книга Диона Кассия дана переводе Е. В. Федоровой.

109

Дион Кассий. XLII.8. Здесь и далее XLII книга Диона Кассия дана переводе Е. В. Федоровой. XLII.35–36.

110

Плутарх. Цезарь. 48–49; Аппиан. Гражданские войны. II.89–90; Ср.: Дион Кассий. XLII.36–43; Подробнее об Александрийской войне см.: Цезарь. Гражданская война. III.106–112; Александрийская война. 1–33.

111

Дион Кассий. XLII.44.

112

Дион Кассий. XLII.47–48.

113

Плутарх. Цезарь. 50; Аппиан. Гражданские войны. II.91; Подробнее о войне с Фарнаком см.: Цезарь. Александрийская война. 34–41; 65–78.

114

Дион Кассий. XLII.55. См. также: Аппиан. Гражданские войны. II.92–94; Плутарх. Цезарь. 51; Светоний. Божественный Юлий. 70; Дион Кассий. XLII.50–54.

115

Плутарх. Цезарь. 52–53; Аппиан. Гражданские войны. II.95–100; Дион Кассий. XLII.58; XLIII.2–13; Подробнее см.: Цезарь. Африканская война. 1–97.

116

Аппиан. Гражданские войны. II.101–102; Светоний. Божественный Юлий. 37–39; Плутарх. Цезарь. 55; Дион Кассий. XLIII.19.

117

Аппиан. Гражданские войны. II.103–105; Плутарх. Цезарь. 56; Флор. II.13; Дион Кассий. XLIII.28–42; Подробнее см.: Цезарь. Испанская война. 1–42.

118

Аппиан. Гражданские войны. II.104.

119

Аппиан. Гражданские войны. II.106; Дион Кассий. XLIV.8; Плутарх. Цезарь. 57.

120

Плутарх. Цезарь. 60–61; Аппиан. Гражданские войны. II.106–110; Светоний. Божественный Юлий. 76. 1; 79. 1–2; Дион Кассий. XLIII.43–44; XLIV.4–7; 9–11.

121

Аппиан. Гражданские войны. II.110; См. также: Плутарх. Цезарь. 60; Светоний. Божественный Юлий. 79. 3.

122

Плутарх. Брут. 8–12; Цезарь. 62; Аппиан. Гражданские войны. II.111–114; Светоний. Божественный Юлий. 80. 4; Дион Кассий. XLIV.12–14.

123

Плутарх. Цезарь. 63; См. также: Плутарх. Цезарь. 64–65; Брут. 14–16; Аппиан. Гражданские войны. II.115–116; 149; Светоний. Божественный Юлий. 81; Дион Кассий. XLIV.15–18.

124

Плутарх. Цезарь. 66; См. также: Плутарх. Брут. 17; Аппиан. Гражданские войны. II.117; Светоний. Божественный Юлий. 81–82; Дион Кассий. XLIV.19–20.

125

Плутарх. Цезарь. 67; Брут. 18; Аппиан. Гражданские войны. II.119–120; 121–123; Дион Кассий. XLIV.20–21.

126

Аппиан. Гражданские войны. II.118; 124; Дион Кассий. XLIV.22.

127

Аппиан. Гражданские войны. II.126–129; 130–135; Плутарх. Антоний. 14; Цицерон. 42; Брут. 19; Дион Кассий. XLIV.22–34.

128

Светоний. Божественный Юлий. 83; Аппиан. Гражданские войны. II.135–136; 143; Плутарх. Цезарь. 68; Брут. 20; Дион Кассий. XLIV.35.

129

Светоний. Божественный Юлий. 84. 2–4; См. также: Плутарх. Цезарь. 68; Брут. 20; Антоний. 14; Аппиан. Гражданские войны. II.143–148; Дион Кассий. XLIV.35–50.

130

Плутарх. Цезарь. 68; Брут. 20; Аппиан. Гражданские войны. II.147; Светоний. Божественный Юлий. 85; Дион Кассий. XLIV.50.

131

Аппиан. Гражданские войны. III.2; Ср.: Плутарх. Брут. 19.

132

Аппиан. Гражданские войны. II.125; III.5; 17; Плутарх. Антоний. 15; Дион Кассий. XLIV.53.

133

Аппиан. Гражданские войны. III.4–5; Ср.: Плутарх. Брут. 19.

134

Светоний. Божественный Август. 3. 1–2; 4. 1; 8. 2; Дион Кассий. XLV.1; Веллей Патеркул. II.59. 2–3.

135

Светоний. Божественный Август. 5; 8. 1; Веллей Патеркул. II.59. 3.

136

Светоний. Божественный Август. 8. 2; Аппиан. Гражданские войны. II.110; III.9; Дион Кассий. XLV.3.

137

Аппиан. Гражданские войны. III.9–11; Дион Кассий. XLV.3.

138

Аппиан. Гражданские войны. III.10–11; Светоний. Божественный Август. 8. 2.

139

Светоний. Божественный Август. 94. 12.

140

Цицерон. Письма. К Аттику. XIV.12. 2; XIV.10. 3; XIV.11. 2; Ср.: Плутарх. Цицерон. 44.

141

Плутарх. Цицерон. 45.

142

Аппиан. Гражданские войны. III.12–14; Дион Кассий. XLV.5.

143

Аппиан. Гражданские войны. III.14–20; Плутарх. Антоний. 16; Дион Кассий. XLV.5.

144

Аппиан. Гражданские войны. III.21–23.

145

Дион Кассий. XLV.5–6; Светоний. Божественный Август. 68.

146

Аппиан. Гражданские войны. III.27–39; Плутарх. Антоний. 16; Светоний. Божественный Август. 10. 2; Дион Кассий. XLV.6–8.

147

Аппиан. Гражданские войны. III.7–8; IV.57; Дион Кассий. XLVII.21. 1.

148

См. например: Плутарх. Цицерон. 43.

149

Аппиан. Гражданские войны. III.40; 43; Плутарх. Антоний. 16; Дион Кассий. XLV.12.

150

Аппиан. Гражданские войны. III.40; 43–44; Дион Кассий. XLV.12–13.

151

Цицерон. Письма. К Аттику. XVI.8. 2; XVI.9; XVI.11. 6; Аппиан. Гражданские войны. III.42.

152

Аппиан. Гражданские войны. III.41–42; 45–46; Дион Кассий. XLV.12–13.

153

Аппиан. Гражданские войны. III.46; 49.

154

Аппиан. Гражданские войны. III.50–51; 61; Плутарх. Цицерон. 45; Антоний. 17; Дион Кассий. XLVI.29.

155

Аппиан. Гражданские войны. III.51; 61–65; Плутарх. Антоний. 17.

156

Аппиан. Гражданские войны. III.67–72; Дион Кассий. XLVI.37–39.

157

Аппиан. Гражданские войны. III.73–74; 80; 86; Плутарх. Цицерон. 45; Дион Кассий. XLVI.39–41.

158

Аппиан. Гражданские войны. III.83–84; 97–98; Плутарх. Антоний. 18; Дион Кассий. XLVI.42; 50–53.

159

Плутарх. Цицерон. 45–46; См. также: Аппиан. Гражданские войны. III.82; 85–86; Дион Кассий. XLVI.42.

160

Светоний. Божественный Август. 26. 1; Ср.: Дион Кассий. XLVI.43.

161

Аппиан. Гражданские войны. III.88–92.

162

Аппиан. Гражданские войны. III.94–96; Дион Кассий. XLVI.45–49.

163

Аппиан. Гражданские войны. IV.8; Ср.: Плутарх. Антоний. 19; Цицерон. 46.

164

Аппиан. Гражданские войны. IV.2–3; 7; Дион Кассий. XLVI.55–56.

165

Плутарх. Цицерон. 46; Ср.: Плутарх. Антоний. 19–20; Аппиан. Гражданские войны. IV.12.

166

Аппиан. Гражданские войны. IV.5–7; См. также: Аппиан. Гражданские войны. IV.8–11.

167

Аппиан. Гражданские войны. IV.13; 15; См. о проскрипциях также: Аппиан. Гражданские войны. IV.14–30; 36–51; Дион Кассий. XLVII.3–11.

168

Аппиан. Гражданские войны. IV.36; 84–85; Дион Кассий. XLVII.12.

169

Плутарх. Цицерон. 48–49; Ср.: Аппиан. Гражданские войны. IV.19–20.

170

Дион Кассий. XLVII.18–19; Аппиан. Гражданские войны. II.148.

171

Плутарх. Брут. 24. Ср.: Дион Кассий. XLVII.20. 4; Аппиан. Гражданские войны. IV.57.

172

Веллей Патеркул. II.71. 2; Плутарх. Брут. 26; 49.

173

Светоний. Гораций. 1; См. также: Гораций. Сатиры. I.6. 48 («трибуном я был во главе легиона»).

174

Гораций. Послания. I.20. 23.

175

Плутарх. Брут. 29.

176

Цицерон. Письма. К Аттику. XII.21. 1; Веллей Патеркул. II.36. 2; Тацит. Диалог об ораторах. 21; Анналы. IV.34; Плиний Младший. Письма. V.3. 5.

177

Гораций. Послания. II.2. 46–48; См. также: Гораций. Оды. II.7. 1–2.

178

Юстиниан. Дигесты. 49. 16. 12. 2. Перевод И. С. Перетерского.

179

Цицерон. Тускуланские беседы. II.16. 37–38.

180

Иосиф Флавий. Иудейская война. III.5. 1. Здесь и далее перевод М. Финкельберг.

181

Иосиф Флавий. III.5. 1–2.

182

Плутарх. Брут. 24–25; Аппиан. Гражданские войны. III.63; IV.75; Дион Кассий. XLVII.21. 3; Веллей Патеркул. II.62. 3; Цицерон. Письма. К Бруту. II.3. 5.

183

Аппиан. Гражданские войны. III.63; Плутарх. Брут. 25.

184

Цицерон. Письма. К Бруту. II.4. 4; Плутарх. Брут. 25; Аппиан. Гражданские войны. III.79; IV.75; Дион Кассий. XLVII.21. 3.

185

Дион Кассий. XLVII.21. 1–2.

186

Плутарх. Брут. 25; Дион Кассий. XLVII.21. 4–6.

187

Плутарх. Брут. 25–26.

188

Аппиан. Гражданские войны. IV.75; Дион Кассий. XLVII.21. 6; Веллей Патеркул. II.69. 3.

189

Плутарх. Брут. 26; См. также: Аппиан. Гражданские войны. III.79; Плутарх. Брут. 28; Дион Кассий. XLVII.21. 7; 23. 1–4; 24. 1; 4.

190

Аппиан. Гражданские войны. III.63; IV.58; 75; Плутарх. Брут. 27; Веллей Патеркул. II.62. 2; Дион Кассий. XLVII.22. 1–2; Цицерон. Письма. К Бруту. II.5. 2.

191

Цицерон. Письма. К Бруту. I.2. 2; Дион Кассий. XLVII.25. 1–2; Плутарх. Брут. 28; 30.

192

Плутарх. Брут. 28; Аппиан. Гражданские войны. IV.65; Дион Кассий. XLVII.32. 1.

193

Аппиан. Гражданские войны. IV.62; О действиях Кассия на Востоке см. также: Дион Кассий. XLVII.21. 1–2; 26–30; Аппиан. Гражданские войны. III.63; 77–78; IV.58–61; 63; Плутарх. Брут. 28; Веллей Патеркул. II.69. 2.

194

Аппиан. Гражданские войны. IV.65–74; Плутарх. Брут. 30; Дион Кассий. XLVII.32. 1; 33–34.

195

Плутарх. Брут. 31–32; См. также: Аппиан. Гражданские войны. IV.76–82.

196

Гораций. Послания. I.11. 1–10.

197

Плутарх. Брут. 34; Дион Кассий. XLVII.35. 1.

198

Плутарх. Брут. 36; Ср.: Плутарх. Цезарь. 69; Аппиан. Гражданские войны. IV.134.

199

Подробнее см.: Аппиан. Гражданские войны. IV.87–89; 101–108; Плутарх. Брут. 38; Дион Кассий. XLVII.35. 2–6; 36. 1.

200

Плутарх. Брут. 39; Дион Кассий. XLVII.37. 2–6; 38. 1–4; Аппиан. Гражданские войны. IV.106–108.

201

Плиний Старший. VII.45. 148.

202

Аппиан. Гражданские войны. IV.109–114; Плутарх. Брут. 40–42; Дион Кассий. XLVII.43–45; 46. 1–3; Флор. II.4. 7; Веллей Патеркул. II.70. 1–3. О самоубийстве Кассия см.: Плутарх. Брут. 43; Аппиан. Гражданские войны. IV.113–114; Дион Кассий. XLVII.46. 3–5; 47. 1; Веллей Патеркул. II.70. 2–3; Флор. II.4. 7; Ср.: Валерий Максим. I.8. 8.

203

Плутарх. Брут. 45–46; Ср.: Аппиан. Гражданские войны. IV.123.

204

Аппиан. Гражданские войны. IV.117–118; Плутарх. Брут. 46; Дион Кассий. XLVII.47. 2.

205

Аппиан. Гражданские войны. IV.118; 121; 123; Плутарх. Брут. 45; Дион Кассий. XLVII.47. 3.

206

Плутарх. Брут. 47; См. также: Аппиан. Гражданские войны. IV.115–116; 122; Дион Кассий. XLVII.47. 4–5.

207

Аппиан. Гражданские войны. IV.122; Дион Кассий. XLVII.48. 1.

208

Дион Кассий. XLVII.48. 2–3; Плутарх. Брут. 45; 49.

209

Аппиан. Гражданские войны. IV.123–124; 134; Ср.: Дион Кассий. XLVII.48. 2.

210

Аппиан. Гражданские войны. IV.124.

211

Плутарх. Брут. 48.

212

Плутарх. Брут. 49–50; Аппиан. Гражданские войны. IV.125–128; Дион Кассий. XLVII.48. 4–5.

213

Аппиан. Гражданские войны. IV.128.

214

Гораций. Оды. II.7. 9–14; Ср.: Гораций. Послания. II.2. 49 («Вскоре от службы военной свободу мне дали Филиппы»); Оды. III.4. 26 («при Филиппах бегство постыдное»); III.14. 27–28.

215

Аппиан. Гражданские войны. IV.130–131; Ср.: Дион Кассий. XLVII.49. 1; 3–4.

216

Плутарх. Брут. 52; См. также: Аппиан. Гражданские войны. IV.130–131; Дион Кассий. XLVII.49. 1–2.

217

Плутарх. Брут. 44.

218

Гораций. Оды. III.4. 28; Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Оды. III.4. 28.

219

Гораций. Послания. II.2. 50–51; Ср.: Аппиан. Гражданские войны. IV.3.

220

Светоний. Гораций. 1 («добившись помилования, устроился на должность писца в казначействе»); Гораций. Сатиры. II.6. 36; Послания. I.14. 17; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. II.6. 36; Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. II.6. 36.

221

Плутарх. Катон (Младший). 16.

222

Гораций. Сатиры. II.6. 35–36.

223

Гораций. Послания. II.2. 49–52.

224

Аппиан. Гражданские войны. V.3; Дион Кассий. XLVIII.1.

225

Аппиан. Гражданские войны. V.4–7; 8–11

226

Плутарх. Антоний. 26.

227

Аппиан. Гражданские войны. V.12; См. также: Дион Кассий. XLVIII.6; Светоний. Божественный Август. 13. 3.

228

Аппиан. Гражданские войны. V.14–15; 18; 19–25; 27–30; Дион Кассий. XLVIII.5–13.

229

Аппиан. Гражданские войны. V.31–49; Дион Кассий. XLVIII.14.

230

Аппиан. Гражданские войны. V.51–52; 53; Дион Кассий. XLVIII.16; 20.

231

Аппиан. Гражданские войны. V.53.

232

Аппиан. Гражданские войны. V.56–59; 60–63; Дион Кассий. XLVIII.28.

233

Аппиан. Гражданские войны. V.64–65; Плутарх. Антоний. 30–31; Дион Кассий. XLVIII.28; 30.

234

Аппиан. Гражданские войны. V.67–68; Плутарх. Антоний. 32; Дион Кассий. XLVIII.31.

235

Аппиан. Гражданские войны. V.71–72; Плутарх. Антоний. 32; Дион Кассий. XLVIII.36–37.

236

Плутарх. Антоний. 32; Ср.: Аппиан. Гражданские войны. V.73.

237

Аппиан. Гражданские войны. V.77.

238

Аппиан. Гражданские войны. V.78; 80; Дион Кассий. XLVIII.45.

239

Аппиан. Гражданские войны. V.81–88; Дион Кассий. XLVIII.46–47.

240

Аппиан. Гражданские войны. V.89.

241

Аппиан. Гражданские войны. V.92; Дион Кассий. XLVIII. 49–51; Светоний. Божественный Август. 16. 1; Флор. II.4. 8; Веллей Патеркул. II.79. 1–2; Федорова Е. В., Лесницкая М. М. Неаполь и его окрестности: века, люди, искусство. М., 2005. С. 13.

242

Аппиан. Гражданские войны. V.92.

243

Ферреро Г. Величие и падение Рима. СПб., 1998. Т. 2. С. 198–199.

244

Аппиан. Гражданские войны. V.92.

245

Аппиан. Гражданские войны. V.93.

246

Аппиан. Гражданские войны. V.93–95; Плутарх. Антоний. 35; Дион Кассий. XLVIII.54.

247

Плутарх. Антоний. 36.

248

Аппиан. Гражданские войны. V.106–108.

249

О компании против Секста Помпея см.: Аппиан. Гражданские войны. V.97–112; Дион Кассий. XLIX. 1–5.

250

Аппиан. Гражданские войны. V.112; Тацит. Анналы. VI.11; Дион Кассий. XLIX. 16. 2; LV.7. 1; Сенека. Письма. CXIV.6.

251

Аппиан. Гражданские войны. V.114–117; Дион Кассий. XLIX. 6–8.

252

Аппиан. Гражданские войны. V.118.

253

Аппиан. Гражданские войны. V.119–120; См. также: Дион Кассий. XLIX. 9–10.

254

Аппиан. Гражданские войны. V.121–122; 144; Дион Кассий. XLIX. 17–18.

255

Аппиан. Гражданские войны. V.122–126; Светоний. Божественный Август. 16. 4; Дион Кассий. XLIX. 11–12; Веллей Патеркул. II.80.

256

Аппиан. Гражданские войны. V.130; 132; Дион Кассий. XLIX. 15.

257

Аппиан. События в Иллирии. IV.16—V.28; Тацит. Анналы. VI.11; Дион Кассий. XLIX. 16; 35–38; 43; LV.7. 1.

258

Плутарх. Антоний. 45.

259

Об этом походе см.: Плутарх. Антоний. 37–50; Дион Кассий. XLIX. 24–31.

260

Дион Кассий. XLIX. 33; Ср.: Плутарх. Антоний. 53.

261

Дион Кассий. XLIX. 39–40; Плутарх. Антоний. 50.

262

Плутарх. Антоний. 54; Ср.: Дион Кассий. XLIX. 41.

263

Плутарх. Антоний. 55; Дион Кассий. L. 1.

264

Светоний. Божественный Август. 69. 2.

265

Дион Кассий. L. 2.

266

Плутарх. Антоний. 57; Дион Кассий. L. 3.

267

Плутарх. Антоний. 58; 60; Дион Кассий. L. 3–4; 6; Светоний. Божественный Август. 17. 1–2.

268

Плутарх. Антоний. 61–62; Веллей Патеркул. II.88. 2.

269

Дион Кассий. L. 11–15; 23; LI.1; Плутарх. Антоний. 62–63; 64–65.

270

Плутарх. Антоний. 66; См. также: Дион Кассий. L. 31–35; Веллей Патеркул. II.85.

271

Плутарх. Антоний. 66–68.

272

Гораций. Эподы. 1. 1–18.

273

Дион Кассий. LI.3. 5–6. См. также: Плиний Старший. XXXVII.4. 10.

274

Дион Кассий. LI.4. 1–6; 5. 1; Светоний. Божественный Август. 17. 3.

275

Гораций. Оды. I.20. 5–8; II.17. 25–26.

276

Дион Кассий. LI.5. 5–6; 6. 3–6; 8. 1–7; Плутарх. Антоний. 69; 72–73.

277

Дион Кассий. LI.9. 5–6; 10. 1–9; 11. 1; Плутарх. Антоний. 74–77.

278

Плутарх. Антоний. 76–77.

279

Дион Кассий. LI.11–14; Плутарх. Антоний. 78–86.

280

Плутарх. Антоний. 86.

281

Плутарх. Антоний. 81; Светоний. Божественный Август. 17. 5; Дион Кассий. LI.15. 5–6.

282

Дион Кассий. LII.41. 3–4.

283

Дион Кассий. LIII.3–11; 12–13.

284

Цицерон. Письма. К Аттику. IV.4a. 1; IV.5. 3; XIII.21. 4; XV.13. 1.

285

Гораций. Послания. I.20. 1–18; См. также: Гораций. Сатиры. I.4. 70–71; Наука поэзии. 372–373.

286

Гораций. Наука поэзии. 345–346. Перевод М. Дмитриева.

287

Гораций. Сатиры. I.6. 52–64.

288

См. также: Гораций. Оды. II.20. 5–6; Сатиры. II.6. 40–41; I.6. 47; Светоний даже сообщает, что в его руки попало подложное «послание в прозе, где он (Гораций. — М. Б.) как бы представляется Меценату» (Светоний. Гораций. 7).

289

Гораций. Оды. III.1. 13.

290

Сенека. О краткости жизни. XIV.3–4; Ср.: Гораций. Послания. I.5. 31.

291

Гораций. Послания. I.7. 74–75; Сенека. О гневе. III.8.

292

Тацит. Анналы. VI.11 (автор упоминает «Цильния Мецената из всаднического сословия»); Макробий. Сатурналии. II.4. 12.

293

Тит Ливий. Х. 3. 2. Перевод Н. В. Брагинской.

294

Макробий. Сатурналии. II.4. 12.

295

Гораций. Оды. I.1. 1; III.29. 1.

296

Гораций. Сатиры. I.6. 1–6; См. также: Проперций. III.9. 1 («Отпрыск царей, Меценат, из этрусского племени всадник»); Марциал. XII.3 (4). 2 («Всадник был Меценат, древних потомок царей»); Элегия о Меценате. I.13; Силий Италик. VII.29; Х. 40; Порфирион. Комментарии к Горацию. Оды. I.1. 1.

297

Цицерон. Речь в защиту Авла Клуенция Габита. 153.

298

Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа и о его воспитании. 117. XXXI.133.

299

Inscriptiones Graecae. III.600. Перевод М. Е. Бондаренко.

300

Гораций. Оды. IV.11. 13–20.

301

Гораций. Оды. III.16. 20 («Меценат, краса всадников»); Проперций. II.1. 73 («Меценат, краса и зависть всех всадников наших»); III.9. 1 («Меценат, из этрусского племени всадник»); Тацит. Анналы. VI.11 («Мецената из всаднического сословия»); Веллей Патеркул. II.88. 2 («Меценату, человеку всаднического, но блестящего рода»); Марциал. VIII.55 (56). 9 («этрусский всадник»); X. 73. 4 («Меценат, Цезаря всадник»); XII.3(4). 2 («всадник был Меценат»); Дион Кассий. XLIX. 16. 2 («Гай Меценат, всадник»); LI.3. 5 («Меценат… был всего лишь всадником»); LV.7. 1; 4 («Меценату … невзирая на его всадническое происхождение»; «так и остался до конца своих дней в сословии всадников»).

302

Corpus Inscriptionum Latinarum. VI.21771.

303

Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа и о его воспитании. 117. XXXI.133. Перевод Е. Б. Веселаго.

304

Проперций. II.1. 26–36; См. также: Плиний Старший. VII.45. 148; Элегия о Меценате. I.41–46.

305

Сенека. Письма. CXIV.7.

306

Схолии к сатирам Ювенала. V.3; Ср.: Дион Кассий. XLVII.49. 4.

307

Аппиан. Гражданские войны. V.53 («Цезарь в письме к Меценату просил его посватать за него Скрибонию, сестру Либона, свойственника Помпея, для того чтобы в случае нужды иметь путь к примирению с Помпеем. Осведомившись об этом, Либон в письме к своим домашним приказал дать согласие на эту помолвку»); 64 («Когда об этом узнало войско Цезаря, были избраны представители, направленные к обоим противникам. Они должны были воздержаться от обвинений, так как избраны не для суда, а для примирения. Сверх того были избраны еще Кокцей, дружественный обеим сторонам, а также со стороны Антония Поллион, а со стороны Цезаря Меценат. Они устроили забвение обеими сторонами всего происшедшего и дружбу Цезаря с Антонием на будущее время»); 92 («Будучи всегда особенно силен придумать что-либо целесообразное, он послал Мецената к Антонию, чтобы переубедить его в том, в чем они взаимно упрекали друг друга за последнее время, и привлечь его к участию в борьбе»); 93 («Цезарь жаловался, что его покинули в опасном положении, в какое он попал в проливе, Октавия же указывала, что этот вопрос уже выяснен при посредстве Мецената»); Плутарх. Антоний. 35 (Октавия «встретилась с Цезарем в пути и, заручившись поддержкою двоих из его друзей — Агриппы и Мецената»); Inscriptiones Graecae. III.600.

308

Аппиан. Гражданские войны. V.99 («Чтобы успокоить народ при этом столь большом несчастии, он послал Мецената в Рим, где было еще много таких, которые увлекались памятью о Помпее Великом и полны были обаяния славы этого человека»); 112 («Мецената же он снова отправил в Рим из-за происходивших там волнений, причем некоторые из главарей были наказаны»); Веллей Патеркул. II.88. 2 («охрана Рима была тогда поручена Меценату»); Тацит. Анналы. VI.11 («Август в пору гражданских войн поставил во главе Рима и всей Италии Цильния Мецената»); XIV.53 («Меценат… — не менее потрудившийся в Риме»); Дион Кассий. XLIX. 16. 2; LI.3. 5 («Меценату, которому тогда поручены были Рим и остальная Италия»); LV.7. 1 («Ибо человек этот сослужил Августу добрую службу, за что Август на долгий срок поручал Меценату управление Городом невзирая на его всадническое происхождение»); Сенека. Письма. CXIV.6 («Даже когда он замещал отсутствовавшего Цезаря, пароль получали от распоясанного полководца»); Элегия о Меценате. I.27–28.

309

Плиний Старший. XXXVII.4. 10.

310

Веллей Патеркул. II.88. 1–3.

311

Аппиан. Гражданские войны. IV.50.

312

Дион Кассий. LI.3. 5–6; Гораций. Оды. I.20. 5–8; II.17. 25–26.

313

Гораций. Оды. III.8. 17–28; III.29. 25–28.

314

Дион Кассий. LII.14–40.

315

Дион Кассий. LII.41. 1–2.

316

После усыновления Теренцием Варроном он стал называться Авл Теренций Варрон Мурена и под таким именем вошел в историю.

317

Дион Кассий. LIV.3. 4–6; Светоний. Божественный Август. 66. 3; Тиберий. 8; Веллей Патеркул. II.91. 2; 93. 1.

318

Светоний. Божественный Август. 66. 3; Ср.: Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. I.18 (указывается, что Август, напротив, ценил Мецената именно «за его умение молчать»).

319

Дион Кассий. LIV.6. 5.

320

Сенека Старший. Контроверсии. II.4. 12–13.

321

Светоний. Божественный Август. 69. 2.

322

Сенека. О провидении. III.10–11; Дион Кассий. LV.7. 5.

323

Плутарх. Об Эроте. 16.

324

На это явно намекает Сенека: О провидении. III.10–11.

325

Сенека. О провидении. III.10–11 («Неужели по-твоему счастливее Меценат, потерявший сон от любовных переживаний и огорчений ежедневными отказами капризной своей жены, так что он пытался усыпить себя с помощью мелодичных звуков музыки, тихо доносящихся издалека? Пусть одурманивается неразбавленным вином, пусть пытается отвлечься журчанием вод, пусть услаждает свою душу на тысячу ладов, стараясь обмануть ее, — его ждет на пуховике такая же бессонница, как иного — на кресте»).

326

Плиний Старший. VII.51. 172.

327

Дион Кассий. LIV.19. 3. См. также: Гораций. Оды. II.12. 13–28 (поэт воспел здесь все прелести Теренции (под именем Ликимнии)); Эподы. 14. 13–14 (о страсти Мецената к Теренции).

328

Дион Кассий. LIV.19. 6; Ср.: Тацит. Анналы. III.30 («…на старости лет он скорее по видимости, чем на деле сохранял дружеское расположение принцепса. То же случилось и с Меценатом, потому ли, что волею рока могущество редко бывает незыблемым, или потому, что наступает пресыщение, охватывающее как тех, кто даровал все, что было возможно, так и тех, кому желать больше нечего»).

329

Сенека. Письма. CXIV.6.

330

См. также: Элегия о Меценате. II.7–10.

331

Юстиниан. Дигесты. XXIV.1. 64. Перевод И. С. Перетерского.

332

Тацит. Анналы. XIV.53; Ср.: Тацит. Анналы. XIV.55.

333

Дион Кассий. LV.7. 5.

334

Сенека. О благодеяниях. VI.32. 2. Перевод П. Краснова.

335

Сенека. Письма. CXIV.7; Светоний. Гораций. 2.

336

Дион Кассий. LV.7. 1 («Более же всего Меценат благотворно влиял на Октавиана в тех случаях, когда тот был не в силах сдерживать себя, ибо Меценату всегда удавалось убедить Августа сменить гнев на милость»); 4 («Самое красноречивое свидетельство доблести Мецената заключалось в том, что он снискал расположение Августа, умудряясь обуздывать его страсти, да и всем остальным гражданам он пришелся по душе, и, обладая величайшим влиянием на императора, даже одаривая многих почестями и должностями, он не потерял голову, но так и остался до конца своих дней в сословии всадников»).

337

Дион Кассий. LV.7. 2; Ср.: Зонара. X. 35.

338

Дион Кассий. LIV.30. 4.

339

Гораций. Оды. I.20. 5–8; См. также: Гораций. Оды. II.17. 25–26; Дион Кассий. LV.7. 4.

340

Проперций. III.9. 1–2 («Меценат… вечно желающий быть собственной ниже судьбы»); Тацит. Анналы. III.30 («он последовал примеру Мецената и, не имея сенаторского достоинства, превзошел могуществом многих»); Веллей Патеркул. II.88. 2 (Меценат «был почти удовлетворен узкой каймой — мог бы достичь не меньшего, но к этому не стремился»); Дион Кассий. LV.7. 4 («так и остался до конца своих дней в сословии всадников»); Элегия о Меценате. I.31–32.

341

Проперций. III.9. 23–30.

342

Сенека. Письма. CXIV.4; 6–8; См. также: Веллей Патеркул. II.88. 2; Ювенал. I.63–66; XII.38–39.

343

Сенека. Письма. CXIV.4–8.

344

Сенека. Письма. XCII.35.

345

Макробий. Сатурналии. II.4. 12; Марциал. X. 73. 1–4; Ювенал. XII.38–39 («…пурпурные ткани, годные стать одеяньем изнеженного Мецената»).

346

Сенека. Письма. CXIV.6.

347

Сенека. Письма. CXIV.6; Ср.: Элегия о Меценате. I.21–26; 59.

348

Сенека. Письма. CXIV.6; Ср.: Сенека. Письма. XCII.35.

349

Плутарх. Моралии. Фрагменты. 180. Перевод М. Е. Бондаренко.

350

Плиний Старший. VIII.68. 170.

351

Гораций. Оды. I.20. 9–12; Сатиры. II.8. 17.

352

Плиний Старший. XIV.8. 67.

353

Гораций. Сатиры. I.8. 8–13.

354

Гораций. Сатиры. I.8. 7; 14–15; Косвенные данные о садах Мецената см. также: Плиний Старший. XIX. 57. 177; Альберти Л.-Б. Десять книг о зодчестве: В 2-х т. М., 1935. Т. 1. С. 379. (кн. 10, гл. 15).

355

Гораций. Сатиры. I.8. 14–16.

356

Гораций. Оды. III.29. 9–10; Эподы. 9. 5.

357

Светоний. Нерон. 38. 2; Ср.: Павел Орозий. VII.7. 6.

358

Дион Кассий. LV.7. 6.

359

Светоний. Тиберий. 15. 1.

360

Тацит. Анналы. XV.39.

361

Фронтон. Письма. К Марку Цезарю. I.8. 5.

362

Светоний. Божественный Август. 72. 2.

363

Колумелла. I.8. 2; Ср.: Сенека. О гневе. III.29.

364

Гораций. Послания. I.14. 21–26.

365

Гораций. Сатиры. II.7. 118.

366

Плутарх. Лукулл. 39.

367

Светоний. Божественный Юлий. 83. 2.

368

Bowe P. Gardens of the Roman World. Los Angeles, 2004. P. 44–47.

369

См. о взаимоотношениях Мецената с творческими людьми: Сенека Старший. Контроверсии. X. Пр. 8; Свазории. I.12; II.20; III.5 (о Вергилии); См. также слова самого Мецената: Сенека Старший. Контроверсии. IX. 3. 14.

370

Максимова М. И. Античные архитектурные сады Италии // Советская археология. 1941. Т. 7. С. 206. Рис. 6а.

371

Сенека Старший. Свазории. VI.27; Контроверсии. IV.Предисловие. 2.

372

О рецитациях см. также: Гораций. Сатиры. I.4. 73–78; Послания. I.19. 39–49; II.2. 92–105.

373

Плиний Младший. Письма. I.13. 1–2.

374

Гораций. Сатиры. I.6. 50–64.

375

См., например: Проперций. II.1. 36 («В мирные дни и в бою Августу преданный друг»); III.9. 34 («Верность твоя, Меценат, — вот твой бессменный трофей!»); Плутарх. Антоний. 35; Дион Кассий. LV.7. 1; Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. I.18; Марк Аврелий. VIII.31.

376

Плутарх. Изречения царей и полководцев. 91. Цезарь Август. 6.

377

Элиан. Пестрые рассказы. XII.25.

378

Гораций. Сатиры. I.9. 22; I.10. 83; II.8. 20.

379

Тацит. Анналы. I.54. 2; Сенека Старший. Контроверсии. X. Пр. 8; Дион Кассий. LIV.17. 5; Схолии к Персию. V.123.

380

Гораций. Оды. III.8. 1 (5) («знаток языков обоих»).

381

См.: Harder Fr. Uber die fragmente des Maecenas. Berlin, 1889.

382

Дион Кассий. LV.7. 6; Впрочем, это изобретение принято приписывать Марку Туллию Тирону, вольноотпущеннику знаменитого оратора Цицерона (Плутарх. Катон. 23; Цицерон. Письма. К Аттику. XIII.25. 3).

383

Сенека. Письма. CXIV.8; Тацит. Диалог об ораторах. 26.

384

Светоний. Божественный Август. 86. 2.

385

Харизий. I. (Gr. Lat. I.79. 23–80. 1 К). См. также: Диомед. I. (Gr. Lat. I.369. 21 К); Цезий Басс. 4. 8–17 (Gr. Lat. VI.262. 25–263. 3 K).

386

Сервий. Комментарии к Георгикам. II.41.

387

Светоний. Гораций. 2. Перевод М. Л. Гаспарова.

388

Исидор Севильский. Этимологии. XIX. 32. 6. Перевод М. Е. Бондаренко.

389

Сенека. Письма. CI.12–14.

390

Сенека. Письма. CI.11.

391

Сенека. Письма. XCII.35.

392

Цезий Басс. 4. 8–17 (Gr. Lat. VI.262. 6–19 K). Перевод М. Е. Бондаренко.

393

Сенека. Письма. XIX. 9 (сохранившаяся цитата: «Вершины сама их высота поражает громом»).

394

Присциан. X. 47 (Gr. Lat. II.536. 6–7 K).

395

См. также: Сенека. О благодеяниях. IV.36. 2 («по выражению Мецената „быть наказану на сто тысяч сестерций“». Перевод П. Краснова).

396

Сервий. Комментарии к Энеиде. VIII.310. Известно, что Меценат написал еще несколько диалогов: Харизий. I. (Gr. Lat. I.146. 29–30 К).

397

Плиний Старший. IX. 8. 25. См. также: Плиний Старший. I.32.

398

Плиний Старший. I.37.

399

Макробий. Сатурналии. II.4. 12.

400

Гораций. Оды. II.12. 9–10; Сервий. Комментарии к Георгикам. II.41.

401

Сенека. Письма. CXIV.21–22.

402

Сенека. Письма. CXIV.4–8.

403

Сенека. Письма. XIX.9 («Он был человек одаренный и дал бы превосходные образцы римского красноречия, если бы счастье не изнежило, не выхолостило его»); CXIV.4; 7; 21–22; См. также: Квинтиллиан. IX.4. 28 («Но бывают перестановки, и слишком далеко отнесенные, как я показал выше, и против всякой правильности употребляемые, в которых, кроме смешной высокопарности и забавы, ничего не примечается, как находим у Мецената: Sole et aurorâ rubent plurima. Inter sacra movit aqua fraxinos. Nec exsequias quidem unus inter miserrimos viderem meas. Последнее изречение тем хуже, что Меценат таким размещением слов еще шутит над случаем печальным». Перевод А. Никольского).

404

Марциал. I.107. 3–4; XI.3. 9–10; XII.3 (4). 1–2; Ювенал. VII.62; 69–71; 93–95; Аполлинарий Сидоний. Вступление к книге. 1–6.

405

Гораций. Послания. II.1. 117.

406

Гораций. Сатиры. I.6. 5–8.

407

Гораций. Сатиры. II.6. 40–49.

408

Гораций. Сатиры. I.6. 45–51.

409

Гораций. Сатиры. II.6. 30–31; II.7. 33–35; Эподы. 9. 1–6.

410

Гораций. Оды. I.20. 1–3.

411

Гораций. Оды. III.29. 1–8; См. также: Гораций. Оды. III.8. 1–16.

412

Гораций. Сатиры. I.1, 3 и 6; Эподы 1, 3, 9 и 14; Оды. I.1 и 20; II.12, 17 и 20; III.8, 16 и 29; Послания. I.1, 7 и 19.

413

Гораций. Оды. I.1. 2; II.17. 4; III.16. 20; III.29. 1; См. также: Гораций. Эподы. 1. 5–6 и далее; Послания. I.1. 1–2; I.7. 37.

414

Гораций. Оды. IV.11. 17–18.

415

Гораций. Оды. III.16.

416

Гораций. Оды. II.12. 1–12.

417

Гораций. Послания. I.7. 1–13.

418

Гораций. Послания. I.7. 35–39.

419

Плиний Старший. VII.51. 172.

420

Светоний. Гораций. 2.

421

Светоний. Гораций. 8.

422

Гораций. Оды. II.17.

423

Гораций. Послания. I.4. 1; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.Предисловие; Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.Предисловие; Ср.: Гораций. Сатиры. II.1. 1; II.6. 17.

424

Квинтилиан. Х. 1. 93–95.

425

Диомед. III. (Gr. Lat. I.486. 9–10 К).

426

Павел Диакон. Эпитома сочинения Секста Помпея Феста. Satura. Перевод А. А. Павлова.

427

Диомед. III. (Gr. Lat. I.485. 30–34 К). Перевод В. Г. Боруховича.

428

Гораций. Сатиры. II.6. 17.

429

Гораций. Сатиры. I.2. 37–46.

430

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.2. 25; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.2. 25.

431

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.3. 31.

432

Гораций. Сатиры. I.3. 99–119.

433

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.7. 1; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.7. 1.

434

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.8. 7; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.8. 7.

435

Гораций. Сатиры. I.8. 17–50.

436

Гораций. Сатиры. II.3. 313–320.

437

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. II.4. 1; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. II.4. 1.

438

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. II.4. 47.

439

Гораций. Сатиры. II.6. 80–117.

440

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. II.7. 45.

441

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. II.8. 1.

442

Гораций. Сатиры. I.6. 122–128.

443

Гораций. Сатиры. I.6. 111–121.

444

Вергилий. Энеида. I.282.

445

Марциал. XI.84.

446

Гораций. Послания. I.1. 93–94; I.7. 50.

447

Сенека. О краткости жизни. 12. 3.

448

Плиний Младший. Письма. I.9. 1–3.

449

Гораций. Сатиры. II.6. 20–36.

450

Гораций. Послания. II.2. 67; Сатиры. II.6. 34–35; Ср.: Гораций. Послания. I.7. 8–9.

451

Ср.: Гораций. Сатиры. I.1. 9–10.

452

Ср.: Гораций. Сатиры. I.9. 74–78.

453

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.9. 76; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.9. 76.

454

Гораций. Сатиры. II.6. 37–59. У Горация со временем появились даже свои собственные прихлебатели: Гораций. Сатиры. II.7. 36–37.

455

Гораций. Сатиры. I.9. 43–60.

456

Гораций. Послания. I.1. 15.

457

Гораций. Сатиры. I.9. 17–18; Послания. II.2. 65–70; Ср.: Гораций. Послания. I.14. 6–7.

458

Гораций. Послания. I.14. 17; Ср.: Гораций. Послания. II.2. 85; Сатиры. II.6. 59–60.

459

Гораций. Сатиры. I.6. 125–127.

460

Гораций. Сатиры. I.6. 114.

461

О Священной дороге у Горация см.: Гораций. Эподы. 4. 7–10; Сатиры. I.9. 1–2.

462

Гораций. Наука поэзии. 379–381.

463

Гораций. Сатиры. I.6. 125–126; I.5. 48–49; II.6. 48–49. О спортивных состязаниях см. также: Гораций. Оды. I.8. 4–8; 11–12; III.7. 25–28; III.12. 7–9; Сатиры. II.2. 10–13; Послания. I.18. 52–54. Возможно, сам Гораций занимался еще и плаванием: Гораций. Сатиры. II.1. 7–8.

464

Ср.: Гораций. Сатиры. I.4. 133–134; Послания. I.1. 70–71; I.7. 55–59.

465

Марциал. IX. 59.

466

Тертуллиан. О зрелищах. 5; 12.

467

Тит Ливий. [Периохи]. XVI; Валерий Максим. II.4. 7.

468

Тит Ливий. XXIII.30. 15. Перевод М. Е. Сергеенко.

469

Теренций. Свекровь. Пролог. Перевод А. В. Артюшкова.

470

Светоний. Божественный Юлий. 10. 2; См. также: Плутарх. Цезарь. 5.

471

Сенека. Письма. XXXVII.1; См. также: Ювенал. XI.5–8.

472

Гораций. Сатиры. II.7. 58.

473

Марциал. V.24.

474

Гораций. Сатиры. II.6. 44. Посещал поэт и кулачные бои: Гораций. Оды. III.12. 8; IV.3. 3–4; Послания. II.1. 186.

475

Гораций. Сатиры. I.7. 20; II.3. 310; II.6. 44; II.7. 96–99; Послания. I.1. 4; I.18. 19.

476

Сенека. Письма. LXX. 20; 23.

477

Сергеенко М. Е. Жизнь Древнего Рима. Изд. 2-е. СПб., 2000. С. 227.

478

Гораций. Послания. II.1. 186 (о травле медведей).

479

Гораций. Сатиры. II.6. 44; Послания. II.2. 98.

480

Сенека. Письма. VII.3–5.

481

Гораций. Послания. I.1. 2–6.

482

Гораций. Послания. I.1. 1–6.

483

Дионисий Галикарнасский. Римские древности. III.68.

484

Плиний Младший. Письма. IX. 6.

485

Марциал. X. 50.

486

Гораций. Сатиры. I.1. 114–116; См. также о скачках: Гораций. Оды. I.1. 3–6 (об олимпийских скачках); Наука поэзии. 412; Оды. IV.3. 4–6.

487

Гораций. Послания. I.1. 67; Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Послания. I.1. 67.

488

Гораций. Оды. I.20. 5–8; Ср.: Гораций. Оды. II.17. 25–26: «В тот год, когда народ многочисленный / В театре трижды рукоплескал тебе…». См. также: Гораций. Сатиры. II.6. 48.

489

Гораций. Сатиры. II.6. 48; II.7. 53–54.

490

Сенека. Письма. LVI.1–2.

491

Гораций. Сатиры. II.8. 20–23; Ср.: Гораций. Сатиры. I.4. 86–87.

492

Марциал. VII.20.

493

Гораций. Сатиры. II.4. 76–84.

494

Сенека. О краткости жизни. XII.5. Перевод В. С. Дурова.

495

Петроний. Сатирикон. 66.

496

Цицерон. Письма. К Аттику. XIII.52. 2.

497

Марциал. III.60.

498

Ювенал. V.80–106; См. также: Плиний Младший. Письма. II.6. 1–3; Марциал. IX. 2. 1–6.

499

Гораций. Оды. III.19. 12–17; Ср.: Гораций. Оды. II.11. 18–20.

500

Гораций. Эподы. 11. 14; Сатиры. II.1. 8–10; Ср.: Гораций. Оды. I.36. 13–14; Сатиры. II.6. 69–70.

501

Гораций. Сатиры. I.10. 24.

502

Сенека. Письма. XCV.21.

503

Гораций. Оды. I.1. 28; III.12. 12; Эподы. 2. 32; 5. 28; 16. 20; Сатиры. II.2. 42; 89; II.3. 234; II.4. 40–42; II.8. 6; Послания. I.6. 61; I.15. 22; I.18. 51 (дикий кабан); Гораций. Оды. III.17. 15; III.23. 4; Послания. I.4. 16; I.7. 19; I.16. 58; II.1. 143 (домашний поросенок); Гораций. Сатиры. II.4. 43 (дикая коза); Гораций. Сатиры. II.2. 121 (домашний козленок); Гораций. Эподы. 2. 59; Послания. I.15. 35 (ягненок); Гораций. Эподы. 2. 35; Сатиры. I.2. 104 (зайчатина).

504

Гораций. Сатиры. II.2. 24; II.4. 18 (куры); Гораций. Сатиры. I.3. 92; II.2. 121; Послания. II.2. 163 (цыплята); Гораций. Сатиры. II.8. 88 (гуси); Гораций. Сатиры. II.4. 56; II.8. 91 (голуби); Гораций. Эподы. 2. 53 (цесарка); Гораций. Эподы. 2. 54 (рябчик); Гораций. Сатиры. I.2. 116; II.2. 23; 26 (павлин); Гораций. Сатиры. II.2. 49 (аист); Гораций. Эподы. 2. 35; Сатиры. II.8. 87 (журавль); Гораций. Эподы. 2. 34; Сатиры. I.5. 72; II.2. 74; II.5. 10; Послания. I.15. 41 (дрозд); Гораций. Сатиры. II.8. 91 (черный дрозд); Гораций. Сатиры. II.2. 22 (куропатка).

505

Гораций. Сатиры. II.3. 243–245.

506

Гораций. Сатиры. I.3. 6; II.2. 45; II.4. 12–14; Послания. II.2. 163 (яйца).

507

Гораций. Сатиры. II.2. 31; 36 (морской волк); Гораций. Сатиры. II.2. 34 (краснобородка); Гораций. Сатиры. I.2. 116; II.2. 42; 48; 49; 95; II.8. 30; Эподы. 2. 50 (ромб); Гораций. Эподы. 2. 50; Сатиры. II.2. 22 (скар); Гораций. Сатиры. II.8. 42 (мурена); Гораций. Сатиры. II.2. 47 (осетр); Гораций. Сатиры. II.8. 29 (палтус); Гораций. Сатиры. II.5. 44 (тунец); Гораций. Сатиры. II.4. 58 (раки); Гораций. Эподы. 2. 49; Сатиры. II.2. 21; 74; II.4. 30–34; II.8. 27 (устрицы и другие съедобные ракушки).

508

Гораций. Сатиры. II.4. 59 (виноградные улитки); См. также: Варрон. III.5–11; 14; 15; 17.

509

Гораций. Сатиры. II.8. 46.

510

Гораций. Сатиры. II.4. 60 (ветчина (окорок) и копченые колбасы); Гораций. Сатиры. II.2. 117 (копченый окорок); Гораций. Сатиры. II.6. 64; 85 (солонина, сало); Гораций. Послания. I.15. 34 (говяжьи потроха); Гораций. Послания. I.15. 41 (свиная матка); Гораций. Сатиры. II.4. 44 (лопатки чреватой зайчихи).

511

Гораций. Оды. I.31. 16 (цикорий); Гораций. Оды. I.31. 16; Эподы. 2. 58 (мальва); Гораций. Послания. I.12. 8 (крапива).

512

Гораций. Оды. I.31. 15; Эподы. 2. 56; Сатиры. II.2. 46; 57; Послания. I.16. 2 (оливки).

513

Гораций. Сатиры. I.3. 116; II.2. 62; II.3. 125; II.4. 15 (капуста); Гораций. Сатиры. II.8. 8 (репа, латук, редька); Гораций. Сатиры. II.8. 9 (сахарный корень (морковь)); Гораций. Послания. I.12. 21 (лук); Гораций. Эподы. 3. 3 (чеснок); Гораций. Сатиры. II.4. 59 (салат-латук); Гораций. Сатиры. I.6. 115; Послания. I.12. 21 (порей); Гораций. Эподы. 2. 57; Сатиры. II.2. 44 (щавель); Гораций. Сатиры. II.3. 182; Послания. I.7. 23 (люпин); Гораций. Сатиры. II.3. 182; II.6. 63; Послания. I.16. 55 (бобы); Гораций. Сатиры. I.6. 115; II.3. 182; II.6. 84; Наука поэзии. 249 (нут); Гораций. Сатиры. II.6. 117 (чечевица).

514

Гораций. Сатиры. I.3. 7; II.3. 258; II.4. 70–71; 73; II.5. 12; II.8. 31; Послания. I.1. 78; I.16. 3 (яблоки); Гораций. Эподы. 2. 19; Послания. I.7. 14 (груши); Гораций. Сатиры. II.2. 122; Эподы. 16. 46; Послания. I.7. 5 (смоквы, фиги (инжир)); Гораций. Сатиры. II.4. 22 (шелковица); Гораций. Сатиры. II.4. 71–72 (сушеный виноград).

515

Гораций. Сатиры. II.2. 122; Наука поэзии. 249 (орехи).

516

Гораций. Оды. II.19. 10; Послания. II.1. 143 (молоко).

517

Гораций. Наука поэзии. 375 (мак с медом); Гораций. Сатиры. I.1. 25; I.6. 115; II.4. 47; II.7. 102; II.8. 24; Послания. I.10. 10–11 (всевозможная сладкая выпечка).

518

Апиций. I.1. 1–2; 4.

519

Гораций. Оды. III.8. 9–12; III.14. 17–18; См. также о выдержанном вине у Горация: Гораций. Оды. III.21. 1–8; III.28. 1–8; IV.11. 1–2; Эподы. 13. 6; Сатиры. II.3. 115–116; Ср. о не старых винах: Гораций. Послания. I.5. 4–5; Сатиры. II.8. 47; Оды. I.9. 6–8.

520

Гораций. Сатиры. II.2. 15; II.4. 24–26.

521

Плиний Старший. XIV.8. 61–65.

522

Марциал. VI.92. 3.

523

Марциал. Х. 45. 5. Разным сортам вин Марциал посвятил несколько своих эпиграмм: XIII.106–125.

524

Цекубское (Гораций. Оды. I.20. 9; I.37. 5; II.14. 25–28; III.28. 1–8; Эподы. 9. 1–4; Сатиры. II.8. 15), фалернское (Гораций. Оды. I.20. 11; I.27. 9; II.3. 7; II.6. 20; II.11. 19–20; Сатиры. I.10. 24; II.2. 15; II.3. 115; II.4. 19; 24; 55; II.8. 16; Послания. I.14. 34; I.18. 91), каленское (Гораций. Оды. I.20. 10; I.31. 9), массикское (Гораций. Оды. I.1. 19; II.7. 21–22; III.21. 5; Сатиры. II.4. 51), суррентское (Гораций. Сатиры. II.4. 55), формианское (Гораций. Оды. I.20. 11; III.16. 34), альбанское (Гораций. Оды. IV.11. 1–2; Сатиры. II.8. 16), сабинское (Гораций. Оды. I.9. 7–8; I.20. 1), вейентанское (Гораций. Сатиры. II.3. 143), лесбосское (Гораций. Оды. I.17. 21; Эподы. 9. 34), хиосское (Гораций. Эподы. 9. 34; Сатиры. I.10. 24; II.3. 115; II.8. 15; 48; Оды. III.19. 5), косское (Гораций. Сатиры. II.4. 29). См. о качестве вина: Гораций. Послания. I.15. 16–21.

525

Гораций. Послания. I.15. 16–21; I.5. 16–20; Оды. I.7. 17–18; 31; IV.12. 19–20; III.21. 1–20; I.18. 3–5; Эподы. 13. 17; Ср.: Гораций. Послания. I.19. 5–11.

526

Гораций. Оды. I.18. 7.

527

Плиний Старший. XIV.28. 137–142.

528

Сенека. Утешение к матери Гельвии. X. 9. Перевод М. М. Позднева. См. также: Марциал. III.22.

529

Апиций. VIII.7. 14. Перевод Н. С. Горелова.

530

Гораций. Сатиры. II.4. 12–75.

531

Петроний. Сатирикон. 71.

532

Специально откормленные жареные сони — обычное лакомство того времени. Марциал (XIII.59) даже написал о сонях эпиграмму: «Зиму без просыпу сплю напролет и жирею я очень / Этой порою, когда сном я питаюсь одним».

533

Петроний. Сатирикон. 31.

534

Петроний. Сатирикон. 33.

535

Петроний. Сатирикон. 35.

536

Петроний. Сатирикон. 36.

537

Петроний. Сатирикон. 40.

538

Гораций. Сатиры. II.8. 6–17.

539

Гораций. Сатиры. II.8. 26–30; В кулинарной книге Апиция есть несколько схожих рецептов: «Блюдо из корюшки без корюшки» (IV. 2. 12), «Соленая рыба без рыбы» (IX. 13. 1–3).

540

Гораций. Сатиры. II.8. 42–53.

541

Гораций. Сатиры. II.8. 86–91.

542

Гораций. Сатиры. II.2. 70–81; Ср.: Гораций. Сатиры. II.2. 21–52.

543

Сенека. Письма. XCV.25.

544

Гораций. Эподы. 2. 49–60; Плиний Младший. Письма. I.15; III.12. 1; IX. 17. 1; Марциал. V.78; X. 48; XII.48; Ювенал. XI.64–76.

545

Гораций. Сатиры. II.6. 65–79.

546

Гораций. Сатиры. II.7. 29–35.

547

Гораций. Сатиры. II.7. 29–35; 102–111; Ср.: Гораций. Послания. I.15. 42–46.

548

Гораций. Оды. I.31. 15–16.

549

Гораций. Эподы. 2. 49–60; Сатиры. I.1. 74–75; I.6. 115; II.2. 17; 45–46; II.3. 125; 182; II.6. 63–64; Послания. I.5. 2; I.10. 10–11; I.12. 7–8; I.14. 35; I.15. 16–17; II.1. 123.

550

Гораций. Сатиры. I.6. 111–128.

551

Гораций. Сатиры. I.6. 116; I.9. 10; I.10. 92; Ср.: Гораций. Послания. I.10. 49.

552

Гораций. Эподы. 14. 7; Оды. I.16. 24.

553

Порфирион. Комментарии к Горацию. Эподы. 1. 1.

554

Гораций. Послания. I.19. 23–24.

555

Квинтилиан. Х. 1. 96.

556

Гораций. Эподы. 2. 67–70.

557

Колумелла. I.7. 2.

558

Порфирион. Комментарии к Горацию. Эподы. 4. 1; Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Эподы. 4. 1.

559

Гораций. Эподы. 3. 8; 5. 15; 48; 17. 6; Сатиры. I.8. 24; 48; II.1. 48; II.8. 95.

560

Порфирион. Комментарии к Горацию. Эподы. 3. 7. Перевод В. С. Дурова; См. также: Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.8. 23; Эподы. 5. 43.

561

Гораций. Эподы. 7. 17–20.

562

Квинтилиан. I.8. 6.

563

Вергилий. Буколики. III.90–91; См. также: Исидор Севильский. Этимологии. I.37. 30; Сервий. Комментарии к Буколикам. III.90; VII.21; Сервий. Комментарии к Георгикам. I.210.

564

Филаргирий. Комментарии к Буколикам. III.90; Иероним. Хроника. 186 Олимпиада. 2; Порфирион. Комментарии к Горацию. Эподы. 10. 1–2.

565

Перевод М. Е. Грабарь-Пассек.

566

Гораций. Эподы. 16. 43–58.

567

Гораций. Послания. I.17. 35.

568

Гораций. Сатиры. I.10. 81–87.

569

Светоний. Вергилий. 2.

570

Светоний. Вергилий. 1.

571

Сервий. Комментарии к Энеиде. I.Предисловие; Проб. Комментарии к Буколикам. Предисловие; Фока. Жизнь Вергилия. 11. По другим данным мать Вергилия звали Майя (Vita Gudiana I.Praef.; Vita Monacensis I.Praef.; Vita Noricensis I.Praef.).

572

Светоний. Вергилий. 14.

573

Светоний. Вергилий. 17; Сервий. Комментарии к Энеиде. I.Предисловие.

574

Светоний. Вергилий. 17–19.

575

Светоний. Вергилий. 6.

576

Вергилий. Смесь. VIII.5–6.

577

Светоний. Вергилий. 6–7.

578

Светоний. Вергилий. 6.

579

Светоний. Вергилий. 7; Vita Bernensis I.Praef.

580

Светоний. О риторах. 28.

581

Светоний. Вергилий. 15; Вергилий. Георгики. II.475–482.

582

Светоний. Вергилий. 15–16.

583

Вергилий. Смесь. V; Ср.: Сервий. Комментарии к Георгикам. IV.219.

584

Сервий. Комментарии к Буколикам. VI.13; Комментарии к Энеиде. VI.264; Проб. Комментарии к Буколикам. Предисловие.

585

Thomas R. F. Virgil and the Augustan Reception. Cambridge, 2001. P. 60–62.

586

Макробий. Сатурналии. V.17. 18.

587

Элий Донат. Жизнь Вергилия. 61–63; Сервий. Комментарии к Буколикам. Предисловие; I.47; III.94; IX. 1; 28; Комментарии к Энеиде. I. Предисловие; Проб. Комментарии к Буколикам. Предисловие.

588

Светоний. Вергилий. 19; Сервий. Комментарии к Буколикам. Предисловие; II.1; Комментарии к Энеиде. I.Предисловие.

589

Сервий. Комментарии к Буколикам. Предисловие; III.94; Элий Донат. Жизнь Вергилия. 63.

590

Сервий. Комментарии к Буколикам. IX. 1.

591

Проб. Комментарии к Буколикам. Предисловие.

592

Сервий. Комментарии к Буколикам. IX. 1.

593

Светоний. Вергилий. 14;

594

Вергилий. Буколики. IX. 27–29; Сервий. Комментарии к Буколикам. VI.6; IX. 10; 27.

595

Светоний. Вергилий. 20; Проб. Комментарии к Буколикам. Предисловие; Элий Донат. Жизнь Вергилия. 63; Марциал. VIII.55 (56).

596

Об имении близ Нолы см.: Авл Геллий. VI.20. 1; Филаргирий. Комментарии к Георгикам. II.225.

597

Светоний. Вергилий. 13.

598

Светоний. Вергилий. 25; Сервий. Комментарии к Энеиде. I.Предисловие; Комментарии к Буколикам. Предисловие.

599

Сам Вергилий об этом: Буколики. V.86–87; VI.12; Георгики. IV.565–566.

600

Сервий. Комментарии к Буколикам. Предисловие.

601

Вергилий. Буколики. VIII.11–12; Ср.: Сервий. Комментарии к Буколикам. Предисловие.

602

Гораций. Сатиры. I.10. 44–45; Проперций. II.34. 67–72.

603

Светоний. Вергилий. 26; Сервий. Комментарии к Буколикам. VI.11.

604

Тацит. Диалог об ораторах. 13.

605

Вергилий. Георгики. III.41.

606

Светоний. Вергилий. 25; Сервий. Комментарии к Энеиде. I.Предисловие.

607

Светоний. Вергилий. 27.

608

Светоний. Вергилий. 28; 29.

609

Светоний. Вергилий. 20.

610

Вергилий. Георгики. I. 1–5; II. 39–41; III. 41–43; IV. 1–7.

611

Гораций. Сатиры. I.10. 44–45.

612

Гораций. Послания. II.1. 247; Тацит. Диалог об ораторах. 13; Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. I.Октавиан Август. 18.

613

Светоний. Вергилий. 31; Макробий. Сатурналии. I.24. 11; Клавдий Клавдиан. XL (XLI). Послание к Олибрию. 23–24; Присциан. Грамматические наставления. X. 43.

614

Светоний. Вергилий. 25; Сервий. Комментарии к Энеиде. I.Предисловие.

615

Светоний. Вергилий. 23–24.

616

Светоний. Вергилий. 31; Макробий. Сатурналии. I.24. 11.

617

Сервий. Комментарии к Энеиде. IV.620; VI.760; XI.316; Тит Ливий. I.1–4; Дионисий Галикарнасский. Римские древности. I.55–66; 70–71.

618

Вергилий. Энеида. I.257–277.

619

Тит Ливий. I.3. 2; Дионисий Галикарнасский. Римские древности. I.70. 4.

620

Сервий. Комментарии к Энеиде. I.Предисловие.

621

Светоний. Вергилий. 21; Ср.: Ювенал. XI.180–181.

622

Светоний. Вергилий. 46.

623

Светоний. Вергилий. 35.

624

Светоний. Вергилий. 35.

625

Светоний. Вергилий. 35.

626

Светоний. Вергилий. 39–40; Ср.: Сервий. Комментарии к Энеиде. I.Предисловие.

627

Светоний. Вергилий. 13.

628

Светоний. Вергилий. 37.

629

Светоний. Вергилий. 38; См. также: Авл Геллий. XVII.10. 4–7; Плиний Старший. VII.31. 114; Макробий. Сатурналии. I.24. 6–7.

630

Светоний. Вергилий. 35–36; Ср.: Иероним. Хроника. 190-я Олимпиада. 3.

631

Светоний. Вергилий. 36. Перевод С. В. Шервинского. Город Брундизий, где умер Вергилий, находился на территории античной Калабрии (ныне итальянская область Апулия). Партенопея — древнегреческое наименование города Неаполь. В последней строке эпитафии содержится намек на три главных произведения Вергилия — «Буколики» (пастбища), «Георгики» (села), «Энеида» (вожди).

632

Светоний. Вергилий. 11; Сервий. Комментарии к Энеиде. I.Предисловие.

633

Сервий. Комментарии к Буколикам. II.15.

634

Светоний. Вергилий. 9–10.

635

Светоний. Вергилий. 11.

636

Светоний. Вергилий. 12. См. также: Donatus Auctus. 65–67.

637

Светоний. Вергилий. 8.

638

Гораций. Сатиры. I.3. 29–34; См. также: Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.3. 31.

639

Светоний. Вергилий. 8. См. также: Гораций. Сатиры. I.5. 48–49.

640

Светоний. Вергилий. 9.

641

Авл Геллий. XVII.10. 2.

642

Гораций. Сатиры. I.5. 40–44; 48–49; I.6. 54–55; I.10. 44–45; 81; Послания. II.1. 247; Наука поэзии. 55.

643

Гораций. Сатиры. I.5. 40–44; I.10. 81; Вергилий. Смесь. I.

644

Светоний. Вергилий. 37; 40.

645

Гораций. Оды. I.6. 1–2; Вергилий. Буколики. IX. 35; Марциал. VIII.55 (56). 21.

646

Гораций. Сатиры. I.10. 43–44.

647

Макробий. Сатурналии. VI.1. 39–40; VI.2. 19–20; Ср.: Вергилий. Энеида. VI.621–622.

648

Гораций. Послания. I.16. 27–29; См. также: Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Послания. I.16. 25; Порфирион. Комментарии к Горацию. Послания. I.16. 25; Ср.: Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Оды. I.6. 2; Порфирион. Комментарии к Горацию. Оды. I.6. 1 (указано, что Варий писал еще и элегии).

649

Светоний. Вергилий. 37; 39–42; Квинтилиан. X. 3. 8.

650

Гораций. Послания. II.1. 247.

651

Тацит. Диалог об ораторах. 12; Квинтилиан. X. 1. 98; Марциал. VIII.18. 7; Макробий. Сатурналии. II.4. 2; Порфирион. Комментарии к Горацию. Оды. I.6. 1; Филаргирий. Комментарии к Буколикам. VIII.10.

652

Квинтилиан. III.8. 45; См. также: Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Послания. II.1. 246.

653

Гораций. Сатиры. I.5. 40–44; См. также: Гораций. Сатиры. I.5. 93; I.6. 55; I.9. 23; I.10. 81; II.8. 21; 63; Наука поэзии. 55; Вергилий. Буколики. IX. 35; Смесь. VII.

654

Вергилий. Смесь. XI.См. также: Сервий. Комментарии к Буколикам. IX. 7.

655

Гораций. Сатиры. I.10. 82; Тибулл. Элегии. IV.1. 179–180.

656

Гораций. Оды. II.9.

657

Авл Геллий. XII.3. 1; Плиний Старший. XXV.2. 4; Сервий. Комментарии к Энеиде. XI.457; Филаргирий. Комментарии к Георгикам. III.177.

658

Квинтилиан. III.1. 18.

659

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.10. 83. См. о них у Горация: Гораций. Сатиры. I.9. 22; I.10. 83; II.8. 20.

660

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.9. 62; Послания. I.10. 1. Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.9. 60–61; Послания. I.10.

661

Гораций. Сатиры. I.9. 61–72.

662

Цицерон. Письма. К близким. I.6. 1; Тацит. Диалог об ораторах. 34.

663

Плутарх. Цезарь. 32; 46; 52; Помпей. 72; Катон. 53; Светоний. Божественный Юлий. 30. 4; 55. 4; Аппиан. Гражданские войны. II.40; 45; 82.

664

Аппиан. Гражданские войны. III.46; 74; 81; 97; V.20; 32; 50; Веллей Патеркул. II.63. 3; 76. 2.

665

Светоний. Вергилий. 19; Сервий. Комментарии к Буколикам. II.1; VI.6.

666

Аппиан. Гражданские войны. V.64.

667

Гораций. Оды. II.1. 15–16; Флор. II.XXV.11.

668

Светоний. Божественный Август. 29. 5; Плиний Старший. VII.31. 115; XXXV.2. 10.

669

Плиний Старший. XXXVI.4. 23; 33–34.

670

Веллей Патеркул. II.86. 3.

671

Сенека. О гневе. III.23; Ср.: Макробий. Сатурналии. II.4. 21.

672

Катулл. 12. 6.

673

Цицерон. Письма. К близким. X. 32. 5; Вергилий. Буколики. VIII.10; III.86; Тацит. Диалог об ораторах. 12; 21; Плиний Младший. Письма. V.3. 5.

674

Гораций. Оды. II.1. 9–12; Ср.: Гораций. Сатиры. I.10. 42 («У Поллиона цари выступают в стихах шестистопных…»).

675

Квинтилиан. I.8. 11; IV.1. 11; VI.1. 21; X. 1. 113; X. 2. 25; XII.11. 28; Веллей Патеркул. II.36. 2; Тацит. Диалог об ораторах. 15; 17; 21; 25; 38; Анналы. XI.6; Сенека. Письма. С. 7–9; Гораций. Оды. II.1. 13 («О Поллион, ты — щит обвиняемых…»).

676

Сенека Старший. Свазории. VI.14–15; 24–25; Светоний. О грамматиках. 10; Тацит. Анналы. IV.34.

677

Гораций. Оды. II.1. 1–8.

678

Плутарх. Помпей. 72; Цезарь. 46; Светоний. Божественный Юлий. 30. 4; 55. 4; 56. 4; Аппиан. Гражданские войны. II.82; Тацит. Анналы. IV.34; Валерий Максим. VIII.13. 4.

679

Светоний. О грамматиках. 10; Божественный Юлий. 56. 4; Авл Геллий. X. 26; Квинтилиан. I.5. 56; VIII.1. 3; XII.1. 22; Сенека Старший. Контроверсии. IV.Предисловие. 3.

680

Цицерон. Письма. К близким. X. 31–33; Ср.: Цицерон. Письма. К Аттику. XII.38. 2.

681

Сенека Старший. Свазории. VI.27; Контроверсии. IV.Предисловие. 2.

682

Цицерон. Письма. К Аттику. XII.32. 2.

683

Цицерон. Письма. К Аттику. XV.17. 2; Письма. К Бруту. I.12. 1; I.15. 1.

684

Аппиан. Гражданские войны. IV.38.

685

Плутарх. Брут. 40–41; 45; Тацит. Анналы. IV.34; Аппиан. Гражданские войны. V.113; Дион Кассий. XLVII.24.

686

Аппиан. Гражданские войны. IV.38; Веллей Патеркул. II.71. 1.

687

Аппиан. Гражданские войны. V.102–103; 109–110; 112.

688

Аппиан. События в Иллирии. 17; Дион Кассий. XLIX. 38.

689

Аппиан. Гражданские войны. IV.38.

690

Дион Кассий. LI.7. 7.

691

Плутарх. Брут. 53.

692

Тацит. Анналы. VI.6. 11.

693

Фронтин. О водопроводах Рима. 99.

694

Цицерон. Письма. К Бруту. I.15. 1; Светоний. Тиберий. 70; Веллей Патеркул. II.36. 2; Квинтилиан. X. 1. 22–23; 113; XII.11. 28; IV.1. 8; Тацит. Диалог об ораторах. 17–18; 20–21; Гораций. Сатиры. I.10. 27–30; I.6. 42; Наука поэзии. 370–371.

695

Вергилий. Смесь. IX. 13–20; Квинтилиан. X. 5. 2; Плиний Младший. Письма. V.3. 5.

696

Светоний. Божественный Август. 74; Плутарх. Брут. 40; 42; 45; Аппиан. Гражданские войны. IV.38.

697

Квинтилиан. I.7. 35; I.6. 42; Светоний. О грамматиках. 4; Плиний Старший. XXXV.2. 8.

698

Гораций. Оды. III.21. 7; Сатиры. I.6. 42; I.10. 27–30; 85; Наука поэзии. 370–371.

699

Катулл. 74; 80; 88–91.

700

Гораций. Сатиры. I.10. 27–30.

701

Веллей Патеркул. II.85. 2; Плутарх. Антоний. 65–66.

702

Цицерон. Письма. К Аттику. XII.32. 2.

703

Цицерон. Письма. К Бруту. I.7. 1.

704

Аппиан. Гражданские войны. IV.104; 136.

705

Аппиан. Гражданские войны. IV.38. См. также: Аппиан. Гражданские войны. V.132.

706

Цицерон. Письма. К близким. IV.3. 4; IV.4. 5; IV.6. 1; XIII.27. 4; К Аттику. IX. 18. 2; IX. 19. 2; X. 3а. 2; X. 14. 3.

707

Овидий. Скорбные элегии. II.441; Плиний Младший. Письма. V.3. 5.

708

Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.10. 86.

709

Марциал. II.71. 3; II.77. 5; V.5. 6; VII.29. 7–8; VII.99. 7; VIII.55 (56). 24.

710

Марциал. IV.29. 8; VII.29. 8; Квинтилиан. VI.3. 102.

711

Светоний. О грамматиках. 21; См. также: Овидий. Письма с Понта. IV.16. 30.

712

Сервий. Комментарии к Энеиде. VII.66.

713

Гораций. Сатиры. II.8; См. также. Гораций. Сатиры. I.10. 40–42; О Гелиодоре см.: Гораций. Сатиры. I.5. 2.

714

Тибулл. I.1. 19–20; 41–42; IV.1. 183–189; Гораций. Послания. I.4. 2; 7; 11.

715

Тибулл. I.3. 5–8.

716

Тибулл. I.7.

717

Тибулл. I.3.

718

См. упоминания о Мессале: Тибулл. I.1. 53–54; II.1. 31–34; I.3. 1–2; I.7. 1–12; 55–64; II.5. 119–120; IV.1.

719

Тибулл. IV.1. [Панегирик Мессале]; Тибулл [Сульпиция]. IV.3–12; Тибулл. IV.13; 14.

720

Тибулл. I.1–3; 5–6.

721

Апулей. Апология. 10.

722

Тибулл. I.6. 57–58.

723

Тибулл. I.4; 8–9; 7 и 10.

724

Тибулл. I.10. 1–14.

725

Тибулл. II.3–4; 6. См. также: Марциал. VIII.73. 7; XIV.193.

726

Тибулл. II.1–2; 5.

727

Гораций. Оды. I.33. 1–4.

728

Гораций. Послания. I.4. 1.

729

Гораций. Послания. I.4. 2–11.

730

Перевод М. Е. Грабарь-Пассек.

731

Веллей Патеркул. II. 36. 3; См. также: Стаций. Сильвы. I. 2. 255.

732

Квинтилиан. X. 1. 93.

733

Овидий. Скорбные элегии. IV.10. 51–54.

734

Овидий. IV.10. 51–52; См. также: Овидий. Любовные элегии. I.15. 27–28.

735

Овидий. Любовные элегии. III.9. 49–60.

736

Овидий. Скорбные элегии. IV.10. 49–50.

737

Проперций. I.22. 10; IV.1. 63–64; 121–126.

738

Проперций. II.24. 37–38; II.34. 55–56.

739

Проперций. IV.1. 127–128; 131–132; II.20. 15–16.

740

Проперций. I.21; I.22.

741

Проперций. IV.1. 128–130.

742

Апулей. Апология. 10.

743

Проперций. I.7. 11; I.2. 27–28; I.3. 42; I.4. 13; II.1. 9; II.3. 17–22; II.11. 6; III.20. 7.

744

Проперций. I.12. 19–20.

745

Проперций. I. 2, 3, 8, 11, 15, 17, 18, 19.

746

Проперций. III.23. 24.

747

Проперций. II.34. 61–66.

748

Проперций. II.1. 17–26; 41–46.

749

Проперций. II.10. 1–8.

750

Проперций. II.2, 3, 5, 6, 7, 9, 11, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 24, 26, 29, 30, 31, 32, 33.

751

Проперций. II.1. 73.

752

Проперций. II.1; II.34; II.4, 8, 22, 23, 25, 27; II.12 и 28.

753

Проперций. III.3. 39–50.

754

Проперций. III.9. 1–8; 21–34; 47–60.

755

Проперций. III. 6, 8, 10, 15, 16, 19, 20, 21, 24, 25.

756

Проперций. III. 1, 2, 4, 5, 7, 11, 13, 14, 17, 18, 23.

757

Проперций. III. 3, 9; III. 12, 22.

758

Проперций. III.11. 29–58.

759

Проперций. III.25. 3–16.

760

Проперций. IV.7. 93–94.

761

Овидий. Скорбные элегии. IV.10. 45–46; 53–54.

762

Марциал. VIII.73. 5; XIV.189. 1; См. о Проперции: Квинтилиан. X. 1. 93; Плиний Младший. Письма. VI.15. 1; IX. 22. 1; Стаций. Сильвы. I.2. 253.

763

Гораций. Послания. II.2. 91–101.

764

Гораций. Послания. I.19. 37–40.

765

Гораций. Оды. IV.3. 13–24.

766

Гораций. Послания. II.2. 102; См. также: Гораций. Оды. IV.3. 16; Послания. I.14. 37–38; Сатиры. II.6. 47–48.

767

См. например: Гораций. Оды. II.4. 17–18; II.16. 39–40; III.1. 1.

768

Гораций. Сатиры. I.10. 72–80;

769

См. о поэте Фаннии: Гораций. Сатиры. I.4. 21–22; Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.4. 21; О поэте Пантилии см.: Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.10. 78; О певце Тигеллии Гермогене см.: Гораций. Сатиры. I.3. 129; I.4. 72; I.9. 25; I.10. 18.

770

Гораций. Сатиры. I.10. 88–91.

771

Гораций. Оды. I.1, 3, 4, 7, 9, 11, 18, 22, 28, 31, 32, 34, 38; II.2, 3, 9, 10, 11, 13, 14, 15, 16, 18, 20; III.16, 21, 24, 29, 30; IV.3, 7, 8, 9, 12.

772

Гораций. Оды. I.10; II.19; III.13, 18, 22, 23, 25; IV.6.

773

Гораций. Оды. I.2, 12, 14, 15, 21, 35, 37; III.1, 2, 3, 4, 5, 6, 14; IV.2, 4, 5, 14, 15.

774

Гораций. Оды. I.5, 8, 13, 16, 17, 19, 23, 25, 27, 30, 33; II.4, 5, 8; III.7, 9, 10, 11, 12, 15, 19, 20, 26, 27, 28; IV.1, 10, 11, 13.

775

Гораций. Оды. I.1; 20; II.12, 17, 20; III.8, 16, 29.

776

Гораций. Оды. I.2; III.3; 5; IV.5, 14, 15.

777

Гораций. Оды. II.1.

778

Гораций. Оды. I.6, 7, 18, 22, 24, 26, 29, 33, 36; II.2, 6, 7, 9, 10, 11, 14, 16; III.17; IV.2, 7, 8, 9.

779

Квинтилиан. Х. 1. 96.

780

Квинтилиан. VIII.6. 44.

781

Иероним. Хроника. 189 Олимпиада. 2.

782

Дион Кассий. LIII.29. 3–8. Подробнее см.: Страбон. XVI.4. 22–24.

783

Дион Кассий. LIV.3. 4–6; Светоний. Божественный Август. 66. 3; Тиберий. 8; Веллей Патеркул. II.91. 2; 93. 1.

784

Гораций. Оды. II.17. 27–28; III.4. 27; III.8. 7–8.

785

Дион Кассий. LIII.22. 5; 25. 2–8; 28. 1.

786

Гораций. Оды. II.18. 14; III.16. 25–28; 37–38; Эподы. 1. 31–32; Послания. I.7. 15.

787

Гораций. Сатиры. II.6. 1–5.

788

Гораций. Послания. II.2. 65–78.

789

Плиний Младший. Письма. I.9. 4–6.

790

Гораций. Сатиры. II.6. 16; Оды. II.18. 14; III.1. 47–48; Послания. I.10. 2; I.14. 1; 9; 16–17; 19–20; 35; I.15. 17; I.18. 108–109; Ср.: Гораций. Сатиры. II.3. 10.

791

Гораций. Сатиры. II.6. 60–62.

792

Гораций. Послания. II.1. 112–113; См. также: Гораций. Сатиры. II.6. 16–19.

793

Гораций. Послания. I.10. 12–21.

794

Гораций. Послания. I.16. 1–14.

795

Гревс И. М. Очерки из истории римского землевладения во времена Империи: Очерк 1. Римское землевладение в момент утверждения Империи по сочинениям Горация // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CCXCVII.1895. Январь. С. 94.

796

Гораций. Послания. I.18. 104 (речка Дигенция); I.14. 3 (поселение Вария); I.18. 105 (деревня Мандела); I.10. 49 (руины храма Вакуны); Оды. I.17. 1 (гора Лукретил); 11 (гора Устика); См. также: Гораций. Оды. III.4. 21–22.

797

Гораций. Оды. III.16. 29; Сатиры. II.6. 2; Послания. I.14. 29; I.16. 12–14; О лесе см.: Гораций. Оды. III.16. 29; I.17. 1–8; I.22. 9–12; Сатиры. II.6. 3; Послания. I.14. 1; I.16. 8–10.

798

Плиний Младший. Письма. II.17. 2–28; V.6. 14–40.

799

Гиро П. Указ. соч. С. 287; Колумелла. I.6. 1–24.

800

Катон. 15; Варрон. I.14–15.

801

Катон. 14.

802

Гораций. Оды. II.18. 1–8; IV.11. 6; Ср.: Гораций. Послания. I.5. 1–3.

803

Гораций. Послания. I.14. 39.

804

Варрон. I.12. 1; I.13. 1–3; Ср.: Витрувий. VI.6. 1–5.

805

Колумелла. I.5. 1–2; Ср.: Варрон. I.11. 2; I.13. 3.

806

Гораций. Оды. III.16. 29; Сатиры. II.6. 2; Послания. I.14. 29; I.16. 12–14.

807

Катон. 1. 7.

808

Колумелла. I.2. 3–5; Ср.: Варрон. I.7. 1; I.12. 1; Колумелла. I.4. 10.

809

Катон. 135. 1–2.

810

Варрон. I.22. 1.

811

Варрон. II.Предисловие. 5; Ср.: Колумелла. I.6. 4–6, 9, 10, 21.

812

Варрон. I.17. 1.

813

Катон. 39. 1–2; 2. 3–4.

814

Катон. 10–11; Сергеенко М. Е. Помпеи. Изд. 2-е. СПб., 2004. С. 257, 261.

815

Варрон. I.17. 2.

816

Гораций. Сатиры. II.7. 118.

817

Колумелла. II.12. 7.

818

Гораций. Послания. I.14. 2–3.

819

Кузищин В. И. Очерки по истории земледелия Италии. II в. до н. э. — I в. н. э. М., 1966. С. 282; Он же. Античное классическое рабство как экономическая система. М., 1990. С. 233.

820

См. например: Варрон. I.18; Колумелла. II.12. 1–8.

821

Катон. 37. 3; Ср.: Варрон. I.13. 2; I.35–36; Колумелла. XI.2. 14–15; 90–91.

822

Плиний Старший. XVIII.233; 236.

823

Катон. 10–11; Ср.: Колумелла. I.9. 1–8; III.3. 8.

824

Катон. 10. 4; 14. 2.

825

Колумелла. I.6. 3; См. также: Катон. 14. 2.

826

Катон. 56.

827

Вергилий. Буколики. II.10–11.

828

Сергеенко М. Е. Жизнь Древнего Рима. С. 108–113.

829

Катон. 56–58.

830

Все расчеты приведены по изданию: Катон, Марк Порций. Земледелие / Пер. с лат. и комм. М. Е. Сергеенко. М., 1950. С. 179–180.

831

Варрон. I.13. 1, 2; Колумелла. I.6. 3; I.8. 12; XI.1. 19; XI.2. 90–92.

832

Колумелла. I.6. 3.

833

Колумелла. I.6. 20.

834

Катон. 59; См. также: Сергеенко М. Е. Жизнь Древнего Рима. С. 91–94.

835

Колумелла. I.8. 9.

836

Вергилий. Георгики. I.299.

837

Колумелла. I.8. 15; 17–18.

838

Катон. 5. 2.

839

Катон. 2. 4, 7; Колумелла. XII.1. 4–5.

840

Варрон. I.2. 14.

841

Катон. 5. 1–5. См. также: Катон. 142; Варрон. I.17. 4–7; Колумелла. I.8. 1–13.

842

Колумелла. I.8. 3.

843

Гораций. Послания. I.14. 21–30.

844

Катон. 143; Ср.: Варрон. I.17. 5; Колумелла. I.8. 5; XII.3. 7.

845

Гораций. Оды. IV.11. 9–10.

846

Гораций. Сатиры. II.6. 66–67.

847

Катон. 2. 1–2.

848

Колумелла. I.1. 18.

849

Колумелла. I.4. 8.

850

Колумелла. I.7. 6–7.

851

Подробнее см.: Кузищин В. И. Очерки по истории земледелия Италии… С. 84–167. См. также: Плиний Старший. XVIII.49–166; Колумелла. II.6–7; 9–10.

852

Варрон. I.22. 1; I.23. 6; Колумелла. II.10. 17, 21.

853

Гораций. Оды. III.16. 30; III.18. 2; Послания. I.14. 1; 5; 27; Однако в некоторых местах поэт пишет, что земли у него мало: Гораций. Оды. II.16. 37; Сатиры. II.6. 1.

854

Катон. 5. 8; 29; 36; 37. 2; 38. 4; Варрон. I.38; I.23. 3; I.29. 1; Ср.: Плиний Старший. XVII.49–56; Колумелла. II.13–15.

855

Катон. 2. 3; 37. 3;

856

Варрон. I.13. 4; Ср.: Катон. 5. 8; Колумелла. I.6. 21–22.

857

Катон. 5. 6; Колумелла. II.2. 22–28; Плиний Старший. XVIII.176–179.

858

Варрон. I.29. 2; Вергилий. Георгики. I.169–175; Колумелла. II.2. 22–28; Плиний Старший. XVIII.171–180.

859

Колумелла. II.2. 25–28.

860

Варрон. I.30; I.32. 1; I.29. 1.

861

См., например, об обработке поля: Вергилий. Георгики. I.43–121; 150–159; О свойствах различных почв: Вергилий. Георгики. II.177–264.

862

Варрон. I.29. 2; Ср.: Колумелла. II.4. 1–11; Плиний Старший. XVIII.174–181.

863

Варрон. I.34; Колумелла. II.8. 2–4; 9. 6; Плиний Старший. XVIII.226.

864

Вергилий. Георгики. I.193–199.

865

Катон. 37. 5; Варрон. I.29. 1; I.30; I.31. 5; Ср.: Колумелла. II.11. 1–9; Плиний Старший. XVIII.184–185.

866

Катон. 50. 2; 83; 131–132; 134; 139–141.

867

Варрон. I.1. 5–6.

868

Цит. по: Гиро П. Указ. соч. С. 332–333.

869

Гораций. Оды. III.18.

870

Варрон. I.50. 1–2; См. также: Варрон. I.32. 1; Колумелла. II.20. 1–3; Плиний Старший. XVIII.296–297.

871

См. о римских серпах: Сергеенко М. Е. Очерки по сельскому хозяйству древней Италии. М.; Л., 1958. С. 65–72.

872

Катон. 10. 3; Варрон. I.33; Колумелла. XI.2. 54; VI.3. 1; Плиний Старший. XVIII.261–262, 300.

873

Катон. 5. 7; 54. 2; 151. 4; Варрон. I.13. 4; Колумелла. VI.3. 1; Плиний Старший. XVII.16, 71; XVIII.300.

874

См. подробнее: Катон. 91; 129; Вергилий. Георгики. I.178–186; Варрон. I.51; Колумелла. I.6. 23; II.19.

875

Варрон. I.52. 1–2.

876

Колумелла. II.20. 3–5.

877

Варрон. I.57. 1; Ср.: Колумелла. I.6. 10; Варрон. I.13. 5.

878

Плиний Старший. XVIII.105.

879

Гораций. Послания. I.10. 11.

880

Катон. 7. 1; 32. 1.

881

Плиний Старший. XIV.3. 10.

882

Гораций. Послания. I.16. 3; I.8. 5; Ср.: Гораций. Послания. I.14. 23.

883

Катон. 32–33; 41; 49; Варрон. I.8; I.25–26; I.31. 1–4; Плиний Старший. XVII.156–215; Вергилий. Георгики. II.354–419; См. также о посадке виноградника: Колумелла. III.1–21; Вергилий. Георгики. II.259–322.

884

Плиний Старший. XIV.3. 15. См. также: Плиний Старший. XIV.4. 20–43 (о сортах виноградных лоз); XIV.8. 59–71 (о сортах вин); Ср.: Колумелла. III.2; Катон. 6. 4; Варрон. I.25.

885

Вергилий. Георгики. II.89–108.

886

Катон. 23. 1.

887

Катон. 19. См. также о сборе винограда и виноделии: Катон. 23–26; Варрон. I.54. 1–3.

888

Плиний Старший. XIV.27. 136.

889

Катон. 23–24; 105–115.

890

Плиний Старший. XIV.8. 61–65.

891

Катон. 23. 3–4; Плиний Старший. XIV.24. 120.

892

Апиций. I.1. 1–4.

893

Гораций. Оды. I.20. 1–4; I.9. 7–8.

894

Катон. 25; Варрон. I.54. 3.

895

Катон. 104.

896

Варрон. I.2. 6; Ср.: Колумелла. VII.9. 8.

897

Катон. 7. 3; 8; 127; 133. 2; Варрон. I.59; Плиний Старший. XV.10–31; О сортах фруктов подробнее см.: Сергеенко М. Е. Очерки по сельскому хозяйству… С. 108–118, 223–230.

898

Варрон. I.59. 2.

899

Гораций. Сатиры. II.6. 2; Оды. IV.11. 2; Послания. I.16. 3.

900

Гораций. Оды. II.15. 1–12.

901

ТГораций. Оды. III.29. 3; Оды. IV.11. 4.

902

Гораций. Оды. III.22. 5.

903

Катон. 6. 1–2; Варрон. I.24. 1–2; Колумелла. V.8. 4; XII.51; Плиний Старший. XV.1–4; Марциал. XIII.36.

904

Гораций. Послания. I.8. 5; I.16. 2.

905

Марциал. I.43. 8; IV.46. 12; IV.88. 7; VII.53. 5; XI.52. 11; XIII.36.

906

Колумелла. XII.49–51.

907

Катон. 117.

908

Вергилий. Георгики. II.420–424.

909

Катон. 6. 1–2; 7. 3; 28; 44–45; 51; 93; 133; Колумелла. V.9. 1–17.

910

Катон. 144–146; Варрон. I.55; Плиний Старший. XVIII.320.

911

Катон. 3. 2–5; 12–13; 18. 1–8; 20–22; 64–69; 135. 6–7; 144–146.

912

Колумелла. XII. 52. 9–11. Перевод М. Е. Сергеенко.

913

Варрон. I. 2. 6; Марциал. XIII. 101; Плиний Старший. XV. 3. 8.

914

Катон. 5. 8; 6. 1; 6. 4; 8. 2; 35. 2; 38. 4; 47; 70. 1; 117; 119; 132. 2; 149. 2; 156–157; 158. 1; 161; Колумелла. II.10. 22–24; XI.3. 20–62; Плиний Старший. XVIII.50; 53; 59; 126–132; 229; XIX. 9; 54; 64–70; 81; 108–110; 136–138; 120; 140–141; 145–151; 166; 168; 170; XX. 218.

915

Вергилий. Завтрак. 71–89.

916

Гораций. Сатиры. II.6. 64; Оды. IV.11. 3.

917

Варрон. II.5. 3.

918

Гораций. Сатиры. II.6. 14; Эподы. 1. 27; Оды. III.18. 4; 9; Послания. I.16. 10 (скот); Гораций. Оды. III.18. 12; Эподы. 1. 25; Послания. I.14. 27–28 (быки); Гораций. Оды. III.18. 13 (овцы); Гораций. Оды. I.17. 1–8 (козы); Гораций. Сатиры. II.6. 64 (свиньи, так как упоминается свиное сало).

919

Гораций. Оды. III.18. 9; Послания. I.14. 30; I.8. 6; I.16. 3.

920

Подробнее см.: Варрон. I.19–20; II.5. 6–18; Колумелла. VI.22–23; Вергилий. Георгики. III.49–71; 157–178.

921

Варрон. II.5. 11.

922

Катон. 6. 3; 27; 30; 53–54; Плиний Старший. XVIII.133–136, 137–138, 143; О кормовых культурах см. также: Варрон. I.31. 4–5; II.1. 17; Колумелла. II.10. 24–35.

923

Гораций. Послания. I.14. 26–28.

924

Сергеенко М. Е. Очерки по сельскому хозяйству… С. 233; См. также о производстве сыра: Варрон. II.11. 3–4; Колумелла. VII.8.

925

Марциал. I.43. 7; III.58. 35; XIII.30; 31; 32; 33.

926

Варрон. II.2. 3–4, 18; Колумелла. VII.2. 3–4; 3. 3, 7; 4; Ср.: Плиний Старший. VIII.190–191.

927

Варрон. II.2. 9.

928

Варрон. II.10. 3.

929

Варрон. II.1. 26; II.10. 6–7.

930

Варрон. II.2. 20; II.10. 2–3, 5, 10; Колумелла. I.9. 1–2.

931

Варрон. II.10. 1.

932

Гораций. Послания. I.8. 6; См. также: Гораций. Оды. III.18. 13.

933

Варрон. II.2. 10–11.

934

Катон. 5. 8; 6. 3; 30; Варрон. II.2. 7–8, 19; Колумелла. VII.3. 2–22; См. также об овцах: Вергилий. Георгики. III.295–299; 322–338; 384–403.

935

Варрон. II.11. 11.

936

Варрон. II.1. 16; II.3. 2–10; Ср.: Колумелла. VII.6; См. также о козах: Вергилий. Георгики. III.300–338.

937

Гораций. Оды. I.17. 1–8.

938

Варрон. II.4. 3.

939

Гораций. Сатиры. II.6. 64.

940

Варрон. II.4. 6, 16; Колумелла. VII.9. 4, 9.

941

Колумелла. VII.9. 8. Перевод М. Е. Сергеенко.

942

Варрон. II.4. 5–6, 14–15.

943

Варрон. II.7. 15; Вергилий. Георгики. III.72–145; 179–208.

944

Гораций. Сатиры. I.6. 105.

945

Варрон. I.19. 3; II.6–8.

946

Варрон. I.21; См. также: Варрон. II.9.

947

Катон. 89; 143. 3; См. о курицах также: Варрон. III.9; Колумелла. VIII.2.

948

Варрон. III.3. 6.

949

Подробнее см.: Варрон. III.5–11; Колумелла. VIII.

950

Варрон. III.16. 15–17.

951

Вергилий. Георгики. IV.18–36; См. также: Вергилий. Георгики. IV.51–115 (о нравах пчел); IV.149–218 (о жизни пчел в улье); IV.228–280 (о сборе меда и болезнях пчел).

952

Варрон. III.16. 23; Колумелла. IX. 4. 6–7.

953

Гораций. Оды. I.1. 25–28; Ср.: Гораций. Сатиры. II.3. 234–235.

954

Гораций. Оды. III.12. 10–12; Ср.: Гораций. Послания. I.18. 49–50; Оды. III.24. 54–56; Оды. III.22. 7.

955

Гораций. Послания. I.6. 58–61.

956

Гораций. Эподы. 2. 29–36. См. также об орудиях лова и ловле: Гораций. Оды. I.1. 25–28; III.5. 30–31; Наука поэзии. 458.

957

Гораций. Послания. I.16. 50–51.

958

Гораций. Сатиры. I.2. 105–106; См. также: Гораций. Сатиры. II.2. 9; Оды. I.37. 18–20.

959

Гораций. Послания. I.2. 65–67.

960

Гораций. Послания. I.18. 45–51.

961

Гораций. Послания. II.1. 250.

962

Порфирион. Комментарии к Горацию. Послания. I.3. 1.

963

Гораций. Послания. I.6. 40–46.

964

Плутарх. Лукулл. 39.

965

Светоний. Гораций. 5.

966

Порфирион. Комментарии к Горацию. Наука поэзии. Предисловие. Перевод В. Г. Боруховича.

967

Квинтилиан. VIII.3. 60.

968

Порфирион. Комментарии к Горацию. Наука поэзии. Предисловие. Перевод В. Я. Каплинского.

969

Цит. по: Гаспаров М. Л. Композиция «Поэтики» Горация // Очерки истории римской литературной критики. М., 1963. С. 100–101.

Интересную схему, раскрывающую четкую структуру «Науки поэзии», предложил в свое время академик М. Л. Гаспаров:

I.Poiēsis (творчество). Подобающее для произведения (рrероn pros ta pragmata):

Ст. 1–37 — simplex et unum (простота и единство);

1. Единство элементов произведения:

ст. 38–41 — res (предмет);

ст. 42–44 — ordo (порядок);

ст. 45–72 — lexis (речь);

ст. 73–85 — metra (размеры);

2. Разнообразие элементов произведения:

ст. 86–88 — propositio (вступление, тема);

ст. 89–92 — genos (род);

ст. 93–113 — pathos (пафос);

ст. 114–118 — ēthos (этос);

ст. 119–135 — imitatio (подражание);

Ст. 136–152 — simplex et unum (простота и единство).

II.Drama (драма). Подобающее для слушателей (prepon pros toys acroatas):

1. ст. 153–178 — ēthos (этос): возрасты;

ст. 179–192 — pathos (пафос): технические предписания;

2. Licentia (вольность):

ст. 193–201 — хор;

ст. 202–219 — музыка;

ст. 220–224 — сатировская драма: происхождение;

3. ст. 225–250 — сатировская драма: res (предмет), lexis (речь);

ст. 251–274 — драма вообще: metra (размеры);

ст. 275–294 — imitatio (подражание).

III.Poiētēs (поэт). Подобающее для говорящего (prepon pros ton legonta):

Ст. 295–305 — ingenium (талант) et ars (искусство);

ст. 306–308 — propositio (вступление, тема);

1. ст. 309–322 — истоки поэзии;

Cт. 323–332 — ingenium (талант);

ст. 333–346 — цели поэзии;

2. ст. 347–360 — допустимые ошибки;

ст. 361–378 — требуемое совершенство;

3. ст. 379–390 — серьезность поэтического труда;

ст. 391–407 — почетность поэтического труда;

Ст. 408–418 — ingenium (талант) et ars (искусство);

ст. 419–452 — критик истинный и ложный;

Ст. 453–476 — ingenium (талант).

См.: Гаспаров М. Л. Композиция «Поэтики» Горация // Очерки истории римской литературной критики. М., 1963. С. 138. Схема приводится с дополнениями академика А. Ф. Лосева. См.: Лосев А. Ф. История античной эстетики: Ранний эллинизм. М., 2000. С. 493.

970

Гораций. Наука поэзии. 453–476.

971

Тит Ливий. VII.2. 4–7. См. также: Валерий Максим. II.4. 4.

972

Цицерон. Брут. 71–72.

973

Ювенал. VI.63–70.

974

Плутарх. Помпей. 42; 52; Тацит. Анналы. XIV.20; Плиний Старший. XXXVI.24. 114–115; Дион Кассий. XXXIX. 38.

975

Дион Кассий. LIV.25. 2; 26. 1; Ср.: Плиний Старший. VIII.25. 65.

976

Гораций. Послания. II.1. 53; Сатиры. I.10. 54; Послания. I.19. 7; II.1. 50–52; Наука поэзии. 259–262.

977

Гораций. Послания. II.1. 170–176.

978

Гораций. Наука поэзии. 270–274.

979

Гораций. Наука поэзии. 52–54.

980

Гораций. Послания. II.1. 56; 57; 59; 79–80; Сатиры. I.10. 53; Наука поэзии. 54; 258–259.

981

Гораций. Сатиры. II.3. 60–62; Псевдо-Акрон. Комментарии к Горацию. Сатиры. II.3. 60; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. II.3. 60.

982

Гораций. Послания. II.1. 55–62.

983

Гораций. Сатиры. I.2. 20–22; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. I.2. 20; Гораций. Сатиры. II.3. 259–271; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. II.3. 262; Гораций. Эподы. 1. 33; Сатиры. I.10. 40; Наука поэзии. 94.

984

Гораций. Послания. II.1. 82; Ср.: Гораций. Сатиры. II.3. 239.

985

Об этом см.: Гораций. Сатиры. I.10. 6.

986

Светоний. Гораций. 3.

987

Светоний. Гораций. 3.

988

Светоний. Гораций. 4.

989

Гораций. Сатиры. I.3. 4; Эподы. 1. 3.

990

Гораций. Сатиры. II.1. 10–20; См. также: Гораций. Оды. I.6. 9–12; II.12. 9–13; IV.2. 45–48.

991

Гораций. Оды. I.12. 49–60; I.35. 29–32; III.5. 1–4; III.14. 14–16; IV.5. 17–28; IV.14. 41–52; IV.15. 4–24.

992

Гораций. Оды. I.4; II.3; II.7.

993

Гораций. Оды. I.6. 11; I.12. 49–60; I.21. 14–16; I.35. 29–32; I.37. 16–21; II.9. 18–19; II.12. 10–12; III.4. 37–42; III.14. 1–16; III.25. 4–6; См. также: Гораций. Оды. IV.2. 33–52.

994

Светоний. Гораций. 5.

995

Светоний. Гораций. 6.

996

Светоний. Гораций. 5; Гораций. Юбилейный гимн. 21.

997

Зосим. Новая история. II.5. 1. Перевод Н. Н. Болгова.

998

Гораций. Оды. IV.6. 29–44; Ср.: Гораций. Послания. II.1. 132–138.

999

Нагуевский Д. И. История римской литературы: В 2-х тт. Казань, 1915. Т. 2. Век Августа. С. 274.

1000

Светоний. Гораций. 5.

1001

Дион Кассий. LIV.20. 4–6.

1002

Гораций. Оды. IV.14. 7–32.

1003

Дион Кассий. LIV.22.

1004

Ювенал. VII.226–227.

1005

Плиний Младший. Письма. VIII.20. 1–2.

1006

Сенека. Письма. CXXIII.7.

1007

Гораций. Сатиры. I.6. 99–109.

1008

Гораций. Оды. III.4. 21–24.

1009

Гораций. Оды. III.29. 6.

1010

Светоний. Гораций. 7.

1011

Гораций. Оды. IV.3. 9–12; Ср.: Гораций. Оды. IV.2. 31–32.

1012

Гораций. Оды. I.7. 12–14.

1013

Гораций. Оды. II.6. 6; См. также о Тибуре: Гораций. Оды. I.7. 21; I.18. 2; III.4. 23; III.29. 6; Послания. I.7. 44–45; I.8. 12; II.2. 3.

1014

Гораций. Послания. I.2. 1–2.

1015

Страбон. V.4. 5.

1016

Гораций. Оды. II.18. 20–22.

1017

Гораций. Послания. I.1. 83.

1018

Гораций. Послания. I.15. 2–13.

1019

Сенека. Письма. LI.1–12.

1020

Гораций. Оды. II.6. 10–20; См. также о Таренте: Гораций. Послания. I.7. 45; I.16. 11.

1021

Гораций. Оды. I.7. 1–14; Послания. I.11. 25–30.

1022

Гораций. Послания. I.7. 1–13. Ср.: Гораций. Сатиры. II.6. 16–18; II.7. 28–29.

1023

Петровский Ф. А. Латинские эпиграфические стихотворения. М., 1962. № 147.

1024

Петровский Ф. А. Латинские эпиграфические стихотворения. М., 1962. № 150.

1025

Петровский Ф. А. Латинские эпиграфические стихотворения. М., 1962. № 149.

1026

Ювенал. VIII.172–182.

1027

Петроний. Сатирикон. 95.

1028

Гораций. Сатиры. II.3. 325; Эподы. 11. 2–4; 27–28; Ср.: Гораций. Оды. I.6. 17–20.

1029

Гораций. Эподы. 11. 5–9; 12. 14–15 (Инахия); Эподы. 14. 15–16 (Фрина); Эподы. 15; Оды. III.14. 21–24 (Неэра); Оды. I.5 (Пирра); Оды. I.8; I.13; I.25; III.9 (Лидия); Оды. I.11 (Левконоя); Оды. I.17 (Тиндарида); Оды. I.19; I.30. 3; III.19. 28 (Гликера); Оды. I.22. 9–12; 23–24; II.5 (Лалага); Оды. I.23; III.9; III.26. 12 (Хлоя); Оды. I.33. 13–16 (Миртала); Оды. II.11. 21–24; III.11. 7–12; III.28 (Лида); Оды. III.10; IV.13 (Лика); Оды. III.27 (Галатея); Оды. IV.1. 3–4; IV.13. 21–23; Послания. I.7. 28; I.14. 33 (Кинара); Оды. IV.11 (Филлида); См. также о Филлиде: Гораций. Оды. II.4. 13–24.

1030

Гораций. Эподы. 14. 15–16; Оды. I.33. 15; Ср.: Гораций. Оды. II.11. 21–24.

1031

Гораций. Оды. III.14. 21–24.

1032

Гораций. Послания. I.14. 18–26.

1033

Гораций. Сатиры. I.2. 116–119; I.5. 82–85.

1034

Марциал. VI.66. 1–2; XI.78. 11.

1035

Гораций. Сатиры. I.2. 54–58; 78–79; I.3. 106–110; I.4. 111–113; I.6. 68–69.

1036

Гораций. Оды. III.10. 15.

1037

Гораций. Сатиры. II.7. 46–94.

1038

Гораций. Оды. III.9. 22–23.

1039

Гораций. Оды. I.13. 17–20.

1040

Гораций. Оды. III.8. 1.

1041

Гораций. Оды. IV.1. 3–4; IV.13. 21–23; Послания. I.7. 28; I.14. 33.

1042

Светоний. Гораций. 6.

1043

Гораций. Оды. III.24. 48–49; См. также: Гораций. Эподы. 1. 32–34; Сатиры. I.1. 40–42; 61–67; 103–104; 111–113; II.2. 102–105; II.3. 90–97; II.8. 18; Оды. II.2. 1–2; 9–10; 19–24; II.16. 9–12; II.18. 17–40; III.1. 47; III.16. 17–18; 42–43; III.24. 62–64; IV.9. 45–46; Послания. I.2. 56; I.6. 36–38; 47; I.10. 39–41; 47–48; I.16. 63–68; I.18. 23; 98–99; II.2. 155–156; 178–179; 192–196; Наука поэзии. 330.

1044

Гораций. Сатиры. I.1. 94–100.

1045

Гораций. Сатиры. II.3. 108–119.

1046

Гораций. Сатиры. II.3. 225–245; Ср.: Гораций. Послания. I.7. 14–20.

1047

Гораций. Сатиры. I.4. 26; I.6. 23–27; 129; II.3. 79; Оды. I.18. 15; Послания. II.2. 206–207.

1048

Гораций. Оды. I.34. 15–16; I.35. 2–4; III.24. 31–32; III.29. 49–52; Сатиры. I.6. 26–27; Послания. I.2. 57–59.

1049

Гораций. Сатиры. II.6. 16–18; Послания. I.11. 8–11; 27–30.

1050

Гораций. Сатиры. II.2. 136; 108–111; Оды. II.3. 1–4; Послания. I.1. 69–70; I.10. 30–33; I.16. 73–79.

1051

Гораций. Оды. I.28. 6; 15–16; 19–20; IV.7. 7; I.4. 13–16; II.3. 1–4; 21–28; II.13. 13–20; II.14; II.18. 17–20; 29–40; III.1. 14–16; III.24. 8; Наука поэзии. 63; 68.

1052

Гораций. Оды. I.11. 7; II.5. 13–14; II.11. 9–10; II.14. 1–2; II.16. 17; III.6. 45; III.29. 48.

1053

Гораций. Сатиры. II.6. 93–97.

1054

Гораций. Оды. I.11. 8.

1055

Гораций. Оды. I.9. 13–15.

1056

Гораций. Оды. III.29. 41–48; См. также: Гораций. Послания. I.4. 13–14; I.11. 22–24; Оды. I.4. 13–20; III.8. 27; Ср.: Гораций. Оды. II.16. 25–28.

1057

См. о мудреце: Гораций. Сатиры. II.7. 83–88; Послания. I.16. 73–79.

1058

Гораций. Оды. II.16. 13–16; 25; IV.9. 45–52; III.1. 21–32; Послания. I.10. 12; 24–25; 44; I.14. 11.

1059

Гораций. Оды. II.10. 5; Ср.: Гораций. Сатиры. I.1. 106–107; Послания. I.18. 9.

1060

Гораций. Послания. I.6. 2.

1061

Гораций. Послания. I.1. 13–18.

1062

Гораций. Сатиры. I.5. 97–103.

1063

Гораций. Оды. I.34; Ср.: Гораций. Послания. I.6.

1064

Гораций. Послания. I.4. 15–16.

1065

Гораций. Сатиры. II.7. 95; 100–101; Оды. IV.8. 5–8; Наука поэзии. 361–365.

1066

Гораций. Сатиры. I.3. 7–8; Наука поэзии. 348–349; 355–356.

1067

Гораций. Оды. IV.6. 29–30; 43–44; I.10. 5–6; II.18. 10; II.19. 9–11; III.28. 9–16; IV.9. 4; Послания. II.2. 86; 143–144;

1068

Гораций. Эподы. 1. 16; Сатиры. I.4. 17–18; I.3. 63–64; I.10. 81–89; II.1. 19; Послания. I.7. 34–39; II.2. 102; Эподы. 6; 10; Оды. I.16. 22–24.

1069

Гораций. Оды. III.9. 22–23.

1070

Гораций. Сатиры. I.4. 22–23; I.10. 38–39.

1071

Гораций. Сатиры. I.4. 70–74.

1072

Гораций. Послания. I.19. 34; Оды. IV.3. 13–14; 22–23.

1073

Гораций. Послания. I.19. 8–20.

1074

Светоний. Гораций. 6.

1075

Гораций. Гораций. 6.

1076

Гораций. Сатиры. II.3. 309; 323.

1077

Гораций. Послания. I.4. 15–16; Сатиры. I.9. 10–11.

1078

Гораций. Послания. I.20. 24–25; Ср.: Гораций. Оды. III.14. 25–26.

1079

Гораций. Послания. I.7. 26–27; Ср.: Гораций. Послания. I.14. 32–33.

1080

Гораций. Послания. I.1. 2–4; 10; 22; I.8. 7–11; II.2. 55–57; 83–86; Оды. IV.1. 29–32.

1081

Гораций. Послания. I.8. 7–12.

1082

Гораций. Сатиры. I.5. 7–9; 30–31; 49; Сатиры. I.6. 127–128; Эподы. 3.

1083

Гораций. Послания. II.1. 112–113; I.16. 14; Ср.: Гораций. Послания. I.18. 104; Наука поэзии. 301–302.

1084

Гораций. Послания. I.7. 1–13.

1085

Гораций. Послания. I.15. 1–2; 14–25.

1086

Светоний. Гораций. 2.

1087

Светоний. Гораций. 8.

1088

Лигдам [Тибулл]. Элегии. III.2. 15–26.

1089

Светоний. Гораций. 8.

Content

Михаил Бондаренко
Гораций

Предисловие

Глава первая. Детство и юность

Глава вторая. Суровые годы

Глава третья. Военный трибун

Глава четвертая. Время разочарований и надежд

Глава пятая. Гай Цильний Меценат

Глава шестая. «Сатиры»

Глава седьмая. Один день из жизни поэта

Глава восьмая. «Эподы»

Глава девятая. Гораций и его друзья

Глава десятая. «Оды»

Глава одиннадцатая. Сабинская вилла

Глава двенадцатая. «Послания»

Глава тринадцатая. Поэт и император

Глава четырнадцатая. «Малого роста, седой преждевременно…»

Словарь терминов, личных имен и географических названий

Основные даты жизни и творчества Квинта Горация Флакка

Библиография

Источники

Исследования

Над книгой работали

Примечания