Йонас Бонниер

Дерзкое ограбление

© Jonas Bonnier, 2018

© Филинова Ю., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Этот роман основан на реальных событиях. Другими словами, автор взял за основу задокументированные факты, наблюдения и показания очевидцев, а затем дал волю фантазии, позволив воображению также внести свою лепту в эту историю.

Из уважения ко всем участникам тех событий некоторые имена и названия изменены, что-то добавлено, а что-то удалено. В таких случаях любые совпадения с действительностью случайны.

Другие имена, названия и события соответствуют действительности.

Декабрь 2008

1

По заросшей тропе, ведущей из леса, опираясь на трость, медленно шел старик. Купленные пару недель назад в городе черные резиновые сапоги и темно-коричневый плащ смотрелись на нем нелепо: покупка одежды никогда не доставляла ему особого удовольствия.

Хотя снега и не было, деревья и кусты уже тронуло морозом. Вот и дождались по-настоящему холодного дня – может, к вечеру и снег пойдет. Из озябшего леса, где на серо-коричневом фоне выделялась лишь темно-зеленая хвоя елей и сосен, на дорогу метрах в десяти от старика выбежал черный пес, лабрадор-ретривер. Взглянув на хозяина, пес опустил морду вниз и потрусил дальше. Буквально пара метров, и на дороге появились еще три черных пса – такие одинаковые, что и не отличить их друг от друга. Они тут же снова скрылись в кустах, а хозяин поковылял дальше. За спиной он слышал остальных членов стаи: три суки и кобель носились по замерзшим черничным кустам и зарослям папоротника. Они направлялись домой.

Старик жил в ничем не примечательном деревянном доме недалеко от поселка Ландфьёрден между Стокгольмом и Нюнесхамном. Зимой, когда деревья уже сбрасывали листву, из окна кухни можно было видеть остров Мускё. От калитки до берега – всего пара сотен метров. Весной и летом собакам здесь раздолье: перепончатые лапы лабрадоров буквально созданы для того, чтобы уверенно держаться на воде.

Восемь взрослых собак жили в хозяйском доме, а оба сарая старик оборудовал для помета. Он разводил лабрадоров уже почти двадцать лет и предпочитал собак людям. Потому он и поселился в лесу – отсутствие воды и постоянные перебои с электричеством не могли никого привлечь в эти края. Ближайший населенный пункт – в двадцати километрах к югу отсюда.

Первые годы старик сам встречался с покупателями щенков, но быстро терял самообладание, когда всякие толстухи спрашивали, нужно ли собакам много двигаться, или избалованные малолетки начинали дергать щенков за уши. А выйдя из себя, он повышал голос и бил детей по рукам.

Он не был создан для того, чтобы продавать. Со временем у него появились помощники: другие заводчики, которые раньше брали у него щенят и молодых собак на выставки, потом взяли на себя и продажу. Конечно, они присваивали все заслуги себе, но старика это мало волновало.

* * *

Было уже почти девять, когда старик вернулся с утренней прогулки в свой неприметный дом. В нем имелись три комнаты и кухня. Поскольку собаки каждый раз приносили на лапах половину леса, а у старика уже несколько лет болела спина, убираться не было смысла. Только на кухне сохранялся относительный порядок – туда вход собакам запрещался. Старик поставил кофе.

Он ждал гостей.

Старик знал их достаточно хорошо, чтобы не беспокоиться: стоит только позвать, и они приедут. Конечно, он подозревал, что они его боятся. Впрочем, не только они.

* * *

Первым прибыл Сами Фархан.

Старик видел, как он идет по тропинке от шоссе. Автобус из Вестерханинге до Нюнеса останавливается прямо на трассе, а оттуда до дома в лесу всего десять минут пешком.

Хотя с тех пор, как Сами оставил ринг, прошло уже много лет, походка и движения до сих пор выдавали в нем боксера: широкий мускулистый торс и быстрые, легкие ноги. Не прошло и минуты, как гость подошел к дому. На нем было короткое шерстяное пальто серого цвета, которое уместнее выглядело бы в центре Стокгольма весной. На ногах – белые кроссовки.

Старик впустил боксера. Все восемь черных собак бросились к нему и чуть не сбили его с ног – так они обрадовались нежданному гостю. Второй приглашенный, по-видимому, приедет следующим автобусом, так что им придется подождать тридцать пять минут. Старик снял с крючка у двери ключ от сарая, и они с Сами вышли во двор.

– А как братья, Сами?

– А что?

– Я как-то встретил старшего, Али, а вот младшего уже давно не видел. Его зовут Адиль, так?

– Да, Адиль.

– С ним все в порядке?

– Пригласи его и спроси, если тебе так интересно, ладно?

Старик кивнул и опустил глаза. Губы растянулись в удовлетворенной улыбке: Сами все так же взрывается, когда разговор заходит о братьях.

Между двумя сараями во дворе был погреб, вырытый в 50-х годах прошлого века. Стены сложены из камня старинным способом, крыша поросла мхом. Спустя всего двадцать лет погреб уже ничем не выделялся из лесного ландшафта.

В сопровождении стаи старик и Сами зашли в погреб за кормом для щенков. Там хранился корм, туалетная бумага и все, что не помещалось в кладовке в доме. Внутри погреб оказался гораздо вместительнее, чем выглядел снаружи – он уходил под скалу, у которой начинался на поверхности.

В самом дальнем углу были сложены друг на друга не меньше пятидесяти картонных коробок, доверху заполненных деньгами. Всего – больше трехсот миллионов крон. Купюры постепенно покрывались плесенью от влажности и холода, но старика это не заботило: ему все равно нечего было на них покупать.

Он попросил Сами взять корм, и, не произнося ни слова, они отправились кормить вечно голодных щенков.

* * *

Когда они вернулись в дом, хозяин скрылся в спальне на втором этаже, а гость сел в кухне и десять долгих минут наблюдал, как вода из фильтра стекает в кофейник. Сами всегда сложно давалось сидеть без дела, и сейчас, сам не осознавая этого, он от нетерпения начал отбивать ритм правой пяткой. Он перевел взгляд на окно и наконец увидел Мишеля Малуфа, шагающего через лес к дому. В тот же момент на лестнице послышались шаги: спускался старик.

Малуф уступал Сами в росте. Во время ходьбы он приподнимал плечи, но двигался так же быстро и решительно. Хотя его ботинки были лучше приспособлены для прогулок по лесу, он явно замерз.

Когда старик открыл дверь, лицо второго гостя расплылось в свойственной ему улыбке – в ухоженной черной бороде сверкнули белоснежные зубы.

– Ну привет! – поздоровался Малуф.

Он было протянул руку, но тут же вспомнил, что старик никогда не отвечает на рукопожатие. Благодаря собакам и возникшей суматохе неловкой паузы удалось избежать.

– Сами уже здесь, – сказал хозяин.

– Сами? Тот самый Сами?

В голосе Малуфа послышались нотки волнения. Не считая этого, было невозможно понять, что именно он имеет в виду. Малуф обладал легендарной способностью не выставлять напоказ свои мысли и эмоции; играть с таким человеком в покер – верный проигрыш. Все его движения были медленными и выверенными, а лицо всегда оставалось невозмутимым – казалось, ничто не может стереть с лица дружелюбную улыбку.

Малуф задумчиво погладил бороду. В это время в дверях кухни возник Сами.

– Какая неожиданность!

* * *

Мишель Малуф родился в христианской семье в Ливане, Сами Фархан – у мусульман в Ираке. Вскоре обе семьи переехали в Швецию, и мальчики пошли в школы в южных пригородах Стокгольма. Старик познакомился с ними при разных обстоятельствах, и оба произвели на него глубокое впечатление. За эти годы они показали себя надежными профессионалами – отчасти потому, что никогда не имели дело с наркотиками: не баловались сами и не продавали другим. Все знали: хочешь работать с Мишелем Малуфом и Сами Фарханом – про наркотики придется забыть.

И все же до этого дня дороги Малуфа и Сами, если не считать заочное знакомство через старика, не пересекались.

Они сели за обшарпанный стол на кухне. Сами с Малуфом обхватили руками свои чашки с горячим кофе. Сами удивлялся про себя, как можно жить в этом холодном доме. В одной из комнат залаял пес, и к нему тут же присоединились семеро его сородичей. Но после короткой и тихой команды старика снова воцарилась тишина.

Сами и Малуф смотрели друг на друга. Хотя они не могли сказать, что хорошо знают старика и проявляют к нему симпатию, они оба разделяли уважение собак к этому человеку. Таких людей, как он, нельзя назвать приятными в общении. Но он пригласил их, и они пришли – какой резон отказываться? У старика часто возникали любопытные идеи.

– Надо теплее одеваться, – парировал старик, когда Сами поинтересовался, можно ли как-то обогреть дом.

Сами решил не рассказывать, что при проблемах с электричеством сегодня люди используют обогреватели на батарейках.

– У меня к вам предложение. Или скорее вопрос, – перешел к сути дела старик.

Оба приготовились слушать. Когда они сидели вот так близко друг к другу, различия между ними особенно бросались в глаза. Сами смотрел открытым, любознательным взглядом, ловил каждое слово и с нетерпением ждал продолжения рассказа. Малуф же отвернулся и ушел в себя: казалось, этот разговор ему вовсе не был интересен. Когда он мимолетно встречался со стариком взглядом, в нем читалось осторожное любопытство наблюдателя.

– Есть в Вестберге одно здание, – продолжал старик. – Вы оба наверняка о нем слышали. Там хранятся крупные суммы денег. И сейчас появилась возможность…

Несколько собак зарычали. Они затеяли игру и, судя по звукам, опрокинули мебель в прилегающей к кухне комнате. Но команды хозяина не потребовалось: все само затихло.

– Есть одна женщина, которая, думаю, могла бы… подсобить, – продолжил старик. – По крайней мере, это возможность. Она ищет… партнера на всяких сайтах – таких, где можно назначать встречи, знаете?

Сами и Малуф кивнули. При других обстоятельствах они бы посмеялись над тем, какие слова использовал старик – «назначать встречи». Но со стариком шутки излишни – молчи и слушай.

Они отпили кофе, который оказался крепким и горьким, и замерли в ожидании продолжения.

– Поэтому я вас и позвал, – сказал старик после короткой паузы. – Вам это может быть интересно. Вдруг вам захочется встретиться с девчонкой? Она ваша ровесница. Пригласите ее на ужин. Скажете, что увидели ее контакты на одном из сайтов.

Гости переглянулись. У них никогда не было недостатка в женщинах.

– К сожалению, я, наверное, не смогу, – наконец нарушил тишину Сами. – Ты ведь знаешь, что мы ждем второго ребенка?

– Знаю, – кивнул старик, – Получится очень маленький перерыв, так ведь? Твоему сыну ведь нет и года? Как его зовут? Йон? Его уже крестили?

– Не могу я пойти на свидание, – сказал Сами, не ответив на вопросы старика. Затем потопал ногой, чтобы немного согреться, и объяснил:

– Не могу, даже понарошку. Понимаешь, о чем я? У меня теперь семья. И я завязал с этим. У меня другие планы. Понимаешь?

Старик кивнул, но выражение его лица не изменилось, как будто он пропустил возражения Сами мимо ушей.

– А ты что скажешь, Мишель?

– Ну, я-то могу встречаться с кем угодно, – ответил Малуф. – Но эта девчонка… там же полиция, всего в паре сотен метров от того здания в Вестберге. С этим она ведь… не поможет, правда?

Старик промолчал.

– Нет, нет…, – продолжал Малуф осторожно, чтобы не обидеть старика, но все же выразить свои сомнения. – И вообще… там круглосуточная охрана. Сотня камер. Одно из самых безопасных хранилищ в Северной Европе. Н… наверное она все это знает?

Старик как будто не уловил нотки иронии в голосе своего собеседника.

– Встреться с ней. – повторил он, повернувшись к Сами. – Послушай, что она скажет. Может, она выдаст кое-что интересное?

Сами оттянул ворот кофты, как будто хотел проветриться.

– Нет, мне всего хватает, – вежливо отказался он, как будто ему предложили еще кусочек пирога.

Старик посмотрел на него без какого-либо особого выражения и повернулся к Малуфу:

– Мишель?

– Да, но… – тут же засомневался Малуф, – не знаю.

– Если ты пригласишь ее на ужин, счет за мной, – уговаривал старик. – И если из этого что-то выйдет, я буду помогать деньгами.

– Конечно, конечно, – кивнул Малуф. – Нет.

– Нет?

Ливанец сделал рукой какой-то непонятный жест, не поддающийся интерпретации. Ему не хотелось показаться пессимистом. Он посмотрел на Сами: тот едва заметно покачал головой, растирая ладони в попытке согреться. Оба гостя испытывали большое уважение к старику, но чувствовали, что это дело заведомо безнадежно.

– Вы меня разочаровываете, – произнес старик, поднимаясь из-за стола. – Сильно разочаровываете.

На кухне воцарилась неловкая тишина. Обоим гостям было неудобно отказывать старику. Хозяин вытащил из кармана брюк клочок бумаги и протянул его Малуфу:

– Все-таки возьми это. Это личные данные девчонки. И ее контакты. Вдруг передумаешь?

– Спасибо, – Малуф засунул записку в карман куртки. – Кто знает? Все может быть.

– Думаю, вместе вы с Сами могли бы сделать что-нибудь по-настоящему… интересное, – закончил разговор старик.

Февраль-март 2009

2

Мишель Малуф решил прогуляться по недавно застроенному району вдоль набережной озера Ульвсунда на Кунгсхольмене. Поверх темного костюма он накинул тонкое черное пальто. Гладкие подошвы деловых туфель были совсем не предназначены для покрытых изморозью дорог, и Малуф время от времени поскальзывался. В руке он нес черный кейс, который служил ему своеобразным противовесом и помог сохранить равновесие при повороте на узкую тропинку к каналу на другой стороне моста Экелундсбрун.

Ливанец не торопился: встречу назначили на два, в его распоряжении было еще целых двадцать минут. Он оставил свой светло-серый автомобиль марки «Сеат Ибица» прямо у входа в G4S. Этот «Сеат» был самым безликим автомобилем из тех, которые ему доводилось водить. На больших парковках Малуф часто терял его. Ливанцу было важно не привлекать к себе внимание, и такой автомобиль отлично удовлетворял этому требованию.

Но спокойно сидеть в машине почти полчаса в ожидании начала встречи Малуф не мог. Так близко он еще никогда не подбирался! Впрочем, с помощью короткой прогулки он надеялся не столько избавиться от волнения, сколько снять возбуждение.

Хотя после теплого января в город вернулись холода, узкий канал между озерами Ульвсунда и Карлберг не успел замерзнуть. Может, суда проходят здесь и зимой, и городские власти следят за состоянием канала? Малуф ничего не знал об этом районе, он был здесь нечастым гостем.

Мишель Малуф родился в Ливане. Когда ему исполнилось шесть лет, семья бежала от кровавой гражданской войны в Италию, но его отец четко поставил перед собой цель: им нужно в Скандинавию, этот рай на земле. Маленький Мишель не знал, когда и почему папа вбил себе в голову, что Скандинавия – решение всех проблем, но его воспитали послушным сыном. Они продолжили двигаться на север, и яркие цвета и теплые зимы Средиземноморья мало-помалу сменились холодной серьезностью севера. Самое стойкое воспоминание Малуфа о том времени – постоянный холод. Днем и ночью.

Проведя год в Оселе, городке между Эстерсундом и Арвидсъяуром, даже отец Малуфа устал от тишины, темноты и леса, и семье снова пришлось собирать свои пожитки. Мечта о жизни в Швеции не угасла, но жить у Северного полюса было выше всяких сил, так что семья перебралась в Фиттью – пригород на юге Стокгольма, который у многих ассоциируется с преступностью, нищетой и социальной изоляцией. Как ни странно, именно там они наконец обрели стабильность, которую искали, а многочисленные преимущества жизни в Фиттье позволяли закрыть глаза на очевидные недостатки. Там они живут и по сей день.

Дойдя до шоссе Эссингеледен, Малуф развернулся и пошел обратно. Газон по обеим сторонам тропинки накрыл рыхлый слой снега, и серый день стал немного светлее.

Из всех центральных районов Стокгольма, находящихся в стороне от шумных улиц, Стадсхаген казался самым пустынным. Оборудованная здесь в пятидесятых годах прошлого века промышленная зона могла предложить лишь дешевые квадратные метры и доступные погрузочные доки. Но недавно до политиков и градостроителей дошло, что это место имеет слишком выгодное расположение для того, чтобы быть мрачной пустыней заводов и фабрик. Так что теперь здесь как грибы росли фешенебельные жилые кварталы.

Когда Малуф вышел на набережную, ему в глаза бросилась незавершенная стройка, временно простаивающая из-за морозов. Ливанец в который раз испытал чувство облегчения: как все-таки здорово, что он живет за чертой города. Его никогда не тянуло в центр столицы. Даже наоборот – почти всегда хотелось побыстрее вернуться в родной пригород. Ему очень нравилось жить в Фиттье.

Малуф посмотрел на часы: без десяти два. Он сделал глубокий вдох.

* * *

За стойкой ресепшн на втором этаже сидела пожилая блондинка. Все, как полагается, – черные дужки очков, аккуратная укладка. На стене за ее спиной светился логотип компании G4S, будто церковная икона, поклониться которой, перед тем как разойтись по рабочим местам, должны все сотрудники компании. Когда Малуф поднялся по лестнице и приблизился к стойке, женщина строго взглянула на него. Ливанец механическими движениями поправил галстук, поспешно заправил за уши свои длинные волосы и провел ладонью по ухоженной бороде. Приведя себя в порядок, он широко улыбнулся:

– У меня назначена встреча с Андерсом Мильдом, на два часа.

Женщина не поддалась на его чары. С неискренне любезным кивком она попросила его присесть на диван справа от стойки ресепшн, пока она позвонит секретарю Мильда. На деле диван строгих форм оказался еще неудобнее, чем казался со стороны. Сев на него, Малуф тут же вспомнил, как сильно ненавидит костюмы: по-модному сшитый пиджак тесен в плечах, а с купленным за день до встречи бордовым галстуком он провозился целых двадцать минут, пока не получился аккуратный узел. Как вообще можно быть уверенным в успехе с петлей на шее?

Опершись локтями на колени, Малуф быстро окинул взглядом коридор с офисами. Человек, которого он ждал, Андерс Мильд был исполнительным директором отделения компании G4S в Швеции. Малуфу никогда бы не сидеть здесь, если бы не Зоран Петрович. Увидев возникшую в коридоре секретаршу директора Мильда, ливанец понял, как Зорану удалось все устроить. Секретарша была очень молоденькой и симпатичной.

Малуф поднялся с дивана. Рука слишком сильно сжала ручку черного кейса. Он поздоровался с девушкой.

– Принести вам что-нибудь? – спросила она, провожая его в большую переговорную с видом на крыши близлежащих зданий и кроны деревьев у канала. – Воду? Кофе?

– Конечно, – сказал Малуф. – Спасибо, мне достаточно.

Он сел на стул в самой середине длинного стола, а черный кейс положил рядом с собой.

– Вам понадобится проектор? – задала еще один вопрос девушка, которая так и не поняла, ответил ли гость на предложение принести кофе согласием или отказом.

Малуф сначала не понял вопрос.

– Для презентации. Вы, наверное, будете представлять что-то Андерсу?

Малуф покачал головой:

– Точно, точно. Да… но сегодня без проектора, – сказал он с широкой улыбкой, похлопывая по черному кейсу. – Вот моя презентация.

Секретарша кивнула, не вникая в его слова, и вышла за своим начальником, оставив дверь открытой. От возбуждения Малуф не мог усидеть на месте.

* * *

С помощью Зорана Петровича Малуф узнал всю подноготную о G4S. Это самое большое охранное предприятие в мире, с филиалами в ста двадцати пяти странах и шестью сотнями тысяч сотрудников, что ставит его в один ряд с крупнейшими частными работодателями. Им удалось проследить безупречную историю предприятия от момента его основания в Копенгагене, когда под праздничный салют в честь наступления двадцатого века там появилась небольшая фирма, где можно было нанять ночную охрану. Позже компанию переименовали в Group 4 Falck, но до успеха тогда было еще далеко.

«Все дело в деньгах», – объяснил Малуфу Петрович, – «Можно годами ходить вокруг да около, а результата будет ноль. В смысле, кто из нас не смог бы руководить охранной компанией? Но без ресурсов далеко не уедешь».

В начале двухтысячных на сферу обеспечения безопасности обратили взгляды крупные инвесторы, чьи вложения сопряжены с риском. Тогда все, кто стоял во главе охранного предприятия, разом вскочили на коней, замахали хлыстами, переименовали его в Group 4 Securicor и начали активно скупать конкурентов. В Швеции жертвой растущего концерна пала когда-то государственная охранная организация ABAB. На этом этапе рассказа Зоран пустился в ностальгию и поведал длинную и бестолковую историю о том, как однажды ловко обвел охранников из ABAB вокруг пальца.

Акции компании Group 4 Securicor – или G4S – тут же выросли на Лондонской фондовой бирже. Деятельность предприятия сконцентрировалась в двух областях – так появились организация G4S Secure Solutions, занимающаяся охраной, и компания G4S Cash Solutions, отвечающая за инкассацию.

* * *

Андерс Мильд возглавлял филиал G4S Cash Solutions в Швеции. Он не заставил себя ждать: не прошло и пары минут, как в переговорную вошел мужчина среднего роста с голубыми глазами и такой тонкой шеей, что, казалось, она едва выдерживает вес головы. На нем был простой серый костюм и дорогая голубая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами. Мильд энергичным шагом обошел стол, пожал Малуфу руку и кивком указал на пожилого мужчину, который зашел в комнату вслед за ним, но остановился по ту сторону стола.

– Рик Альманса, – представил коллегу Мильд. – Рик руководит нашей деятельностью в Европе, Мишель. Он – мой начальник. Я рассказал ему о нашей встрече, и он так заинтересовался, что прилетел сюда из Лондона. Вы не против, если мы перейдем на английский?

Малуф улыбнулся и кивнул.

Неужели это правда? Что там ему наплел Зоран Петрович? Андерс Мильд ведь ничего не знал о Малуфе – тот даже встречу забронировал под другой фамилией, чтобы не светиться в Интернете. Неужели можно вот так, без каких-либо подробностей, сорваться из Лондона? Или это ловушка?

Именно этого и не хватало ливанцу – сомнений. Учащенный пульс тут же пришел в норму, волнение сменилось самообладанием, а концентрация внимания улучшилась перед новым испытанием. Так у Малуфа было всегда. Каждый раз он нервничал только перед заданием, и никогда – во время его выполнения. Малуф одобрительно кивнул и через стол крепко пожал Рику Альманса руку.

– Английский так английский, без проблем. I’m truly honored[1].

Андерс Мильд с довольным видом сел за стол на стороне своего начальника. Малуф сначала хотел встать перед доской, но передумал. Что ему на ней рисовать?

Он скосил глаза на лацканы пиджака Мильда: на одном из них был прикреплен маленький значок с логотипом G4S. Мишель Малуф грабил инкассаторские бронеавтомобили с таким логотипом с тринадцати лет. Знают ли эти директора, что впустили в переговорную крупнейшего охранного предприятия в мире одного из самых опытных грабителей в Швеции?

3

Сами Фархан завязал ботинки в прихожей, надел поверх футболки-поло толстую темно-зеленую пуховую куртку и уже собрался выйти на лестницу, когда услышал, что проснулся Йон.

Он замер на пороге, беззвучно стуча пальцами по ручке двери и напряженно прислушиваясь. Детская кроватка стояла в спальне, у окна. Выходя утром из спальни, Сами плотно закрыл за собой дверь, чтобы не разбудить Карин и малыша. Он посмотрел на часы: шесть утра. Мальчик на секунду затих, но уже через мгновение раздались всхлипывания, постепенно переходящие в плач. Не оставалось никаких сомнений: малыш проснулся.

Сами бесшумно прикрыл входную дверь и, не снимая верхнюю одежду, быстро прошел в спальню. Карин еще спала, беспокойно ворочаясь в большой двуспальной кровати. Ночью она вставала два или три раза – сказать, сколько раз точно, Сами не мог. Отец взял малыша из кроватки и, прижав к мягкому пуховику, стал убаюкивать ребенка. Но он был обречен на провал: Йон проголодался, и никакими укачиваниями и колыбельными этому было не помочь.

– Сколько времени? – пробормотала Карин в подушку.

Сами осторожно положил малыша рядом с ней. Запах грудного молока привел Йона в неистовство. Карин сбросила одеяло, обнажив большой живот, и дала Йону грудь.

– Куда это ты так рано собрался? – пробормотала она, не дождавшись ответа на свой вопрос.

Сами вспотел в теплой куртке. Он растерянно стоял у кровати, нервно покачиваясь, будто все еще укачивал ребенка. Уйти от ответа невозможно: эта кормящая беременная женщина и младенец – его семья. В комнате пахло плотью, кожей, близостью.

– В школу? – сонно продолжила допрос Карин.

Сами буркнул что-то невразумительное, что можно было принять за утвердительный ответ.

– Сколько времени?

Обманывать не было смысла: Карин стоило лишь открыть глаза и повернуть голову к цифровым часам на ночном столике. И Сами честно сказал, что пять минут седьмого.

– Занятия теперь начинаются на рассвете? – улыбнулась она, не открывая глаз и внимательно слушая причмокивания Йона у себя на груди.

Сами уже второй семестр учился в кулинарной школе в Кристинеберге. У него всегда получалось вкусно готовить, но теперь он познает эту профессию с основ – это он пообещал Карин. Забеременев Йоном, она, со свойственной ей прямотой, поставила ему ультиматум: если папа ее ребенка рискует оказаться в тюрьме, она найдет ему нового папу с другими целями в жизни. Так что у Сами было только два пути – покончить с планированием одного фантастичного ограбления или взлома за другим или уйти от Карин сразу, пока не успел привязаться к ребенку.

Для Сами выбора не стояло: ради Карин он был готов на все. Он решил наконец найти настоящую работу и поступил в кулинарную школу.

– Вся группа едет в порт встречать корабли с морепродуктами, – ответил он, придав правде другой оттенок.

Верный своей привычке говорить с помощью жестов, Сами махнул в сторону порта, показал, как причаливают корабли и даже попытался изобразить какого-то морского гада.

– Иди, – с улыбкой прошептала Карин. – Уходи быстрее. Может, мы еще поспим…

Сами кивнул и принялся отбивать ногой такт, как будто в спальне звучало техно в ускоренном темпе: оставить их вот так? Йон причмокивал. Карин почувствовала сомнения мужа, открыла глаза и с нежностью посмотрела на него – потного, в куртке:

– Ты такой красавчик! Хватит тут отсвечивать, иди уже.

Он криво улыбнулся и снова кивнул. Потом, будто стряхивая с себя оцепенение, круто развернулся, вышел в прихожую и сбежал по неровной лестнице старого дома на улице Хёгбергсгатан. Тысячи часов на боксерском ринге оставили свой неизгладимый отпечаток: ноги легко несли его вперед.

Вместе с холодным февральским воздухом легкие Сами наполнились гордостью. Осенью, на всех встречах и обсуждениях, он не давал этому чувству вырваться наружу: нужно было решить так много вопросов, он не хотел раскрывать все раньше времени. Теперь же он был уверен: все получится.

* * *

Сами едва сдерживался, чтобы не пуститься бегом. Выпавший за ночь снежок днем разнесется ветром. Обнаженные деревья на кладбище у церкви Катарины вычерчивали на темно-сером небе причудливые черные силуэты. Светать начнет только через несколько часов.

Сами планировал вернуться домой к обеду, завернув по дороге в магазин за бутылкой шампанского – отпраздновать победу.

Когда Сами сел в машину, на его губах играла улыбка. Он размышлял, что вряд ли продвинулся бы так без Карин и Йона. Без них он бы, может даже не стал пытаться…

Он поехал в порт, размышляя обо всех предупреждениях, которые довелось выслушать за эти годы. Озлобленные бывшие холостяки, скучающие по беззаботной жизни, считали своим долгом рассказать ему, что дети отнимают у тебя сначала сон, потом секс, а потом и жизнь. Отчасти все так и было: с появлением Йона сон заметно ухудшился, да и сексом не похвастаешься. Однако Йон – чудо, которое того стоит.

Изменения всегда даются непросто. Люди годами сидят на одной и той же работе, боясь попробовать что-то другое. Общаются с друзьями детства, с которыми их уже ничего не связывает, потому что проще позвонить им, чем впускать в свою жизнь новых людей. Детство Сами – длинное путешествие по южным пригородам Стокгольма. Он сбился со счета, сколько адресов они сменили за то время. Тридцать или сорок – какая разница? Тогда все было по-другому: мусульмане, христиане и евреи, турки, иракцы и югославы – все жили бок о бок. Сами научился находить общий язык со всеми: он легко мог подружиться как с финскими рабочими, так и с африканскими беженцами. Вынужденный быстро приспосабливаться к новым условиям, он стал хамелеоном.

И теперь этот навык пригодился. Эта мысль приходила ему в голову и раньше, но в этот раз все взаправду. Ради Карин и детей – Йона и еще не рожденного малыша – Сами оставит криминальную жизнь в прошлом, сбросит старую кожу. Он не будет стирать из памяти телефона тысячи накопившихся за годы контактов, просто разбавит их номерами новых знакомых. Сами выбрал не самый простой способ покончить с прошлым, но он никогда не искал легких путей.

Сами Фархан проехал по набережной Шеппсбрун и оказался на Бласиехольмене. Утром во вторник в центре столицы еще нет скопления машин. У противоположного берега залива Стрёммен пришвартован превращенный в хостел парусник af Chapman: подсвеченный белый корпус на черной, как чернильная лужа, воде.

Сами выехал заранее. Сам он считал эту привычку проявлением пунктуальности, другим это, возможно, казалось потребностью в контроле над ситуацией.

У него действительно было дело в порту, но не с одногруппниками из Кристинеберга. Для него учеба закончилась: больше никаких занятий по готовке. Нарезая огурцы для салатов или поливая стейки из лосятины жирной подливкой, он никогда не сможет обеспечить своей семье тот уровень жизни, который она заслуживает.

Это утро станет началом их новой жизни. Как это всегда бывает, возможность подвернулась совершенно неожиданно. Сами вложил все, что имел, все до последней монетки, и даже привлек в проект других инвесторов – в первую очередь братьев. Они не верили его словам, подшучивали над ним, называя «рыбным магнатом». Но все же и они вложили свою копеечку, как и многие друзья и знакомые Сами. Даже дядя Карин, хотя сама Карин об этом не знает. Честные деньги, вложенные в честное дело.

* * *

Вокруг площади Нюбруплан движение уже было более оживленным: люди ехали из Эстермальма в Норрмальм и в обратном направлении. Эстермальм – самый фешенебельный район Стокгольма – никогда не привлекал осевшего на юге столицы Сами. К тому же, на центральной площади Стуреплан дух пригорода ощущался отчетливее, чем на тех же площадях Марияторгет или Мосебакке в Сёдермальме, а пригородов в жизни Сами было по горло. Карин Флудин родилась и выросла в Сёдермальме, там лучшие школы в городе. Так что было очевидно: их дети должны расти на юге Стокгольма.

Сами любил Карин столько, сколько себя помнил. Каждого человека в жизни ждет большая любовь. Сами повезло: он встретил свою любовь еще подростком.

Когда из недоступного объекта юношеской влюбленности Карин превратилась в его любовницу, его чувства приняли совершенно неожиданную для него глубину. Расплывчатые мечты стали реальностью. Конечно, пустые тюбики из-под зубной пасты, немытые тарелки и смятые трусы на полу в ванной не входили в те фантазии и ужасно раздражали, но вместе с тем даже в самых смелых мечтах он не мог представить, что ее кожа будет так пахнуть по утрам, а глаза будут так сиять при взгляде на него. Он и не думал, что, когда он рассказывает какую-нибудь историю, она будет ловить его руки и не отпускать их, заглядывая в душу, а он будет доверять ей нечто сокровенное, о существовании чего и сам не догадывался.

Когда к прежним ролям прибавилась еще одна и Карин стала матерью его ребенка, любовь перешла на новый уровень. Он и раньше часто думал о том, что будет, если он потеряет женщину своей жизни, а теперь вообще не мог представить себе жизнь без нее, одна мысль о возможной утрате причиняла боль. Вот почему этим темным февральским утром Сами Фархан отправился в порт, навстречу новой жизни.

4

– Вот это, – сказал Мишель Малуф по-английски, поднимая со стула и ставя на стол свой черный кейс.

Директор Андерс Мильд и председатель правления Рик Альманса недоверчиво посмотрели на кейс.

– Ваш кейс? – выпалил Мильд. – Но… я, наверное, чего-то не понимаю? Я думал, мы встретились, чтобы обсудить планы по усовершенствованию каналов дистрибуции в нашем филиале в Швеции?

– Точно, точно, – улыбнулся Малуф, обнажая белые зубы, особенно сияющие на фоне темной бороды. – Лучше и не скажешь. Усовершенствование. И в Швеции тоже.

– Что вы хотите этим сказать? – напрягся Мильд.

– Я имел в виду, что… раз уж мы перешли на английский… возможно, не только шведский филиал заинтересуется моим предложением?

Лучший способ разоблачить обманщика – застать его врасплох. Малуф все еще не был уверен в том, что англичанин – действительно тот, за кого себя выдает. Чтобы председатель правления прилетел ради него в Стокгольм… – трудно поверить.

Но пожилой мужчина сохранял молчание, и Малуфу показалось, что его собеседник выбрал позицию наблюдателя.

– Я… расскажу вам об этом кейсе. Вчера он весь полет пролежал на полу под креслом, – приукрасил Малуф, рассказавший секретарше Андерса Мильда, что прилетел ради этой встречи из Мальме. – А сегодня ехал со мной в машине… Как вы думаете, сколько людей обратили на него внимание?

Это был риторический вопрос. Стоящий на столе черный кейс был таким же безликим, как и переговорная, в которой они сидели. Он не выглядел ни дорогим, ни дешевым, и не отличался каким-то особым дизайном. На расстоянии казалось, что он кожаный, но, приглядевшись, можно было увидеть, что он сделан из прочного пластика.

– Вы полагаете, что…, – начал англичанин, поняв, куда клонит Малуф.

– Конечно, конечно, – Малуф расплылся в еще более широкой улыбке. – Этот кейс не только такой же… он надежнее современных инкассаторских чемоданов… и вмещает намного больше.

Малуф пытался не дать гордости перерасти в самодовольство: на самом деле он и сам восхищался стоящим на столе кейсом.

Теперь, похоже, и Андерс Мильд начал понимать, о чем идет речь и зачем пришел Малуф. Вздохнув, директор заерзал на стуле: кто только ни пытался продать компании свои чемоданы для перевозки денег. В частности, шведское предприятие SQS с производством в городе Шеллефтео на севере Швеции добилось некоторого успеха и уже успело завоевать немало покупателей в Центральной Европе. Малуф был уверен, что руководители SQS, как и многие другие, пытались договориться о встрече с директором, но без такого Зорана Петровича, способного закрутить роман с секретаршей директора, все двери были закрыты.

А теперь у Мильда не было выбора: кейс Малуфа уже на столе.

– Неужели это возможно? – сказал директор с сомнением в голосе. – Неужели внутри так много места?

Малуф без промедления и с заразительным энтузиазмом продемонстрировал внутренности чудо-кейса.

В G4S уже много лет пользовались синими чемоданами из Германии. Один из сербских знакомых Зорана Петровича побывал на секретном заводе по производству этих чемоданов – после того похода и родилась эта идея. Тяжелые и неудобные немецкие чемоданы приходилось возить на небольших тележках – при передаче денег не удавалось обходиться без очевидцев. Впоследствии разработчики нашли выход из положения и сделали из синих чемоданов портативные наблюдательные станции. Помимо встроенной системы спутникового контроля, действующей в радиусе ста километров, камеры наблюдения и скрытые микрофоны, которыми были оборудованы эти контейнеры, записывали все слова и действия потенциального грабителя. В действенности этой технологии на собственном опыте убедились многие приятели Малуфа: прокуроры в суде предоставляли неопровержимые доказательства их вины.

Впрочем, Петрович признавал главное достоинство этих контейнеров – невозможность вскрыть их, не повредив деньги. Такие контейнеры не поддавались ни обычным отмычке и отвертке, ни лому и грубой силе. При попытках вскрыть контейнеры в них взрывались специальные капсулы с краской, из-за чего купюры, а иногда и одежда грабителей, оказывались навсегда испорченными. Неопытным молокососам или случайным воришкам эта задача вообще была не по зубам, но и матерые грабители с серьезными инструментами терпели одну неудачу за другой.

Черный кейс, который Мишель Малуф представлял в этот февральский вторник европейскому руководству G4S, мог похвастаться всеми функциями, которыми обладал синий контейнер. И тогда как предприятию в Шеллефтео еще не удалось получить патент на свои технологии, кейс Малуфа был снабжен и ими.

Помимо всего этого, у черного кейса имелось серьезное преимущество: он был вместительнее синего контейнера за счет того, что все примочки располагались в дне и в крышке кейса, оставляя больше места для ценного груза. В результате получался легкий, неприметный кейс – достойный конкурент синему монстру.

– Невероятно! – воскликнул вконец убежденный Мильд.

– Точно, точно, – согласился Малуф. – Мы…то есть…производство – в Словении. Вот почему…такая цена.

Он смотрел им прямо в глаза. Они еще не начинали разговор о цене – его собеседники не спрашивали, а Малуф хотел сначала рассказать обо всех достоинствах своего кейса. Судя по тому, как энергично директор кивал во время презентации, дело было в шляпе. Прочитать мысли англичанина было сложнее, но в конце концов и он позволил себе улыбнуться.

Альманса откашлялся и обратился к Андерсу Мильду:

– Вот так сюрприз!

Речь Альманса напомнила Малуфу сериалы конца семидесятых, действие которых неизменно происходило в загородных поместьях: мужчины там носили твидовые костюмы, по выходным охотились на лис, имели целую свиту слуг и говорили на английском. Англичанин повернулся к Малуфу:

– Я приехал в Швецию на конференцию и полечу домой только вечером. Андерс спросил, не хочу ли я поприсутствовать на встрече, и я согласился: у меня все равно не было других планов. И очень этому рад!

Малуф попытался скрыть довольную улыбку, что удалось ему только наполовину. Поглаживая бороду, он с гордостью смотрел на свой черный кейс, как будто хотел поблагодарить его за примерное поведение.

– Конечно, нам нужно обсудить еще несколько моментов, – продолжил Альманса. – Во-первых, уровень охраны на словенских предприятиях.

– Конечно, любые сомнения в данном вопросе просто излишни, – ответил Малуф.

– А как обстоит дело с эксклюзивностью?

– Насчет эксклюзивности, – кивнул Малуф, широко улыбаясь, – если G4S сделает заказ… никто из ваших конкурентов, конечно, не сможет купить наш продукт.

Англичанин удовлетворенно кивнул. Малуф отметил про себя, что цена – не самый решающий фактор в этом разговоре: они все еще не поинтересовались о ней. Готовясь к встрече, ливанец планировал оценить кейс в двадцать тысяч крон, но теперь сообразил, что может запросить и тридцать тысяч. Для таких покупателей это мелочь. Малуф не смел и предположить, какие суммы они смогут заработать только в Швеции, не говоря уже обо всей Европе.

По словам Зорана Петровича, производственная себестоимость одного кейса – пять тысяч крон. На шведском рынке есть потребность в десяти тысячах таких кейсов или около того. При мысли о размерах прибыли кружилась голова.

Безусловно, нужно будет обсудить все еще раз в Лондоне, но я уверен, что смогу заразить коллег моим энтузиазмом, – сухо проговорил Альманса и самоуверенно поднял бровь, как бы давая понять, что все остальное – чисто формальности. Андерс Мильд кивнул в знак согласия.

– Вы же сможете представить ваш продукт в Лондоне?

Малуф улыбнулся и сел на стул:

– Конечно, конечно. Дайте мне пару часов… и я к вашим услугам.

Альманса обрадовался.

Когда почти тридцать лет назад Мишель Малуф с семьей приземлились в аэропорту Стокгольма, он порвал свой ливанский паспорт и спустил его в унитаз перед паспортным контролем. В то время так поступали многие: так им советовали сделать уже устроившиеся в Швеции родственники. Беспаспортных беженцев регистрировали, как лиц без гражданства, что увеличивало их шансы на то, чтобы остаться в Швеции: куда их депортировать? Однако в последующие годы Малуф не раз пожалел о содеянном.

Семье, естественно, позволили остаться в Швеции, но без удостоверения личности получить шведский паспорт оказалось практически невозможно. Малуф долго ждал этого момента, но, когда уже оставалось совсем немного, все-таки в первый раз попал в тюрьму.

Он автоматически снова оказался в самом конце очереди – и так от раза к разу. У тридцатидвухлетнего Мишеля Малуфа до сих пор нет паспорта – ни ливанского, ни шведского. Так что путь в Англию, не признающую шенгенскую визу, для него закрыт. Придется отправлять кого-то другого. Впрочем, это уже мелочи.

Рик Альманса поднялся со своего стула, за ним встал Мильд.

– Большое спасибо, Мишель, – сказал англичанин. – Мы с большим удовольствием будем сотрудничать с вами.

Малуф тоже встал, взволнованный и удивленный, и пожал руку мужчинам по другую сторону стола. Только что он заработал больше денег, чем когда-либо мог мечтать. Миллионы. Десятки миллионов.

– Вам спасибо! А что насчет цены… количества… даты поставки?

Альманса рассмеялся:

– Об этом мы еще успеем поговорить! Срок действия договора с нашим нынешним поставщиком истекает только в 2024 году. Так что у нас в запасе еще пятнадцать лет.

Улыбка Малуфа поблекла. Может быть, он не расслышал? Или чего – то не понял?

– Как вы понимаете, мы не можем ничего сделать, так как связаны нашими действующими договоренностями, – пояснил Андерс Мильд по-английски, – но G4S работает на долгосрочную перспективу. Надеюсь, вы тоже.

2024 год? Они что, шутят?

5

Сами Фархан свернул на улицу Тегельуддсвеген и, переехав железнодорожные пути, вырулил к офисным и складским помещениям в порту Фрихамнен. В полседьмого утра было еще темно. От нетерпения Сами барабанил пальцами по рулю.

В отличие от сонного центра, порт удивлял жизнью. Погрузчики и грузовики сновали по улице Фрихамнсгатан, ярко освещенной прожекторами, заменявшими здесь уличные фонари. Краны поднимали с судов контейнеры с грузом, и от мысли, что один такой контейнер станет путевкой в новую жизнь, у Сами перехватывало дыхание.

Офис Хассана Кая располагался в складском помещении номер шесть, и Сами припарковался у погрузочного дока. До прибытия корабля оставалось менее получаса. Сами не мог не застать этот момент, не увидеть все своими глазами. Он договорился с Ибрагимом Булутом – своим партнером в этом деле, который и пригласил его присоединиться, – встретиться на причале. Этот день они запомнят навсегда.

* * *

Четыре месяца назад Сами впервые вошел в офис Хассана Кая – тесную, заваленную вещами каморку на третьем этаже, в узком коридоре без окон. Ибрагим Булут представил Сами.

Подростками Сами с Ибрагимом Булутом мутузили друг друга в боксерском клубе «Линнея». Это продолжалось не больше двух месяцев, но оказалось достаточным для того, чтобы подружиться. В последующие годы они встречались время от времени, а в начале двухтысячных пару раз работали вместе. А потом Булуту удалось сделать то, к чему Сами стремился сейчас, – начать новую жизнь. Турок оставил преступную деятельность и занялся импортом цветов в Орсте, что по сей день приносит неплохой доход. Именно через этот бизнес осенью Булут вышел на Хассана Кая, который как раз собирался основывать новое предприятие. Сами получил предложение войти в долю совершенно случайно: он сидел в машине с Булутом, когда Кая позвонил поделиться планами. Уже через пару дней они втроем встретились в офисе Кая на складе номер шесть. В этой сырой комнатушке пахло плесенью, повсюду валялись папки и бумаги. Сами сел на шаткий стул, и Кая посвятил его в суть дела.

Он рассказал, что в этом бизнесе уже собаку съел – занимается импортом свежих и замороженных морепродуктов с середины девяностых. Уже устал вести неравную борьбу против монополистов – концернов «Ика» и «Аксфуд» – и решил сменить тактику, затем и ищет новых партнеров. Большинство из тех, кто занимается добычей креветок и мидий, орудует в Северном море. А немного выше, в Северном Ледовитом океане, можно ловить морепродукты отменного качества. Причина, по которой на это решаются немногие, заключается в том, что океан не жалует моряков, и на то, чтобы вернуться домой, уходит много дней. Но Хассан Кая нашел капитана, который замораживает морепродукты сразу на корабле и поставляет морепродукты высочайшего качества по разумной цене. Еще договориться об оптовой цене – и деньги потекут рекой.

Кая выудил из пакета с едой из китайского ресторана салфетку и подробно все расписал. Теперь у Сами были конкретные цифры, и он мог сам посчитать, сколько можно заработать на импорте морепродуктов.

– Мы создадим компанию – ты, я и Ибрагим, – пояснил Кая. – Моему капитану нужны новые морозильные камеры на корабль, а для этого требуется капитал. Ибрагим пообещал вложить десять миллионов, я добавлю столько же. А ты сколько?

После этой встречи Сами не находил себе места: у него нет столько денег. Сняв деньги со всех счетов, попросив братьев, которые без особого энтузиазма добавили кругленькую сумму из своих сбережений, и уговорив раскошелиться еще нескольких своих друзей и дядю Карин, ему удалось наскрести пять миллионов – двадцать процентов акций новой компании. Карин Сами тоже рассказал о проекте, хотя и не назвал реальных параметров. Но рисковать Сами было не в новинку – он делал это всю жизнь.

* * *

Когда в то холодное февральское утро, взбежав на третий этаж склада номер шесть, чтобы обменяться парой слов с Хассаном Кая, Сами обнаружил, что дверь в то, что гордо именовалось офисом, заперта, он нисколько не удивился. Кая отговаривал Сами приезжать в порт: разгрузка контейнера с замороженными креветками – ничем не примечательное событие для того, кто видел это много раз. Но не для Сами.

Быстрые ноги вынесли Сами из помещения. Вода в Балтийском море все еще была на пару градусов теплее утреннего воздуха. Над заливом и причалами расстилался туман, и лицо Сами тут же стало влажным. Без десяти семь. Увидев на причале белый «Мерседес» Ибрагима Булута, Сами радостно улыбнулся. Заметив приближающегося Сами, успешный оптовик вышел из машины, и они обменялись рукопожатием.

– Вот теперь заработаем бабла, – сказал Булут с хриплым смешком. Вырвавшееся изо рта облачко пара сделало его похожим на героя комикса.

– Где корабль? – спросил он, озираясь по сторонам.

Сами пожал плечами, махнул наугад в сторону входа в гавань:

– Это ты во всем этом шаришь. Мне-то откуда знать? Корабли что, как самолеты, всегда приходят по расписанию? Или как это работает?

– Когда это самолет прилетал по расписанию? Ты видел грузовик?

Хассан Кая показывал им чертежи грузовиков, которые приедут за грузом, – на них должен быть логотип компании. Но никаких грузовиков не было. Сами нетерпеливо подпрыгивал на месте, как ребенок, которому не терпелось получить ответы на свои вопросы.

* * *

Тем временем на часах было уже семь утра. Друзья болтали о рынке в Орсте, гадая, сколько денег заработают на замороженных морепродуктах, и стараясь не замерзнуть. Сами то и дело бросал взгляд на залив, откуда, как он надеялся, придет корабль.

Но корабля все не было, как и грузовиков. В половине восьмого Сами уже не мог скрыть беспокойство. Он попросил Булута подождать у машины, а сам пошел поговорить с рабочими, выгружавшими товар. Сами Фархан не привык ничего пускать на самотек. За эти два месяца он завалил Хассана Кая всевозможными вопросами, и тот терпеливо ответил на каждый из них. Благодаря этому, Сами знал не только то, что корабль, который они ждут, идет под эстонским флагом, но и его название, и место швартовки. Но в то утро ни один из портовых рабочих не смог объяснить Сами, что случилось.

Без пятнадцати восемь Сами набрал номер Хассана Кая. Гудки шли, но никто не отвечал. Вопреки обычному, не включался и автоответчик.

– Не нравится мне это, – сказал Сами Булуту, вернувшись к машине. – Понимаешь, о чем я? У меня нехорошее предчувствие.

Он ударил себя в грудь через куртку.

– Да ты просто параноик! – улыбнулся Булут, облокотившись на свой «Мерседес» с сигаретой в руке.

– Но там не только мои деньги, понимаешь? От меня ждут прибыли. Со всех сторон.

– Кажется, я это уже слышал – пару… или пару сотен раз, – съязвил Булут.

– Где же этот чертов корабль? – Сами нетерпеливо похлопывал себя по бедру, качая головой.

– Давай ждать в машине, – предложил Булут, которому начало передаваться волнение друга.

Они сели в «Мерседес», и Булут завел двигатель, чтобы немного согреться. Друзья в тишине всматривались в неподвижную гладь залива. Сами не переставал барабанить пальцами – по ногам, по панели управления, по двери машины. Через пару минут терпение лопнуло:

– Схожу в офис, вдруг он пришел.

Ибрагим Булут ответил кивком.

* * *

Когда Сами Фархан вернулся на третий этаж склада номер шесть, многие помещения были еще заперты. Сами постучал в дверь каморки Кая: ответа не последовало. Тогда он снова позвонил по номеру, по которому предприниматель до сих пор всегда отвечал. Лишь длинные гудки и тишина.

С трубкой у уха Сами внимательно осмотрел дверь в офис. В коридоре встречались и металлические двери, но эта была деревянной. Сами убрал телефон в карман и попытался толкнуть дверь плечом. Та сразу же поддалась – не сильно, но достаточно для того, чтобы попытаться снова. После пятого толчка дверной косяк с треском вылетел, и Сами очутился в тесной каморке, где бывал уже столько раз. Там его встретила пустота, не было даже письменного стола. В висках застучало: корабль не придет. Да и грузовик тоже. Сами закружил по комнате, как тигр в тесной клетке. Этот гад их надул!

Булут ждал в машине. Сами рывком открыл дверь:

– Он исчез, понимаешь? Исчез. Тю-тю. Телефон выключен. Черт, черт, черт, черт! Поедем надерем задницу этому придурку.

– Что ты несешь, черт возьми? – у Булута вся краска сошла с лица.

– Он нас кинул. Корабль не приплывет. Сейчас мы найдем этого урода и заберем наши деньги.

– Но…, – пробормотал Булут, – я не знаю, где он живет…

– Не знаешь, где он живет? Ты что, спятил?

– Где-то в Гётеборге, вроде… Или в Ландскруне, где-то там, в общем.

– Но ведь ты его знаешь?

– Ну да, черт побери, знаю. Мы типа работали вместе. Но откуда мне знать, где он живет? Где-то со своими чертовыми креветками, вот и все, что я знаю.

Сами думал о деньгах, о Карин, о ее большом животе и о Йоне. Он думал о своем старшем брате, который смеялся над ним, называя «креветочным королем». Размышлял о том, как в одночасье превратился из успешного предпринимателя в ученика-повара с кучей долгов и криминальным прошлым.

– Черт! – закричал он, колотя по прочной панели немецкого автомобиля. – Черт, черт, черт!

6

Этому не суждено было случиться здесь.

Музыка гремела из незаметных колонок так, что она не могла расслышать даже собственное сбившееся дыхание. You’re hot then you’re cold. You’re yes then you’re no[2], – пела Кэти Перри.

«Почему? – спрашивала себя Александра Свенссон, повторяя за энергичным инструктором серию прыжков. – Почему всю мою жизнь можно пересказать трехминутной попсовой песенкой?» Она не хотела быть предсказуемой. You’re in then you’re out[3]. Но здесь нет ее вины – это нужно помнить. В этот раз она не виновата. Она правильно сделала, поставив ультиматум: и рыбку съесть, и в пруд не лезть у него не выйдет.

В тот вечер четверга в фитнес-клубе «Фрискис о светтис» тренировались человек двадцать. Когда Александра пришла сюда после работы, в зале было всего два парня. Один из них гей, второй – отчаявшийся неудачник. Ни одного достойного кандидата.

«Выше колени!»

«Вращения руками!»

Александра Свенссон ходила в зал два раза в неделю и уже выучила наизусть все движения, но не здесь ей было суждено встретить человека, с которым можно разделить жизнь.

В переднем ряду справа двигалась Лена Халь. Александра наблюдала за подругой в зеркало. У Лены была фигура типа «песочные часы», и при этом, когда после тренировки они шли в кафе, она никогда не отказывала себе в пирожном и съедала его в два счета, даже не задумываясь о весе. Несмотря на это, Лена поднимала колени выше девушки-инструктора и, казалось, никогда не потела. Жизнь полна несправедливости, и Лена была прямым этому подтверждением.

Лена и Александра слишком различались, чтобы дружить по-настоящему. Они познакомились не так давно, но когда встречаешь таких людей, как Лена, с первого раза кажется, знаешь их уже тысячу лет. И сегодня, когда они перебрались после тренировки в кафе и заказали по чашке кофе и пирожное для Лены, Александра, как обычно, заговорила о работе, а Лена – об одежде. Так уж распределились роли в их дружбе. Александра рассказала свежую сплетню о начальнике, а Лена четверть часа расписывала платье, которое увидела в Интернете и хотела купить, но оно оказалось дорогим.

– Ну, наверное, и не стоит его покупать, да? – спросила она совета.

– Не знаю. Я покупаю не так много одежды, – ответила Александра.

Она то и дело поглядывала на часы, хотя спешить было некуда – нужно только зайти в супермаркет по пути домой и купить что-нибудь на ужин. Александра мечтательно посмотрела на Ленино пирожное и решила сегодня побаловать себя темным шоколадом с мятной начинкой. Нужно же утешить себя вкусненьким перед телевизором.

Александра понимала, что нужно выбросить из головы мысли о мужчине, которого она, скорее всего, больше никогда не увидит. Она знала, что это небольшая потеря – он был для нее лишь плацебо. Но ничего не могла с собой поделать. Она обладала способностью влюбляться в надежду, ее привлекала любовь, а сам объект чувств не всегда имел значение. Но рано или поздно в свои права вступала реальность. И довольно скоро мужчина, с которым она делила постель, из волшебника, прогнавшего одиночество, превращался в храпящего неряху, говорящего за завтраком только о себе. Вместе с тем она явно не была создана для жизни в одиночестве. Александра вздохнула.

– Что такое? – спросила Лена.

– Нет, ничего.

– Ты слышала, о чем я говорю?

По правде говоря, Александра совсем не слушала Лену, а только кивала в надежде, что та не станет задавать вопросов. Лена доела пирожное и попросила счет.

– До вторника? – из уст Лены это прозвучало скорее утверждением, чем вопросом.

Александра кивнула. Конечно, с Леной заниматься веселее, но больше двух раз в неделю – перебор.

– Может, еще йогу попробуем? – спросила Лена. – Тебе пришла рассылка?

– Какая рассылка?

– Когда же она пришла… Вчера? Или на выходных? А нет, подожди-ка, это в «Фейсбуке».

Александра пожала плечами. Какое-то время назад она зарегистрировалась на «Фейсбуке», но там было так много ее полных тезок, что ей казалось, что все, кто ей пишут, ищут другую Александру Свенссон. Лучше вообще туда не заходить.

– Нет, не видела.

– Там классное предложение – четыре занятия за двести крон или типа того. Попробуем?

Лена принялась увлеченно рассказывать о разных группах йоги, а Александра снова погрузилась в мысли.

«Жизнь – та же вечеринка. Хочешь – идешь в бар и напиваешь до такого состояния, что тебя тошнит в туалете. А хочешь – идешь домой после ужина, потому что считаешь всех вокруг придурками. Можешь попытаться завязать глубокий разговор с каким-нибудь унылым парнем, который возомнил себя художником. Или танцуешь всю ночь. Все будет так, как ты это сделаешь, но вряд ли лучше того, что уже есть», – сказала мамы Александры незадолго до смерти от рака пасмурным ноябрьским днем семь лет назад.

Александра выросла с мамой. Только они вдвоем. С постановки диагноза до смерти прошло всего четыре месяца. Хотя после смерти мамы прошло уже семь лет, Александра все еще иногда видела ее в своем отражении.

* * *

Она вернулась домой около семи. Наспех поужинав, помыла посуду, переоделась в домашний халат и села на диван перед телевизором со своей мятной шоколадкой. Шел фильм об женщине-адвокате, которая боролась с мафией. Александра Свенссон еще подумывала над тем, чтобы выучиться на адвоката. Ей нравятся правила.

Насколько сильно ее терзало чувство тревоги в одиночестве, настолько спокойно ей было на работе. Александра работала в G4S в Вестберге: работа в крупной международной компании дает ощущение стабильности. Возможно, когда-нибудь она найдет что-то другое, поближе к центру, но сейчас не хотелось торопить события. Ей всего двадцать четыре – вся жизнь впереди.

Но сначала нужно кого-нибудь найти. Бывало, она звала домой первого подвернувшегося парня с работы. Она готовила ему ужин и массировала шею – только чтобы прогнать назойливое одиночество.

Иногда она просыпалась среди ночи, сворачивалась клубочком и обнимала подушку. По утрам ей часто хотелось закричать во весь голос, хоть чем-то заполнить тишину в тесной, но функциональной кухне.

7

Когда Сами Фархан с трудом втащил коляску в лифт, было десять утра. Первые полгода после рождения сына они оставляли коляску внизу, в подъезде, пока пару месяцев назад ее не украли. Карин получила по страховке новую коляску, и они решили больше не рисковать. «Интересно, что на уме у человека, ворующего детские коляски», – задавался вопросом Сами, чертыхаясь в тесном лифте.

На улице неожиданно оказалось очень светло. Сами не торопясь прогулялся по улице Сконегатан. Не успел он дойти до конца подъема, как Йон уснул.

Сами вошел в парк Витаберг и, толкая перед собой коляску, направился к церкви святой Софии. У входа в святое место стоял мужчина в черной куртке. На бритом черепе бросался в глаза обрамляющий голову широкий рубец: будто бы на голову сверху упал нимб и прожег кожу. Тоомас Мандел.

– Вот непруха, черт побери, – сказал Мандел вместо приветствия.

Сами вздохнул: о случившемся знает весь город. Он не мог понять, кто растрезвонил эту новость, точно не он. Но теперь с этим остается только смириться: все в курсе, что его надул проклятый турок, который как сквозь землю провалился. Всем известно, что затея с замороженными морепродуктами пошла прахом.

Сами лишь пожал плечами и продолжил, как плуг, толкать перед собой коляску, а Мандел подстроился под его темп. Вместе они направились в сторону площади Нюторгет.

– Ну что, ты обдумал идею? – спросил Мандел.

Сами кивнул:

– Не знаю… правда не знаю, понимаешь? У меня тысяча вопросов… или сотня, не меньше.

– Валяй. Но не уверен, что смогу ответить на все вопросы, – уклончиво ответил Мандел. – Но я работаю над этим.

– Расскажи еще раз о воротах. Они закрываются, когда срабатывает сигнализация, да? И там же охранников чертова туча…

– Вечером на объекте шестнадцать охранников, – уточнил Мандел.

– Но ведь эти шестнадцать вызовут подкрепление! Понимаешь? Если каждый охранник позвонит в полицию, и приедет столько же машин… Сотня ментов… Сколько у нас времени?

* * *

Это насущный вопрос: при ограблении ипподрома в Тэбю нужно уметь быстро уносить ноги. Деньги хранятся в закрытой комнате, охранники забирают их около полуночи. Попасть в комнату – нехитрое дело, а вот как из нее выбраться… этот вопрос висел в воздухе.

Пока Мандел объяснял свой замысел, они успели пройти весь парк. Сами внимательно слушал и задавал вопросы.

* * *

С того момента, когда Сами стоял в порту в тщетном ожидании корабля с креветками, прошло десять дней. В то утро он вернулся домой без запланированного шампанского, зато с плохо скрываемым разочарованием.

Карин сидела на кухне и ела подсушенные, но еще липкие черносливины прямо из пакета. Стены их дома были все в трещинах, по полу гулял сквозняк. Карин затянула потуже длинный белый махровый халат – подарок мужа:

– Я тебе теперь противна, да?

Сами, который еще не успел снять куртку, изобразил улыбку, покачал головой и сказал, что он привык.

– А что, в тот раз я тоже ела чернослив тоннами?

– Ага.

Карин неудержимо тянуло к черносливу и год назад, когда она носила Йона. Срок этой беременности уже перевалил за семь месяцев, роды ожидались в начале апреля – младенец будет всего лишь на год младше Йона.

– Нужно запретить зачинать детей сразу после родов, – сказала Карин, со злостью глядя на чернослив.

После каждого съеденного пакета она часами просиживала в туалете. Сами помнил о ее просьбе не разрешать ей есть так много чернослива, но не мог сказать «нет» любимой женщине, жаждущей этого лакомства.

– Почему я не подсела на что-нибудь полезное? Некоторые едят только брокколи, – посетовала Карин. Сами не ответил, и она подняла глаза: – Что с тобой? Что-то стряслось?

Беспечности в ее голосе как не бывало: нахмурившись, Карин строго посмотрела на мужа.

Когда Сами влюбился в Карин, ему только исполнилось пятнадцать. Она была совершенно недосягаемой: как они попали в один класс, остается загадкой. Она – городская девушка, он – парень из пригорода, она из семьи среднего класса, он – из простых. Долгие месяцы он не осмеливался даже заговорить с ней – что говорить о том, сколько времени прошло прежде, чем он пригласил ее на свидание. С братьями Сами всегда говорил о девушках открыто, но о Карин он не проронил не слова, опасаясь, что старший или младший брат проявят к ней интерес, а он останется не у дел.

Они начали встречаться, когда Сами было семнадцать. Первые месяцы напоминали ему сцены банального американского фильма для подростков: казалось, все песни и стихи посвящены исключительно их с Карин любви. Но однажды вечером он проговорился ей об одном своем поступке, о краже. Ну как проговорился… хотел похвастаться. Сами чувствовал себя крутым взрослым парнем. Он пошел на то дело со старшим братом, а что они в тот раз стащили, стерлось из памяти. Реакция Карин была прямо противоположна той, на которую он рассчитывал: она порвала с ним в ту же минуту. Без разговоров. Девушка четко дала ему понять, что никогда и ни за что не будет встречаться с преступником.

На то, чтобы вернуть возлюбленную, Сами потребовалось два года, но потом история повторилась – и не один раз. Карин согласилась завести ребенка только после того, как он поклялся, что с криминальным прошлым покончено раз и навсегда: она не хочет постоянно трястись, что в один прекрасный день его арестуют, закроют в тюрьме и выбросят ключ. Она заявила Сами: то, что она поверила ему, – доказательство ее любви. Но с тех пор эта вера не раз подвергалась испытанию на прочность, и образовавшиеся на лбу морщины были явным тому подтверждением.

Сами рассказал жене все, как есть, и Карин выдохнула:

– Ничего, это дело поправимое!

Откуда в ней столько оптимизма?

Когда Сами тем же вечером рассказал о происшедшем братьям, они, в отличие от Карин, разразились криками и ругательствами, а на следующий день прочесали весь город в поисках Хассана Кая. Но турок будто сквозь землю провалился или спрятался с деньгами в какой-нибудь пещере в Таврических горах у себя на родине. В общем, след его затерялся. Осознав это, братья повздыхали, еще немного поругались и сказали Сами, что это не только его вина: деньги вложили они втроем, а значит, проклятый турок надул их всех. И нечего тут больше обсуждать. Никто в этом не виноват, кроме Хассана Кая, и если этот урод только высунет свой сопливый нос…

Когда слух об обмане дошел до вложившихся в это дело друзей, они стали названивать один за другим. Сами неустанно повторял одно и то же: он все уладит, он вернет все деньги. Уговаривая друзей стать инвесторами, Сами заверял их в том, что это выгодное вложение, и обещал проценты от прибыли. И они их получат – только это будет не прибыль от замороженных морепродуктов, а кое-что другое.

То же самое Сами говорил всем знакомым – всем, кто считал, что причина неудачи – в его слабости и доверчивости. Сами все еще планировал наладить жизнь, укрепиться в роли отца семейства, оставить криминальное прошлое.

Однако сначала он должен вновь обрести утраченное равновесие, а для этого нужно провернуть крупное дело и чем быстрее, тем лучше.

«Я знаю, как это звучит, – сказал Сами Манделу, позвонив ему узнать, не замышляет ли эстонец чего-нибудь масштабное. – Понимаешь, о чем я? Я и сам знаю, что ты мне не веришь. Но клянусь тебе, мне нужно сходить только на одно дело – твое или кого-то другого – неважно, главное – сроки».

* * *

Сами внезапно остановился.

– Что такое? – забеспокоился Тоомас Мандел.

– Тихо!

Сами прислушивался. Мандел последовал его примеру, но ничего не услышал.

– Полиция?

Сами склонился к коляске и достал Йона из многочисленных слоев одеял и пеленок. Тихие всхлипывания теперь переросли в плач – так часто бывало, когда он пробуждался от глубокого сна. Сами подозревал, что малыша пугают сны.

– Черт… он что, настоящий?! – воскликнул Мандел.

– Ты что, свихнулся?

– Я думал, эта штука – просто муляж.

– Муляж?

– Ну да, для полиции.

– У тебя точно крыша поехала, – констатировал Сами.

На руках отца малыш постепенно успокоился и заснул. Мандел неодобрительно покачал головой.

– Ничего страшного, – поторопился заверить его Сами, укладывая ребенка в коляску, – он не будет гулить.

Мандел закатил глаза, но промолчал. Они повернули обратно. По дороге Мандел поделился своими соображениями насчет расположения команды и дележа добычи.

– Мне нужно шесть миллионов, – сказал Сами. – Как хочешь, но это мой минимум. Понимаешь? Если ты не можешь гарантировать мне шесть миллионов, я не в деле.

– Там будет больше, намного больше, – пообещал Мандел.

Они вернулись к церкви Софии, величественный силуэт которой резко выделялся на фоне голубого неба.

– Дело в том, что оттуда всего три минуты до лодочной станции, – продолжал Тоомас Мандел. – Никто и не догадается, куда мы скачем. А доберемся до катера – считай, уже дома. Полицейские катера – в Ваксхольме, а нам до Бергсхамры – от силы минут десять, менты точно не успеют. А там мы оторвемся настолько, что уйдем без проблем.

– Ты что, хочешь сказать, что мы поскачем до катера верхом? – спросил Сами. – Ну не знаю, я никогда не сидел в седле…

С каждым днем этот план вызывал у Сами все больше сомнений.

– Возможно, – уклончиво ответил Мандел.

– Но ведь на этом проклятом ипподроме полно наездников. Они же профи.

– Я же говорю, это только один из вариантов! Может, это и не самая лучшая идея, но верхом мы доберемся до лодочной станции, не рискуя нарваться на полицию и военных.

Сами в задумчивости покачал головой:

– Ну не знаю: все, что угодно, только не это. Не знаю. Сам план неплохой, но ты должен найти другой способ выбраться с ипподрома. Понимаешь?

– Поищу другие пути, – кивнул Мандел.

8

Когда Мишель Малуф расплачивался на кассе в «Макдоналдсе», и из кармана выпал невзрачный клочок бумаги с телефоном Александры Свенссон, он сначала даже не вспомнил, что это за записка. Со встречи с заводчиком собак прошло восемь недель. Дожидаясь свой чизбургер, Малуф крутил бумажку в руках, и внезапно его взгляд остановился на названии сайта знакомств, и он тут же все вспомнил.

Взяв поднос, Малуф приземлился за столик у окна с видом на строительный гипермаркет «Баухаус». Сам он никогда не испытывал недостатка в женщинах, но признавал, что для некоторых сайты знакомств – идеальное решение: каждый набирается опыта по-своему.

Он потягивал через трубочку колу, рассматривая записку. Стоит ли позвонить ей?

После встречи в G4S Малуф закинул черный кейс в машину и уехал, разочарованный и выжатый как лимон. Поверить, что заработает миллионы, чтобы через мгновение узнать, что до этого пройдет пятнадцать лет переговоров и обсуждений, – тяжелый удар.

Малуф казалось, что он стал жертвой жестокого развода и директора нарочно дали ему поверить в невозможное, чтобы потом вернуть на землю своими «действующими договоренностями».

Малуф проехал напрямик до улицы Уппландсгатан, чтобы встретиться с Зораном Петровичем. Он и так не был заядлым автолюбителем, а сидеть за рулем «Сеата», когда все внутри кипит от злости, вообще сомнительное удовольствие: и не затормозить резко, и не ускориться. Впрочем, быть может, это оказало успокаивающий эффект: когда Малуф остановился у кафе «Стул», гнев уже немного улегся.

Петрович ждал его на своем обычном месте в дальнем углу кафе: длинное узкое тело, как шест, выдавалось над столом, в руках – стакан теплой воды. Была половина четвертого дня, и кафе пустовало. К Малуфу подошла официантка – наверное, новенькая, раньше он ее здесь не видел, – и он сделал заказ.

– Я принял ее скорее для того, чтобы испытать на прочность мою выдержку, – объяснил Петрович, когда девушка, виляя бедрами в обтягивающей юбке, ушла за кофе.

Малуф давно уже перестал удивляться отношению Зорана Петровича к женщинам, поэтому, проигнорировав эти слова, рассказал о встрече в G4S. Даже будучи одним из самых старинных друзей Малуфа, югослав не смог увидеть на его лице ни следа недавней злости и смятения: приятель со спокойной улыбкой и совершенно невозмутимым видом передавал абсурдный разговор в переговорной в G4S.

– Да ведь это прекрасно! – воскликнул со своим обычным энтузиазмом Петрович. – Ты познакомился с ними, теперь они знают, кто ты и что можешь им предложить. Лучше и быть не могло!

– Конечно, конечно, – коротко рассмеялся Малуф. – Нет, но они же могли купить наш кейс!

– Забудь об этом, – расхохотался Петрович. – Это только начало. А скоро мы знаешь сколько бабла срубим!

Спустя пару минут Малуф против своего желания заразился оптимизмом приятеля. Они оба по натуре оптимисты; если бы не эта особенность, они бы никогда не продвинулись так далеко. Малуф положил записку на поднос, чтобы взять из коробки чизбургер, но не сводил с нее взгляд.

Возможно, Петрович прав и все пойдет по плану, но с такой же вероятностью он может и ошибаться. Но ведь попытка не пытка? Тем более, старик с собаками разве не упомянул, что Александра Свенссон хороша собой?

Малуф достал мобильный.

* * *

Он пригласил ее в ресторан «Мандолина». Они договорились встретиться в ближайшую пятницу около семи вечера. Малуф специально приехал пораньше и ждал на тротуаре, когда часы на колокольне церкви Адольфа-Фредрика пробьют семь раз. Заморосил дождь, и ливанец накинул капюшон. Зима приходить в столицу и не собиралась, главным трендом нынешнего сезона были резиновые галоши.

Когда десять минут спустя показалась Александра, Малуф тотчас понял, что это она – в практичных резиновых сапожках с меховой оторочкой и длинном голубом пуховике. В своей анкете, которую Малуф нашел на сайте знакомств, Александра написала, что она «хочет украсить собой чью-то жизнь». Что же, похоже, мех на сапогах и цвет пальто только подтверждают эти слова. Когда же девушка прошла под уличным фонарем, ему удалось разглядеть ее получше.

На сайте знакомств она написала, что «биологический возраст не имеет значения». Малуф дал бы Александре лет двадцать пять: голубоглазая блондинка с румяными щеками, немного выступающим вперед точеным подбородком и тонкими губами бантиком, как будто жаждущими поцелуев. Малуф помахал ей рукой. Александра обрадованно засеменила к нему и бросилась ему на шею.

Может быть, мужчины, с которыми она знакомится по Интернету, не всегда приходят на встречу?

Они пошли в ресторан и заняли столик в дальнем углу. Официант принес меню, но, когда они определились с выбором, сообщил, что повар хочет удивить их.

– Обещаю, что вы не разочаруетесь.

На озадаченный взгляд Александры ливанец рассмеялся и объяснил, что знает владельца ресторана. И это действительно было так. Зорану Петровичу принадлежали несколько питейных заведений на улице Уппландсгатан.

* * *

Они прекрасно провели вечер – по-другому и не скажешь. Малуф еще заранее решил не расспрашивать Александру про Вестбергу или G4S: захочет – сама расскажет, а он с интересом послушает. Но сам он настаивать не будет, ведь сначала нужно завоевать ее доверие, а уже потом переходить к интересующим его вопросам. Здесь дело в терпении.

Впрочем, Александра не производила впечатление скрытного человека. Она откровенно рассказала о себе и своей жизни – о том, что выросла в пригороде Стокгольма, поступила на экономический факультет Стокгольмского университета, но бросила учебу и пошла работать. Ей нравится получать зарплату каждый месяц, а точнее, наслаждаться сопряженной с этим стабильностью. Она снимает – через вторые или даже третьи руки – однушку в районе Хаммарбю Шёстад. Александра даже обмолвилась парой слов о том, что она уже почти два года работает в инкассаторской компании и ей очень нравится.

«Но половину зарплаты я трачу на цветы», – призналась она.

– Цветы?

– Ой, я обожаю цветы! Приходишь домой, а там пахнет розами и гиацинтами… Разве не круто?

– Очень, – согласился Малуф.

– А на кухне у меня растут травы. Ничего экзотического: базилик, розмарин, кориандр. Вроде все. Ну, и балкон у меня есть. Не знаю, что бы я без него делала.

– Понятно.

– Зимой, конечно, ничего не вырастишь, но все пеларгонии стоят у меня в подвале, и, как только потеплеет, я их снова вытащу на балкон. Я и не думала, что они перезимуют, а они живее всех живых!

– Конечно, конечно, – засмеялся Малуф.

Лицо Александры внезапно приняло серьезное выражение, и она посмотрела ему прямо в глаза:

– С тобой так легко болтать. Я правда так думаю. Правда-правда!

– Конечно, – ответил он, обнажив зубы в широкой улыбке. – Я…тоже так думаю.

– За встречу, Мишель!

Они сделали по глотку красного вина. Александра Свенссон не останавливалась – и ей даже не требовалось его участие, она легко принимала его мнение, вечер продолжался, не требуя от Малуфа ничего, кроме внимания. А уж уделять внимание он умел!

Потом они поехали к нему домой по мокрым, безлюдным и темным улицам Стокгольма, и не успел Малуф достать чашки и заварить чай, как Александра прижала его к стене и проникла языком ему в рот. Хотя он и был немного ниже нее, он не ожидал от девушки такой силы. Она повалила его на пол в гостиной, стянув с дивана плед, сшитый его мамой, и подложив его под себя, чтобы не лежать голой на паркетном полу.

Все произошло так стремительно, что они даже не успели снять с себя одежду. После страстного любовного акта они сели на кухне, где в шкафчике со специями над плитой нашлась пачка сигарет, а потом все повторилось в спальне, уже более размеренно.

После секса Малуфа неудержимо клонило в сон. Было уже четыре часа утра, он выпил много вина и устал от разговора. И когда он уже почти заснул на мягкой пуховой подушке, Александра заговорила о здании в Вестберге. Ливанец заставил себя проснуться. Спустя пару минут он понял, почему старик предложил им встретиться с Александрой Свенссон.

9

– Может, пусть лучше ваши ребята подождут снаружи? – спросил Кант, когда они поднимались в лифте третьей из пяти высоток делового центра на площади Хёторгет в центре Стокгольма.

Прокурор Бьёрн Кант, уже разменявший седьмой десяток, был одним из самых опытных прокуроров по уголовным делам в Швеции. Увидеть его шагающим по улице, а не склонившимся над письменным столом, – большая редкость. «Должно быть, в последний раз он лично участвовал в задержании где-то в семидесятых», – подумала Каролин Турн.

Всегда мятый темно-коричневый костюм прокурора сегодня выглядел непригляднее обычного.

– Снаружи? Но зачем?

– Ну, как это…это же не обычное…то есть, мы ведь не должны его смутить? Я не знаю, что у него за встреча сейчас, и…

– Смутить? Мы пришли его задержать. Это его не смутит?

Турн была искренне поражена. Хотя она вдвое моложе Канта, за четыре года работы в отделе расследований Государственной уголовной полиции ей не раз доводилось пересекаться с прокурором. Кант представлялся Каролин Турн исключительно компетентным, объективным и решительным специалистом.

Теперь же, в темном лифте, где перегорела одна люминесцентная лампа, она смотрела на него сверху вниз. У высокой и худой Турн было поджарое тело, острые черты лица и светлые волосы, стянутые в небрежный хвост с единственной целью – чтобы не мешали.

– Так вот почему вы лично приехали. Проследить, чтобы я не «смутила» нашего подозреваемого?

Они занимались этим расследованием в сотрудничестве с Интерполом уже почти два месяца, и не оставалось никаких сомнений в том, что сидящий сейчас на встрече на восемнадцатом этаже делового центра на площади Хёторгет директор Хенрик Нильссон со своей густой седой шевелюрой и приличным загаром – не просто налоговый преступник. Турн была уверена, что у этого человека руки в крови, хотя директор устроил все так, чтобы запах крови можно было уловить только на расстоянии. Этот преступник должен предстать перед судом.

В ходе расследования Бьёрн Кант выражал больше сомнений по поводу вины Нильссона, чем Турн. Впрочем, они сходились во мнении, что он совершил большое количество финансовых махинаций.

– Я знаю, что Вы не видите в этом никакого резона, Каролин, – сказал Кант, не решаясь смотреть ей в глаза. – Но известно ли Вам, что этот человек охотится на фазана с министром экономики?

– А какое это имеет значение? – вспылила Турн.

С ними в лифте ехали два полицейских в форме, которых Турн, можно сказать, поймала по дороге. Они уставились в пол, делая вид, что не слышат разговор.

– Я лишь хочу сказать, что нам не нужна лишняя суета, – пробормотал Кант, зная, что молодая и все еще на удивление преданная своему делу Турн не поощряет его прагматический настрой.

Многие полицейские уже после первой недели на работе становились циниками, некоторые оказывались более стойкими. Но Турн год за годом удавалось сохранять доверие к людям вокруг, вопреки всему, через что ей пришлось пройти, и в этом было ее безусловное достоинство. Кант уважал ее за это, но также он знал, что, если моральный компас внутри работает исправно, можно провести все гладко.

Раздалось мелодичное «динь», и двери лифта разъехались в стороны. Четверо государственных служащих быстрыми шагами направились к конференц-залу в южной части здания. «Коридор у них не лучше, чем у нас в полиции», – подумала Турн. Здесь пахло таким же моющим средством.

– Мы знаем, куда идти? – спросила она.

– Я здесь уже бывал, – ответил Кант.

Турн не стала задавать вопросы. Она опасалась, что и Бьёрн Кант входит в охотничью группу министра экономики и при расспросах ему придется в этом сознаться. «Лучше не знать», – подумала Турн.

Они подошли к двери из закаленного стекла, за которой раздавались голоса, и Кант постучал.

– Подождите у лифта, – сказал он полицейским, и они послушно кивнули. Турн вздохнула. Они вошли в комнату.

Комната оказалось меньше, чем представляла себе Турн. Жалюзи на окнах закрывали великолепный вид на столицу, с городской ратушей и, возможно, даже заливом Риддарфьёрден на заднем плане.

Вокруг белого стола для конференций сидели пятеро мужчин – все в темных костюмах и белых рубашках с галстуками. Директор Хенрик Нильссон, ради которого они и пришли сюда, очевидно что-то рассказывал, стоя у доски. Когда они вошли, он замолк и повернулся к ним.

– Бьёрн? – удивленно воскликнул Нильссон.

– Привет, Хенрик, – сказал Кант.

Нильссон озадаченно покачал головой:

– Но что ты здесь делаешь? Я… Бьёрн, подожди меня в кабинете, я приду, как только закончу, ладно? Через пятнадцать-двадцать минут. Я… немного занят, как видишь.

Он показал на сидящих вокруг стола мужчин, которые удивленно смотрели на прокурора и его симпатичную спутницу. Кант медлил.

– Тут все не так просто, Хенрик. Я могу объяснить… Если ты дашь мне пару минут, я…

Прокурор кивнул в сторону коридора.

– Пару минут? Прямо сейчас? – Нильссон натянуто засмеялся. – Я же сказал, Бьёрн, сейчас я занят, у меня… как бы это сказать… презентация. И мне нужно ее закончить, понимаешь?

Он повернулся к мужчинам за поддержкой, но они не издали ни звука.

– Извини, Хенрик, но это дело не ждет, – настаивал Кант, пытаясь придать голосу уверенность.

– Знаешь, что, – процедил Нильссон уже с плохо скрываемым раздражением, – в последний раз тебе говорю: иди ко мне в кабинет и подожди меня там, я приду, как только освобожусь.

Каролин Турн, стоявшая до этого за спиной прокурора, потеряла терпение уже после первых слов Нильссона. Она безуспешно пыталась помочь прокурору жестами, но теперь вышла вперед и громко произнесла:

– Хенрик Нильссон, это задержание. Вы проследуете за нами в полицию, где будет проведен предварительный допрос.

Нильссон опешил:

– Что за… чертовы…

Он затряс головой и потерял дар речи.

– Хенрик, на самом деле мы должны…, – попытался Кант смягчить не слишком тактичные слова Турн.

Вон отсюда! – закричал Нильссон, к которому тут же вернулось самообладание. – Мои адвокаты…

Но Турн не хотела слушать эти глупости ни секундой больше. Впоследствии прокурор не смог объяснить, откуда у нее взялись наручники, но, сделав большой шаг вперед, она застегнула один наручник на запястье Хенрика Нильссона. Это произошло так быстро, что директор едва успел осознать происходящее.

Другой наручник Каролин Турн застегнула на запястье прокурора Бьёрна Канта и широко улыбнулась двум приятелям:

– Я уезжаю в управление, а где я, там и ключ. Приезжайте в гости.

На этих словах она покинула конференц-зал и пошла к лифтам, где ждали полицейские:

– Остальные скоро подойдут. Подождем здесь немного.

10

Для встречи Мишель Малуф выбрал футбольную площадку в Фиттье – идеальное место для общения, где можно не бояться, что разговор подслушают из кустов. Договариваясь по телефону, Малуф сказал Сами только, что последовал совету старика с собаками и что это нужно услышать собственными ушами, ничего больше.

Вот почему Сами Фархан оказался на парковке в Фиттье, в тени, отбрасываемой одним из гаражей. В окнах высоток на горе один за другим гасли огни. Этот огромный комплекс был частью политического эксперимента, так называемой «миллионной программы». Каждый раз, приезжая в пригороды – Бредэнг, Ботчюрку или Флемингсберг, Сами вспоминал, почему решил жить на Сёдермальме: здесь, в пригородах, притаилось его прошлое, а не будущее.

Было одиннадцать вечера. Хотя Сами надел под куртку две кофты, он все равно замерз. Уже наступил март, но температура оставалась рекордно низкой. Мишель Малуф обещал приехать в четверть одиннадцатого.

Сами, как и всегда, приехал заранее и ждал уже больше получаса. Больше мороза ему досаждала его нетерпеливость, передавшаяся ему, по словам матери, от отца. Пробежка вокруг парковки помогла бы согреться и понизить градус волнения, но кто знал, чьи глаза могут наблюдать за ним из окон высоток?

Прошло еще пять долгих минут, прежде чем на парковку завернул серый «Сеат». Сами облегченно выдохнул: ему хотелось вернуться домой до полуночи. Когда он сказал, что ему второй вечер подряд придется выйти на работу вместо товарища, Карин начала что-то подозревать. Он действительно подрабатывал в ресторане дяди в Лильехольмене, и доказательством этому служили деньги, которые он приносил вечером.

Но этой зарплаты едва хватало на аренду квартиры, памперсы и детское питание. Семья держалась на Карин, как в экономическом, так и в социальном плане. Она была малым предпринимателем, которых в Стокгольме сейчас развелось немало: открыв с подругой ателье по пошиву одежды, она теперь всеми силами пыталась остаться на плаву. Благодаря везению и трудолюбию им удалось заполучить обеспеченных постоянных клиентов, с чьей помощью они достигли некоторой стабильности и успеха. Конечно, раз на раз не приходится и некоторые недели приносили меньше дохода, но все же чаще всего Карин приносила домой больше денег, чем Сами.

Невзрачный «Сеат» остановился около «Ауди» в отдалении от гаража. Когда невысокий, но хорошо сложенный мужчина обогнул машину и открыл дверь пассажирского сиденья, Сами сразу же узнал в нем Малуфа. Из машины вышла женщина в объемном голубом пуховике и белой вязаной шапке. Разглядеть больше с такого расстояния Сами не смог. Выйдя из тени, он обнаружил себя. Малуф помахал ему, и уже через мгновение они стояли друг напротив друга.

– Александра, это Сами. Сами, это Александра Свенссон, – представил их друг другу Малуф.

Сами снял перчатку и пожал Александре руку. Девушка опустила глаза. «Будь здесь светлее, мы бы увидели, что она покраснела», – подумал Малуф.

– Ну, ты это… составишь нам компанию? – предложил Малуф, как будто они случайно встретились на улице.

Сами кивнул с кривой улыбкой:

– Как неожиданно вас здесь видеть! Вы идете к тебе домой, Мишель?

– Именно, именно. Выпьем горячего чая…с медом, – с серьезным видом ответил Малуф.

Александра рассмеялась, как над шуткой, чтобы никто не подумал, что она купилась на эти слова про мед.

Сами знал, что семья Малуфа когда-то осела в Фиттье, и с тех пор все для них было тесно связано с этим пригородом. Себя же Сами не отождествлял с каким-либо местом или городом – даже с Сёдермальмом.

* * *

Малуф повел их через футбольную площадку, распластавшуюся в темноте. Снег хрустел под ногами. Александра молчала, а Сами ждал, когда Малуф начнет разговор. Свет с шоссе падал на площадку тонкими полосами, и, когда они проходили в одной из них, Сами воспользовался случаем рассмотреть Александру Свенссон повнимательнее.

Он назвал бы ее скорее заурядной, чем симпатичной: на пухлые щеки, раскрасневшиеся на морозе, падали тени длинных ресниц. Девушка почувствовала на себе его взгляд и повернула голову. Сияние ее глаз говорило о том, что она немного выпила, но дурочкой ее было не назвать.

Сами отметил это в памяти.

– Ну… мы поужинали в городе, – неуклюже начал Малуф, – в ресторане на Кунгсхольмене… Или… Да, а ты знаешь, что Сами – повар?

– Ты повар? – заинтересовалась Александра. – Я люблю еду. И готовить. Но не очень умею. Я бы ни за что не стала участвовать в «Званом ужине», например. Хотя, почему бы и нет? У меня хорошо выходит шоколадный мусс.

– Конечно, – кивнул Малуф, но было трудно понять, что он хочет этим сказать.

– Мне нравится печь, – поддержал разговор Сами.

– Правда? – заинтересовалась Александра.

– Чаще всего печенье.

Она внезапно остановилась и удивленно посмотрела на него.

– Ну, знаешь, малиновые пещеры, финские палочки…

Похоже, он говорил это всерьез, но в то, что этот крупный грубый мужчина склоняется над противнем заполнить тесто малиновым вареньем, сложно было поверить. Не найдя, что ответить, Александра коротко рассмеялась и спросила, где он работает. Сами назвал ресторан в Лильехольмене.

– А ты чем занимаешься? – задал он встречный вопрос.

– А я считаю деньги, – ответила она, снова хихикая.

Малуф был восхищен: Сами удалось подвести ее к нужной теме быстрее, чем ему. Он так и предполагал, и по этой причине решил не пересказывать Сами ее слова, а устроить эту встречу. Малуф никогда не смог бы играть настолько убедительно.

– Считаешь деньги?

– Я работаю в G4S. Это предприятие, которое занимается инкассацией. Мы забираем деньги из магазинов и всего такого.

Последние две фразы явно были излишни.

– Надо же! И как тебе? – поинтересовался Сами.

– Нормально, даже не знаю… График немного… два дня в неделю работаешь ночью, и следующий день коту под хвост: встаешь поздно и не можешь уснуть вечером, потому что еще не успел устать. Утомляет.

– У поваров почти то же самое, – сказал Сами.

– А я и не подумала об этом!

Когда выяснилось, что между ней и незнакомцем случайно нашлось что-то общее, Александра оживилась. Малуф остановился у дальних футбольных ворот. По площадке гулял хилый ветер: нес с собой запах выхлопных газов и ледяной холод, от которого обжигало кожу.

Не сговариваясь, все трое повернулись спиной к ветру и уткнулись в воротники курток. Тишину нарушал только низкий гул проезжающих по шоссе редких машин. Сами приминал ногами снег, окутавший траву легким белым покрывалом.

– Точно, точно, – сказал Малуф, – а еще ты, кажется, говорила, что тяжело… каждый день ездить в Вестбергу?

Малуфу хотелось, чтобы Александра вернулась к тому разговору, а она была из тех, кто легко удовлетворяет подобные желания.

Да уж, это правда, – со вздохом согласилась она, – ужасно тяжело. Вестберга – просто дыра. Я снимаю квартиру в районе Хаммарбю Шёстад и, конечно, можно ездить через Орсту, но… вечером и ночью это все равно, что поехать за границу: поезд, метро, потом еще автобус. Я пыталась найти работу в школе рядом с моим домом, но ничего не вышло, там тысяча кандидатов.

– Но ведь теперь тебя может подвозить твой новый парень, – пошутил Сами, слегка толкнув Малуфа. – Он тоже иногда работает ночью.

– Мой новый парень? – удивленно воскликнула Александра и только через секунду поняла, о ком идет речь, – Ну… даже не знаю…

Малуфа эта шутка не рассмешила. Он продолжал свой допрос:

– А еще у тебя не самые классные коллеги на свете?

– Да, это так, – ответила Александра, в этот раз немного помедлив.

Малуф занервничал: она что, стала осознавать абсурдность ситуации? Что стоит на морозе на футбольной площадке в Фиттье и рассказывает о своей бессмысленной работе совершенно незнакомому человеку?

Но он рассчитывал на то, что желание угодить победит беспокойство.

– Нет, ну на личные темы я с ними вряд ли стала бы разговаривать, – продолжала Александра. – Но на работе же так и бывает? И я ведь не собираюсь считать деньги до конца жизни…

– Нет, это ты правильно решила. Ты свободна делать то, что хочешь, правда? – сказал Сами.

– Именно, именно, – активно поддержал приятеля Малуф.

– Я замерзла, Мишель. Может быть, мы… – попросила Александра.

– Сейчас пойдем, – заверил ее Малуф, – но… раз уж мы заговорили о твоей работе…

Он повернулся к Сами и начал:

– Когда Александра в прошлый раз рассказывала о Вестберге…

Но тут же его внимание переключилось на девушку.

– Как ты тогда сказала? Что чувствуешь себя неуютно? Иногда? Потому что кто-то… как это сказать…планирует вас ограбить?

– Вообще-то нас невозможно ограбить, – возразила Александра.

– Точно, точно. Или все-таки можно?

Малуф постарался не допустить паузы, которая бы случайно повысила значимость того, что он хотел от нее услышать.

– У тебя вроде была одна идея?

Александра смущенно засмеялась, озираясь по сторонам, как будто желая удостовериться, что здесь нет лишних ушей. Но этим темным вечером футбольная площадка была совсем пустынна. Если бы кто-то и пришел, они бы увидели его издалека.

– Это как бы не я придумала, – сказала она. – Просто все обсуждают это на обеде. Те, кто работают внизу, в сейфовой комнате, думают, что они особенные, потому что туда невозможно попасть. А мы из зала пересчета считаем так: зачем пытаться пробраться в сейф? Там тысячи дверей, шлюзов, камер. А у нас в зале пересчета хранятся сотни миллионов крон и защиты практически никакой.

– Я не совсем понимаю, – озадачился Сами.

– Ну, то есть, грабить сейф слишком сложно А к нам можно проникнуть через крышу. Всего-то проделать в ней дыру – и ты в нашем отделе.

– Дыру в крыше?

– Именно, – кивнул Малуф, изо всех сил стараясь не показать свое возбуждение. – Отдел Александры находится на верхнем этаже.

– Значит, нужно войти через крышу? – переспросил Сами.

– Всего-то, – кивнула Александра.

– Как тебе такое? – рассмеялся Малуф.

То, что нужно. Мишель Малуф долгие годы – дольше, чем мог вспомнить, – пытался придумать, как попасть в денежное хранилище в Вестберге. Нигде в Швеции не хранится столько денег, как там. Но это казалось невозможным: о степенях защиты там ходили легенды. А тут раз – и план готов. Прямо под крышей есть неохраняемая комната с сотнями миллионов крон.

Несколько мгновений все трое провели в молчании.

– У меня замерзли ноги, Мишель, – сказала Александра.

– Конечно, конечно, пойдем, – согласился он и обнял ее, делясь разлившимся внутри теплом.

Они ступили на поросший травой склон, откуда можно было пройти напрямик к пешеходному тоннелю.

– Через крышу? – прошептал, кивая сам себе, Сами. – Ладно, увидимся, Мишель! Рад знакомству, Александра!

Малуф с новой подружкой скрылись в темноте.

11

Второго апреля у Карин дома отошли воды. Все произошло совсем не так, как в первый раз.

Тогда Карин и Сами приехали в роддом слишком рано. Палату им не дали, и они просидели в коридоре родильного отделения шесть часов – с двух ночи до восьми утра. А потом еще двенадцать часов продолжались роды. После обеда Сами заснул на кушетке в палате, а Карин кружила вокруг него, пытаясь совладать с болью.

Сами понимал, что сонливость – способ организма справиться с ситуацией, которая не поддается контролю, но все равно, проснувшись, он испытал угрызения совести: нет ничего хуже, чем быть рядом с любимой женщиной и не иметь возможности помочь. Он не мог ни уменьшить, ни разделить боль Карин, и сон был для него единственным выходом.

Время шло, напряжение в родильном отделении нарастало. Персонал засуетился и к ужину Сами услышал, что они шепчутся о кесаревом сечении. Но потом время наконец-то подошло, и к вечеру на свет появился Йон.

В этот раз все было по-другому. Когда они прибыли в родильное отделение, схватки были такими сильными, что медсестры и акушерка немедленно положили Карин в палату. Не прошло и часа, как вышел младший братик Йона, а спустя еще пару часов Сами уже вернулся домой.

Следующий месяц семья Фархан – Сами, Карин, Йон и новорожденный – жила как в коконе. Вместе со всем Стокгольмом они угодили под серое одеяло тучи, из которой непрестанно лил дождь. Были дни, когда они не вылезали из постели, не одевались, все время проводили с новорожденным и его годовалым братом, которые оба нуждались во внимании, тепле, еде и заботе. Казалось ошибкой позволить кому-то, пусть даже бабушкам малышей, нянчиться с ними.

И только когда апрель внезапно перешел в май, молодые родители ощутили, что изоляция начинает их напрягать. Они стали периодически выбираться из дома, чтобы восстановить контакт с семьей и друзьями и вернуть себе другие свои роли, не ограничиваться только родительскими.

Карин ждали ранняя весна, голубое небо и легкий ветерок, верные друзья и соскучившаяся бабушка, а Сами – долги, которые не испарились сами собой за время его спячки с детьми. А еще у него были десятки пропущенных звонков от Мишеля Малуфа.

Подготовка к тому или иному делу включала в себя несколько этапов: они всегда были открыты для новых идей, поскольку никогда не знаешь, что может случиться. Хотя они все больше склонялись к Вестберге, Сами не хотел оставлять идею с ипподромом в Тэбю.

Перед тем, как уйти в спячку, он пообещал проверить историю Александры Свенссон. Замысел проникнуть через крышу в комнату, где считали деньги, казался слишком идеальным, чтобы быть правдой. Может быть, она все это придумала, чтобы произвести на них впечатление? Но Сами, кажется, знал способ подтвердить или опровергнуть слова девушки. В один из первых майских дней он отправился в тренажерный зал на улице Хёгбергсгатан на встречу с человеком по имени Эзра Рей.

– Эй! – закричал Эзра через весь зал.

Было субботнее утро, одиннадцатый час. В зале набралось много народа. Желание позаниматься всегда набирало обороты с началом весны: мысль о плавках и бикини гнала людей на велотренажеры и степперы.

Сами махнул рукой в ответ и прошел в угол, к тренажерам со свободными весами, на которых занимался Эзра. В зале витал знакомый запах пота и металла, дезодоранта и чистящего средства.

– Вот черт, ты похож на кусок дерьма! – закричал Эзра издалека.

Все, кто услышал эти слова, автоматически повернулись в сторону Сами: кто там похож на кусок дерьма? Сами Фархан почувствовал, как десятки глаз беспощадно проникли ему под футболку и обнаружили там образовавшийся за зиму лишний жир.

Последние годы ему было сложно соблюдать спортивный режим: регулярные тренировки напоминали ему о распорядке дня в тюрьме, и, выйдя на свободу, он не смог и притронуться к штанге.

– Ну а ты? – парировал он, пожимая Эзре руку. – Кожа да кости. Тебе нужно добавить мощи ударам.

Эзра занимался с гантелями. Когда Сами подошел, он выпустил их из рук, и они с оглушительным грохотом упали на коврик. Своей бритой головой, высокими скулами, впалыми щеками, сломанным носом и жилистым, хорошо тренированным телом Эзра Рей не мог не внушать страх.

– Вот как! – буквально закричал он в ответ. – Значит, вот как!

Зал погрузился в тишину. Эзра сжал кулаки и принял классическую боксерскую позу. Все остолбенели от неожиданности. Сами не заставил себя долго ждать и повторил позу друга.

– Ну что, чертяга, сейчас я тебе покажу, какие у меня кожа да кости! – завопил Эзра. А секунду спустя он закатился смехом. Жадным до зрелищ посетителям зала пришлось разочарованно вернуться к своим мыслям.

– Но без шуток, Сами, – сказал Эзра, снова поднимая гантели, чтобы закончить тренировку, – по-моему, ты потерял форму.

Сами кивнул: отрицать было бессмысленно.

Они познакомились, когда подростками тренировались вместе, но для Эзры Рея бокс всегда был связан с традицией и подчинен строгим правилам. Он начал с карате и джиу-джитсу, но ему было сложно воспринимать всерьез все эти поклоны и выкрики. Когда стала известной организация «Абсолютный бойцовский чемпионат», Эзра понял, что смешанные единоборства будто созданы для него. По правде говоря, к тому времени он уже был слишком старым для этого, но, пока он выигрывает бои, возраст не препятствует успеху. Последние десять лет Эзра Рей постоянно готовится к тому или иному чемпионату, и эта суббота в мае – не исключение. Правда, сейчас он редко занимал призовые места, но и в хвосте никогда не оставался.

– Я сейчас закончу и мы возьмем по протеиновому коктейлю и поболтаем, – пообещал он. Пару минут спустя он уже присоединился к Сами за простой барной стойкой в другом конце зала, где его ждал протеиновый коктейль с клубникой и белым шоколадом.

– Я поговорил с сестренкой, – начал он. – Рассказывать все подробности не стал, только спросил, как можно достать чертежи разных зданий и могла бы она помочь с этим. Она сказала, что нужно всего-навсего сходить в Управление градостроительства.

Сестра Эзры Рея Катинка работала в архитектурном бюро. Именно о ней вспомнил Сами, когда пообещал Малуфу проверить историю Александры.

– Управление градостроительства?

– Я проверил. Вход туда открыт для всех – не нужно быть архитектором. Эта контора находится на Флеминггатан – в твоем районе, Сами! – засмеялся Эльза. – Рядом с полицейским управлением и следственным изолятором.

– Отлично, – проворчал Сами, но не показал виду.

– Что есть, то есть.

Эрза глотнул коктейль, и на верхней губе остались светло-розовые протеиновые усы, которые очень дополняли его диковатый вид.

– Вкуснотища!

– Ну не знаю, – засомневался Сами. – Вот так просто заявиться в Управление градостроительства и попросить план самого большого денежного хранилища в городе – звучит как-то не очень. Понимаешь, о чем я?

Даже сидя на барном стуле, он умудрялся качать ногой.

– Катинка сказала, что это так работает. Ты не можешь сидеть спокойно?

– Но ведь это же денежное хранилище, – высказался Сами, невозмутимо продолжая болтать ногой в такт.

– Да. Ну и что из этого?

– Может, она пошутила? Они не могут так просто выдавать чертежи. Понимаешь? Наверное, можно получить чертеж обычного дома, но не банка? И дураку понятно, что это невозможно.

Эзра пожал плечами:

– Сестренка сказала, что все чертежи хранятся в этой конторе. Ведь можно попробовать?

– Ты умом тронулся!

– Ты же меня знаешь! – рассмеялся Эзра и допил остатки коктейля так, что к носу прилипла клубника. – Хочешь, я туда схожу?

Сами ухмыльнулся: Эзре часто прилетают в голову совершенно шальные идеи.

* * *

В понедельник утром они припарковались на улице Шелегатан. Сами остался ждать в машине в качестве моральной поддержки, а Эзра направился к Управлению градостроительства. Он перешел улицу Флеминггатан в своем неподражаемом стиле, размахивая руками, как маленькими пропеллерами.

У Эзры с детства ноги были колесом. Казалось, что при ходьбе он отклоняется вправо или влево. Он взбежал по лестнице, ведущей в большое кирпичное здание, и, изучив доску объявлений у входа, вычислил, где находится Управление градостроительства. Было почти одиннадцать утра, и, петляя по длинным коридорам, один из которых закончился изящной стеклянной дверью, он не встретил ни души.

Эзра позвонил в дверь. Когда она с шорохом отворилась, он, не раздумывая ни доли секунды, направился к пожилому мужчине за стойкой обслуживания.

– Добрый день! Я бы хотел посмотреть план одного здания в Вестберге. Адрес: улица Вестберга-алле 11.

Бросив взгляд на относительно молодого борца в протертых джинсах и черной кожаной куртке, служащий кивнул и ввел адрес в свой компьютер.

– Ну-ка… Может быть, вы имели в виду Вретенборгсвеген 17? Архитектор Георг Шерман. На пересечении Вестберга-алле 11 и Вретенборгсвеген 32?

– Именно, – отозвался Эзра, не имея ни малейшего понятия о том, о чем говорит старик.

Служащий изучал информацию на экране:

– В последний раз за планом этого здания обращались в октябре 1979 года.

Эзра пожал плечами: похоже, мужчина читает вслух архивные записи.

– Пройдите пока вон туда, – он кивнул в сторону комнаты ожидания, – я принесу все, что найдется по вашему запросу. Вы ознакомлены с нашими правилами?

Эзра не решился сказать «да». Видя его сомнения, пожилой мужчина пояснил:

– Вы можете изучать чертежи на месте, фотографировать, если нужно, но уносить нельзя. Это понятно?

Эзра Рей кивнул.

– Хорошо, – добродушно сказал служащий и исчез из виду, чтобы, как предполагал Эзра, спуститься в темный архив и найти нужные чертежи.

Эзра Рей ничуть не удивился, Катинка сказала, что будет так, значит, так и будет.

Прошло минут двадцать, прежде чем служащий вернулся с большой кипой бумаг, которые он шлепнул на стол перед посетителем.

– Вот все, что у нас есть.

Эзра посмотрел на бумаги. Наугад пролистнул несколько страниц. Чтобы понять все эти линии и цифры, нужны знания, которыми он не владеет.

– Спасибо, – сказал он и сделал вид, что изучает один из оригинальных документов на голубой бумаге. Но старик уже вернулся к своей стойке, совершенно не заботясь о том, что делает с документами посетитель.

Эзра провел в этой комнате почти час: именно столько времени прошло, прежде чем появился следующий посетитель. На стойке обслуживания разыгрался такой же короткий диалог, после которого служащий ушел в свой архив.

Все это время Сами терпеливо ждал в машине, все больше беспокоясь, что не сможет сдержать обещание Карин и вернуться к двенадцати, но тут увидел несущегося по улице безумца с бумагами и услышал из открытого окна машины победоносный крик Эзры:

– Я сделал это! Съешь, чертова боксерская голова! Я сделал это!

12

Мост, соединяющий остров Лидингё с центром столицы, достроили после Первой мировой войны. В конце сороковых власти решили превратить этот отдаленный пригород в современный район, ничем не уступающий Стокгольму, и на Лидингё стали вырастать новые жилые кварталы с домами в стиле функционализма. Однако здесь до сих пор можно обнаружить следы крестьянских дворов и пастбищ, а также изящных торговых лавочек девятнадцатого века.

Волна сноса прошла мимо пары индустриальных районов и окруженных толстыми стенами заводов. Примерно в то же время здесь, как и в других уголках страны, стало мало-помалу затухать то стремление к солидарности, которое так расцвело в пятидесятых, когда социал-демократы взяли курс на превращение Швеции в «дом для народа».

Сегодня Лидингё не назовешь однозначно районом для богачей. Впрочем, правые неизменно составляют большинство в муниципальном собрании.

* * *

Хотя район Херсбю на Лидингё переименовали уже в эпоху викингов, об автосвалке у дороги Васавеген на рунных камнях ничего не написано. Ее хозяин Свенне Густафссон готов всего за двадцатку или сотню решить проблему уставших горожан, ломающих голову над тем, куда девать убитую машину.

Густафссон буксировал ржавые автомобили за деревянный домик, который, помимо всего прочего, служил ему офисом. Свалку он отгородил высоким забором, по верху которого протянул стальную проволоку.

С помощью стационарного подъемного крана он складывал списанные автомобили друг на друга и ждал покупателей уникальных запчастей, каждая из которых могла стоить больше, чем он отдал за весь автомобиль. Между рядами машин образовывались узкие проходы, и в глубине одного из них, наполовину выдаваясь из леса, стоял большой грузовой контейнер. Зеленые гофролисты уже тронулись ржавчиной, но, открыв боковую дверь, Зоран Петрович попал в современную мастерскую: все стены внутри обложены алюминиевой фольгой, а крыша обита звукоизоляционными панелями.

Петрович был деловым партнером и финансистом Свенне Густафссона, но об этом никто не знал: так хотел Зоран. То же условие распространялось на все его предприятия: клининговую компанию, рестораны и салоны красоты, строительные предприятия в Таллине и Черногории. Помимо всего прочего.

Зоран Петрович – высокий и худой югослав, родившийся в Лунде почти сорок лет назад, закрыл за собой дверь контейнера, и все шестеро работников разом оторвались от дела. Поверх одежды на каждом из работников был бронежилет, на голове – шлем с визором, – как будто он вдруг очутился на съемках научно-фантастического фильма с дешевыми декорациями.

– Нет-нет, продолжайте работу! – приказал Петрович.

У каждой рабочей станции лежал синий инкассаторский чемодан, украденный недавно у инкассатора или охраны. Вскрыть такой контейнер без кода и ключа невозможно: если вскрывать его силой, в нем тут же взрывается капсула с краской. Для того Петрович и нанял этих шестерых инженеров-любителей: они должны найти способ вскрыть чемодан так, чтобы капсула осталась целой. Молодые люди – а все шестеро были молоды – разделили между собой подходы к работе. Один метод подразумевал вскрытие чемодана сварочным аппаратом, другой – циркулярной пилой, третий – отмычкой, а еще один предполагал вскрытие дна чемодана.

Все действия инженеров фиксирует установленная за спиной у каждого из них цифровая камера. За несколько недель работы они показали одинаковый результат – ни на йоту не продвинулись в разгадке секрета чемодана. Зоран Петрович уже потерял счет контейнерам, уничтоженным в попытках вскрыть их без вреда для содержимого.

Он, не спеша, обошел всех работников, обменялся с каждым из них парой слов. Петрович всегда умел беседовать с девятнадцатилетним эмо так же легко, как с министром развития инфраструктуры Черногории.

– Хорошо, – похвалил он девушку, которая пыталась прожечь отверстие в правом нижнем углу чемодана. Затем, протянув длинную руку, он с ленивой элегантностью вывел узор в воздухе над чемоданом и продолжил:

– Это делается вот так, все правильно. Направляешь пламя вперед-назад, будто пишешь картину, как Моне. Или Мане. Один мой знакомый – директор музея в Лионе – обожает мазки кистью. Он насыпал в саду песок, купил специальные грабли с частыми зубьями, и теперь водит граблями по песку и…

– Зоран?

Помощник Свенне Густафссона просунул голову внутрь и прервал Петровича. Югослав раздраженно повернулся.

– Чего тебе?

– К вам пришли. Малуф.

– Ладно, – кивнул Петрович, – потом дорасскажу. Продолжайте. И помните, что торопиться некуда. В спешке ничего не выйдет.

Рабочие восприняли это заявление с благодарностью, но, когда Зоран Петрович был на полпути к домику Густафссона, послышался приглушенный хлопок – звук настолько знакомый, что Петрович даже не вздрогнул. Взорвался еще один контейнер, а значит, придется сжечь и эту партию испорченных купюр.

Что они только не перепробовали, чтобы отмыть деньги от въедливой краски – и кипятили купюры, и стирали с хлоркой, и чистили вручную. Все без толку.

Петрович пригнулся, входя в дом через низкую заднюю дверь. Мишель Малуф сидел в кухне за кабинетом Свенне Густафссона. Сам хозяин куда-то отлучился, что он делал всегда, когда заходил Малуф.

– Мне только стакан теплой воды, – сказал Петрович.

– Что?

– Больше ничего не нужно.

Малуф с недоумением посмотрел на своего долговязого друга, присевшего за стол:

– Стакан воды? Я что, должен тебе воду носить?

Петрович развел руками в жесте, будто говоря: «Да, естественно». Малуф засмеялся, качая головой:

– Конечно, конечно. Теплая вода…

Малуф подошел к раковине и налил воду из-под крана. С наигранной невозмутимостью поставил стакан перед приятелем. Тот доброжелательно кивнул.

Они давно знали друг друга, и характер их отношений установился навсегда в те годы, когда Петрович руководил молодежным центром, где Малуф проводил время подростком. Петрович уже тогда знал, как тратятся деньги, – носил одежду от «Армани» и расплачивался в дорогих барах кредиткой. Он был для Малуфа единственным примером для подражания не из мира футбола, И все это помогло Малуфу определиться с собственными жизненными ориентирами.

– Я стану миллионером, – заявлял тогда юный Малуф, а Петрович только смеялся в ответ.

– Черт, я в месяц по миллиону срубаю.

* * *

– Через крышу?

– Конечно, конечно, – улыбнулся Малуф, – через крышу.

Была половина третьего. В раковине стояли грязные тарелки и чашки, не мытые несколько месяцев. Свенне Густафссона нельзя назвать педантом, и Малуф с Петровичем усиленно старались делать вид, что не замечают вони из треснувшей трубы канализации в туалете. Они никогда не обсуждали планы в помещении, но неожиданно по крыше забарабанил дождь, а им не хотелось мокнуть. Малуф упомянул имя Александры Свенссон в тот день, когда они считали, сколько денег заработают на черных кейсах.

– Старая мечта…, – протянул Петрович. – Ты же все эти годы болтал о Вестберге.

Малуф кивнул.

– Понимаю. Но как ты, черт возьми, залезешь на крышу?

– Это мы решим.

– Джамперы? – ухмыльнулся Петрович. – Или, как его там… реактивный ранец, как на открытии Олимпиады? Да?

– Точно, как на Олимпиаде. Именно так. Нет, – улыбнулся Малуф.

– Может, можно использовать подъемник? У одного моего знакомого фирма в Монако – чистят окна на большой высоте, в тридцать-сорок этажей. Монако – сплошное гигантское окно. У них в фирме большой подъемник, для пяти-шести человек. Однажды я смотрел «Формулу-1» с такого подъемника – представляешь, на высоте пятнадцатого этажа, прямо над трассой. Машины проносятся прямо под ногами. Мы тогда пили шампанское, и одна девушка потеряла сандалию. Я думал, прямо там и обосрусь: сандалия на трассе, черт побери.

– Подъемник? – переспросил Малуф. – На платформе?

– Его подъемники установлены на машинах.

– Ясно, – размышлял вслух Малуф, – а может быть, кран? Подъемный кран, который можно подогнать ночью.

Петрович потянулся за стаканом и сделал глоток воды.

– А что, может это и сработает. Достать кран – не такая уж большая проблема…

– Или… воздушный шар?

– Ты серьезно?

– Вертолет?

– А на крыше есть место для вертолета? Ты летал на вертолете, Мишель? Это безумная идея.

– Нет…но можно свалить оттуда на вертолете.

– Я за подъемный кран, – возразил Петрович.

Малуф кивнул, широко улыбнувшись:

– Точно! По-моему, идеальное решение. Но… а как мы уйдем оттуда?

Они услышали, как открылась и захлопнулась дверь: это вернулся со своего выдуманного дела Густафссон. Малуф поднялся:

– Так что подумай над этим, – сказал он Петровичу, собираясь уходить.

– Подумаю над краном.

– А что там в контейнере? Есть успехи? Или нет?

Петрович беспокойно заерзал на стуле:

– Не волнуйся, все получится.

– Думаешь?

– Ты не готов ждать пятнадцать лет, и я тоже. Так что все скоро получится, иначе и быть не может.

– Конечно, конечно, – кивнул Малуф.

– Я жду одну вещь, которую заказал из Франции, – сказал Петрович, – она должна прийти на следующей неделе. Странная штуковина, но она решит нашу проблему. Я не буду даже говорить, сколько она стоит.

Из контейнера раздался еще один глухой хлопок. Петрович раздраженно встал:

– Пойду скажу им заканчивать с этим, я не собираюсь доставать новые чемоданы. Все решится на следующей неделе. Наконец-то.

Малуф широко улыбнулся:

– А что это за вещь? – спросил он, когда они с Петровичем вышли из дома.

Дождь лил уже не так сильно, но не перестал.

– Увидишь, – ответил через плечо югослав, – Все, что тебе нужно знать сейчас, это то, что эта вещица сделает тебя богатеньким Буратино.

13

Джек Клюгер сидел в ресторане «Васахоф» на улице Далагатан в ожидании Басира Балика. Они договорились встретиться в полдень – Балик опаздывал уже на полчаса, что случалось довольно часто. Клюгеру спешить было некуда, так что он не нервничал.

За соседним столом сидели две женщины, заказавшие по салату с креветками. Клюгер дал бы им около тридцати. Возможно, они работают в больнице на этой улице. Джек не мог удержаться и не одарить этих хорошо одетых блондинок приветливой улыбкой. Та, что сидела ближе к нему, сказала что-то по-шведски. Клюгер не разобрал слова, но понял их смысл по выражению лица женщины. Ее явно напрягло его молчание.

– I’m sorry, but in my part of Texas, nobody speaks Swedish[4], – сказал он по-английски, снова обнажив белоснежные зубы, которые он сделал себе за счет американской армии.

Это срабатывало каждый раз: упоминание об Америке служило отмычкой, открывающей все двери. Раздраженное лицо женщины расплылось в смущенной улыбке, и спустя пару минут они уже сидели втроем. Все, о чем мечтают люди в этом городе, – поговорить по-английски с мужчиной из Техаса. Клюгер даже начал одеваться как ковбой – в грубые клетчатые рубашки и традиционные ковбойские сапоги, чего, проживая в Техасе, никогда не делал.

– So if I only have a couple of days in the city, what would be your suggestions on what to do?[5]

* * *

Джек Клюгер неуютно чувствовал себя в больших городах, но стоило ему открыть рот и сказать пару фраз по-английски, как его тут же принимали за «американца», уверенного в том, что Швеция и Стокгольм – провинция.

Большего заблуждения сложно себе представить.

По сравнению с Голдсборо в Техасе, Стокгольм – экзотический город, полный опасностей и искушений, особенно искушений. Город переполнен красивыми женщинами, они повсюду – в парках, на улице, в ресторанах. И все они, кажется, хотят заговорить. Дома, в Техасе Клюгер был лишь одним из многих рослых парней с квадратной челюстью, играющих в американский футбол. В Скандинавии же он чувствовал себя особенным.

Когда речь заходила о противоположном поле, Джеку часто не доставало уверенности в себе. Он вообще не славился разговорчивостью, ему всегда было проще подраться за свое мнение, чем защитить его в словесном споре. Это качество передалось ему от отца, да и вообще никто в семье не обладал особым красноречием.

Но в Европе и особенно в Швеции никто не называл Джека Клюгера тупицей: языковой барьер служил здесь естественным оправданием немногословности. Хотя все смотрели американские фильмы, никто из шведов не замечал, насколько у него ограниченный словарный запас – и знания.

– Гамла стан? – переспросил он, произнося название Старого города Стокгольма с сильным американским акцентом. – From what you’re saying, I would need a guide. Would any of you ladies be interested[6]?

Женщины засмеялись, но было заметно, что им обеим хотелось бы провести его по узким переулкам Старого города. Клюгер посмотрел на часы: без четверти час. Куда запропастился Балик?

Голдсборо с двумя сотнями жителей располагался в нескольких километрах к югу от Абилина с сотней тысяч жителей, от которого в паре часов езды на восток находился Даллас. Клюгер подумывал вернуться домой уже много лет, но все время находил причины не покупать билет на самолет.

Он не планировал приезжать в Стокгольм, но именно здесь ему удалось задержаться. Он всегда считал, что Швеция – страна шоколада и часов. Только приехав сюда, он понял, что все время путал ее со Швейцарией. В школе он не сильно любил географию, как и все другие предметы.

Клюгер был третьим ребенком в многодетной семье. Он не поддерживал контакт с братьями, а вот про старшую и единственную сестру знал, что она все еще живет в родительском доме. Сам он бросил старшую школу и поступил в армию – в то время только началась война в Афганистане. С тех пор он не видел ни мать, ни отца.

Джек пошел по военной стезе не из патриотизма, хотя во время службы это чувство расцвело. Он просто хотел выбраться из дома, заняться каким-нибудь делом, получить страховку и наконец перестать размышлять о том, куда податься в жизни. Джек Клюгер вообще не любил размышлять.

Он отгонял мысли о войне или Афганистане. Он устал от фильмов про Рэмбо и ветеранов, которые возвращались с войны с тоской и измотанными нервами, не могли спать по ночам и начинали выпивать или курить крэк-кокаи А в конце концов теряли работу, если она у них вообще была. Джек Клюгер был выше этого. Он вернулся с войны целым и невредимым и не собирается сходить с ума и прощаться с жизнью, его не преследуют воспоминания о людях, которых разорвало на куски, или детях с оторванными на его глазах конечностями. Он сильный, он умеет контролировать свои мысли. Он может отпустить все, что мешает, и вместо этого думать о чем-то прекрасном, простом и веселом.

Но иногда, когда он на мгновение забывал включить защиту, неуверенность в себе вылезала наружу. И тогда его без предупреждения накрывало смятение. Это могло случиться где угодно и когда угодно – во время разговора, на кассе, на обеде с коллегами. Или когда он флиртовал в ресторане с двумя женщинами. Тогда Клюгер терялся, моментально забывая, где находится и что здесь делает.

Пока случались такие мгновения смятения, он медлил с возвращением в Голдсборо: возвращаться нужно полностью восстановленным.

Он уже собирался спросить одну из женщин – ту, что с пухлыми губами, – о ее планах на вечер и о том, не хочет ли она составить ему компанию в ресторане, который они ему порекомендовали, как появился Балик.

Клюгер резко прервал разговор и поднялся поприветствовать друга. Пару минут спустя женщины ушли, но та, что с большими губами, оставила на столе бумажку со своим номером телефона. Клюгер не стал ее брать: в Стокгольме полно таких номеров.

14

Раскованность Александры Свенссон ошеломляла Мишеля Малуфа. Утром она в чем мать родила шла в туалет, не закрывая за собой дверь, а оттуда прямиком направлялась на кухню поставить кофе и сделать апельсиновый сок.

Было раннее воскресное утро, начало мая. Александра в третий раз за две недели осталась ночевать у Малуфа – это постепенно превращалось в привычку. По сравнению с ее тесной однушкой, обставленной чужой мебелью, квартира Малуфа казалась хоромами. Сквозь неплотно задернутые шторы светило солнце. Ливанец постепенно просыпался от шума кухонных приборов, которыми орудовала Александра. В животе поднималось чувство тревоги. Он знал, откуда оно взялось. Ему слишком хорошо с ней.

Малуф медленно перевернулся на спину и открыл глаза. В зеркале на стене играли лучи солнца. Отчего его спальня вдруг стала такой уютной?

Ответ был очевиден: все дело в том, что здесь появилась женщина – со своими подушками, новым постельным бельем, баночками с кремом и пузырьками духов на комоде. Разбросанная повсюду одежда источала ее запах.

Телефон Малуфа лежал на столике рядом с кроватью, но он не стал тянуться за ним – в такое утро можно позволить себе забыть о делах.

«Нужно быть осторожнее», – подумал ливанец, уже мечтая побыстрее позавтракать и вернуться в постель, желательно с Александрой. Он улыбнулся при мысли об этом. На данный момент у него не было постоянных отношений, хотя женщины, с которыми он встречался время от времени, не отказались бы от этого. Если бы он захотел, он легко мог бы убедить Александру Свенссон переехать к нему насовсем – ведь так приятно знать, с кем проведешь следующую ночь. Впрочем, он не забыл, что должен держать эту девушку на расстоянии: она ночует у него исключительно ради дела.

Наконец Малуф вылез из кровати и, сходив в туалет, натянул вчерашние футболку и боксеры. Ему было далеко не так удобно ходить нагишом, как Александре.

Он отыскал ее на кухне: стоя спиной к двери, она обеими руками выжимала апельсиновый сок в прессе. Круглая попка подрагивала от вибраций. Он тихо засмеялся:

– Помочь?

– Какой ты джентльмен, Малуф! – игриво отозвалась она, не оборачиваясь. – Но, думаю, сок-то я смогу сделать сама. Может, лучше достанешь чашки? Хочешь еще чего-нибудь? Сделать тосты?

– Нет, не нужно, – сказал он.

Кофе и свежий сок – идеальный завтрак. Она уже успела изучить, где что хранится у него на кухне, и распоряжалась всем, как у себя дома, даже переставила кое-какие банки и посуду.

Он достал чашки и стаканы, исподтишка любуясь ее маленькой грудью.

– Перестань! – улыбнулась Александра, поймав его взгляд.

Но выполнить эту просьбу Малуф был не в силах.

* * *

– Ты работаешь вечером? – спросил Малуф.

Они сидели за кухонным столом. Чтобы не отвлекать своего любовника, Александра накинула шелковый халат, который уже успел поселиться в шкафу Малуфа.

– Да. Я хотела поставить себе смены в мае так, чтобы не пересекаться с Клодом, но ничего не вышло: он все время торчит на работе. Но ничего страшного, да? Он никогда не решится на что-то такое. Хотя он ужасно неприятный.

Малуф кивнул. В кухне пахло корицей – этот запах приносила с собой Александра. Малуф недоумевал, откуда он появляется: может, у нее такие духи?

– Он возомнил себя самым крутым начальником в мире. Закончил курсы руководителей и считает, что может делать, что хочет. Пообещал мне карьеру. Ну какая карьера, если в ночную смену нас четырнадцать человек – правда, только по вторникам и четвергам, когда мы работаем в полном составе, – но все же.

– Да уж. А что… по вторникам и… четвергам у вас больше дел? – поинтересовался Малуф.

– Ну, в эти дни приходит больше денег. По пятницам нас семь-восемь человек, не больше. И что он себе думает? Я буду руководить тремя, а он четырьмя? – засмеялась она.

Малуф тоже улыбнулся.

– Ну ладно, хватит уже, – сказала Александра.

– Точно, точно.

– Не хочу ехать домой вот так сразу, – она со вздохом сменила тему. – Сегодня должен быть классный день! Может, устроим пикник?

Так Малуф собирал информацию о денежном хранилище в Вестберге. При каждой их встрече Александра рассказывала немного больше. Этим утром он узнал, что ограбление должно произойти в ночь вторника или четверга.

Он привык тщательно прорабатывать каждое дело, и этот раз – не исключение.

Александра потянулась закрыть форточку, и халат распахнулся. Малуф не смог сдержать порыв: рука сама собой потянулась к маленькому соску, который тут же затвердел. Девушка вздрогнула:

– Или забьем на пикник и займемся чем-нибудь другим?

* * *

Описание зала пересчета, которое дала Александра Свенссон, вконец убедило Малуфа в том, что Эзра Рей стащил из Управления градостроительства нужные чертежи. Александра не раз говорила, что большая комната на шестом этаже имеет «форму банана». Так она пыталась объяснить, что открытое рабочее пространство, где находится ее отдел, загибается дугой.

В тот вечер, когда Сами показал план здания Малуфу, они сидели в кафе у дорожек для боулинга в торгово-развлекательном центре. Шум от катящихся шаров и ударов по кеглям перекрывал громкую музыку.

Они заказали по чашке черного кофе, и Малуф просмотрел бумаги, которые Сами принес в пакете из магазина одежды.

– Он украл эти чертежи? – поинтересовался Малуф. – Но… разве это не все равно, что… дать им понять, что мы что-то задумали?

– Знаешь, когда о них спрашивали в последний раз?

Малуф покачал головой. Сами в нетерпении болтал ногами.

– В октябре 1979-го. А перед этим в 1970-м. Так написано в архивной выписке. Знаешь, что-то вроде библиотечного формуляра.

– Понятно, – ответил Малуф, ни разу не бравший книги в библиотеке.

– Если за чертежами приходят раз в тринадцать лет, ничего страшного, если мы одолжим их на пару месяцев, правда?

– Наверное.

Наспех просмотрев кипу бумаг, Малуф понял, почему эти планы никому не интересны: по ним невозможно определить, действительно ли дом номер семнадцать на Вретенгатан – денежное хранилище G4S.

Вернувшись домой, Малуф разложил чертежи на полу и принялся методически изучать их. Через все здание тянется большой открытый атриум, из-за которого сложно понять, что представляет из себя здание. Крышу венчает стеклянный купол в форме остроконечной пирамиды, а прямо под ним – пустое пространство. Все помещения расположены вокруг прямоугольного атриума.

Примерно через час Малуф нашел ключ к разгадке – дугообразную комнату, о которой говорила Александра: такая комната в здании только одна. Отталкиваясь от расположения этой комнаты, в последующие дни Малуф разобрал и многое другое.

Его не беспокоило то, что он все еще не знал наверняка, как выглядят нижние этажи здания. Ливанец догадывался, где находится сейфовая комната, расположившаяся на двух этажах, но знал, что соваться туда – гиблое дело. Александра рассказала ему о легендарной системе защиты от ограблений – посмотреть, как она работает, и взять себе на заметку приходили даже из Центробанка Швеции.

Обслуживание сейфа обходится Швеции недешево – дороже, чем соседним странам. Возможно, заручившись поддержкой небольшой армии, туда и можно проникнуть, а если такой армии нет – об ограблении сейфа не стоит и думать.

Каждый вечер Мишель отчитывался о своих успехах Сами. Уставший отец семейства слушал скорее из любопытства, чем из желания помочь.

– Хорошо, но думаешь, это сработает? Что скажешь? – допытывался он у Малуфа.

– Ты же слышал, что сказала Александра: проделав отверстие в крыше, можно попасть в комнату с деньгами. Это… должно занять пять, ну десять минут, не больше.

Они прекрасно знали, что, стоит провозиться в банке или почтовом отделении больше пятнадцати минут, туда подоспеет полиция. Но пять-десять минут они вполне могут себе позволить.

– Ладно, но как мы попадем на эту чертову крышу? И как уйдем? – не унимался Сами.

15

В кино все выглядит совершенно по-другому. Хотя Сами Фархан ни разу не бывал на настоящем ипподроме, но пересмотрел сотни голливудских фильмов, герои которых проворачивают там свои грязные делишки или болеют за своих фаворитов.

На ипподроме в Тэбю царила совсем иная атмосфера. Хотя по дороге там и сям встречались загоны и конюшни, подойдя к главному входу, Сами не мог скрыть разочарования: в здании ни души – полное запустение. От этого зрелища щемило душу.

– А где все? – спросил Сами.

– Дома, у компьютеров, – отозвался Тоомас Мандел. – Когда строили эти трибуны, Интернета еще не было, и сюда приходили тысячи зрителей, десятки тысяч. А сегодня пара сотен – и то хорошо.

Как такое возможно? Включаешь телевизор и кажется, что конные скачки – самое большое увлечение шведов. Сколько раз Сами, переключая каналы, видел красоток с большими микрофонами, которые спрашивали у низкорослых мужчин в пестрых нарядах, сложным ли был забег. Куда все это делось?

Они вошли в ресторан, и Сами тут же понял, где собрался весь ипподром Тэбю. Что может быть важнее еды? Подошедшему пожилому поникшему официанту они заказали по овощному салату.

– Не знаю… Если здесь так мало посетителей, откуда тогда деньги? Понимаешь, о чем я? – сомневался Сами.

– Ты прав, денег здесь немного, – признался Мандел. Триста шестьдесят четыре дня в году здесь только разменная касса – вот почему они сократили число охранников и убрали полицию, только на стадионе и в конюшнях остаются дежурные охранники. Не из-за денег… Они боятся, что кто-то… пойдет к лошадям.

Сами кивнул. У него есть знакомые, зарабатывающие на скачках. Люди, с которыми он вырос, и не только: завсегдатаи кабаков, почти знаменитости, мафия.

– Понятно. И что ты хочешь сделать?

– Исключение – скачки в честь принцессы Дианы. Они всегда проходят в начале лета и в этом году совпадают с юбилейным забегом жокей-клуба. Понимаешь? Десять миллионов наличными нам обеспечены, а может, и больше. И все так же без ментов и охраны.

– Десять миллионов?

Сами не мог скрыть разочарование: при планировании дела размер добычи часто преувеличивают, что и пытался сейчас сделать Тоомас Мандел. А, значит, на деле там окажется миллионов пять, и эту сумму придется поделить на несколько частей.

– Не так много, – согласился Мандел, – но и риск небольшой.

– Что? Скакать верхом до лодочной станции – небольшой риск? Да что ты несешь?

– Я же сказал: уйти оттуда верхом – только один из способов, – огрызнулся Мандел. – Забудь об этом, я найду другие варианты.

Принесли салат, и Сами невольно констатировал две вещи: во-первых, что кухня здесь не способствует привлечению гостей, во-вторых, что время идет, а Мандел так и не придумал ничего лучше, чем ускакать с добычей на лошади, как какие-нибудь ковбои.

* * *

Тем же вечером Сами позвонил Мишелю Малуфу и назначил встречу на завтра. Он думал, что получится ускользнуть на пару часов в районе обеда, но Карин проснулась с мигренью и ему ничего не оставалось, как взять младенца с собой. Они никак не могут определиться с именем, как и в прошлый раз. Когда он ушел, Карин расслабилась: теперь можно опустить жалюзи в спальне и погрузиться в темноту – единственный способ победить мигрень. С Йоном осталась ее мама.

Сами оставил коляску дома: в метро с ней ужасно неудобно. С укутанным в несколько слоев ребенком на руках – хотя шла уже вторая неделя мая, температура не поднималась выше десяти градусов – он дошел до метро и сел в поезд до Шерхольмена. Непонятно, что младенец может увидеть в черных туннелях, но сын как завороженный смотрел в окно во время всей поездки. Когда пришло время выходить, уставший малыш заснул.

Они встретились у магазина обуви в торговом центре. С теплым кульком на плече Сами непринужденно протянул правую руку. Малуф рассмеялся:

– Он живой?

– Заткнись!

Но Малуф и не думал останавливаться:

– Понятно, понятно. Хотя, если подумать… Пачино не стал бы…

– Я не Аль Пачино, – перебил его Сами.

– Да уж, он и сам больше не Аль Пачино, – согласился Малуф.

В торговом центре было малолюдно, что не странно для четверга – сегодня здесь вряд ли побьют рекорд продаж. И все же отдельные покупатели останавливались у витрин, сидели в кафе, заходили в магазины – их было достаточно для того, чтобы никто не обратил внимания на странную парочку: низкого ливанца и крупного иракца с ребенком на плече.

Сами снял с малыша комбинезон, как банановую кожуру, и теперь он свисал с ног.

– Я много думал.

Малуф кивнул: он занимался тем же. Он не знал, можно ли назвать это планом – скорее, кусочками пазла, разбросанными в голове до тех пор, пока их не соберут.

– Да?

– О какой сумме идет речь? Ты знаешь? – спросил Сами.

– Конечно, конечно. Там будет больше, чем в любом шведском банке. Или тебе нужны точные цифры?

– Ну сколько примерно?

– Полмиллиарда, – предположил Малуф.

Сами кивнул и рассеянно похлопал малыша по памперсу через штанишки. Он так и думал: не сравнить с ипподромом в Тэбю.

– Как мы будем действовать дальше?

– Сначала… – задумался Малуф, – нужно достать вертолет.

Если они пойдут на это дело, без вертолета не обойтись.

Добраться до крыши не составляет труда, а вот уйти оттуда можно только одним способом. После разговора с Петровичем Малуф разузнал, какую скорость может развить подъемный кран, и тут же отказался от этой идеи. Он даже научился управляться с оборудованием для альпинизма – шлямбурами и дюльферными станциями, подходящими для строительного раствора. Он подошел к делу слишком основательно. Элегантные решения вроде воздушного шара или планёра, хоть и эффектно выглядят в фильмах, совершенно не годятся в действительности. Реактивный ранец с маленькими моторчиками – неплохая альтернатива, но, если есть деньги на пару таких ранцев, грабить хранилище – уже ни к чему. Нет, нужен вертолет – или придется оставить эту затею.

– Ладно, пусть будет вертолет, – кивнул Сами.

Приятели прогуливались по галерее торгового центра, то и дело останавливались у какой-нибудь витрины, не привлекая внимания других посетителей – этим навыком они овладели в совершенстве. Так они могли спокойно поговорить, не опасаясь лишних ушей.

– А где мы возьмем вертолет? – продолжал сомневаться Сами. – Он же не у всех в гараже стоит.

– У меня есть знакомые… – ответил Малуф. – Это не труднее, чем раздобыть катер.

– Ну уж нет. Тем более, катером может управлять любой дурак. Понимаешь, о чем я? А на вертолете никто из нас не летал. Угнать-то его мы сможем, а что с ним дальше делать?

Младенец медленно просыпался, и Сами, подозревая, что Малуф не обрадуется, увидев его с детской бутылочкой, принялся ритмично подпрыгивать.

– Ты прав. Нужно… найти пилота, – согласился Малуф.

– Ты знаешь кого-нибудь?

– Нет, – Малуф неожиданно засмеялся. – Но… я знаю, кто может нам помочь.

В голосе читалась решительность.

– Твой дружок, что ли? Долговязый? Петрович?

– Точно, точно, – улыбнулся Малуф.

– Ну, не знаю. А еще та девчонка…

– Александра.

– Ты теперь в ней на сто процентов уверен?

– Абсолютно.

– Ну не знаю, а с чего бы ей рассказывать тебе так много всего, а? У нее наверняка возникали вопросы?

– Нет, мы просто разговариваем… Ну, ты понимаешь: она сама все выкладывает.

– Ладно, может быть и так, – все еще сомневался Сами. – Но что мы будем делать после того, как посадим вертолет на крыше?

Малуф с довольным видом кивнул:

– Дело в том, что в двух шагах от хранилища – полицейский участок, так что у нас будет минут пять-десять, не больше. Мы сделаем отверстие в крыше, а прямо под ней – зал, в котором работает Александра – зал пересчета, комната с наличными – она его по-разному называет. По вторникам и четвергам туда поступает… пара сотен миллионов крон.

Они остановились у витрины секонд-хенда, чтобы рассмотреть необычные товары. Сами продолжал укачивать малыша.

– Деньги в мешки, потом обратно на крышу… по лестнице. И улетаем оттуда.

– А полицейские вертолеты? – поинтересовался Сами. – Вдруг они нас достанут? Понимаешь, о чем я? Мы возвращаемся на крышу, а нас там уже ждут?

– Поэтому нужно проследить, чтобы полицейские вертолеты не поднялись в воздух.

– И как мы это сделаем?

– Разберемся, – утешительно рассмеялся Малуф.

Сами кивнул и покачал головой. Малыш потянулся – началась подготовка к бурному протесту, остановить который можно, только дав ему что-то пососать.

Значит, нужно найти вертолет. И пилота, – попытался быстро подытожить разговор Сами. – Потом мы взорвем крышу, спустимся по лестнице и возьмем деньги.

Все должно занять не больше десяти минут. А еще нужно проследить, чтобы полицейские вертолеты не смогли подняться в воздух.

– Именно, именно, – кивнул Малуф.

Примерно так он все это и видел.

– Это же… ты же понимаешь, как это звучит, да? – спросил Сами. – Понимаешь, о чем я?

Малуф рассмеялся, на этот раз от гордости. Он придумал грандиозный план с кучей возможностей и трудностями на каждом шагу.

«Каждый сходит с ума по-своему. У кого кони, у кого – вертолеты», – подумал Сами, но вслух ничего не сказал. Наспех попрощавшись с Малуфом, он нырнул в ближайшую кофейню, где можно попросить персонал подогреть грудное молоко в бутылочке.

«Чокнуться можно, – улыбался он про себя, – Сотни миллионов?»

Июнь-июль

16

Зоран Петрович, которого друзья прозвали Долговязым, сидел в кафе «Стул» на улице Уппландсгатан, в паре шагов от его дома, со стаканом теплой воды. Посетителей было немного, он выбрал столик в глубине, где его нельзя увидеть с улицы.

Петрович на повышенных тонах объяснял что-то на черногорском языке по телефону, выписывая левой рукой широкую дугу в воздухе. Правая рука не отрывалась от стакана с водой. Слова лились из него нескончаемым потоком: он говорил без пауз и почти не дышал, не позволяя прервать себя ни словам возражения, ни реальности. Благодаря этому он и достиг успеха.

За эти годы Петрович выкупил все свои любимые заведения на улице Уппландсгатан: пару ресторанов, салон красоты, а также багетную мастерскую и секонд-хенд. Салон красоты он посещал с особым удовольствием. Там его усаживали в удобное кресло и делали маникюр и педикюр. Так он выставлял напоказ свое тщеславие.

Зоран Петрович родился в Лунде, но вскоре после его рождения семья перебралась поближе к столице, купив дом Бенни Андерссона в поселке Тумба. Это событие пришлось как раз на начало семидесятых, когда группа бывшего владельца дома уже набирала популярность. Некоторое время спустя после того, как группа выстрелила хитом Waterloo, родители Петровича развелись. Мама тогда увезла Зорана и его брата в Халлунду, а потом в Норсборг. До того, как Петрович пошел в школу, они сменили шесть адресов. Из первой школы Зорана выгнали еще до начала рождественских каникул, а во второй школе он продержался только год, и родители решили отправить его в Черногорию, где система образования предполагает дисциплину и уважение к старшим.

Но надежды на то, что более строгая система научит его уму-разуму, не оправдались: уже в первый день на школьном дворе маленький Зоран вкусил запретные плоды, которыми не наестся вдоволь до конца жизни: он познал власть манипуляции и силу провокации, осознал, что может заставить людей делать то, что хочет. Порой в обмен лишь на лесть, похвалу или улыбку, иногда – угрожая побоями. К каждому требовался свой подход, и за поисками таковых Петрович проводил дни, недели и месяцы, пока все одноклассники не оказались у него на поводке.

Однако примерно в то же время руководство школы все же приняло решение исключить Зорана – сценарий повторился.

Лучшее, что он вынес из двух лет, проведенных в Черногории с бабушкой и дедушкой, – он выучил еще один язык и обрел друзей на всю жизнь. Когда он вернулся в Швецию и поступил в школу в Фиттье, уже школе пришлось приспосабливаться под правила Зорана Петровича.

Его мать не единожды обвиняла школьную систему в том, какую дорожку выбрал сын. Но хуже всего было то, что сын убежденных коммунистов вырос в закоренелого капиталиста.

Деньги – первая юношеская любовь Зорана Петровича. Она никогда не заржавеет.

Новая официантка переключила радиоканал и осторожно увеличила громкость, но Петрович подал ей знак сделать потише: он работает. Для ужина было еще рано, и вечерняя публика, приходившая посидеть в обнимку с пивными кружками, еще не заполнила кафе.

Не успел Петрович завершить разговор с Черногорией, как раздался новый звонок. Вот так и проходили его дни: в бесконечной череде телефонных разговоров.

– Да? – бросил он в трубку.

– Это Свенне, – сказал хозяин автосвалки на Лидингё. – Тебе тут пришла какая-то штука – чертовски сомнительная и большая. Попробовать ее собрать? Здесь есть чертежи и все это дерьмо.

Петрович ликовал: наконец-то.

– Да-да, собирайте! Установите ее в контейнере. Бросьте к черту все дела и займитесь этой штукой. Буду через пятнадцать минут!

Сказав еще что-то, он резко встал, опрокинув стол и стакан с водой, чего даже не заметил. Теперь чертовым чемоданам конец! Зоран Петрович уже чувствовал запах денег.

* * *

Сама идея не была ни оригинальной, ни особенно сложной: все проблемы сводились, как обычно, к ее осуществлению. Петрович свернул направо у улицы Тегнерлунден и пересек Свеавеген в ту же секунду, как светофор переключился на красный. Он сидел за рулем BMW, который взял у приятеля, задолжавшего ему деньги, – резвая машина, созданная для длинноногих немцев.

Феррари с Мазерати не учли, что некоторые вырастают выше двух метров.

Петрович мечтал снять на камеру, как открыть синий чемодан G4S так, чтобы не взорвались ампулы с краской. Простой монтаж, легкая фоновая музыка – и они выложат ролик в сеть, где его увидят все грабители Европы и всего мира. Не пройдет и пары часов, как руководство G4S откажется от этих контейнеров, закрыв глаза на договоренности. Вот тогда Малуф и вернется к ним напомнить о том, что есть другой чемодан – лучшего качества. Если Петрович не ошибся в подсчетах производственных затрат, затрат на дистрибуцию и выплату налогов, прибыль предприятия с эксклюзивным договором на продажу инкассаторских контейнеров компании G4S уже в первый год составит миллион крон. А потом можно будет выйти на постоянную прибыль в три миллиона в год, и это только в Швеции. BMW летел в Лидингё.

* * *

Бросив машину перед свалкой, Петрович понесся мимо дома, через лабиринт из останков машин, к контейнеру. Странную штуковину уже собрали, следуя всем инструкциям: трое мужчин замерли, любуясь результатами своего труда.

– Подвиньтесь, подвиньтесь же! – закричал Петрович.

Эта машина стоила такой суматохи. Это была гильотина.

Что может быть более французским изобретением? Гильотина с широкими лезвиями из титана – такими острыми, что они могли бы рассечь волос. Или кирпич. Или стальной контейнер.

Но это еще не все: оба «барашка» – а их здесь два – падают не только за счет гравитации. Человек помог природе, встроив лезвия гильотины в стальные столбы, в опоре каждого из которых – химический ракетный двигатель.

Лезвия опускаются с огромной скоростью. Петрович пару раз видел машину в действии – ее мощь не поддается осознанию.

Зоран Петрович заказал производителям этой фантастической ракетной гильотины сделать два титановых лезвия, которые падают на прямоугольную пластину. Размер пластины полностью соответствует габаритам чемодана – две стороны на семь миллиметров короче.

– Какая красота! – выдохнул Петрович, не отрывая глаз от стальной махины и улыбаясь, как ребенок.

– На что тебе эта виселица? – поинтересовался Свенне Густафссон.

Петрович выгнал его с помощниками из контейнера: скоро приедут его ребята – двое парней, которые работали с синими чемоданами и к которым Петрович проникся доверием. Зоран обошел гильотину, любуясь острыми лезвиями и блестящим металлическим корпусом. Он восхищался своей изобретательностью.

* * *

Позже выяснилось, что для того, чтобы все заработало как надо, требуются кабели и коннекторы. Только к девяти вечера все было готово к первому эксперименту.

Все шесть видеокамер, уже подготовленные для съемки, смотрели теперь на гильотину. Они под шестью разными ракурсами запечатлеют момент, когда синий контейнер G4S лишится своих краев, навсегда обеспечив Петровичу экономическую стабильность.

Идея продавать черные кейсы денежному хранилищу через только что основанную компанию, которая исправно платит налоги и подает годовые отчеты в налоговую службу, казалась Петровичу неимоверно привлекательной. А остальным они с Малуфом легко могут поделиться с государством – привилегия исключительно состоятельных людей.

Петрович сам включил камеры. Отойдя на пару шагов, он сосредоточенно кивнул, и оба помощника водрузили чемодан на пластину гильотины. После второго кивка машину привели в действие.

Затарахтел двигатель, и острые титановые лезвия на огромной скорости вонзились в чемодан. Но для самого Петровича все происходило как в замедленной съемке: он видел, как лезвия скользят вниз-под пристальным наблюдением камер, запечатлевающим каждую десятую долю секунды.

Титан вонзился в края контейнера. Петрович довольно улыбнулся. Но вдруг машина остановилась: что-то мешало. Через секунду они услышали знакомый хлопок разорвавшейся ампулы с краской. Петрович и его помощники вздрогнули от этого звука. Разочарованию не было предела.

– КАКОГО ЧЕРТА!

Молодые инженеры поспешили покинуть контейнер до того, как Петрович скажет что-то еще. Они уже знали, что за кажущейся легкостью и беспечностью этого мужчины, все время рассказывающего что-нибудь увлекательное, скрывается что-то другое. Что-то тяжелое и темное. Бог их упаси стать свидетелями такого.

«Вот черт», – беззвучно лепетал Петрович, даже не замечая, что остался под резким светом ламп наедине с машиной, которая стоила ему сотни тысяч крон и месяцы ожидания, но не принесла ничего, кроме разочарования.

Это конец.

Идея заставить G4S заменить свои синие чемоданы на черные кейсы из Словении просуществовала почти пять лет – до сегодняшнего дня. Петрович начал было считать, во сколько это ему обошлось, но вскоре сумма стала такой огромной, что он бросил это занятие – зачем лишний раз расстраиваться?

Может, ему удастся продать этот грузовой контейнер Густафссону с его свалкой?

Может, удастся снять с гильотины титановые лезвия и выгодно их продать?

Петрович опустился на табуретку перед одной из шести рабочих станций, достал из внутреннего кармана куртки телефон и набрал Мишелю Малуфу, который тут же ответил.

– Ты говорил, тебе нужна помощь? – спросил Петрович.

– Конечно, конечно. С тем, что мы недавно обсуждали… подняться в воздух.

Петрович задумался. Он привык к загадкам такого рода – по телефону нельзя говорить начистоту. Через пару секунд он вспомнил: денежное хранилище в Вестберге, вертолет.

– Да, я помню.

– Ты знаешь кого-нибудь, у кого… есть такая машина? – спросил Малуф.

– Считай, что дело сделано.

Петрович приободрился: теперь у него новое задание. Но где достать вертолет?

17

– Закроешь, Никке?

Карстен Хансен уже стояла в дверном проеме и, не дожидаясь ответа Никласа Нурдгрена, вышла и захлопнула за собой дверь.

Нурдгрен продолжил работать паяльником. Он часто засиживался до вечера – тогда работа шла плодотворнее – и привык запирать помещение и включать сигнализацию. В мастерской по ремонту электроники был гибкий график. Карстен, владелица мастерской, предпочитала приходить и уходить рано. Нурдгрен уважал эту ее черту: лучше побыть с семьей, чем коротать время за чтением газет. Причина, по которой сам Нурдгрен не торопился домой вечером, а предпочитал задержаться на пару часов, заключалась в том, что его гражданская жена Анника Скотт редко возвращалась раньше семи. Конечно, переработка редко сказывалась на зарплате в конце месяца, но это его не волновало. У него была постоянная должность, в штате числились четыре человека, и, если работы было мало, надеяться на большую зарплату не приходилось, сколько бы часов ни провозился с техникой.

Все началось с несложного ремонта электрических цепей в кухонном комбайне шестидесятых годов прошлого века. За это время Нурдгрен успел почти полностью разобрать агрегат. А что поделаешь? Люди приносят на ремонт всякое барахло, и в девяти случаях из десяти было бы разумнее сразу отказаться, но Нурдгрен обожал копаться в старой технике.

Современные миксеры не могут посоревноваться в качестве со старыми; из-за недостаточно мягкого теста у них тут же летят предохранители, а стоит недоглядеть и положить твердый орех, как во всем доме вылетают пробки. А в старом добром кухонном комбайне можно было даже глину вымесить – он работал как часы. Конечно, чтобы спасти такой агрегат, Нурдгрен был не прочь на пару часов задержаться на работе.

* * *

Где-то в половине седьмого Никлас запер дверь мастерской, зашел в супермаркет за едой к ужину и сел на остановке в ожидании автобуса. Серому небу, похоже, было все равно, что на дворе июнь: дождь зарядил еще вчера утром. На Нурдгрене была темно-синяя ветровка, которую он купил в H&M прошлой осенью, ботинки с распродажи, в руке он нес пакет с едой. Сев в автобус, он поглубже натянул на лоб свою иссиня-черную кепку, и никто из пассажиров автобуса впоследствии не смог бы его вспомнить.

Никлас Нурдгрен был из тех, кто оказался на площади Сергеля в тот момент, когда телевизионщики установили там камеры, снимающие всех прохожих. Тогда Никласа показали по телевизору – голубая мечта статистов.

Родители Никласа Нурдгрена прожили в браке уже почти сорок лет. Из истории их любви сложилась семейная легенда о том, как Ларс Нурдгрен, тогда рабочий на строительном предприятии, поехал в Польшу на строительство жилых домов и встретил там Еву, маму Нурдгрена. Проведя год в окрестностях Кракова, пара переехала в Швецию, где они купили домик в пригороде Ворбю. Когда Нурдгрен учился в средней школе, семья переехала в Шерхольмен, где сестра Нурдгрена, которая была старше его на три года, так и не смогла найти себя.

Для Никласа школьные годы протекли под тихими протестами. Сейчас он мог только удивляться, как учителям и учебной программе удалось задушить рвение к знаниям такого любознательного парня, как он. Когда родители снова собрались переезжать – на этот раз на север, в Сольну, сестра поехала с ними и нашла квартиру в Сундбюберге, где и живет до сих пор. Никлас же тогда только-только пошел в старшую школу и воспользовался шансом начать самостоятельную жизнь.

Как многие его ровесники, он отправился смотреть мир. Сегодня годы путешествий по Азии и Европе кажутся ему далекой чужой мечтой. Вернувшись в Швецию, Нурдгрен оказался на Лидингё. И это была одна из многих в его жизни случайностей.

Никлас Нурдгрен вышел из автобуса и побрел домой по безлюдному тротуару. Однотипные дома, возвышающиеся на скале, были построены в конце шестидесятых и напоминали своей дешевой функциональностью менее известные пригороды – Тенсту и Акаллу.

Но в этот вечер почти из всех окон разливался теплый свет. Сгущались сумерки, и Нурдгрену открывался захватывающий дух вид на северную оконечность острова Юргорден. Пустынный, безликий Лидингё как нельзя лучше подходил одиночке-Нурдгрену: он не любил быть в центре внимания и считал, что жизнь состоит не в том, чтобы собирать вокруг себя друзей и знакомых.

Когда Никлас только вернулся из Азии, он примерил на себя роль лидера и заводилы, попробовал стать тем, кому все оборачиваются вслед, о ком говорят. Но ничего хорошего из этого не вышло.

* * *

Нурдгрен набрал код и толкнул дверь плечом. Пустая улица, безликий дом, очертания промышленных предприятий: то, что надо.

Когда Анника в семь вечера вернулась домой, Нурдгрен уже начал готовить ужин. Повар из него был так себе. Когда мужчины готовят, им часто сложно удержаться и не приправить старание тестостероном, но Нурдгрен не любил изысканные блюда. Сегодня на ужин паста с фаршем – быстро и просто. Он поджарил тертую морковь, лук и чеснок и вылил полбанки готового томатного соуса, чтобы фарш получился сочнее.

Он все еще стоял у плиты, когда услышал звук открывающейся входной двери. Анника сняла пальто в прихожей, прошла в спальню и переоделась: повесила на вешалку серый костюм, который носит в аудиторской фирме, надела джинсы и футболку. Потом вышла в кухню, быстро обняла мужа и принялась тереть пармезан, пока Нурдгрен сливал воду с макарон.

– Как твой день? – спросила она.

– Нормально, а твой? – ответил он.

Она пожала плечами:

– Сегодня будет «Запах женщины».

– По какому каналу?

– По четвертому.

Никлас промямлил что-то без особого восторга: в середине фильма опять будет перерыв на новости, а он терпеть не может Бенгта Магнуссона.

– Я хочу посмотреть, – сказала Анника.

Он кивнул. Конечно, ради мира в семье он устроится рядом с ней на диване и начнет смотреть фильм, но они оба знали, что во время перерыва на новости он ускользнет в свой кабинет и, скорее всего, этим вечером уже оттуда не выйдет.

В последнее время он вообще запирался у себя в кабинете чаще обычного.

– Чем ты там таким занимаешься? – спросила Анника с подозрением в голосе, когда они приступили к еде.

– Ничем, – Никлас Нурдгрен не славился многословностью.

* * *

Вечер протекал как обычно: пока Анника во время перерыва на новости готовилась ко сну, Нурдгрен ушел к себе в комнату. Когда она через час вернулась досмотреть фильм, он так и не вышел. Тяжело вздохнув, Анника растянулась на диване. Глаза слипались: похоже, сегодня досмотреть фильм не получится.

При первой их встрече Нурдгрен привлек Аннику своей загадочностью. Как и многих других, Аннику впечатлил контраст между его криминальным прошлым и невероятной искренностью.

Но то, что когда-то притягивало ее в нем, сейчас не вызывало в ней ничего, кроме раздражения. Он оказался не больше того, за кого себя выдавал, и это, как ни странно, стало для нее большим сюрпризом.

Анника великодушно разрешила мужу превратить комнату у гостиной в свою мастерскую. Она искренне не понимала, как ему удавалось находить столько хлама. Хотя Никлас любил порядок, в мастерской царил полный хаос – повсюду валялись инструменты, какие-то доски и трубы, старые мобильные телефоны, списанные бытовые приборы, горы шурупов и гаек, медная проволока, коннекторы. Все его знакомые знали: хочешь избавиться от приказавшего долго жить музыкального центра или старого смесителя – отнеси их Нурдгрену, он это оценит. Так что горы всякой всячины в его мастерской с каждым годом становились все выше.

Была уже почти половина первого ночи, когда Нурдгрен осознал, что для того, чтобы закончить добровольно взятое ночное задание – вставить часовой механизм в радиоуправляемую машину, понадобится отвертка с короткой ручкой, которую он на прошлой неделе вместе с другими инструментами убрал в подвал.

Может, это знак, что пора заканчивать на сегодня? Он вгляделся в стоящую на столе машину. «Опель»? Изломанный синий корпус – откуда он взялся? Нурдгрен кивнул сам себе: если он закончит эту работу сегодня, то будет лучше спать. Так что он беззвучно прокрался в прихожую мимо Анники, заснувшей перед включенным телевизором.

Отвертка оказалась на своем месте в ящике с инструментами. Нурдгрен уже хотел выключить свет и уйти, как вдруг ему на глаза попался какой-то черный предмет, лежащий на полу под стеллажом. На мгновение Нурдгрен принял его за крысу, но потом разглядел повнимательнее: лавовый камень. Он поднял его – этот сухой, пористый камень он однажды привез в рюкзаке, потому что камень почти ничего не весит.

Нурдгрен поискал взглядом темно-коричневую картонную коробку, где должен лежать камень. Она, конечно, оказалась в глубине стеллажа, у самой стены, заваленная такими же коробками. Так вот почему он сразу не убрал камень на место.

Нурдгрен бросил взгляд на часы: подвинуть коробки и положить камень займет не больше пары минут – даже говорить не о чем. Но он медлил отнюдь не потому, что ему было лень тянуться за коробкой. Он знал, что происходит с ним каждый раз, когда он приоткрывает дверь в прошлое. Сейчас он сознательно пошел на это.

В коричневой коробке, где лежал лавовый камень, хранились четыре фотоальбома, а также скейтборд, пакет с запасными колесами для него и пара подвесок, которые уже никогда не будут привинчены, комплект педалей для велосипеда BMX, который он однажды специально заказал из Германии, и бутылка профессионального лака для обработки досок для серфинга. В маленькой коробке рядом лежали перчатки, очки и страховочная система, с которой он лазил по горам в Таиланде.

Нурдгрен замер перед открытой коробкой, в которой были укромно спрятаны следы другой жизни.

Что произошло?

Почему он забросил скейтборд, серфинг, велосипед?

Почему он предпочел получать адреналин другим, более деструктивным способом?

Никлас опустился на холодный каменный пол и уткнулся лицом в колени. Пока он чинит радиоуправляемые машинки и никому не нужные кухонные приборы, незаметно проходит жизнь. Дни превращаются в недели и месяцы, их уже не вернуть.

Он вышел из тюрьмы уже больше полугода назад. Просыпаться в ночи, одеваться, завтракать, идти на работу и в сумерках возвращаться домой – какая же это жизнь? Это лишь способ убить время.

Нурдгрен заглянул в коробку и закрыл глаза: невозможно без боли вспоминать о жизни, которую когда-то начал: пенящиеся морские волны, с шумом накатывающие на пляжи Бали, напряжение в теле, когда вода достигает груди, рука обхватывает доску для серфинга, а ты всматриваешься в горизонт, стараясь не пропустить подходящую волну.

Силуэт коварной вершины Маттерхорна, прозрачно-ясный воздух Альп, а ты ищешь самый легкий подъем в гору, разминая руки, еще ноющие после утренних этапов.

Резкая боль под икрами после неудачного прыжка на скейтборде на хафпайпе, когда он рассек себе ногу. Об этом до сих пор напоминает тонкий рубец от колена до середины икры.

Нурдгрен уже не мог внятно объяснить, почему оставил все то, что так обожал. Наверное, появилась какая-то замена, что-то, что еще больше щекотало нервы. Он подсел на преступления. Сможет ли он вытащить себя из этой зависимости, отправившись на поиски будущего по следам, найденным в коричневой коробке?

Убрав лавовый камень и плотно закрыв коробку, Никлас задвинул ее подальше к стене и навалил сверху еще пару коробок – теперь все выглядит точно так, как раньше.

18

– Что за… что это за место?

Мишель Малуф осмотрелся по сторонам. Они пришли в ночной клуб неподалеку от площади Стуреплан в центре Стокгольма. Была половина четвертого утра, и все посетители, хоть и выглядели нарядно, были уже не первой свежести. Гремевшая на танцполе музыка в стиле хаус доносилась до зоны с мягкими диванами, где мужчины хвастались перед женщинами своими подвигами, а те натянуто смеялись, стараясь покрасоваться безукоризненными зубами. Малуф не находил себе места среди всей этой свистопляски напомаженных губ, крепких коктейлей, запаха пота, резких движений.

– Расслабься, Мишель! – Петрович рассмеялся над смущенным видом Малуфа. – Тебе надо почаще выходить в люди. В Фиттье, конечно, хорошо, но, знаешь, люди живут в других местах тоже!

Высокий югослав направился к бару, и Малуф постарался не отставать. Петрович не вылезал из ночных клубов все девяностые и половину двухтысячных. В костюме от «Армани», с пистолетом под мышкой он чувствовал себя здесь королем. Из карманов, как в фильмах, чуть ли не выпадали перевязанные резинкой пачки денег. В некоторые месяцы он оставлял в ресторанах вокруг площади Стуреплан суммы больше, чем ВВП Черногории.

Друзья протиснулись к длинной барной стойке белого цвета, где толпился народ, и попытались перекричать музыку короткими, но решительными фразами. Стоило приблизиться Петровичу, народ сразу куда-то рассосался. Стоит ли говорить, что когда Малуф приходил один, такого никогда не случалось?

– Что ты будешь? – спросил высокий югослав.

– Минералку.

Петрович кивнул, но в следующую секунду его взгляд скользнул выше плеча друга. Повернувшись, Малуф уткнулся носом в декольте какой-то блондинки. Подняв глаза на ярко-красные губы, ливанец понял, почему Петрович тут же потерял интерес к напиткам: его привлекали ярко накрашенные губы.

– Можно вас угостить? – спросил Петрович.

На высокой блондинке было белое платье, которое она наверняка носила только летом. Погода стоит мартовская, но какое это имеет значение, если на календаре июнь?

– Бокальчик шампанского, – жеманно ответила блондинка.

– В таком случае, будем пить шампанское 1988 года. Никогда не пейте другое – оно того не стоит.

Рыбка попалась на крючок.

– Вы когда-нибудь охотились на сокола? – задал еще один вопрос Петрович.

Блондинка покачала головой. В глазах читались растерянность и восхищение. Зоран рассказал короткую историю о том, как на виноградниках в провинции Шампань охотничьих соколов учат уничтожать вредителей, атакующих кусты винограда, а потом перегнулся через барную стойку, пересекая невидимую, но безусловную границу между пьющими гостями и трудящимся в поте лица персоналом. Тут же прибежал бармен, и Петрович заказал ему два бокала шампанского, не забыв и про минеральную воду для Малуфа.

Пока они ждали напитки, Петрович развлек блондинку историей о том, почему и чем именно хорош урожай 1988 года, а взгляд Малуфа блуждал по залу. Вдруг ливанец увидел невысокого мужчину средних лет, который целенаправленно пробирался через толпу прямо к ним. На нем были сильно потертые джинсы и клетчатая рубашка с большими кругами пота в подмышках.

Малуф пихнул друга локтем:

– Это он?

Петрович повернул голову, тут же потеряв интерес к блондинке с декольте.

– Манне! Иди сюда!

Впрочем, Манне Лагерстрём уже и так стоял перед ними, распространяя сильный запах пота.

– Пойдем? – спросил Петровича вновьприбывший, который, казалось, не замечал ни Малуфа, ни блондинку.

– Конечно. Только веди себя как положено, Манне. Это Мишель. Вы не встречались раньше?

Рукопожатие Манне оказалось вялым и влажным.

– Мне не нравится это место!

Он слегка нагнулся, чтобы сказать что-то еще, но музыка гремела так громко, что Малуф расслышал только каждое второе слово.

– Что он говорит? – спросил Петрович.

– По-моему, что-то про деньги.

Петрович закатил глаза:

– Ладно, уходим отсюда.

Похоже, он напрочь забыл о красивой блондинке.

– Конечно, конечно, – согласился Малуф.

Бармен принес два бокала шампанского и бутылку минералки. Порывшись в кармане, Петрович бросив на стойку пару пятисоткроновых купюр, положил руку Малуфу на плечо и повел его к выходу.

– В другой раз, – бросил он через плечо высокой блондинке, – в другой раз.

Взяв свой бокал, девушка отвернулась.

Когда они вышли на свежий воздух, Манне снова запротестовал:

– Мне нужен аванс! Гони деньги!

У него был высокий резкий голос – как будто лишняя энергия рвалась наружу из потного тела.

Петрович только покачал головой, и они зашагали к машине. Закончив обход баров и клубов, подвыпивший народ продолжал веселье на улице. Вдоль дорог в три ряда вереницей тянулись такси, выжидая, когда клиенты упадут к ним на задние сиденья, на улице Библиотексгатан в качестве напоминания о своем существовании встали полицейские, а изо всех дверей и окон доносилась музыка техно.

– Заткнись, Манне. Ты обещал сначала показать, что у тебя есть. А потом я тебе покажу, что есть у меня.

– Черт, уже четыре утра, зачем я вообще сюда притащился, – захныкал Манне, – Ты думаешь, это весело, да?

Они подошли к машине, и Петрович открыл заднюю дверь перед этим худым мужчиной, который, казалось, дрожал всем телом, но упрямо покачал головой.

– Клянусь, что сделаю все, что нужно. Но я не работаю в Красном Кресте. И я вам не бесплатное приложение, – сказал он, срываясь на фальцет.

Петрович со вздохом достал из кармана пачку перевязанных резинкой купюр, кинул ее на заднее сиденье, и Манне тут же прыгнул следом. Петрович захлопнул дверь.

– Он как собака, – сказал он Малуфу, с неприязнью покосившись на мужчину на заднем сиденье. – Хотя лучше поддается дрессировке.

* * *

Петрович завел двигатель. Он заранее разменял пятисоткроновые купюры на купюры в двадцать крон, чтобы пачка была толще на вид, и теперь Манне сосредоточенно пересчитывал деньги. Закончив, он пошел по второму кругу – это занимало его всю дорогу до моста Стоксундсбрун. Убедившись в том, что его не обманули, он убрал пачку в карман и просунул голову между креслами, направив энергию, которая некоторое время назад заставляла его дрожать от волнения и нетерпения, на сидящих спереди мужчин.

– Ладно, парни, теперь, раз уж мы едем вместе, нужно наслаждаться моментом. Может, споем летнюю песенку?

И Манне Лагерстрём довольно засмеялся над собственной шуткой, как будто только что услышал самую смешную байку в жизни. У него был звонкий, заразительный смех.

– Ну ладно, не хотите, как хотите. А вот когда я был маленьким, и мы ездили в путешествие на машине, мама с папой всегда пели разные песенки и курили ментоловые сигареты, вот так. А вы не поете и не курите. Что скажете, парни?

За этими словами последовал очередной взрыв хохота, хотя ни Петрович, ни Малуф не понимали толком, над чем здесь смеяться. Но юмористам этой породы не нужна реакция зрителей. Манне не затыкался ни на минуту всю дорогу до Норртелье, безостановочно смеясь над собственными шутками, пару раз даже прослезившись от своих признаний и выложив историю всей своей жизни, с раннего детства в Соллентуне вплоть до своей сегодняшней холостяцкой жизни.

Манне был охранником вертолетного клуба в Руслагене. Он работал там уже почти десять лет и терпеть не мог свою работу. Владельцы вертолетов появлялись очень редко, а если и приходили, то, казалось, только затем, чтобы накричать на него из-за какой-нибудь ерунды. Все без исключения пилоты задирают нос, возомнив, что, если они умеют одновременно переключить рычаг и нажать на педаль, значит, они лучше других.

Управлять вертолетом – плевое дело, – объяснил Манне. – И какой-то дурацкий сертификат не дает им право вести себя, как заносчивые подонки – не здороваться, бросать окурки на пол, приклеивать под стулья жвачку.

– Ты умеешь летать? – спросил Малуф.

Конечно умею, что за вопрос!

Он вел себя как ребенок: елозил туда-сюда, возился с разными кнопками, а потом обнаружил, что сиденья регулируются по высоте. И все это время болтал без умолку.

– Умеешь? – повторил вопрос Петрович. – Ты правда умеешь летать?

– Конечно, умею! – возмутился такому недоверию Манне. – Но разве у меня есть деньги на чертов сертификат? И кто может позволить себе вертолет?

Похоже, по его мнению, эта шутка тоже удалась: Манне громко расхохотался.

– Точно, точно, – кивнул Малуф и, чтобы внести в дело некоторую ясность, добавил, – но ты… никогда не летал?

– Нет, я не летал на вертолете, – завопил Манне Лагерстрём, – хотя и умею! Но это все неважно. Я рассказывал вам, как мой папаша грохнул того чертова барсука, который поселился у нас в погребе?

– Заткнись, Манне! – процедил Петрович. По краям дороги темнел лес. – Плевали мы на твоего папашу. Заткнись.

Рассказ о барсуке продолжался почти всю дорогу до Эстхамры.

* * *

Когда они приехали, Манне выскочил из машины и побежал открывать дверь Петровичу. Потом рванул через парковку, чтобы первым оказаться у ангара с вертолетами.

Манне что… – Малуф пытался подобрать слова, – не вполне…нормальный?

Чтобы описать его диагноз, в алфавите букв не хватит, – вздохнул Петрович, – Но надо так надо.

Открытую посадочную площадку перед административным зданием окаймляли высокие ели, которые образовывали широкую аллею, ведущую к озеру Лиммарен.

Лежавшая по ту сторону сельской дороги деревня казалась тихой и заброшенной, ветер приносил оттуда запах жженой резины и дерева.

По дороге к ангару Петрович посвятил Малуфа в курс дела. В вертолетном клубе Руслагена около пятнадцати вертолетов, владельцы которых – международные компании или частные лица, зарабатывающие на сдаче своей дорогой инвестиции в аренду. Манне – охранник и единственный сотрудник вертолетного клуба. Он должен следить за чистотой и порядком в ангаре: заправлять и, если нужно, чинить вертолеты, хранить документацию, чтобы, если руководству приспичит отправиться на воздушную прогулку, все было наготове.

Также Манне обязан вести календарь бронирования – согласовывать все аспекты, когда секретари звонят забронировать вертолет для своего начальства. Зоран Петрович знал многих секретарей такого уровня.

Довольный охранник в нетерпении ждал их у открытой двери:

– Идемте, идемте!

* * *

В ангаре пахло бензином и металлом. В темноте рядами стояли вертолеты. «Как спящие лошади», – пронеслось в голове у Малуфа, хотя он ни разу не видел спящую лошадь. Было в этом зрелище что-то торжественное: власть, роскошь, богатство. Манне, не переставая болтать, бегал туда-сюда, что ужасно раздражало.

– Вот он! – позвал он их. – Хотите взять вот эту птичку? Модель Bell 206 JetRanger. Красивый, а?

Вертолет был белым – и, кроме цвета, как показалось Малуфу, ничем не отличался от остальных. Манне обошел махину, показывая на детали и рассказывая истории, в которых все сложнее было уловить связь.

– Вы возьмете его, а потом вернете обратно. Я беру оплату вперед. Ты же знаешь, Петрович, я всегда работаю с авансом. Так и нужно. Деньги вперед.

– По-моему, ты уже получил свои деньги, – хмыкнул Петрович.

– Да, да, – согласился Малуф.

– Не шутите со мной так, парни, – заголосил Манне, и его лицо приняло оскорбленное выражение. – Я получу свои денежки и прослежу, чтобы к нужному дню все было готово. Только все должно выглядеть так, как будто вы угнали вертолет, ладно? И все будет тип-топ. Идет?

Малуф кивнул, промолчав. Вертолет у них есть. Теперь осталось найти пилота.

19

Все было залито кровью.

Рядом с разделочной доской валялся нож, которым Сами Фархан разделал мясо. Он никогда не убирался, пока не закончит готовку: мясо тушилось в кастрюле уже больше часа, а Сами даже не потрудился вытереть со стола кровь. Повсюду была разбросана грязная посуда, в раковине кучей лежали кастрюли, с ножей, деревянных половников и венчиков все стекало на столешницу, а потом на пол. Если бы его попросили восстановить процесс готовки и объяснить, зачем ему понадобились все эти приборы, он бы не смог этого сделать. Сами подходил к этому процессу так же, как ко всему остальному, – с большим нетерпением и стремительностью.

Кухня наполнилась ароматом вкусной еды. Хоть в бульонных кубиках и нет ничего плохого, не стоит жалеть времени на настоящий бульон.

Сами добавил в кастрюлю с бульоном мелко нарезанный перец чили и корицу с самбалом. На соседней конфорке пассеровались лук и чеснок, которые он, вместе с абрикосами и апельсинами, скоро добавит в кускус.

Карин взяла детей домой к своей маме, которая живет в паре кварталов от их дома, чтобы дать Сами возможность побыть наедине со своими кастрюлями, – лучший подарок, который она могла ему преподнести.

Кто-то расслабляется, накручивая километры на беговой дорожке. Другие занимаются сексом или напиваются в хлам. Для Сами же лучший способ отдохнуть душой и перезагрузиться – готовка. Когда он пробовал ложкой бульон, ни одна мысль о случившемся – а подобные мысли мучали его каждый вечер – не посетила его голову. Слух об истории с креветками распространился с завидной скоростью, и теперь, казалось, в Стокгольме – да и в пригородах – не осталось никого, кто не слышал об этом происшествии. Люди, которых он не видел несколько лет и с которыми случайно сталкивался в магазине, увидев его, вдруг переходили на шепот и с сочувствием спрашивали, сколько денег он занял у братьев. А дворовые мальчишки, которые раньше даже не осмеливались встретиться с ним взглядом, теперь смеялись у него за спиной.

Запас чистых ножей в ящике иссяк, но Сами отыскал один в шкафчике в оконной нише: откуда он там взялся? Сполоснув нож, он мелко порезал абрикосы, что потребовало полной концентрации внимания и позволило на время забыть о вопросах, которые все еще предстоит решить, даже если вертолет у них уже есть.

Закончив с абрикосами, Сами тут же принялся чистить апельсины. Карин с детьми вернутся около пяти, но у Сами все было готово уже к двум: в кастрюле томилось мясо, осталось только добавить кускус. Сами окинул кухню взглядом: надо бы убраться, но в то же время есть дела поважнее, чем мойка кастрюль. Он бросил фартук на стол и вышел в гостиную.

Несколько лет назад Сами Фархан прочел длинную статью о цифровых отпечатках пальцев, и с тех пор ему не давала покоя мысль о том, что в Интернете и социальных сетях можно узнать о нем все, так что он решил: чем меньше пользуешься компьютером и телефоном, тем лучше. А разные обидные прозвища, вроде «чайника», можно пережить.

Боксер подошел к книжному шкафу и вытащил старый добрый телефонный справочник. Конечно, его дети никогда не поймут, зачем кому-то понадобилось печатать и рассылать эти толстенные кирпичи во все дома Швеции, и уж тем более не поймут, как ими пользоваться.

На первых, желтых страницах были карты пригородов Стокгольма, включая Вестбергу. Сами перелистнул на нужную страницу и, изучив карту, нашел здание на пересечении улиц Вестберга-алле и Вретенсборгсвеген: квартал Вретен 17, денежное хранилище G4S. Сами прочертил карандашом тонкие линии вдоль подъездных путей.

Согласно плану, в здании у них будет не больше десяти минут.

Значит, нужно на такое же время задержать полицию. В обычных случаях они разбрасывают на дороге так называемые «чесноки» – острые стальные штыри, которые застревают в автомобильных шинах и прокалывают их. Правда, у них один большой недостаток: обнаружив, их легко можно убрать за пару минут.

Мишель Малуф рассказывал, что сербы делают по-другому: они припаивают острые шипы к цепи, а потом перебрасывают цепь через дорогу и с обеих сторон закрепляют. Шипы прокалывают шину, но не застревают в ней – благодаря этому можно вывести из строя несколько машин. Убрать шипы невозможно, единственный способ – перерезать цепь. С помощью таких цепей можно задержать полицию не на пару минут, а в два раза дольше. Если добавить к этому то, что сигнализация срабатывает где-то через пару минут после вторжения в здание, и полиции требуется еще несколько минут, чтобы добраться до места, где растянуты цепи, времени у них достаточно.

Сами отметил въездной путь с севера, с шоссе, провел линию через улицу Электравеген – этим путем поедет районная полиция. Если кому-то вздумается поехать через улицу Вестберга-алле с юга, там тоже будет растянута цепь. Нужны ли такие цепи через улицы Карусельвеген и Вретенсборгсвеген? Сами решил, что вряд ли кто-то выберет этот путь: чтобы доехать до хранилища этим маршрутом, и так уйдет немало времени.

Потом Сами постарался рассчитать ширину помеченных улиц. Ни он, ни Малуф не решатся лично отправиться в Вестбергу, опасаясь быть замеченными поблизости от хранилища, так что придется довольствоваться приблизительными расчетами.

Им понадобится цепь длиной сорок пять или, может быть, даже шестьдесят метров с припаянными шипами. На первый взгляд кажется, что это перебор, но сколько бы Сами не пересчитывал, он приходил к одному и тому же результату. Придется разориться на шестьдесят метров.

Где именно протянуть цепи на улицах, останется на усмотрение того, кто будет выполнять эту задачу: им незачем так рисковать.

К трем часам Сами почувствовал удовлетворение от проделанной сегодня работы. Он на всякий случай стер карандашные линии, поставил справочник на полку и вернулся в кухню, где его встретили божественный аромат и адский беспорядок. Вздохнув, Сами включил радио и начал уборку под какую-то ритмичную музыку, которую раньше не слышал. Стол и столешница были уже чистыми, когда начались местные новости. Боксер замер на месте.

«Вчера около полуночи грабители пробрались на ипподром Тэбю, где проходили скачки имени принцессы Дианы…», – передал диктор.

Сами задержал дыхание: какой-то безумец пошел на это.

«Но, после неудачной попытки скрыться на лошади, грабители были задержаны, не успев покинуть территорию ипподрома. Передаем слово нашему репортеру на месте происшествия…»

И не справился.

20

Зоран Петрович вышел заранее, решив пройтись по улочкам Подгорицы. На долину уже легли сумерки, и на смену пасмурному дню пришел теплый свет городских огней. Он свернул на широкий бульвар Святого Петра в Цетинье, протянувшийся вдоль Королевского парка. Деревья цвели вовсю, как будто не хотели верить в долгое лето и решили выставить напоказ все, что есть, уже в конце июня. В этому году весна и начало лета в Черногории выдались неожиданно холодные, и короткий темно-синий летний плащ, сшитый на заказ в Стокгольме, не защищал от холода, так что длинные шаги Петровича были еще длиннее обычного.

У Подгорицы было много имен: место, в котором две крупные реки сливаются и текут через Европу к Средиземному морю, всегда привлекало жителей.

Петрович пересек Морачу по уродливому автомобильному мосту, с которого, однако, виднелись остатки старого каменного моста через реку Рибница – один из немногих исторических памятников, не уничтоженных во время бомбежек во Вторую мировую войну. На другом берегу находился отель «Подгорица», куда Зоран и направлялся. В баре этого отеля в фойе работает один из лучших барменов в столице.

Петрович занял столик у окна с видом на ветвистое русло реки, заказал оливки и стакан теплой воды. Было только без четверти восемь вечера, он пришел на пятнадцать минут раньше. Он достал телефон, которым пользовался в Черногории, и оценил – отсутствовал всего две недели, а пришло уже сорок три сообщения. Быстро пролистнув их все, Петрович вернулся к первому и принялся писать ответ. Все важные деловые партнеры знали его шведский номер, по которому он был доступен всегда, а этот номер он давал всем.

Хотя Зоран приезжал в Черногорию не чаще пары раз в месяц, он чувствовал себя здесь как дома, как и в Швеции. В Подгорице можно найти следы многих поколений семьи Петровичей, а, значит, он – часть общей истории. Те из его семьи, кто пережили столетия войн и разрухи, выдержали благодаря глубоким корням: стоит только покопаться в истории, и всегда найдется какая-нибудь ниточка, связывающая с семьей.

В Стокгольме Петрович создал свою собственную вселенную. Там наоборот, казалось, все приезжие – с севера Швеции, из Финляндии, из Турции. Пригороды столицы вибрировали от энергии подозрительности и нервозности, с которой приезжие старались влиться в общество или, наоборот, держаться особняком.

Петрович не хотел надолго оставлять ни один из своих городов.

* * *

Бар и ресторан отеля постепенно заполнялись посетителями. По сравнению со Стокгольмом жизнь в Подгорице начиналась позднее; ритм жизни в странах Средиземноморья подстроен под другой климат. Петрович смотрел, как у горной гряды темнеет серое небо. Он привык ждать вот так только красивых женщин и состоятельных мужчин.

Филип Цивич не принадлежал ни к одной из этих категорий.

Петрович затеял все это ради Мишеля Малуфа, которого считал своим подопечным и кумиром одновременно. Было удивительно трогательно наблюдать, как маленький Мишель растет и набивает шишки, которые впоследствии сделали его тем, кто он есть. Сейчас у Петровича не было повода для того, чтобы покровительствовать Малуфу, но за столько лет у него выработалась такая привычка. Впрочем, в этот раз у Петровича были причины помочь младшему товарищу. Во-первых, он прекрасно знал, как долго Малуф облизывался на денежное хранилище в Вестберге, и понимал, что это шанс осуществить мечту жизни. А во-вторых, он чувствовал себя виноватым в том, что Малуф потратил так много времени на эту историю с инкассаторскими чемоданами.

Чтобы выйти на Манне Лагерстрёма, пришлось постараться, а вот в том, что в Черногории есть пилоты вертолетов, Петрович не сомневался с самого начала.

Все двадцатое столетие Балканский полуостров терзали жестокие гражданские войны. Исторические разногласия между народами то сглаживались, но усугублялись, и весь мир поражался той ненависти, с какой относились друг к другу прежние соседи. Дядя Зорана Петровича уже в раннем возрасте дал племяннику полезный совет – «наплюй на политику, проживешь подольше». И Зоран ему последовал, стараясь как можно дольше игнорировать вопросы, у которых нет решения. Он продолжал представляться югославом и со временем стал искусным дипломатом в конфликте, который требовал от каждого занять ту или иную сторону.

Во время войны в девяностых Петрович познакомился с теми, кто сегодня занимает высокие должности в Черногории и Сербии: когда-то они скрывались в боснийских лесах, а теперь занимаются инфраструктурой, выдают разрешения на застройку и считают налоги. Раньше они минировали опоры мостов для врагов во всяком рванье, а теперь в костюмах и с галстуками замышляют политические ловушки для своих противников.

К паре таких знакомых Петрович и обратился за помощью – так он вышел на Филипа Цивича, который появился в отеле ровно в восемь и не секундой раньше или позже.

Петрович сразу понял, что это он: невысокий мужчина с густой шевелюрой и темной бородой. Хорошо сшитый костюм не выдавал в нем пилота и бывшего военного, но всем своим обликом он вызывал доверие. Дядя Петровича знал отца Цивича, а у него самого, если ему не изменяет память, был друг детства, который женился на одной из сестер Филипа.

Гость сделал пару шагов в сторону бара и осмотрелся. Петрович поднял руку, Цивич кивнул и прошел к столу.

– Вода или водка? – спросил он, увидев стакан Петровича.

– Вода. Теплая, – ответил Петрович.

Цивич рассмеялся:

– Это твоя фишка, как я понял.

– Ты что, следил за мной?

– Конечно! И ты меня наверняка проверил.

Петрович утвердительно кивнул.

– Мне рассказали о деле в двух словах, и мне это показалось интересным, – продолжил Цивич. – Можешь на меня рассчитывать.

Петрович немедленно почувствовал доверие к пилоту, который тоже заказал воду, но газированную, со льдом и лаймом.

– Но у меня есть пара вопросов, – сказал Цивич.

* * *

Вечер затянулся, и Зоран Петрович невольно рассказал намного больше, чем хотел. Филип Цивич выжил в войне на Балканах за счет того, что ничего не оставлял на самотек. Он задавал много вопросов – некоторые из них были предсказуемы, а другие застали Петровича врасплох, и он отвечал, как мог.

Цивич считал, что приземлиться на крышу ночью – не проблема: вертолет всегда приземляется на специальную металлическую платформу на колесах, которая не сильно превышает размеры самого вертолета и уж точно будет не меньше крыши денежного хранилища.

Цивича больше волновало другое. Уверен ли Петрович, что шведская полиция не отправит свои вертолеты? Действительно ли можно ограбить хранилище за десять минут? Есть ли риск, что полиция откроет огонь? Цивич никак не мог успокоиться, пока Петрович не дал развернутый ответ на каждый вопрос.

Когда вопросы были исчерпаны, и Цивич понял, что от него требуется, уже перевалило за полночь.

– Ладно, и когда я должен это сделать?

– Не позже пятнадцатого сентября, – ответил Петрович.

– Почему так?

– Отчасти это связано с днями недели, – Петрович не ожидал от пилота такой любознательности, – Мы должны сделать это в определенный день, и нам нужно достаточно времени на подготовку. В июле и первой половине августа Швеция замирает…

– До сентября еще далеко. Я могу быть уверен, что вы не передумаете?

– Конечно, – заверил его Петрович.

– Даешь слово?

– Я могу дать кое-что получше.

Петрович достал свою черногорскую чековую книжку и выписал чек на двадцать тысяч евро. Цивич удивленно посмотрел на него:

– Зачем мне это, раз ты дал слово?

– Одно не исключает другого, – улыбнулся Петрович.

Они поднялись и пожали друг другу руки.

21

На верхушке телевизионной башни Какнестурнет мерцала радиомачта. Ее белый свет растворялся в ночи, бледнея на фоне светлого неба. Косули, которые днем прячутся в лесах острова Юргорден, вышли из укрытий, не боясь быть застигнутыми врасплох собаками или гуляющими людьми. На берегу залива Хундудден отдыхали лебеди, у тропинок спали белогрудые канадские гуси.

Вдруг в тишине прогремел взрыв. Разорвало машину на парковке за старой школой верховой езды – зимой эта парковка часто служит свалкой снега, а летом больше пустует, только редкие таксисты заезжают справить свои дела.

Лобовое стекло вылетело из рамы, и по асфальту разлетелись десятки тысяч кристальных осколков. В двигателе загорелось масло, что дало о себе знать красно-желтым пламенем. Крышка капота, описав в воздухе широкую дугу, с жалким грохотом приземлилась в паре метров от автомобиля.

– Черт! – выругался Малуф, поглаживая бороду.

– Подожди, – сказал Никлас Нурдгрен.

Они стояли на опушке леса в пятидесяти метрах от машины, наблюдая, как горящее масло вытекает из двигателя под машину. Языки пламени исчезли так же внезапно, как возникли, и корпус машины казался темным, выжженным.

– Подожди, – повторил Никлас.

Огонь наконец добрался до бака – через выхлопную трубу или снизу, – и последовал более мощный взрыв. Малуф инстинктивно упал на колени. Во все стороны полетели разнообразные части машины: оконные рамы, электроника, сталь. Когда вокруг вновь воцарилась тишина, в воздухе медленно кружились куски пенопласта от сидений.

– Черт!

Нурдгрен достал мобильный.

– Телефон – любопытная штука, ведь ты можешь быть где угодно, даже на другом конце света. Нужно только, чтобы кто-то положил другой телефон под педаль газа, а еще лучше в двигатель, и остается только позвонить по номеру и привести бомбу в действие, – объяснил он и поднял телефон, который все еще держал в руке.

– Черт! – в третий раз повторил Малуф в искреннем восхищении.

– Ну что, тебе это подойдет? – спросил его Нурдгрен.

Малуф не рассказал ему о своем плане. Никлас уже понял, что речь идет о чем-то масштабном, но он умел не задавать вопросов, даже близким друзьям. Пока что Малуф лишь попросил его показать, как можно взорвать бомбу на расстоянии с помощью телефона, Именно поэтому они здесь.

Малуф предпочитал не раскрывать всех подробностей не из-за недостатка доверия. Наоборот, Малуф мало кому мог так доверять, как Нурдгрену. Но это ограбление находилось еще на стадии планирования, и было бы неправильно вселять в Никласа Нурдгрена какие-то ожидания раньше времени.

– Вот это другое дело!

Нурдгрен улыбнулся. Автомобиль медленно догорал в темноте.

– Ну что… пойдем? – спросил Малуф.

– Да, только огонь потушу, – произнес Нурдгрен и пошел за огнетушителем к машине, которую Малуф оставил неподалеку, у старой конюшни.

* * *

Пришло время возвращаться в город. День не хотел уступать ночи: луна уже взошла, а солнце все не уходило. Малуф остался доволен результатом поездки, еще раз убедившись в исключительном профессионализме приятеля. Никлас Нурдгрен никогда не подводил, и, хотя он не любил высовываться, почти всегда знал все лучше других. Малуф занес Нурдгрена в свой телефон под кодовым названием «100 %». И не случаино – именно таким был Никлас. Они познакомились пять лет назад, когда вместе сели за соучастие в одном ограблении.

К тому времени Малуф уже потерял счет отсидкам в тесных камерах тюрьмы Крунуберг, а Нурдгрен загремел туда впервые. Его задержали на работе, привезли в следственный изолятор, зафиксировали все данные, взяли пробы ДНК и отпечатки пальцев, а через пару ночей на нарах отправили домой: выяснилось, что он не причастен к ограблению, за которое пару месяцев спустя осудили Мишеля Малуфа.

Когда же через пару дней в дверь квартиры на Лидингё позвонили двое полицейских в форме, Нурдгрен подумал, что произошла какая-то ошибка:

– Но меня же выпустили из-под стражи! Наверное, у вас устаревшая информация?

Полицейские только ухмыльнулись.

– Не твое собачье дело, какая у нас информация, – огрызнулись они и остались ждать в прихожей, пока Нурдгрен уверял Аннику, что вернется к вечерним новостям.

Однако Никласу суждено было посмотреть вечерние новости у себя в гостиной только спустя пять лет. Все следы ДНК, найденные на местах преступлений, заносятся в полицейскую базу данных и архивируются. Поступающие пробы ДНК проверяются на соответствие в базе данных. Стоило внести в базу ДНК Никласа Нурдгрена, компьютеры в полицейском управлении, словно однорукие бандиты, стали выдавать один джекпот за другим.

Выяснилось, что генетический материал Нурдгрена совпадает со следами ДНК, найденными на месте ограбления банка в Соллентуне четыре года назад. Но этим дело не ограничилось. Обнаружилось, что два года назад он участвовал в ограблении банка в Мёрбю, в 2001-ом ограбил почтовое отделение Сундбюберге в 2001-ом, а год спустя совершил налет на ювелирный магазин в Эстермальме.

По странному стечению обстоятельств, Никласу Нурдгрену дали столько же, сколько Мишелю Малуфу. Когда они наконец вышли на свободу, было ощущение, что они отбывали наказание вместе. Они стали встречаться все чаще.

Непоколебимо-позитивное отношение к жизни Малуфа, его непринужденность и верность легко сочетались с осторожным любопытством Нурдгрена. Кроме того, у них была одна общая черта: они смотрели только перед собой, никогда не оглядываясь назад.

* * *

Малуф свернул к Ларсбергу и припарковался в двух кварталах от дома Нурдгрена. Они вышли в теплую летнюю ночь, была почти полночь.

– Если хочешь… можешь присоединиться, – медленно проговорил Малуф. – Нас будет четверо, поделим все на четыре части.

– Это крупное дело? – поинтересовался Нурдгрен.

– Ну… – ответил Малуф, понимая, что ему никакими уловками не удастся представить план в менее безумном свете, – мы планируем полететь на вертолете к одному денежному хранилищу и взять оттуда пару сотен миллионов. Правда, там полиция за углом…

Он рассмеялся.

– Серьезно? – поднял брови Нурдгрен.

– Конечно, конечно.

Никлас пристально посмотрел в глаза другу:

– Я с вами.

– Вот зачем нам твои бомбы – нужно не дать полицейским вертолетам подняться в воздух.

22

Около семи утра Сами приоткрыл дверь в спальню. Карин не спала с пяти.

– Мы пойдем прогуляемся, – шепнул он, показывая на себя и Йона.

Ребенок уснул во время кормления. Карин осторожно отняла его от груди.

– Тебе же не сложно, да? – в ее голосе явно слышалось облегчение.

– Поспи пару часов, – нежно произнес Сами.

– Чтобы созрело молоко, которое усыпит его днем, – иронично прошептала Карин, не открывая глаз.

– Мы отлично проведем время, – улыбнулся он и осторожно закрыл за собой дверь.

Йон сидел на полу в прихожей и засмеялся, когда отец взял его на руки – смешливый малыш. Родители считали, что он уже разговаривает, хотя даже бабушка не могла разобрать звуки, которые Сами истолковывал, как «мама», «папа», «би-би» и «пи-пи».

Хотя Йон уже подрос и стал слишком тяжелым, чтобы повсюду носить его на руках, он не хотел отказываться от этой привычки, да и Сами ощущал себя свободнее без коляски. Он положил в сумку детское питание, памперсы и плед. Вчера лето порадовало стокгольмцев теплом, но сегодня, если верить прогнозу, оно на пару дней уйдет на перерыв. Ну хоть комбинезон больше не нужен, и то уже хорошо. С Йоном на руках Сами прошел по улице Хёгбергсгатан. Когда он свернул на Йотгатан, у Сами возникло ощущение, что за ними следят.

* * *

На тротуаре было полно прохожих: шла первая неделя июля, сезон отпусков еще не начался, и поэтому все были напряжены. За четыре дождливые недели лета нужно успеть так много: снова пробудить страсть к жизни, восстановить отношения с детьми, прочесть кучу книг, встретиться со всеми друзьями, подготовить под покраску забор. В августе, когда приходит время возвращаться на работу, чувствуешь себя моряком, выбравшимся на сушу после дальнего плавания в штормовом море свободы.

Сами спустился в метро на площади Медборьярплатсен, пробежав по эскалатору. Оказавшись внизу, он резко обернулся: кажется, пара человек торопится за ним.

Подъехал поезд до Хагсетры, и Сами запрыгнул в него, но выпрыгнул на платформу прямо перед тем, как закрылись двери. Йон у него на руках восторженно засмеялся: из-за прыжка защекотало в животе.

Похоже, примеру Сами никто не последовал.

Он прошел всю платформу. Когда через пару минут пришел поезд в сторону Окесхова, Сами повторил маневр: зашел в вагон, подождал пару секунд и выпрыгнул на платформу. Не заметив, чтобы кто-то повторил за ним, он снова зашел в поезд, сопровождаемый заливистым смехом Йона. Они доехали до центра города, где Сами вышел на улицу только для того, чтобы затем снова спуститься в метро на синюю ветку. К тому моменту он уже был почти уверен в том, что ошибся – хвоста нет. Но все же решил подстраховаться и, к восторгу малыша, повторил свой маневр еще раз.

* * *

В детстве Сами часто переезжал из одного южного пригорода в другой, а вот север столицы знал не так хорошо, поэтому, выйдя из метро в пригороде Риссне, между Сундбюбергом и Ринкебю, он сначала пошел в неверном направлении. Ему нужны были складские помещения Шугарда, где частные лица могут арендовать темные комнаты для хранения вещей, которые и использовать не станешь, и не продашь, и выбросить жалко.

В метро Йона стало клонить в сон, но, оказавшись на улице, малыш открыл глаза и уже собирался запротестовать. Впрочем, подумал и предпочел остаться в хорошем настроении: когда тебя носят на руках, грех жаловаться.

Пятиминутная прогулка растянулась до четверти часа, но в конце концов Сами нашел дорогу. Он еще издали увидел албанца, который сидел на табурете у входа в недавно построенное здание. Хотя его тело заплыло жиром, под ним вполне могли скрываться крепкие мускулы. Руки мужчины от плеч до кончиков пальцев покрывали татуировки, темно-зеленые языки пламени на шее облизывали мочки ушей.

Увидев гостя, албанец с трудом поднялся с табурета. На ребенка он даже не взглянул.

– Входи.

В здании было темно, но из-за приоткрытой двери в глубине коридора лился свет, туда Сами и направился. В комнате оказались еще два человека, которые выглядели точно так же, как тот, кого оставили охранять снаружи, и Сами вспомнил: они братья. Он никогда не работал с ними раньше: они договорились не привлекать в это дело никого из знакомых контактов. В комнате было тесто и грязно, а компьютеры здесь выглядели так, будто их собрали на коленке в девяностые.

– Иди за мной, – приказал один из братьев, тяжело поднимаясь с темно-зеленого бархатного кресла с рваной обивкой. Сами проследовал за ним в коридор, поднявшись по темной лестнице, пошел мимо закрытых складских помещений. На пути им никто не встретился: может, братья арендуют все склады в этом здании? Албанец остановился перед предпоследней дверью в коридоре, открыл ее и включил свет.

– Осмотрись здесь и скажи, что тебе нужно.

Сами вошел в комнату, которую использовали и для хранения товара, и для показа его покупателям.

На деревянных ящиках, как кроссовки в универмаге, лежали автоматы и пистолеты. Сами неуверенно потрогал оружие левой рукой – правой он держал Йона.

Албанец не уходил.

– У нас есть новые поступления, если нужно. Но… черт, чем так воняет?

– О чем ты? – рассеянно спросил Сами.

– У тебя что, нос отшибло? Говном воняет! – разозлился албанец.

Сами почувствовал это уже на лестнице: тихое бульканье, а потом тепло. Но решил, что это может подождать.

– Прости, можно отойти на минуту? Мне нужно сделать одну вещь. Я быстро, – сказал он албанцу и вылетел из комнаты до того, как тот успел возразить.

Выбежав на улицу, Сами положил Йона на газон у парковки, подстелив плед, и быстро поменял подгузник. На обратном пути он выбросил старый памперс в урну у билетного автомата. Когда Сами бежал по лестнице через две ступеньки, Йон заливался смехом.

Сами выбрал классический автомат Калашникова, с которым знал, как обращаться, а также ткнул пальцем в пару пистолетов и зачитал список Малуфа, который тот составил по просьбе Никласа Нурдгрена.

– Сделаем так, – сказал албанец. – В следующий раз принесешь деньги и получишь ключ к комнате. Там будет все, что ты заказал. Можешь забрать все, когда захочешь, только оставь ключ в замке, ладно?

Август

23

В первый понедельник августа Никлас Нурдгрен установил кондиционер в одном магазине в Сигтуне и отправился в аэропорт «Арланда», находящийся всего в пятнадцати минутах езды оттуда.

Аэропорт – всегда проблемное место: многочисленные системы безопасности там работают двадцать четыре часа в сутки. В непосредственной близости к терминалам расположился полицейский участок, но указатели и здание наводили больший трепет, чем служащие там полицейские, не самые подкованные в том, что касается образования и вооружения. Чаще всего им приходилось иметь дело с нарушителями правил, напившимися перед полетом. Террористической угрозой и контрабандой наркотиков занимались другие, более подходящие для этого подразделения.

Оставив машину на крытой парковке у пятого терминала, Нурдгрен прошел по стеклянному мосту и свернул налево к зоне, соединяющей международный терминал с терминалом для внутренних рейсов. Там была стойка информации. Сидевшая за ней рыжеволосая девушка с серьгой в брови с раздражением оторвалась от книги, не переставая жевать жвачку.

– Извините, – начал Нурдгрен, глядя на нее из-под козырька кепки. – Я только спрошу. Где можно найти место дислокации полицейских вертолетов?

– Вертолетов? – переспросила девушка, водя средним пальцем по списку на экране компьютера. Что они с Мишелем Малуфом только не перепробовали, чтобы найти ответ на этот вопрос, они прошерстили весь Интернет – сайты полиции, всевозможные форумы, но ни на миллиметр не приблизились к разгадке. Нурдгрен прекрасно знал, что грабителям нужно уметь обуздывать свою дерзость, но бывают и исключения, и сегодня он был готов зайти дальше обычного.

– Нет, ничего не вижу, – сказала наконец девушка, – подождите, я сейчас позвоню в полицию.

Нурдгрен любезно кивнул.

– Алло, это Софи со стойки информации в Sky City. У меня вопрос о полицейских вертолетах. Где они стоят? Здесь или в третьем терминале?

Она замолчала, не переставая жевать свою жвачку, а потом поблагодарила собеседника и положила трубку.

– Нет, здесь никогда не было полицейских вертолетов, – сказала она. – У нас в «Арланде» вообще мало вертолетов. Они сказали, что точно не знают, но вы можете спросить в Туллинге.

– В Туллинге? Вы уверены?

– Да, так мне сказали, – подтвердила девушка и, потеряв к Нурдгрену всякий интерес, вернулась к своей книге.

* * *

Тремя днями позднее Мишель Малуф устроился на пассажирском сиденье в машине Никласа Нурдгрена и смотрел, как под ритмичный аккомпанемент доносящейся из радио музыки на лобовое стекло падают капли дождя.

– Я не могу в это поверить.

– Да, вот так сюрприз, – согласился Нурдгрен. – Приятный сюрприз.

– Но мне все равно не верится. Ты уверен? На все сто?

Нурдгрен кивнул. Никто из его контактов в полиции Стокгольма не смог сказать, где распологается вертолетная база. Они сошлись во мнении только в одном: в столице находится только один полицейский вертолет.

– У них один вертолет в Норрланде, – сообщил Нурдгрен Малуфу, – один в Мальмё, один в Гётеборге и один в Стокгольме. Странно, конечно, но… Если один вертолет летает над городом пару раз в день, всем кажется, что вертолетов больше. Насколько я понял, иногда пригоняют вертолет из Гётеборга, но только в особых случаях, если нам не повезет.

Малуф кивнул. Если Нурдгрен говорит, значит, так онои есть.

– Только один вертолет… но это все равно очень странно.

Добравшись до Туллинге, Нурдгрен свернул с дороги к единственной посадочной полосе старого аэродрома.

– А сам-то ты этому веришь? – поинтересовался Малуф.

– Да, – ответил Нурдгрен. – Конечно, невозможно знать наверняка: они часто меняют место для вертолетной базы – видимо, не знают, куда деть вертолет.

– Наверное, – согласился Малуф. – А почему он им не нужен?

– Не знаю, – пожал плечами Нурдгрен, – но от этого не легче.

* * *

Внешне они были очень разными: открытый ливанец с густыми волосами, ухоженной бородой и не сходящей с лица улыбкой и приветливый швед с блестящей лысиной. Правда, росли друзья практически бок о бок: между пригородами Ворбю, где обитали Нурдгрены, и Фиттьей, где осела семья Малуфа, – не больше пары километров. Оба парня не проявляли особого интереса к учебе, но со временем Нурдгрен увлекся экстремальными видами спорта, а Малуф закрепил за собой амплуа центрального защитника в местной футбольной команде, что многое говорит об их характерах.

Никлас Нурдгрен особо не нуждался в компании – электрические цепи интересовали его куда больше, чем отношения с людьми, и он продолжал смотреть на мир с сомнением, пряча глаза под козырьком своей неизменной кепки. Он не хотел прослыть философом, но понятие «счастье» никогда не казалось ему определенным. Время от времени он пытался изменить то, как его воспринимали окружающие, но все же не мог отрицать, что есть в его выборе жизненного пути что-то деструктивное.

Мишель Малуф был сделан из другого теста. Солнце он любил больше, чем дождь, футбол больше хоккея, а проблеме он предпочитал решение. Он не старался усложнить себе жизнь. Будучи христианами, родители заставляли Малуфа регулярно ходить в церковь, но эта вера так и не стала ему близка: братья и сестры утверждали, что это из-за его буддистских наклонностей. Малуф обладал невероятной способностью не обижаться из-за несправедливости, не поддаваться на провокации, широко улыбаться на всякие глупости и спокойно слушать, когда ему сотый раз рассказывают одну и ту же историю.

Может быть, в нем было что-то от буддистских монахов? Если верить словам Далай-ламы, если каждую плохую мысль заменять позитивной, можно обрести счастье, и Малуф исповедовал это. Его единственной проблемой оставались деньги: их всегда недостаточно.

Но что такое «достаточно»? На этот вопрос у Малуфа не имелось ответа.

* * *

Семья – все еще счастливые в браке родители, братья и сестры – была для Малуфа опорой в жизни. Благодаря этой поддержке все дети успешно прошли через школьную систему, отделавшись легкими синяками, и нашли свое место в обществе, которое их родители так и не смогли понять. Не преуспел только Малуф и отчасти потому, что он не знал, что значит «достаточно».

Почти сорокалетний брак родителей Никласа Нурдгрена тоже успешно преодолел трудности, о которые разбились семейные лодки многих их друзей. Нурдгрен, в отличие от Малуфа, не держался за семью: у него была только одна сестра, а не целая куча родственников. Ни сестра, ни родители и знать не знали, по какой дорожке пошел их Никлас. Преступления сыновей стали шоком для обеих семей, но они продолжали поддерживать их: и когда те, попавшись в первый раз, звонили из следственного изолятора с жалкими просьбами о помощи, и когда не сдерживали обещаний не заниматься этим снова. Убитая горем мать и ворчащий отец смиренно ждали их у тюрьмы в день освобождения, а дома на них обрушивали свою злость негодующие братья и сестры.

И когда в зеркале заднего вида в очередной раз приближались синие мигалки полицейской машины, мысли о разочаровании в глазах родни были хуже мыслей об одиночной камере.

В отличие от большинства из тех, с кем Нурдгрену и Малуфу доводилось работать, они были белыми воронами в своих семьях. В добровольном одиночестве друг друга каждый из них узнавал самого себя, что поспособствовало укреплению их дружбы.

* * *

Дождь не переставал, и от этого аэродром казался еще более мрачным и заброшенным: сложно было даже представить, что когда-то здесь взлетали и садились самолеты. Покружив по окрестностям, друзья убедились, что здесь нет ни одной живой души – что уж говорить об ангаре с полицейским вертолетом.

Малуф со вздохом провел рукой по бороде:

– Это… что-то новенькое.

Нурдгрен рассмеялся:

– Кто-то едет на рыбалку в шхеры. А мы на вертолетном сафари в пригородах.

Но в Туллинге полицейского вертолета не оказалось.

Перед тем, как расстаться, Нурдгрен взял карту Стокгольма и окрестностей и прочертил прямую линию через весь административный округ Стокгольма: он возьмет восточные районы, а Малуф – западные.

– А что… что мы ищем? – спросил Малуф.

– Ангар в лесу. На один-два вертолета. Перед ним должна быть асфальтированная площадка – небольшая, поменьше посадочной полосы для самолета.

– Понял, – кивнул Малуф, – но это все равно, что… искать иголку в стоге сена.

– У нас что, есть другие варианты? – парировал Нурдгрен.

Весь обратный путь до Фиттьи по стеклу барабанил усилившийся дождь.

24

К половине четвертого утра руководителю следственной группы отдела расследований Государственной уголовной полиции Каролин Турн уже стало ясно, что из подъезда, у которого они просидели с полуночи, никто не выйдет. На самом деле, она потеряла надежду уже час назад, но все же решила подождать. Она припарковала машину на улице Карлавеген, почти у самой площади Карлаплан.

Здание на противоположной стороне улицы служило тайным борделем для иностранных послов, работающих в Стокгольме, но этой ночью у них, похоже, не хватило тестостерона.

Турн искоса взглянула на коллегу – комиссара Матса Берггрена, храпящего на пассажирском сиденье с таким свистом, к которому, вместе со звуком смачно подрагивающих щек, не так просто привыкнуть. До сих пор Турн удавалось найти общий язык со всеми коллегами, и с Берггреном, пришедшим к ней в отдел только три недели назад, это тоже получится. Весь секрет – в уважении и дистанции. Турн ни с кем не водила дружбу, но и не ссорилась. Главное – профессионализм. Ее задача – не заводить приятелей, а охранять демократическое общество и обеспечивать его благополучие.

– Матс! – шепотом обратилась она к коллеге, и он, вздрогнув, проснулся. – Хватит на сегодня.

Ей еще не встречались полицейские полнее Берггрена: он весил все сто пятьдесят килограммов, старался сидеть на разных диетах, но результата было мало. Сама Турн, несмотря на рост метр восемьдесят один, весила всего шестьдесят один килограмм. Она еще подростком добровольно отказалась от сладостей и белого хлеба, активно искала и менее известные секреты сохранения хорошей фигуры.

Турн не была миссионером: каждый живет так, как хочет, и если у ее нового коллеги проблемы с весом, это не ее дело.

– Может, просто не та ночь? – спросил Берггрен своим хриплым голосом, который после сна не стал лучше.

– Наверное, – согласилась Турн, – а может быть, день недели? Или время? Или они успели перенести бордель в другое место.

Пробормотав что-то неразборчивое, Берггрен заворчал:

– Черт, как же я устал! Только подумаю, что еще домой ехать…

Он любил поныть, Турн поняла это уже в первый день.

– Я живу здесь недалеко. Хочешь подремать пару часов на моем диване?

В мире Каролин Турн не предложить свою помощь было неприемлемо. Это было заложено в нее с раннего детства и с годами стало рефлексом – все равно, что дыхание. К тому же, задавая такой вопрос, она ничем не рисковала – все всегда вежливо отказывались.

– Да, с удовольствием! – обрадовался Берггрен, выросший в более простой семье.

* * *

Они оставили машину в гараже на улице Вепнаргатан, примыкающей к бульвару Страндвеген, и поднялись на лифте на верхний этаж, где была квартира Каролин Турн. Войдя в прихожую и осмотревшись, Матс Берггрен чуть не присвистнул от удивления.

В голову приходили только клише из объявлений о продаже недвижимости – парадные апартаменты в самом эксклюзивном районе столицы. Из окон проникал теплый утренний свет, а паркетный пол с узором из рыбок в анфиладе комнат, выходящих на Страндвэген, казалось, не имел конца. Впрочем, присмотревшись получше, Берггрен заметил, что квартира нуждается в ремонте: потолок был испещрен трещинами – хорошо бы только в штукатурке, в прихожей кто-то начал и не закончил сдирать пожелтевшие обои, а паркет в некоторых местах совсем почернел. Но больше всего Берггрена впечатлило то, что квартира была совершенно пустой.

– Да уж, хорошо тебе, наверное, здесь живется, – пробормотал он, не зная, что сказать.

Берггрен проработал в Государственной уголовной полиции всего неделю, когда ему предложили стать коллегой Турн. Ему было одновременно любопытно и страшно принимать предложение: о Турн говорили, что она предпочитает работать в одиночку. Все уважали ее за то, что ей под силу почти любое дело, и она всегда готова прийти на помощь, и все же никто не мог назвать ее своей подругой.

Перед их первой встречей Матс Берггрен, не удовлетворившись тем, что есть в полицейской базе данных, сам навел справки о новой коллеге.

Каролин Турн родилась шестнадцатого февраля 1977 года – значит, ей тридцать два года. Берггрену не удалось выяснить, где она выросла и в какой школе училась, но она, должно быть, поступила в полицейскую академию сразу после окончания школы, поскольку получила работу в полиции Стокгольма уже осенью 1998-го. Через год в патрульно-постовой службе ее взяли в группу, связанную с международным обменом, о которой тогда много говорили. Берггрен это хорошо запомнил, сам подавал заявку на эту программу, но не прошел.

Год за границей обернулся для Каролин Турн несколькими. Вернувшись в 2005 году, она устроилась в Государственную уголовную полицию. Берггрену не удалось найти, чем именно она там занималась, но коллеги по отделу помогли прояснить картину: Каролин Турн работала сутки напролет и не терпела поражений. И все же, несмотря на ее сложный характер, всем хотелось бы поработать с Каролин Турн, так что Берггрен получил много поздравлений.

Увидев Турн впервые, Берггрен был поражен. После всего, что ему рассказали, он не ожидал увидеть высокую стройную женщину, которая, несмотря на тонкий, похожий на клюв, нос и высокие скулы на строгом лице, показалась ему очень приятной и располагающей к себе. Он бы даже сказал, мягкой.

* * *

Теперь же Берггрен вошел в ближайшую к прихожей комнату.

– Ты что, недавно переехала?

Анфилада из пяти комнат, выходящих на Страндвеген – улицу богатых и всемогущих, смотрела на залив Нюбрувикен и остров Бласиехольмен на противоположной стороне. В квартире не было ни мебели, ни ковров, ни картин, ни занавесок, только скрипучий паркет.

– И да, и нет, – неопределенно ответила Турн. – Мои родители купили эту квартиру сразу после войны. Я просто… еще не успела заняться ремонтом.

– Не успела? – переспросил Берггрен, подходя к окну. – А о какой войне идет речь?

– Ты можешь лечь на диване, – она сменила тему разговора, заставив комиссара оторваться от любования умиротворяющим заливом.

Они прошли еще через пару пустых комнат к маленькой комнате, дверь в которую запиралась. Там стоял широкий продавленный диван.

– Ты живешь одна? – спросил Берггрен.

Мужчины уже давно утратили всякое значение в жизни Каролин Турн, и ее это нисколько не огорчало. Ее опыт отношений мало отличался от опыта многих других. Она предпочитала одиночество. Но говорить об этом ей не нравилось: людям всегда удавалось найти политическое или философское объяснение этому решению. Так что вместо ответа она сказала:

– Вздремни пару часов, тебе это нужно.

– Выглядит отлично! – Берггрен кивнул в сторону дивана.

Турн улыбнулась:

– Можешь сделать на кухне кофе, когда проснешься. У меня мало посуды, так что, если не найдешь чистую чашку, сполосни что-нибудь из посудомойки.

«Сначала нужно найти кухню», – подумал Берггрен.

Он вырос в родительской трешке на улице Хантверкангатан. В пятидесятые-шестидесятые годов прошлого века в Стокгольме процветала вера в светлое будущее. Позднее это назовут «достойным уважения упрямством». Детство и юность Матса прошли в постоянной борьбе. Из-за ожирения он оказался выброшен за борт. Он не занимался спортом, его не приглашали на вечеринки. Школьные годы превратились в бесконечную муку для амбициозного, но не очень способного мальчика. От отца – рабочего металлургического завода, приехавшего в Стокгольм из Фалуна, – Берггрен унаследовал стремление к солидарности и справедливости, от матери – академика с Кунгсхольмена – он узнал, что в основе справедливого и демократического общества должна лежать равная ценность всех людей перед законом. Оба родителя дали ему понять, что он никогда не добьется большего, чем они. Он решил стать полицейским довольно рано, и ради поступления в полицейскую академию ему даже удалось сбавить вес – так усердно он готовился к вступительным испытаниям.

Берггрену еще не доводилось бывать в такой огромной квартире.

– Сколько же здесь квадратных метров?

– Больше, чем нужно, – сухо ответила Каролин. – Справишься сам?

– А ты? Ты… уходишь?

– Мне кое-что пришло в голову – хочу проверить, есть ли другой вход в здание на Карлавеген, может быть, со двора или через гараж.

– Сейчас? – опешил Берггрен.

– Я не хочу спать. А ты отдыхай.

Берггрен знал, что нужно бы запротестовать и поехать с ней, но у него не было сил, так что он кивнул, лег на диван, который оказался даже мягче, чем он предполагал, и тут же заснул.

25

Во время Второй мировой войны столицу Черногории сравняли с землей: город бомбардировали более шестидесяти раз. Кажется, абсурд – зачем тратить такое количество снарядов на этот небольшой город? И все же цифры не лгут: именно столько раз самолеты проливали свой дождь зла на когда-то живописную долину, где сливаются две реки.

К концу войны все было уничтожено. В пятидесятые-шестидесятые годы Коммунистическая партия принялась отстраивала свою столицу заново, взяв за образец уже знакомый в Восточной Европе стиль – некий бюджетный вариант модернизма. Как и в Стокгольме, в столице Черногории запретили возводить дома выше пяти-шести этажей, но, в отличие от северной столицы, Подгорицу всю сделали однотипной, дешевой и бездушной.

Пилот Филип Цивич любил свой родной город, но вовсе не за красоту, хотя за последние двадцать лет Подгорица действительно преобразилась в лучшую сторону. Правда, увидеть изменение столицы в ближайшие двадцать лет Цивичу не придется. Он загружал чемоданы в багажник с тяжелым сердцем.

– Поехали? – спросила из машины жена. Сын на заднем сиденье играл в телефоне.

Черногория, Сербия… ему все равно, где жить – это еще сильнее расстраивало Филипа Цивича.

– Да, едем, – ответил он скрепя сердце.

* * *

Сербский министр юстиции Небойша Хаве предчувствовал, что на назначенной сразу после обеда встрече предстоят новые переговоры. В этот раз, в отличие от всех других встреч, которые он проводит в рабочее время в роскошном правительственном здании на улице Неманжина в Белграде, можно не лукавить об этом: он руководит правительством, в котором все решают компромиссы – стоит заглянуть под красочный фасад, как все расползается в разные стороны.

В дверь постучали, и в следующую секунду появился секретарь – молодой мужчина с хорошей выправкой и самоуверенным видом.

– К вам пришел Филип Цивич, – сообщил он.

– Отлично, пусть войдет, – ответил Хаве.

Он знал, какое впечатление его рабочий кабинет производит на всех, кто приходит к нему впервые: четырехметровый потолок с авторской лепниной, высокие окна, выходящие на улицу и обрамленные тяжелыми бархатными шторами; над антикварным диванным гарнитуром сверкает хрустальная люстра, а на стенах развешаны картины известных сербских художников. При виде такого богатства невозможно сдержать вздох восхищения.

Филип Цивич переступил порог кабинета. Эти двое мужчин дружили так давно, что позолоченные подставки для ручек и персидские ковры вряд ли могли как-то повлиять на их отношения. И все же гость обратил внимание на роскошь вокруг.

– Сядем здесь? – предложил министр, показывая на современные кресла у окна.

Они сели напротив друг друга.

– Меня удивили твои слова, Филип, – начал Хаве. – Я даже не знал, что ты в Белграде.

– Так и было задумано – я никому не сказал, где я. Сегодня у меня есть кое-что, что позволит нам наконец поставить точку в переговорах.

Министр юстиции кивнул, промолчав. Он был уверен, что его кабинет прослушивается, и предпочитал думать, что те, кто делает это, желают ему добра, но все же приучил себя не оставлять следов на записях, которые могут быть использованы против него. В этой стране сегодня один режим, а завтра уже другой.

– У меня есть сведения о планирующемся ограблении денежного хранилища, – сказал Цивич. – В нем замешаны люди из Черногории. Это… невероятная история…

Небойша Хаве спокойно кивнул:

– Я не могу доверять сведениям, основанным на слухах. Мы же уже говорили об этом, Филип, помнишь?

– Да, но это больше, чем слухи.

– А это ограбление планируется в Белграде?

– Нет.

– В Черногории?

– Нет, в Швеции.

– В самом деле?

– Разве ты не просил страну из Евросоюза?

– Швеция нам подходит, – подтвердил Хаве. – Даже очень.

Министр юстиции стремился к сотрудничеству с европейскими странами в том, что касается правоохранительной деятельности, но, чтобы брать, нужно отдавать. В последний раз старые друзья говорили об этом больше года назад, и тогда Хаве подчеркнул, что его интересует только взаимосотрудничество.

– Я могу предоставить подробную информацию, – продолжил Цивич, – У меня мало имен, но есть все остальное, что поможет шведской полиции вычислить, где, когда и как произойдет ограбление. Судя по плану преступников, это крупнейшее ограбление в истории Швеции.

– Кто не замышляет крупнейшее ограбление в истории… – усмехнулся Хаве. – Это тоже часть плана.

– Но мне нужны гарантии, что ты сдержишь обещание.

Это обещание Хаве дал своему другу детства год назад, и из-за него пилот сидел сегодня в его кабинете. Во время войны Филип Цивич участвовал в противостояниях, которые обеспечили его врагами на всю жизнь. Какое-то время ему казалось, что все забыто, но потом старые обиды полезли наружу. Он не знал, за что ему мстят, но последние восемнадцать месяцев они с семьей жили под постоянной угрозой. Цивич заставлял жену с сыном переезжать не реже раза в неделю, а сам спал с пистолетом под мышкой и порвал все связи с друзьями и родственниками – так было лучше для них.

Но долго так продолжаться не могло.

А в это время сербский министр юстиции Небойша Хаве, стремясь привести страну, погрязшую в коррупции и организованной преступности, к реальным изменениям, создал первую действенную программу защиты свидетелей – программу, которая будет работать на благо людей. В обмен на сведения государство обещало обеспечить свидетелю новую жизнь под другим именем, и это сработало: утечки информации из ведомств, казалось, на время прекратились.

Филип Цивич следил за карьерным ростом Небойши Хаве с тех самых пор, как друг впервые вступил в политику, понимая: вот он, шанс. Хаве был амбициознее и порядочнее всех конкурентов.

– Я не могу ничего гарантировать, – сказал он сейчас, тщательно подбирая слова. – Тем более, что все знают, что мы тысячу лет знакомы.

– Давай так, – ответил пилот. – Если бы у меня была настолько уникальная и важная информация, что ее можно было бы использовать в качестве валюты на переговорах со шведской и европейской полицией, ты бы включил меня в программу?

– Конечно! Тогда у тебя такие же права, как у любого другого гражданина.

– Хорошо. Человека, который планирует ограбление, зовут Зоран Петрович. Он живет в Стокгольме. Хочешь узнать подробности, которые заинтересуют шведскую полицию?

26

Была половина одиннадцатого утра, и Каролин Турн пила кофе на вилле на Юргордене, когда на экране ее телефона высветилось имя начальницы. Несколько часов назад Каролин обнаружила дверь в гараж в здании на Карлавеген, но это не меняло дела, поскольку гараж располагался так, что они, сами того не зная, держали его под наблюдением ночью.

Вернувшись домой и удостоверившись, что Берггрен все еще громко храпит на гостевом диване, Турн натянула тренировочный костюм и вышла на пробежку, а по пути домой зашла влить в себя пару чашек черного жидкого завтрака.

Голос начальницы Государственной уголовной полиции Терезы Ульссон был взволнован.

– Нам кое-что сообщили, и нам это кажется чрезвычайно интересным. Встретимся у министерства через полчаса.

Турн подтвердила встречу и тут же набрала Берггрену передать слова начальства.

– Увидимся там, – отозвался коллега сонным голосом, – Спасибо, что приютила.

На заднем фоне слышался гул машин, из чего Турн сделала вывод, что Берггрен уже вышел из квартиры.

В том, что Каролин Турн позвали на встречу в Министерство иностранных дел в Арвфюстернс-палаце – одном из старейших зданий на площади Густава Адольфа в сердце Стокгольма – не было ничего необычного. Отчасти Государственная уголовная полиция и создавалась для облегчения сотрудничества с иностранной полицией, так что между организациями была прямая связь.

Припарковав новенький «Вольво» на одном из служебных мест у самого входа, Турн увидела на тротуаре Берггрена и Терезу Ульссон. Ульссон была в форме, а Берггрен пришел в том же, в чем она видела его ночью.

Было двадцатое августа, пару дней назад на восточное побережье вернулась июльская жара. Сквозь нерезкую дымку облаков просвечивало бледно-голубое небо. На набережной, несмотря на ранний час (всего только одиннадцать), гуляли и фотографировались на фоне Северного моста многочисленные семьи с детьми. В августе Стокгольм превращается в настоящий туристический улей – с заблудившимися автомобилистами, огромными рюкзаками в метро и мелкими воришками в каждой большой толпе. Турн вылезла из машины.

– Ты первый, – улыбнулась она Берггрену.

– Я, на самом деле, только что подошел, – начал оправдываться он, будто чувствуя себя виноватым в том, что пришел раньше нее. Берггрен хотел спросить про спальню, но вовремя одернул себя: сейчас не самый подходящий момент. Проснувшись, он зашел в поисках Турн во все комнаты, кроме запертой каморки у кухни, и ни в одной из них не увидел кровати. Где же она спит?

* * *

Они показали документы на проходной, и через пару минут к ним вышел статс-секретарь министра иностранных дел.

– Чем мы обязаны интересу министра? – спросила Турн, когда они поднимались на второй этаж по широкой каменной лестнице.

Ульссон сделала предупреждающий жест рукой: она все объяснит позже. Тереза Ульссон полностью вошла в свою профессиональную роль и предпочтет быть обвиненной в занудстве, чем в неопределенности. Пройти весь путь к вершине – должности начальника Государственной уголовной полиции – через беспощадную полицейскую иерархию и при этом остаться открытым и оптимистичным человеком невозможно.

За статс-секретарем в кабинет министра вошли полицейские, заняв выжидательную позицию на диване. При появлении министра они поднялись.

Министр одарил всех троих крепким рукопожатием и пригласил сесть за стол.

– Насколько я понимаю, мы продолжим сотрудничество с Белградом? – спросил он.

Турн всегда было немного сложно понять, что говорит министр. Возможно, это было связано с тем, что он говорит на диалекте?

– Так точно, – кивнула Ульссон.

– Как вы знаете, у меня сохраняются хорошие отношения с многими из тех, кто занимает руководящие должности на Балканах, – продолжил он. – Я хочу лишь подчеркнуть, что, если вам понадобится помощь, я к вашим услугам.

– Это очень любезно с вашей стороны, господин министр, но ситуация под контролем, – ответила Ульссон. – Как только произошел контакт на министерском уровне, с нашим подразделением в Белграде связались сербские коллеги, и они предоставили предельно подробные сведения, которые, похоже, узнали совершенно случайно.

– А что, можно узнать что-то неслучайно? – пошутил министр.

Берггрен рассмеялся, и министр посмотрел на него с одобрением. У Каролин Турн невольно дернулись губы: ей не особо нравилась вся эта игра слов. Ее накрыло пеленой усталости, и она на пару секунд погрузилась в свой микросон. Когда она открыла глаза, оказалось, что никто из присутствующих ничего не заметил.

Сон – главный враг и ужас Турн. У нее всегда были проблемы со сном, но постепенно ночи превратились в бесконечный кошмар. Когда это произошло? Возможно, на исходе переходного возраста. Все началось с бессонницы, неспособности расслабиться: ночи стали пыткой, а дни проходили, как в тумане, только чтобы закончиться очередной бессонной ночью.

Она перепробовала все: ела то много, то мало по вечерам, тренировалась или отказывалась от спортивной нагрузки после определенного часа. Она покупала матрасы разной жесткости, увлажнители воздуха и диски со звуками дождя и ветра. Начала медитировать и параллельно принимала разные препараты и наркотические вещества, назначенные как обычными врачами, так и психотерапевтами. Становилось только хуже.

Дни снова стали более-менее сносными только спустя несколько лет, когда она сдалась и, наконец подобрав нужную дозировку лекарств, перестала пытаться заснуть, а просто не ложилась спать вечером. Она могла подолгу сидеть в темноте, не сопротивляясь мыслям, стараясь сохранить как можно больше энергии на следующий день, когда снова нужно будет взаимодействовать с людьми вокруг. Ненавистный ранее микросон, который постоянно вселял надежду на долгожданный отдых и каждый раз не сдерживал обещание, стал настоящим спасением.

А еще Каролин Турн знала, что отличается от других, а быть особенной нехорошо, поэтому решила – когда Матс Берггрен спросит, где у нее в квартире спальня, она, как обычно, соврет про раскладную кровать, спрятанную в стенной нише.

* * *

Когда спустя полчаса Каролин Турн и Матс Берггрен покинули кабинет министра иностранных дел, они так и не поняли, зачем их позвали. Тереза Ульссон лишь повторяла, что речь идет об исключительно важной информации – она даже использовала эпитет «уникальная». Именно по этому поводу министр иностранных дел Сербии позвонил своему шведскому коллеге. Захотел заработать политические очки на высоком уровне.

«Планируемое ограбление должно стать крупнейшим в криминальной истории Швеции, и благодаря иностранным коллегам у шведской полиции неожиданно появилось огромное преимущество», – только это и сказала Ульссон. Когда Каролин Турн попыталась выяснить, в чем конкретно состоит это преимущество, начальница не торопилась с ответом. «Подробности пока неизвестны, но это точно наш уникальный шанс показать преступникам на Балканах, на что способна Государственная уголовная полиция и к каким плодам может привести сотрудничество между нашими странами», – утверждала она. Для министра иностранных дел и правительства это означало, что Швеция теперь будет в долгу перед сербами.

– Я позвоню Бьёрну Канту, как только приеду домой, – сказала Турн, когда они спускались по лестнице в Арвфюстернс-палаце. – Он наверняка уже в курсе.

Она не встречалась с Кантом со дня задержания Хенрика Нильссона в высотке на площади Хёторгет пару месяцев назад. Нильссон же, не успев приехать в полицейское управление, позвонил своим адвокатам, и они вытащили его наружу. Услышав об освобождении мошенника, Турн пришла в такую ярость, что ей пришлось пробежать три круга вокруг канала на Юргордене, чтобы прийти в себя. Такие, как Нильссон, всегда найдут лазейку. А этим делом, между прочим, занимался лучший прокурор Швеции. Если директор Хенрик Нильссон еще хоть раз встанет у нее на пути, она точно засадит его за решетку.

– Бьёрн Кант слишком занят, так что международная прокуратура назначила на это дело другого человека, Ларса Херца, – как бы между прочим вставила Тереза Ульссон.

– Ларс Херц? – переспросила Турн, напрягая память. – Он из Гётеборга? Что-то не могу вспомнить…

– Это первое дело Херца, – ответила начальница.

Каролин Турн остановилась на полушаге:

– Подожди, я, наверное, чего-то не понимаю. Мы что, будем работать с прокурором, который никогда раньше не имел дело с преступлениями?

– Похоже, он большой профессионал.

У тротуара остановилась черная машина, и Ульссон, не говоря больше ни слова, исчезла на заднем сиденье. Турн и Берггрен молча наблюдали, как автомобиль пропадает из виду. У Турн внутри все кипело от злости, но она выдавила мягкую улыбку:

– Ну что же, придется нам преподать Ларсу Херцу пару уроков по международной преступности.

27

Сквозь полуопущенные жалюзи Малуф видел футбольную площадку, шоссе и густой лес вдалеке. Под рукой, как обычно, оказалась открытая коробка с пиццей, заказанной вчера вечером, и он потянулся за куском, каким-то чудом уцелевшим с обеда.

Малуф не знал, сколько времени провел за компьютером, но ему уже все осточертело. День постепенно клонился к вечеру, а он продолжал искать ангар. На столе под коробкой от пиццы Малуф разложил карту, которую дал ему Никлас Нурдгрен. Он поделил территорию на квадраты и к этому моменту прошерстил примерно половину районов. Оставалось еще столько же. Единственным утешением для Малуфа в этот момент было то, что на другом конце города за тем же занятием мучается Нурдгрен.

* * *

В половине седьмого на исходе третьего дня Мишель Малуф нашел то, что искал. Последние дни из-за излучения и плохого разрешения фотографий у него периодически болела голова, так что, увидев перед двумя небольшими постройками в лесу на острове Вермдё посадочную платформу, он сначала подумал, что ему померещилось.

Откинувшись на спинку стула, ливанец, не моргая, пялился на экран, и чем дольше он смотрел, тем больше наполнялся уверенностью, что на случайно заснятом американским спутником кадре – именно то, что он ищет.

Не у всех вертолетов есть шасси, поэтому такие редкие вертолеты приземляются на металлическую передвижную платформу, на которой вертолет можно легко перевозить – вручную или с помощью небольшого тягача. Малуф разглядел на смазанном изображении именно такую платформу.

Он открыл новую вкладку и скопировал изображение платформы в Интернете так, чтобы его можно было сравнить со снимком в сервисе Google Earth. Не отрываясь от плодов своего труда, Малуф набрал Нурдгрену.

– Привет! Выключай свой компьютер.

Нурдгрен молчал – Малуф слышал только его дыхание.

– Ты что, хочешь сказать, что… нашел его?

– Именно, именно.

– Шутишь?

– Нет, я уверен на девяносто девять процентов.

– Фантастика.

– Завтра еще раз посмотрю. Ладно, спокойной ночи.

– Наконец-то, – выдохнул Нурдгрен.

* * *

Мюттинге находится на севере острова Вермдё. Малуф в своем сером «Сеате» подхватил у метро Сами Фархана, и они вместе отправились в сторону Густавсберга. По шоссе до Вермдё чуть больше получаса езды, но потом начинается узкая и извилистая дорога. Хотя машин было мало, разогнаться не получалось.

А вот и ангар.

Он стоял прямо у дороги – совершенно неприметный и без всякой охраны, огражденный обычной рабицей. Оставив машину в лесу за поворотом, они вернулись к ангару по узкой лесной тропинке, чтобы убедиться, что приехали по адресу.

На служебном здании и на воротах – эмблема полиции. На территории два простых ангара, в окне одного из них они увидели вертолет.

По дороге обратно Сами пребывал в невероятном возбуждении.

– Они бы его еще в детском городке спрятали!

– Ха-ха, точно! – улыбнулся Малуф.

– Забраться туда с бомбами Никке – плевое дело!

Они ехали вдоль набережной на Сёдермальме, где поджидали своих платежеспособных пассажиров огромные круизные лайнеры.

– Я подвезу тебя до дома. – сказал Малуф. – До двух я свободен.

– Тогда давай лучше до площади Сергеля, – попросил Сами. – Я пообещал Карин заглянуть в магазин колясок за запасными колесами.

Пока Сами во всех подробностях описывал своенравный механизм в коляске, Малуф выехал на набережную Шеппсбрун, проехал мимо уродливого Королевского дворца и пересек мост Стрёмбрун. Королевский сад пестрел красками и, даже без огромных вязов, поражал своей красотой. А на газоне вокруг статуи Карла XII наслаждался теплом народ. Хотя школьные каникулы уже закончились, возвращаться к повседневной рутине никому не хотелось.

– Черт, как хорошо, – Сами опустил стекло и с завистью смотрел на нежащихся на солнце стокгольмцев и их корзины с едой. Малуф притормозил, уступая дорогу свернувшему к остановке автобусу.

– Какого ЧЕРТА?

Внезапный крик Сами заставил Малуфа вдавить в пол педаль тормоза.

– Это он! Вон там, видишь? ЭТО ОН!

– Что с тобой, черт возьми?

Малуф почувствовал, как по телу пробежал холодок: адреналин не заставил себя ждать.

– Это он! – вопил Сами, размахивая руками. – Турок! Хассан Кая! Тот подонок!

И не успел Малуф сообразить, в чем дело, как Сами уже несся через дорогу, чуть не угодив под колеса красного «Порше». Вышедшие из автобуса люди показывали на Сами пальцами, но он ничего перед собой не замечал.

– СВОЛОЧЬ!

– СТОЙ! – попытался остановить его Малуф.

28

Рано утром на следующий день после встречи в МИДе Турн и Берггрена вызвали в прокуратуру. Они встретились в кафе неподалеку без четверти девять, взяли по стаканчику кофе, и Берггрен не смог устоять перед соблазном купить булочку по акции за пять крон. Чтобы поражение было не столь очевидным, он съел булочку, не отходя от кассы, и измазался так, что Турн не знала, куда деть глаза. Увидев ее реакцию, Берггрен густо покраснел.

– Тебе дать салфетку? – спросила Турн.

Он покачал головой, облизывая липкие пальцы.

– Пойдем, интересно, в чем там дело. Я слышал, готовится очень хорошо спланированное ограбление – как тогда в Национальном музее, помнишь?

Берггрен имел в виду одно из самых дерзких ограблений в истории Швеции, когда грабители проникли в музей за два дня до Рождества, в пятницу, прямо перед закрытием – тогда там уже почти не было посетителей. Они унесли под курткой три картины, не представляющие особой ценности, размером не больше открытки, а также двух Ренуаров и одного Рембрандта. В двадцати метрах от музея грабителей ждал катер, на котором они скрылись в ночной темноте залива.

Каролин Турн едва слышно что-то пробормотала.

– Ты же участвовала в том расследовании? – спросил Берггрен, пытаясь не показать своего любопытства.

– Ну да. Али Фархан отправил на дело своих младших братьев. Всю полицию поставили на уши. Без ФБР мы бы, наверное, не справились. Но мы их все-таки вычислили – не только братьев Фархан, у них было много подельников. Их осудили за укрывательство и торговлю краденым имуществом.

– Точно! – сказал Берггрен, делая вид, что усиленно обдумывает то, что он и другие полицейские уже знали во всех подробностях, поскольку о ходе расследования писали почти так же часто и много, как о самом ограблении. – Одно – дело махать автоматом, а ты попробуй уйти от ответственности.

Каролин Турн не ответила, не решив, согласна ли она со словами коллеги. Конечно, чтобы проворачивать такие дела, нужен особый талант, но имеет ли какое-то значение, насколько сложное это дело? И как оценить риски? Преступники готовы были поставить на карту свою жизнь чаще всего ради лишь мизерной части той суммы, которую директор Хенрик Нильссон не уплачивал в год, а он рисковал лишь символическим штрафом. Классические ограбления перестали приносить доход пропорционально затраченным усилиям – большие деньги теперь крутятся в банковском и финансовом секторе, а там свои преступники.

«Но преступление есть преступление – хоть в кабинете, хоть на улице», – размышляла Турн.

* * *

Прокурор Ларс Херц сидел в одной из скупо обставленных служебных комнат, каких в длинных темных коридорах прокуратуры были десятки.

Увидев Турн и Берггрена, прокурор – подтянутый мужчина в самом расцвете лет в стильной, облегающей белой рубашке – тут же поднялся и поприветствовал их энергичным рукопожатием. Его внешность вызывала симпатию: морщины на лбу выдавали в нем неравнодушного и думающего человека, а вихры светлых волос и голубые глаза говорили о молодости и энергичности.

Берггрен, запыхавшийся от подъема по ступенькам, вытер пот со лба и плюхнулся на простой деревянный стул перед столом прокурора. Турн села рядом.

– Итак, – начал Херц, – насколько я понимаю, здесь пахнет сенсацией?

Берггрен по обыкновению достал блокнот и ручку: с ними ему было проще сосредоточиться, хотя он редко перечитывал свои записи.

– А что за сенсация? – спросила Турн. Ей не нравилось это слово: оно больше подходит для вульгарного заголовка в вечерней газете, чем для использования в стенах правоохранительных органов.

– Ну, сенсация в том, что мы обладаем огромным количеством информации, – неуверенно ответил Херц.

– Нам отдали это дело вчера, и нам хотелось бы узнать все подробности, – вставил Берггрен.

– Разумеется, я понимаю. И… вы, наверное, уже знаете, что это мое первое расследование?

– Все обязательно получится! – утешила прокурора Турн.

– Мне понадобится ваша помощь. У вас есть опыт, которого мне не хватает. Я осознаю свои недостатки.

Он переводил взгляд с Турн на Берггрена. За годы работы он научился не тратить время на пессимистов, ищущих неприятности. Коридоры и кабинеты государственных судов и прокуратур переполнены ипохондриками, не желающими даже попытаться выйти на свет и использовать имеющиеся возможности.

Но распознать характеры сидящих напротив него полицейских было труднее, тем более, что они – полные противоположности друг друга. Одна – высокая женщина, лицо которой было красивее, чем могло показаться на первый взгляд, – продолжала ободряюще улыбаться. Более очаровательного снисхождения Херц еще не встречал. Другой – потный толстяк, которого уж точно не назовешь красавцем, – записывал каждое его слово и с легкостью принимал роль подчиненного, как нечто само собой разумеющееся.

– Информацию нам предоставила сербская полиция, – начал Херц, – Мы не знаем имя их основного источника, но речь идет о человеке, включенном в Сербии в программу защиты свидетелей.

Херц убрал с глаз густую челку.

– Программа защиты свидетелей? – повторила Турн. – В Сербии? Но это же все равно, что прятаться за фонарным столбом!

– Не думаю, – возразил Херц, с оскорбленным видом вступаясь за европейское правовое государство. – Не забывайте, что речь идет о наших коллегах, комиссар. Кроме того, в успешной работе этой программы заинтересована вся Европа.

– Вы сказали, что основной источник информации получил защиту? – влез в разговор Берггрен. – Значит, есть другие источники?

Прокурор кивнул:

– Получив первичные сведения, сербы прослушали пару телефонов. Один из них – самый активный – постоянно на связи с одним человеком в Швеции.

– Но кто? У нас есть имена? – не терпелось узнать Берггрену. – Расскажите нам все, что известно.

– Мы знаем, что планируется ограбление денежного хранилища в Стокгольме – не автомобилей, не инкассаторов, в самого здания. Наш источник сам какое-то время был среди тех, кто планирует ограбление. Ему можно доверять, он опытный пилот вертолетов, прошел гражданскую войну.

– Пилот вертолетов? – переспросил Берггрен, поднимая голову от блокнота, – Они что, на вертолете полетят?

Берггрен рассмеялся над удавшейся шуткой, но, увидев выражение лица прокурора, сразу умолк.

– Да. По нашим сведениям, грабители планируют использовать вертолет и проникнуть в хранилище через крышу. Мы знаем, что это четырехэтажное здание. А еще они хотят вывести из строя полицейские вертолеты, чтобы никто не помешал им улететь с деньгами.

Комната погрузилась в тишину. Даже Каролин Турн не нашлась, что сказать, от удивления: редко, когда удается получить доступ к таким подробным сведениям из достоверного источника. Херц улыбнулся и снова откинул челку: часть победы за ним.

– А какие денежные хранилища в Стокгольме подходят под… – начал Берггрен, но Херц перебил его на полуслове. Прокурор умел дозировать информацию. Ему еще было что рассказать.

– Через наши каналы, – продолжил он таким голосом, как будто выступал перед аудиторией, – нам удалось выяснить кое-что еще. Мы знаем, что ограбление должно произойти пятнадцатого сентября.

– Еще больше трех недель, – пропыхтел Берггрен.

– Да, именно. Чуть больше трех недель. Информация свежая, но и на подготовку достаточно времени.

– Невероятно! – воскликнула Турн. Она уже была готова согласиться с тем, что это «сенсация». Но Херц еще не закончил:

– Нам известно также, грабители скорее всего полетят в хранилище на вертолете модели Bell 206 JetRanger.

– Наверное, можно найти такой вертолет? – прервала его Турн. – Что скажешь, Матс? У нас есть база данных всех вертолетов в Швеции?

Прежде чем Берггрен успел ответить, Херц повысил голос, ему не терпелось рассказать все до конца:

– База данных нам не поможет: это популярная модель, а для покупки вертолета никогда не требовалась особая лицензия. Тем более, они легко могут взять вертолет из соседней страны или прилететь из Германии, ведь это крупное ограбление. По нашим сведениям, в подготовке задействованы не меньше двадцати человек, и они планируют вынести больше десяти миллионов евро.

Турн и Берггрен внимательно слушали прокурора.

– У меня все, – закончил Херц.

* * *

Они замерли на своих стульях в безликом кабинете Ларса Херца. Матс Берггрен открыл рот от удивления. Каролин Турн широко улыбнулась:

– Вам повезло, Ларс.

– Да. А что вы имеете в виду?

– Есть большая вероятность того, что вам удастся раскрыть ваше первое преступление.

Она поднялась с места. Берггрен последовал ее примеру.

– Значит, нам известно о планах грабителей и дне ограбления. Остается только выяснить, где это произойдет. Хотя вариантов не так уж много. Когда вы получили эту информацию?

– Сербская полиция связалась с нашим отделением в Белграде позавчера вечером, – ответил Херц. – Но в Швецию информация поступила только после встречи министров, это заняло какое-то время.

– То есть, мы потеряли уже несколько дней? – спросила Турн.

– Сербская полиция на чеку, – заверил ее Херц.

– А их человек со шведской стороны? – спросил Берггрен, – Вы сказали, сербы прослушивали шведа?

– Именно, – подтвердил Херц.

– У нас есть имя? – спросила Турн.

– Зоран Петрович. Он – один из тех, кто полетит на вертолете.

– Через час мы должны установить наблюдение за Петровичем, – отчеканила Турн, стоя перед большим столом прокурора. – Круглосуточное наблюдение. И прослушку. Я хочу слышать все, что он говорит. Я хочу микрофоны в его машине, на рабочем месте, в спальне. Понятно? Я хочу знать, кому он звонит, откуда его мать, с кем он учился в школе. Я хочу знать все. Вы поняли, Ларс?

Ларс Херц кивнул: он понял. По правде говоря, он уже запросил всю информацию и знал, что Зорана Петровича нет в полицейской базе данных или где-то еще. Но об этом прокурор решил не рассказывать: он хотел, чтобы их первая встреча завершилась на положительной ноте.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы получили доступ ко всей информации.

29

Мишель Малуф остановился у тротуара и стал наблюдать за действием, развернувшимся в южной части Королевского сада.

Сами несся так, будто речь шла о жизни и смерти, не замечая ни машин, ни гневных прохожих. Значение имело лишь то, что за одним из столиков на заполненной посетителями террасе ресторана во плоти и крови сидел турок Хассан Кая, который развел их на деньги с импортом морепродуктов и испарился.

Сами действовал на автопилоте: какие тут мысли? Он мечтал найти Хассана Кая столько дней! «Сволочь!» – кричал он на бегу, размахивая кулаками, с черными от ненависти глазами.

Когда Сами приблизился к первому ряду столиков, Кая понял, из-за чего весь переполох. Он резко поднялся, опрокинув столик так, что тарелка с едой упала на дорогу. В его глазах читался ужас. Сами неумолимо приближался, и турок со всех ног бросился из ресторана, по пути опрокинув еще пару столов.

Грузное тело Сами то и дело натыкалось на столы, но из-за ярости он превратился в робота, видящего перед собой только цель, и не догадался обогнуть ресторан по дорожке, где он легко мог бы лавировать между гуляющими.

Вместо этого он сносил столы, отталкивал людей, встававших у него на пути, чтобы высказать свое недовольство, оставлял после себя плачущих детей и растерянных взрослых. Он действовал как комбайн, который торопится собрать зерно.

Кая бежал быстрее, чем ему позволяло его грузное старое тело.

– Стой, сволочь! – закричал Сами.

Эти слова только подстегнули турка. Он обогнул кафе и выбежал на дорогу, где с включенным двигателем стояла машина Малуфа. Кая был всего в пяти-шести метрах перед ним, и, если бы Малуф захотел, он мог бы задавить турка. Но это последнее, что ему было нужно.

Спустя недели поисков он наконец нашел полицейский вертолет. Сейчас нельзя привлекать к себе внимание, и Сами тоже должен был помнить об этом. Но увидев несущегося через дорогу приятеля, Малуф понял, что его действиями сейчас руководит отнюдь не здравый рассудок.

* * *

Хассан Кая вбежал в метро, на станцию «Королевский сад», Сами – за ним. Было видно, что подгоняемый страхом турок начинает уставать. Сами был все ближе.

В метро к билетным кассам спускались эскалаторы, Кая же побежал по обычной лестнице справа и попытался перепрыгнуть через высокие заслонки турникета, но одна нога застряла, и он упал на пол – с другой стороны турникета. Поднявшись, турок направился к эскалаторам, ведущим к поездам, но было очевидно, что его силы на исходе.

Это только прибавило Сами энергии. На конечной станции в середине дня было совершенно безлюдно, так что Сами приложил транспортную карту к валидатору и продолжил погоню.

Черт!

К этому времени Кая уже добежал до эскалаторов, а что Сами действительно умел, так это бегать по лестницам. «Королевский сад» – самая глубокая станция столичного метро, почти тридцать метров под землю, – и эскалаторы здесь бесконечно длинные и крутые. Сами почувствовал прилив уверенности: теперь этому обманщику точно не поздоровится. Он несся так, как будто был быком, а Кая – красной тряпкой. В скорости расстояние между ними сократилось еще больше. К удивлению Сами, турок не стал спускаться по первому же эскалатору, а побежал к самому дальнему. Он был так близко, что Сами мог дотянуться до него рукой.

Кая неуклюже забрался на балюстраду крайнего эскалатора. Вдоль всего свода на красной решетке были прикреплены рекламные щиты, и Кая в отчаянии сорвал один из них – плакат с рекламой какой-то газировки. Сами не понял действий турка, но это было не важно. Он уже почти схватил его, когда Кая подложил стальной щит под живот и, оттолкнувшись, стал скользить на нем вниз по разделительной полосе, как на ледянке. Выступающие с одинаковыми промежутками планки не тормозили его, турок быстро набирал скорость.

– Что за…?

Сами помчался по эскалатору, не сводя глаз с турка. Кая летел вниз со скоростью запущенной катапульты – уже без единого шанса остановиться.

– Черт, черт! – кричал Сами, не зная, что хочет этим сказать.

Ноги, как иглы швейной машины, несли его вниз по крутым ступеням эскалатора.

– Черт!

А Кая уже пропал из вида. Неужели ему удалось уйти?

* * *

Но когда минутой позже Сами выбежал на пустую платформу, Хассан Кая лежал в кровавой луже на бетонном полу в паре метров от эскалатора, под копией античной каменной статуи. Стального щита не было видно – похоже, побег турка завершился знатным полетом.

Сами остановился и осмотрелся: вокруг ни души. Присев на корточки у тела турка, он осторожно перевернул его.

– У меня их нет, – прошептал Кая.

Все лицо было залито кровью, глаза закрыты. При следующих словах изо рта потекла струйка крови:

– Ты потерял пять, а я – десять лимонов. Тот капитан купил свои чертовы камеры и пропал, будь он проклят.

Голос турка становился все слабее. Чтобы расслышать последние слова, Сами пришлось наклониться к нему вплотную:

– Я не смог… думал, ты убьешь меня…мне жаль…

Кая потерял сознание. С эскалатора Сами увидел, как грудь турка поднимается и опускается: он выживет. На улице ждал Малуф.

– Тебе обязательно было это делать? – спросил он, когда Сами запрыгнул в машину. – Именно сегодня?

30

– Волнуешься? – дразнился Зоран Петрович.

Мишель Малуф как обычно улыбался до ушей, но Петрович заметил в глазах друга огонек неуверенности.

– Конечно, конечно, – Малуф быстро провел рукой по бороде. – Нет… ничего страшного. Мы должны это сделать. А твой пилот…

– Цивич.

– Цивич. Как он?

Петрович улыбнулся.

Они стояли у посадочной площадки у ангара вертолетного клуба в Руслагене. Малуф, все еще возмущенный импульсивностью Сами, не стал рассказывать Петровичу о погоне за Хассаном Кая – пусть это останется между ними.

Был чудесный воскресный день. Вода озера Лиммарен покрылась сверкающей рябью от легкого ветерка, на небе ни облачка, только далеко в море виднелась белая вата. Хотя в прошлый раз они были здесь с Манне Лагерстрёмом ночью и с тех пор прошло целое лето, это место так же поражало красотой и спокойствием. Конечно, если стоять спиной к промзоне.

– Мы можем слетать к моим приятелям на остров Блидё, – предложил Петрович. – Один мой знакомый держит там норковую ферму. Он вроде еще и хорьков начал разводить. Зарабатывает сорок штук за одного зверька. Я помогал ему завезти туда первую пару норок лет сто назад. Мы тогда спрятали их в резиновых шлангах, которые потом использовали на той стройке в Накке, помнишь? Они такие гибкие, эти норки, извиваются, как черви. И хорьки, наверное, тоже.

Малуф кивнул, и Петрович начал в подробностях рассказывать, что случилось, когда на границе Советского Союза и Финляндии, один зверек запищал в грузовике со стройматериалами. Малуф слушал вполуха, в нужных местах делая улыбку пошире.

* * *

Перед ними разворачивалась активность. Первые недели августа выдались ветреными, и, когда метеорологи наконец пообещали пару солнечных деньков, владельцы припаркованных в ангаре вертолетов восприняли это как сигнал к тому, что пора снова полетать после долгого перерыва.

Петрович и Малуф отошли на пару метров, чтобы не путаться под ногами, и наблюдали за тем, как небольшой трактор-тягач буксировал из ангара огромные машины, напоминающие грозных шмелей с усиками.

– Игрушки для тех, у кого уже все есть, – сказал Петрович.

– Точно, точно, – согласился Малуф.

– Я бы лучше «Бентли» купил.

– Да, – кивнул Малуф, которому машины были до лампочки.

Мишель Малуф, прежде никогда не летавший на вертолете, решил, что перед тем, как они пойдут на дело, он должен хотя бы раз подняться в воздух. Сколько места в кабине вертолета? Сколько народу там поместится? Лететь ночью не представляет трудности, но так как придется отключить приборы, чтобы их не засекли радары, ему хотелось знать, как работает в воздухе спутниковая система навигации.

Важность сегодняшней поездки осознавал не только Малуф. Филип Цивич – сербский военный пилот, которому Петрович уже заплатил, – все лето настаивал на том, чтобы полетать на вертолете, которым придется управлять в сложных условиях. В этом не было ничего странного: Цивич объяснил, что у каждой машины свои особенности, и Малуф с Петровичем отдали должное тому, что они приняли за ответственность и тщательность пилота.

Петрович связался с Манне, и тот пообещал, что они смогут взять белый вертолет на пару часов, ничем не рискуя. Манне внесет в журнал учета имя владельца вертолета, а если кто-нибудь спросит(что вряд ли случится), скажет, что ошибся. К сожалению, у него уже есть такой опыт.

Кроме того, Малуфу просто очень хотелось встретиться с Цивичем, посмотреть ему в глаза, ведь от мастерства пилота в этом деле зависит очень многое.

– Он же летал со скоростью сто пятьдесят километров в час под мостами в Хорватии. Под мостами, слышишь? Ну так, посадить вертолет на крыше в Вестберге он точно сможет, – уверенно сказал Петрович.

– Конечно, конечно, – ответил Малуф. – Но ведь…никогда не знаешь?

Он посмотрел на часы:

– Уже двадцать минут третьего.

Ливанец коротко рассмеялся, как будто прося прощения за ворчание, но нервно почесал бороду.

– Странно, – согласился Петрович, – на встречу в Черногории он пришел вовремя.

– Ладно, подождем.

– Я позвоню и спрошу.

В телефоне Петровича номер Цивича был записан под буквой «П» – «Пилот». Телефон оказался выключен. Зоран не только купил Цивичу билеты на самолет в Швецию, но и забронировал комнату в отеле «Август Стриндберг» на улице Тегнергатан, где он знал ночного портье и в обмен на некоторые услуги мог, когда нужно, бесплатно получить номер. Петрович решил позвонить в отель.

– Как зовут гостя? – спросила девушка на ресепшн.

– Филип Цивич. Он заехал вчера поздно вечером.

В трубке наступила тишина, а потом девушка сказала:

– Простите, но этот гость не заезжал к нам.

– Что?

Петрович инстинктивно отвернулся от Малуфа, чтобы не показать свою реакцию.

– Я вижу, что на его фамилию зарезервирована комната, – объяснила девушка, – но Цивич, к сожалению, не приехал. Больше мне ничего не известно.

* * *

В тот день Мишелю Малуфу так и не удалось полетать на вертолете, они с Петровичем вернулись в Стокгольм. В машине Зоран придумал не меньше дюжины логичных объяснений тому, что произошло: Филип Цивич мог заболеть, отравиться едой в самолете так сильно, что даже не смог позвонить и отменить встречу. А может быть, что-то случилось на пути в аэропорт Дубровника, откуда он должен был лететь, потому что из Хорватии проще найти прямые рейсы в Стокгольм. Его могли избить и отобрать телефон, паспорт и деньги. Вдруг он в эту минуту лежит где-нибудь в расщелине на хорватском побережье без какой-либо возможности позвонить?

– Конечно, конечно, – соглашался Малуф, – С ним что угодно могло случиться.

– Я вернусь домой и проверю, это дело пяти минут, – заверил Петрович, – пяти минут.

– Точно, точно.

Малуф подвез друга до улицы Уппландсгатан. Петрович степенно перешел дорогу, пытаясь всем своим видом показать, что ситуация у него под контролем, но как только за ним захлопнулась дверь подъезда, он бегом пустился по лестнице, влетел в квартиру, нашел свой черногорский телефон и набрал дяде в Подгорицу.

Дядя обязан найти Филипа Цивича, ведь именно он дал контакты пилота. Дядя по телефону пообещал выяснить, что случилось. Когда Петрович попытался объяснить, что ответ нужен ему срочно, дядя весело рассмеялся: он собирается на футбольный матч, а потом хочет выпить пива – сегодня, вообще-то, воскресенье.

У Петровича не было сил спорить – проще попросить о помощи еще пару знакомых. К вечеру поисками Филипа Цивича занимались пять человек.

* * *

Но Цивич не клюнул ни на один из крючков. Беспокойство Петровича нарастало: к такому повороту событий он был не готов.

Югослав заснул на рассвете и проснулся от звонков черногорского телефона только к вечеру следующего дня. Он ответил, не вставая с кровати и не открывая глаза.

– Да?

– Он исчез.

На другом конце провода был дядя. Петрович сел в постели, сон как рукой сняло.

– Ты меня слышишь?

– Да.

– Филип исчез, а с ним и его семья – жена и сын.

Стало жарко. Петрович смотрел в одну точку перед собой, в висках пульсировала кровь.

– В смысле, исчез?

– В квартире пусто. Никто не знает, как они уехали и где они сейчас. Их не видели уже несколько недель.

Зоран Петрович швырнул телефон через комнату, и тот, попав в батарею под окном, разлетелся на тысячу частей. Крик югослава разбудил соседей сверху.

31

Когда Никлас Нурдгрен и Сами Фархан вылезли из машины Малуфа на улицу Мальмшильнадсгатан, на часах было пять утра. Хотя они находились в паре шагов от самого центра города-миллионника Стокгольма, было так тихо, что они слышали свое собственное дыхание.

Малуф еще не рассказал приятелям о пропавшем пилоте. Петрович сказал, что он, может быть, еще объявится, и Малуфу не хотелось беспокоить их зря.

Город, казалось, вымер. Сегодня выходной, и офисные здания на площади Сергеля будут пустовать, если, конечно, кому-нибудь из сотрудников не понадобится там что-нибудь. Швеция постепенно подстроилась под Европу, и август здесь превратился в медленный разгон перед осенью. Летом коренные стокгольмцы бегут из столицы: если у вас есть деньги на то, чтобы жить в центре города, значит, вы можете позволить себе домик в шхерах или отдых в Греции. И в этом году горожане оставили улицы, перекрытые из-за ремонта дорог, бесконечные пробки и хаос немецким путешественникам, американским пассажирам круизных лайнеров и семьям с детьми с юга Швеции. Через неделю все войдет в свою колею – дорожные работы закончатся, а замещающих на лето сотрудников отправят домой, но пока в городе царило летнее спокойствие.

Нурдгрен взял из багажника свой большой рюкзак, в котором были взрывчатка, аккумулятор и детонирующий шнур. Капсюли-детонаторы он, как обычно, положил в карман жилета.

Приятели вместе пошли к улице Якобсбергсгатан. Солнце уже взошло, но скрывалось за белой дымкой. В воздухе стоял запах хлорки и разлитого пива, между домами на площади Уксторгет летала заблудившаяся чайка, но площадь Стуреплан не подавала никаких признаков жизни. Мимо проехала уборочная машина с работающими щетками, но стоило ей скрыться за поворотом, снова наступила тишина.

Вдруг все трое одновременно заметили полицейский автомобиль, который медленно – со скоростью не больше десяти километров в час – ехал прямо к ним. У друзей, конечно, не было времени обсуждать план действий. Никлас Нурдгрен остановился и присел на корточки на тротуаре, сделав вид, что завязывает шнурки. Сами Фархан ускорил шаг и скрылся за поворотом на Якобсбергсгатан, а Мишель Малуф продолжил свой путь.

Теперь вместо подозрительной группы мужчин на тротуаре в пять утра полиция видела троих незнакомцев.

* * *

Причина, по которой Малуф, Нурдгрен и Сами этим августовским утром оказались на Мальмшильнадсгатан, крылась в тревоге Нурдгрена. По плану они должны проделать отверстие в крыше, чтобы попасть в зал пересчета, где работает Александра Свенссон. Со всем нужно управиться за десять минут, и Нурдгрен пообещал, что на то, чтобы взорвать крышу, уйдет не больше пары минут драгоценного времени.

Но на неделе он узнал от сестры Эзры Катинки, что крыша денежного хранилища в Вестберге состоит из трех слоев: внешнего бетонного слоя, балочного настила под ним и стального внутреннего покрытия. Взорвать стальной U-образный профиль еще можно, балочный слой – всего лишь дерево и изоляция, будет достаточно пилы и лома, а с бетоном дело обстоит сложнее… Нужно знать толщину внешнего слоя. Чтобы не опростоволоситься, когда они пойдут на дело, Нурдгрен начал искать дома, построенные подобным образом, и нашел этот почти достроенный дом на пересечении Якобсбергсгатан и Регерингсгатан. Крыша здесь была сконструирована точно так же, как в Вестберге. За лето строители успели возвести фундамент, несущие стены, а также полы и потолки на всех восьми этажах. Теперь Нурдгрену есть, на чем практиковаться, без риска, что кто-то пострадает. Поскольку дом был все еще на стадии строительства, грабителям пришлось встать спозаранку, чтобы успеть до строителей.

* * *

Когда полицейский автомобиль настиг Малуфа, ему оставался всего шаг до того, чтобы свернуть на пешеходную улицу Якобсбергсгатан. Нурдгрен все еще завязывал шнурки в десяти метрах от него. Он слышал, как проезжает машина, но сумел сдержаться и не поднять голову. Он никогда еще не завязывал шнурки так тщательно. Увидев краем глаза, как сине-белый автомобиль удаляется, он тем не менее принялся завязывать шнурки на втором ботинке и поднялся позже, когда Малуф уже исчез за поворотом.

Он воздержался от искушения посмотреть, остановилась ли полиция на перекрестке с улицей Мастера Самуэля, и догнал друзей.

* * *

– Так никаких нервов не хватит, – заявил Сами.

– Да уж, когда у тебя рюкзак набит взрывчаткой, есть из-за чего нервничать, – согласился Нурдгрен.

До улицы Регерингсгатан им никто больше не встретился, только вдалеке целовалась парочка: она оперлась спиной о стену дома и порывалась залезть ему на ногу. Где-то все еще шелестели щетки уборочной машины.

* * *

Ворота на территорию были заперты на замок и обвиты цепью. Нурдгрен достал кусачки – их оказалось достаточно, чтобы перекусить цепь. Они вошли на территорию, и Нурдгрен аккуратно закрыл ворота, повесив цепь так, чтобы проходящие мимо люди ничего не заметили.

– Поедем на лифте?

Сама мысль о том, что они окажутся запертыми в медленном, скрежещущем и грохочущем строительном лифте, заметные со всех сторон, с рюкзаком, набитым взрывчаткой, вызывала смех. Хотя минутой позже именно это они и сделали.

– Это безумство, – сказал Сами.

– Конечно, конечно, – согласился Малуф.

Нурдгрен не ответил. Через пару минут он попытается сделать дыру в бетонной крыше в самом центре Стокгольма. Он не хотел признаваться в этом, но вся эта затея начала казаться ему сомнительной. А что поделаешь? Все же это лучше, чем, если в нужный момент ничего не получится.

Казалось, поездка на лифте продолжалась целую вечность, и когда они наконец выбрались на крышу, вид с нее был не таким, как они предполагали. В машине по пути к зданию они представляли себе, что увидят прекрасную панораму города, но прилегающие дома закрывали весь вид. Легкая дымка на небе говорила о том, что день будет теплым.

Нурдгрен осмотрелся, указал на большую гору лесоматериалов, лежащих неподалеку, сказал, что они спрячутся там и начал готовить заряд. Верный себе, для первого раза он подготовил маленькую бомбу.

Сами прочитал его мысли:

– Сейчас так сделать не получится. Понимаешь, о чем я? Мы стоим на крыше в центре города. Повсюду полиция, понимаешь? Мы же не в лесу, чтобы пробовать сто раз.

– Ну да… – засомневался Нурдгрен. Он никогда не пренебрегал осторожностью.

– Точно, точно, – кивнул Малуф, – Только один раз, не больше. Один заряд, чтобы… посмотреть, получится ли. А потом уматываем.

– Ладно, – пробормотал Нурдгрен и снова полез в рюкзак.

Они, конечно, правы. На крыше хранилища точность и аккуратность не будут играть никакой роли. Все, что от него требуется, – сделать отверстие достаточно большим, чтобы попасть на балочный слой. Сейчас нужно проверить, возможно ли взорвать бетон.

* * *

Никлас Нурдгрен достал из рюкзака маленький желтый пластиковый конус, похожий на те, которые футбольные команды используют для отработки перемещений в стороны. Форма конуса идеально подходит в тех случаях, когда нужно направить волну взрыва прямо вниз.

Нурдгрен заполнил конус красным взрывчатым веществом со скоростью распространения 7 800 метров в секунду. Ему хотелось, чтобы получился мощный взрыв, способный пробить бетон. «Семтекс» тоже справился бы, но военная взрывчатка дороже и ее сложнее достать.

Нурдгрен прижал коннектор к одному краю.

– Ладно, одна попытка. Ни больше, ни меньше.

Он зажал клеммы детонирующего шнура на проводах капсюля, и они спрятались за горой лесоматериалов.

– Сейчас так рванет, мало не покажется, – деловито сказал Нурдгрен.

Малуф и Сами опустились на колени и прижали уши руками, а Нурдгрен приложил металлические пластины детонирующего шнура к полюсам аккумулятора для мотоцикла.

Раздался оглушительный взрыв. А потом еще хуже: сотряслось все здание. Нурдгрен встал, и будто земля ушла у него из-под ног – такого он не ожидал: гора строительных материалов развалилась, а последовавший за этим грохот оказался сильнее звука от взрыва. Малуф упал на бок.

– Черт! – крикнул Сами.

Этаж, на котором они стояли, обвалился, оставив облако каменной пыли. Тут же сработали сигнализации.

– Сами! – крикнул Малуф.

Глаза застилала пыль.

– Я здесь. Где Никке?

– Здесь!

Они слышали друг друга, но облако пыли немного рассеялось только через пару секунд.

– Бежим!

Нурдгрен побежал к лифту, который каким-то образом остался невредимым. Сами и Малуф последовали за ним. Пыль улеглась, и они наконец увидели масштаб разрушения. Вдалеке раздавались сирены спецтранспорта.

Друзья вбежали в лифт, и Нурдгрен нажал кнопку. Вздрогнув, лифт медленно повез их вниз. На улице уже собралась толпа.

– Что произошло, черт возьми? – спросил Сами, отдуваясь и проветривая футболку.

На лбу у него выступили капли пота, глаза блестели.

– Строительный брак, – ответил Нурдгрен, – мы разрушили всю крышу.

– Черт!

Малуф засмеялся, а Сами скорчил рожу.

– Вы что, с ума сошли? Это не смешно! Сюда в любую секунду заявится полиция, – рассердился Нурдгрен.

Спуск на лифте показался им вечностью. С земли вой сигнализации был намного громче. Одновременно с пожарной машиной к зданию подъехал автобус с телевизионщиками. От взрыва сработала сигнализация на трех-четырех автомобилях. Со всех сторон стекались люди.

Трое виновников хаоса незаметно покинули теперь уже бывшее восьмиэтажным здание в тот самый момент, когда прибывшие пожарные ловко просочились через толпу зевак, собравшихся на тротуаре, чтобы узнать, что случилось.

– Сумасшествие какое-то, – пропыхтел Сами, когда они чуть ли не бежали по Якобсбергсгатан.

Никто из них не обернулся, услышав у места взрыва полицейскую сирену. Друзья молча дошли до машины. Только когда все сели и закрыли за собой дверь, Нурдгрен нарушил молчание:

– Черт, даже дырки не получилось. У нас не получится войти через крышу.

32

На улице Карлавеген, на пересечении с улицей Шеппаргатан, находится небольшой магазин сладостей, который с середины шестидесятых годов прошлого века снабжает всевозможными пралине и леденцами местных жителей и учеников крупнейшей школы в Эстермальме. На фасаде светится очищенный апельсин, а витрины немного вдаются в здание, освобождая место под козырьком крыши, где Каролин Турн могла оставаться совершенно незаметной несмотря на то, что в паре метров от нее улицу освещали фонари. Была половина третьего утра, над Стокгольмом висело по-августовски черное небо, а на улице не было ни души.

Магазинчик находится напротив того подъезда, за которым Турн и Берггрен установили слежку, поскольку до них дошли сведения, что там устроили бордель. Турн знала, что это дело стоит оставить, но она не привыкла сдаваться так легко. Обычно уголовная полиция не занимается борделями, но здесь речь шла о дипломатах – иностранных гражданах, совершающих преступления на территории Швеции. Сведения поступили из надежного источника. Кроме того, эту теорию поддержала полиция нравов.

Посередине Карлавеген проходит широкая пешеходная зона, где устроили дорожку для прогулок, разбили газон, посадили деревья и густые кусты. Вечерами здесь выгуливали собак, а утром по дорожке шли в школу дети.

Турн заняла позицию под козырьком магазинчика сладостей еще в полночь и пока не увидела никого, кто бы входил в подъезд напротив или покидал его.

Она не стала спрашивать Берггрена, не хочет ли он составить ей компанию. Он с головой ушел в дело об ограблении денежного хранилища и посоветовал бы ей передать заботы о борделе кому-то из полиции нравов. Этот предполагаемый бордель наверняка посещают не только иностранные дипломаты, но и их соотечественники, да и коллегам из полиции Стокгольма невредно будет немного поработать.

Турн улыбнулась про себя: она уже слишком хорошо изучила Берггрена. И в тот момент она увидела его.

* * *

По тротуару одиноко шел мужчина. Турн заметила его, уже когда он пересекал улицу Артиллеригатан. Он направлялся к площади Карлаплан. Внимание руководителя следственной группы привлекла странная походка мужчины: казалось, у него одна нога короче другой – он хромал, и при каждом шаге правое бедро немного перекручивалось.

Турн потребовалась лишь пара секунд, чтобы достать из богатого архива памяти нужную информацию. Она узнала этого хромающего мужчину.

По улице одного из самых сонных кварталов Стокгольма в половине третьего ночи прогуливался недавно вышедший на пенсию директор школы-интерната в лесах Вэрмланда – Ян Лёвенхейм.

И исходя из того, что Каролин Турн знала о директоре Лёвенхейме, он вполне мог направляться в тот бордель, который так долго не может вычислить полиция. Когда Турн была уже на полпути к подъезду, Лёвенхейм подошел к зданию, которое она держала под наблюдением, но не остановился у подъезда, а свернул за угол на улицу Гревгатан, перед круговым перекрестком на площади Карлаплан. Турн ускорила шаг, испытывая одновременно удивление и облегчение от того, что Лёвенхейм прошел мимо борделя.

Она повернула и влетела в директора, который уже держал руку на ручке двери в подъезд дома шестьдесят четыре на Гревгатан. Лёверхейм испуганно обернулся.

– Что… что такое?

Его потрясение было объяснимо: только что вокруг не было ни души, и вдруг кто-то чуть не свалил его с ног.

Турн замерла на месте: сердце колотилось, она запыхалась и понятия не имела, что нужно сказать. Через мгновение он ее узнал.

– Каролин? Это Каролин? Но… какая встреча!

Она постаралась взять себя в руки.

– Директор Лёвенхейм! Сколько лет, сколько зим!

Она автоматически пожала протянутую ей руку, как будто благодарила за аттестат на школьном выпускном. Рукопожатие у него некрепкое и влажное – это она хорошо помнила. Впрочем, девочки в школе обсуждали не рукопожатия, а легкие объятия, которые скоро становились слишком интимными, взгляды, которые задерживались отнюдь не на глазах. А скандал с заведующей одним из домов для воспитанников школы Лёвенхейму так и не удалось утрясти.

– А я только на прошлой неделе видел твоего папу, на ужине в поместье Нээс, вот совпадение! – сказал Лёвенхейм. – Похоже, у него дела идут в гору?

– Да, так и есть, – уклончиво ответила Каролин.

– Мы немного поговорили о твоем брате, но про тебя не вспоминали…

– Понятно. Ну что же, бывает.

Каролин фон Турн не использовала свою благородную приставку с тех пор, как поняла, что у нее отнимут усадьбу Грефвельста в Нэрке, где она выросла. И не только она, а еще ее отец, дед и прадед.

Ей было пятнадцать лет, и она только поступила в школу-интернат Лундсберг, когда одноклассники рассказали ей о планах отца – она не получит ни копейки, а усадьбу и землю, согласно законодательству семнадцатого века, унаследует ее младший брат. Хотя шведский парламент еще пятьдесят лет назад постановил отменить так называемый фидеикомисс – закон, по которому наследником отца автоматически становится старший сын, существовали исключения. Одним из них и стала усадьба Грефвельста.

Турн сначала не поверила одноклассникам. Она в тот же вечер позвонила маме, но так и не добилась от нее внятного ответа. Мама объяснила, что «все это» – не ее дело, папа уже все решил. А когда спустя две недели в школу приехал папа – не затем, чтобы повидать дочь, а потому что состоял в муниципальном управлении среднего образования, – вопросы Каролин только рассердили его. Он не хочет оправдываться и что-то доказывать, и не нужно призывать его к ответу – закон есть закон, так было и будет всегда, и дело тут не в справедливости. Мы рождаемся в определенных условиях, в определенном месте, и кто-то рождается мужчиной, а кто-то – женщиной, что тут поделаешь? Девочки не могут управлять хозяйством и наследовать землю.

Когда в субботу папа уехал, сердце Каролин обожгла обида, и к вечеру девочка едва могла дышать. Как будто тонкий красивый ковер, на котором она стояла все детство, вдруг вырвали у нее из-под ног, и она оказалась на земляном полу, воняющем старыми предрассудками и пропитанном невежеством.

К концу следующей недели первый шок улегся, сменившись глубоким чувством несправедливости, которое за три года в Лундсберге укоренилось и окрепло в ее душе настолько, что после окончания школы о возвращении в семью не могло быть и речи.

В последний раз она видела маму и брата на школьном выпускном. Прощаясь с ними, она даже не плакала – для этого она была слишком хорошо воспитана. А из тех, кого родители не научили держать себя в руках, привычку устраивать сцены быстро выбивали в школе. Но Каролин не стала давать себе торжественных клятв – если нужно, она снова встретится с мамой и папой, а если нет – то и так хорошо.

Каролин фон Турн стала Каролин Турн и отправилась на поиски другой жизни. Она стала полицейским.

– Да уж, – сказал директор Лёвенхейм, – надо же было столкнуться посреди ночи! Правда, мне пора идти.

– Вот как? А куда директор торопится?

Узнав свою бывшую ученицу, Лёвенхейм тут же отдернул руку от двери, как будто обжегшись.

– Ну, здесь живет золовка моей сестры. Иногда я ей немного помогаю… она позвонила… сильная боль в бедре… не так просто жить одной…

Он уже собрался идти, но повернулся к ней и добавил:

– Передавай привет родителям, Каролин.

Она посмотрела вслед хромающему директору – догонять его не было смысла – и перевела взгляд на дверь подъезда, в который он собирался войти. Этот вход ведет в то же здание, которое они держали под наблюдением с Карлавеген. Так вот почему она не видела посетителей борделя: послы и дипломаты, пользующиеся услугами этого заведения, предпочитают намного менее заметный вход за углом.

«Иногда разгадка лежит на поверхности», – подумала Турн. Она вернулась на Карлавеген и вызвала подкрепление: пусть коллеги возьмут мужчин с поличным.

У нее не было никаких сомнений в том, куда направлялся Лёвенхейм, и его внезапный отказ от своих планов лишь подтверждает ее правоту. У самой же Каролины Турн не было никакого желания продолжать это дело. Если этот адрес известен директору Яну Лёвенхейму, вполне возможно, что в одной из спален окажется кто-то из друзей ее отца. Это была бы крайне нежелательная встреча.

33

Когда во вторник двадцать пятого августа Малуф свернул на парковку торгового центра в Шерхольмене, она оказалась на редкость свободной. Он планировал пройтись по длинным галереям торгового центра, но увидев, как сегодня мало людей, передумал: Зоран Петрович на голову выше всех остальных, и, чтобы не привлекать внимание, нужна внушительная толпа. «Лучше прогуляться по лесу», – подумал Малуф, вставая между двумя серыми и грязными китайскими развалюхами.

На парковке пахло выхлопными газами и зеленью. Малуф сделал глубокий вдох, вздрогнув от внезапно подувшего ветра. На заднем сиденье нашелся шарф, провалявшийся там с весны. Ливанец еще не был готов к осени.

Более того, Малуф терпеть не мог встречный ветер, а он, похоже, задул в полную силу: Петровичу совершенно некстати пришлось искать нового пилота, Нурдгрену не удалось сделать дыру в бетонной крыше, и теперь нужно придумать новый способ пробраться внутрь, если это вообще возможно. Все в одночасье обернулось против них.

Малуф увидел, как с северного въезда на парковку свернул синий BMW Петровича, а за ним по пятам – «Сааб». Малуф не обратил на это никакого внимания – мало ли кому еще понадобилось в торговый центр.

Припарковавшись, высокий югослав в своем коротком светлом летнем плаще пошел через парковку, энергично помахивая Малуфу рукой.

Ливанец махнул в сторону леса, и Петрович изменил направление. Малуф последовал за ним. Серебристый «Сааб» продолжал ползти на почтительном расстоянии в том же направлении, куда двигались Малуф и Петрович.

* * *

По извилистой тропинке, взбираясь на холмы и огибая пастбища, они вошли в чащу леса. Земля успела подсохнуть, на гравии уже не было оставленных летними дождями глубоких борозд, так что Малуф не рисковал испачкать новые кеды. Они говорили о пилотах.

– Кажется, есть у меня на примете один парень, – сказал всегда оптимистичный Петрович. – Когда я в последний раз был в Каннах, я встретил там американца, который… тогда он крутился в сфере импорта и транспорта – продавал американские химикаты, от которых картофелины становятся больше. Или у них становится меньше глазков? Не важно, он долго… занимался транспортом. Он некоторое время работал в Вест-Индии, и там у него был пилот, он перевозил что-то между островами. Этот парень, Клюгер, уже пару лет живет в Швеции.

Тропинка повела их через пастбище. Они прошли заброшенную ферму, где Малуф, сколько себя помнит, никогда не замечал признаков жизни, и уже наполовину пересекли луг, чтобы скрыться в следующем участке леса, когда что-то заставило их оглянуться. У покосившегося забора, почти незаметно для глаз, стоял серебристый «Сааб». В этот раз Малуф запомнил машину, но решил сначала снова оказаться в окружении деревьев.

– Кто-то решил составить нам компанию.

– Что?

– Что слышал. Я тебе покажу.

Они сделали пару шагов назад, и, следуя направлению руки приятеля, между редеющими стволами деревьев Петрович увидел серебристый автомобиль.

– Она свернула на парковку на тобой.

– За мной? – не понял Петрович. – Ты уверен?

Малуф улыбнулся и пожал плечами.

– Конечно, конечно. Нет.

– Нет?

– Давай проверим.

И вместо того, чтобы углубиться в лес, Малуф направился по траве к узкой заасфальтированной проселочной дороге, проходящей мимо заброшенной фермы. Сейчас серебристый «Сааб» станет приближаться. Петрович не отставал. Пройдя немного, Малуф достал мобильный телефон: отражение на экране хорошо показывало, как водитель серебристой машины завел двигатель и медленно поехал в их сторону.

– Черт! – выругался Петрович.

Они чуть ли не бегом вернулись к парковке торгового центра. Малуф хотел нырнуть в метро, но у раздраженного югослава оказались другие планы.

– Черт, это так непрофессионально. Мы сейчас покажем этому придурку, что он не имеет права за нами следить. Мы ничего не сделали, черт возьми.

– Да, но…

– Сегодня. Сегодня мы ничего не сделали.

Пока серебристая машина продолжала ползти по проселочной дороге, Петрович сел за руль BMW и, потянувшись через пассажирское сиденье, открыл дверь для Малуфа.

– Давай быстрее!

Малуф нерешительно сел в машину. В зеркало заднего вида им было хорошо видно, как серебристый «Сааб» остановился у въезда на парковку.

Дальше события разворачивались стремительно: Петрович сдал назад так резко, что шины завизжали, включил первую передачу и с жутким ревом рванул к выезду. Чтобы выразить свои намерения еще понятнее, он отчаянно сигналил.

– Что ты делаешь? – закричал потрясенный Малуф.

Петрович не ответил, а только прибавил газу. Водитель «Сааба» понял, что, если ничего не предпринять, он окажется не на той стороне от выезда, и, увеличив скорость, проскочил именно в тот момент, когда Петрович – на двух колесах – повернул.

– Что ты творишь?! – снова закричал Малуф. Из-за крутого поворота он сильно ударился о дверь, но оправился и пристегнулся.

– Мы его проучим! Хочу спросить, почему этот кретин едет за нами! – заорал вспыливший Петрович, пытаясь перекричать рев двигателя, который делал уже почти четыре с половиной тысячи оборотов.

– Точно, точно, – пробормотал Малуф, – мы его проучим.

Машина ревела. «Сааб» летел в ста метрах перед ними и держал курс на юг.

– Мы его подрежем!

Малуф не ответил: ничего хуже не придумаешь. Стрелка спидометра была уже на отметке сто шестьдесят, но «Сааб» не собирался сдаваться.

– Почему он не останавливается? – ругался Петрович.

«Сааб» ехал к Сёдертелье, Петрович гнался за ним. Они шли почти ноздря в ноздрю, но временами движение становилось плотнее, и главным для высокого югослава было выжить.

– Мы охотимся на мента, – заметил Малуф.

– Так и должно быть, – рассмеялся Петрович.

– Конечно, конечно, – согласился Малуф. – Но, если это мент, почему бы ему просто не остановить нас и оштрафовать за быструю езду?

Разогнавшись до двухсот километров в час, обе машины проехали съезд на Фиттью и Бутчурку и приблизились к Сёдертелье.

– Давай плюнем на это дело, – увещевал друга Малуф.

Внешне он, как обычно, сохранял спокойствие, но внутри росла паника: это точно не приведет ни к чему хорошему. Петрович же и не собирался отступать.

Вдруг они заметили, что шоссе перекрыто. Сначала им показалось, что там всего одна полицейская машина с синей мигалкой, но чем ближе они подъезжали, тем понятнее становилось, что все серьезнее. Малуф насчитал на дороге пять полицейских автомобилей.

– Черт, – пробормотал он, зарываясь в кресло, как будто хотел раствориться в нем. Серебристый «Сааб» перед ними ускорился. Машины на дороге разъехались, пропуская «Сааб», и кольцо снова сомкнулось.

Петрович сбавил скорость, медленно подкатил вперед, остановился в паре метров от заграждений и опустил окно. Через пару секунд их поприветствовала девушка в форме – так непринужденно, как будто хочет помочь заблудившимся туристам найти дорогу. Малуф приготовился к самому худшему, но в этот раз все обошлось.

– Вы немного превысили скорость, не так ли? – любезно обратилась к ним девушка.

Малуф не мог поверить своим ушам: почему она такая любезная?

– Мы хотим заявить в полицию на вон ту машину, – Петрович показал на удаляющийся «Сааб». – Он нас оскорбил.

– Каким образом он вас оскорбил?

– Он гонится за нами.

– Правда? – спросила девушка после короткой паузы, дав Петровичу пару секунд на раздумья.

– Не сейчас, – ответил югослав, поняв предназначение паузы. – Конечно, сейчас мы гнались за ним. Но мы только хотели попросить его перестать гнаться за нами.

– Предлагаю поставить здесь точку, – сказала девушка. – Похоже, вы решили поиграть в догонялки. Ну что, забудем про это?

Малуф не отрывал глаз от окна: ситуация принимает все более неожиданный оборот. Почему у них не спросили права и удостоверение личности – они же неслись со скоростью двести километров в час?! Но девушка только показала Петровичу место разворота, и они поехали обратно в Стокгольм.

Сентябрь

34

– Ну что, вижу, дела идут в гору? – спросил у братьев Али Фархан.

– Похоже на то, – согласился Адиль Фархан.

Сами Фархан только пожал плечами. Что тут скажешь?

Они ужинали в ресторане дяди в Лильехольмене. В том, что они братья, ошибиться было невозможно: грубое лицо старшего Али уже испещрили морщины, но глаза и нос оставались в точности такими же, как у Сами. У младшего Адиля были раскосые глаза и все еще густая шевелюра, а еще он, в отличие от вспыльчивых братьев, просто излучал спокойствие.

– Но ведь так всегда и бывает, – стал защищаться Сами, – то вверх, то вниз. Не так, что ли?

– Да, но гора горе рознь, – объяснил Али.

Сидеть в ресторане в качестве гостя – не то, что толкаться на тесной кухне, где пашешь как лошадь, а потом чувствуешь удовлетворение от проделанной работы. Оборудование было не новым, но вполне приличным, продукты – не эксклюзивными, но тщательно отобранными. Дядя братьев Фархан мечтал добиться успеха и делал для этого все. Было очень печально наблюдать результаты столь тяжелого труда, смотря на загнанных официантов в видавшем виды темном ресторане, смахивающем на обычную пивнушку.

Очевидно, гостем ресторана быть приятнее, чем готовить закуски, но только не для Сами. Они сидели за столом у окна, выходящего на улицу, и только что съели отлично прожаренный антрекот с хрустящей картошкой фри. Сами рассказал братьям о ситуации – конечно, не во всех подробностях, только общую картину. Они высказали свое мнение и, несомненно, были правы: нужно что-то менять.

– Мы сейчас работаем над одним делом, – сказал Али, – Может, присоединишься к нам?

– Вот-вот, как раньше! Было бы здорово! – поддакивал Адиль.

Сами заерзал на стуле:

– Сначала мне нужно отдать долги. Понимаете, о чем я? Вот получите свои проценты, тогда и поговорим о будущем.

– Расслабься, братишка! – улыбнулся Али.

– Забей на это – отдашь потом. И без всяких процентов, – подтвердил Адиль.

Сами понимал, что братья его жалеют и пытаются отвлечь от мыслей о том, что он потерял их деньги, но ему не помогало ни то, что турка Хассана Кая тоже надули, ни великодушие братьев. На нем висит долг, и он должен его отдать – со всеми процентами.

– Нет, так не получится. Я пообещал, понимаете?

Братья понимали, но не хотели слушать ни о каких обещаниях и, сменив тему, заговорили о футболе. Сами, не болевший ни за «Челси», ни за «Арсенал», снова погрузился в мысли.

Они заказали кофе и тирамису. Роли в семье распределил старший брат Али – так раздают игральные карты. Младшие братья всегда равнялись на него, они его одновременно боялись и боготворили.

Но когда колода была роздана, и все, получив свои карты, начали играть отведенные им роли, Сами так и не нашел свое место между заботливым старшим и резвым младшим братом. Бывали дни, мгновения, когда ему казалось, что его образ прояснился, но картинка тут же теряла резкость и размывалась. Сами достался джокер.

– Похоже, для «Юнайтед» все кончено, – сказал Али, как будто отвечая на чей-то вопрос. – Все когда-нибудь заканчивается, и дни «Манчестер Юнайтед» сочтены. Все. Точка. Теперь лидером будет «Арсенал».

– «Арсенал?» – воскликнул Адиль с нарочитым изумлением. – Как у тебя только язык повернулся такое сказать? «Арсенал»? Неужели я пропустил, что Дрогба сменил клуб?

Они расхохотались над шуткой. Сами тоже засмеялся, сам не зная, почему. Он, сколько себя помнил, был совершенно равнодушен к футболу – он, средний брат, который всегда за кормой. В подростковом возрасте он находил утешение в том, чтобы, туго обвязав руки и натянув боксерские перчатки, до крови разбивать кулаки о мешки с песком и мячи. Еще он тренировал обманные приемы, чтобы увернуться от тени отца, которого почти не помнил и который не оставил ничего, кроме загадки о причинах своего исчезновения. И только когда он, мокрый от пота, с разбитой бровью и сломанным ребром, возвращался после боя в раздевалку, к нему на час-другой приходил долгожданный покой.

Поток мыслей не прекращался. Хотя никто – ни братья, ни друзья, вложившиеся в дело, – не торопили Сами с возвращением долга, он поклялся перед всем подпольным миром Стокгольма, что вернет деньги до осени. Все слышали, как он это сказал. А на дворе уже сентябрь.

– Послушай, Сами, – начал Али, отправляя в рот очередную ложку с десертом, – мне правда кажется, что с нами тебе будет лучше. Забудь об этом деле, оно все равно вряд ли выгорит.

– Мы зашли уже слишком далеко, чтобы бросить, – начал сопротивляться Сами.

– Порой нужно пройти какой-то отрезок пути, чтобы увидеть правду, – мудро сказал Али и метнул взгляд на Адиля, который согласно кивнул.

* * *

Около одиннадцати Сами расстался с братьями и поехал домой. В последние недели он все время где-то пропадал, и Карин не забывала лишний раз напомнить ему о его обязанностях. Впрочем, случались и такие вечера, как этот.

Когда он вошел, Карин с малышами сидела на диване в гостиной. Увидев мужа, она улыбнулась.

– Что такое? – нахмурился Сами.

– Я посмотрела чудесную романтическую комедию и вспомнила, почему разрешила тебе уговорить меня тогда.

– Уговорить? И как же я тебя уговорил?

– Ведь я могла бы отказаться снять одежду, по крайней мере нижнее белье, но я этого не сделала. Ты меня уговорил.

– У меня ораторский талант, – улыбнулся Сами.

– Может быть. А еще ты влил в меня приличное количество водки.

– Одно другого не исключает.

Он бросил куртку на кресло и сел рядом с ней, хотя и был настороже: ему казалось, что жена почуяла неладное. Вчера и позавчера она повторила свою мантру: их отношения держатся на том, что он не делает глупостей. Карин переживала не из-за других женщин – насчет этого она была спокойна, зная, что Сами любит ее со старших классов и она для него незаменима.

– К чему эти слова? – спросил он тогда. – Я ничего такого не делал.

– Просто напоминаю.

Чертова женская интуиция! Сами обнял и притянул к себе жену.

– А мне кажется, ты сняла лифчик еще до того, как я успел это предложить, – сказал он, приблизившись к ее лицу настолько, что чувствовал запах ее помады.

Карин улыбнулась и высвободилась из его объятий.

– Во все другие вечера да, но не в первый раз, – улыбнулась Карин, высвобождаясь из объятий, чтобы снять кофту.

35

Утром в среду девятого сентября комиссар уголовной полиции Каролин Турн вышла из здания компании «Панаксия» в Бромме. До крупнейшего ограбления в криминальной истории Швеции оставалось шесть дней. Турн провела в большом светлом конференц-зале на третьем этаже «Панаксии» больше часа, проигрывая возможные сценарии с руководством предприятия и не скрывая серьезность положения. Аэропорт Броммы находится совсем неподалеку, и над зданием то и дело пролетали самолеты.

Перед Турн стояла сложная задача: нужно было подготовить сотрудников компании к тому, что ожидается, но при этом не рассказать слишком много. Если произойдет утечка информации, грабители изменят планы. В то же время, если она что-то утаит, и кто-то из сотрудников пострадает, это будет ее вина.

«Панаксия» как раз готовилась к переезду – некоторые отделы теперь будут находиться в другом месте.

Переезд был запланирован на шестнадцатое сентября, то есть ровно через неделю. До этого дня предприятие будет уязвимее обычного, так что «хорошо, что полиция проявила надлежащий интерес», как выразился начальник отдела безопасности «Панаксии». Турн, тогда еще ничего не знавшая о переезде, согласилась.

Они во всех подробностях обсудили работу компании и расположение отделов в здании, и к концу встречи Турн показалось, что она получила ответ на свой вопрос. Она поднялась на свои длинные ноги и пожала руки всем присутствующим. Теперь она знает, где произойдет ограбление.

* * *

Когда комиссар села в припаркованный у самого входа «Вольво» и пристегнулась, ей в голову пришла мысль, что «Панаксия» – деревенский родственник огромного конгломерата G4S. Конечно, сотрудники делают все возможное, но этого все равно недостаточно. Что-то здесь идет не так, как нужно, только Турн не могла сказать, что именно. Может, и грабители сделали такой же вывод? Она завела машину и вырулила на дорогу, направляясь к себе на работу.

Сумму, которую озвучил сербской полиции их информатор – больше десяти миллионов евро, можно найти в Стокгольме только в трех местах. Это Центральный банк, «Панаксия» в Бромме и G4S в Вестберге.

Вряд ли кому-то придет в голову проникнуть в Центральный банк – в Стокгольме мало зданий, в системе безопасности которых Каролин Турн была уверена настолько же сильно. К тому же, на крышу банка невозможно посадить вертолет.

Из оставшихся вариантов описанию доносчика соответствовало только одно здание: деньгохранилище «Панаксия» в Бромме как раз размещалось в четырехэтажном здании с плоской крышей.

Сегодня Турн узнала, что переезд части компании был запланирован уже давно, и изначально предполагалось, что он начнется четырнадцатого сентября. Ограбление же должно произойти пятнадцатого: решение грабителей логично, учитывая, что в это время предприятие особенно уязвимо.

«Кто бы ни планировал это ограбление, у них есть контакты в «Панаксии». Такой выбор дня не может быть случайным совпадением», – размышляла Турн. Стоит ли запросить списки сотрудников уже сейчас, или это только нагонит панику?

* * *

По пути к своему отделу в полицейском управлении на Кунгсхольмене Турн заглянула к коллегам, занимавшимся прослушкой Зорана Петровича.

Они спрятали микрофоны в ресторанах Петровича на Уппландсгатан, в его спальне и гостиной, и даже в подголовнике его машины. На расследование этого дела были затрачены огромные ресурсы – отчасти потому, что в этом был лично задействован министр иностранных дел.

Ну, и конечно же начальству хотелось успешно раскрыть это дело в сотрудничестве с сербской полицией, чтобы иметь повод для оправдания возросших затрат при обсуждении бюджета на следующий год. Ответственной за этот успех была назначена руководитель следственной группы Каролин Турн.

Турн просунула голову в комнату, до отказа забитую всевозможными экранами и кнопками.

– Ничего?

Два техника с наушниками на голове посмотрели на нее так, как будто только что проснулись. Глаза у них покраснели, а одежда выглядела так, как будто они не меняли ее уже несколько недель. От пустых белых контейнеров на столе доносился запах китайской еды.

– Шутишь? – спросил один из техников.

– Ты в своем репертуаре, Каролин, – добавил второй.

– Я и не думала шутить, – улыбнулась комиссар.

Техники вздохнули.

Прослушивать Зорана Петровича – все равно, что направить микрофон на футбольный стадион во время дерби и пытаться расслышать чей-то шепот. В уши растерянных полицейских лились массы слов, один жесткий диск за другим заполнялся разговорами о больших деньгах и хвастливыми рассказами о завоевании неправдоподобно красивых женщин.

Хотя Петрович не был обнаружен ни в одной базе данных, полицейские отметили, что говорит он, как опытный преступник – не называя имен и не упоминая конкретное время и место.

Полицейским удалось выяснить, что Петрович работает в строительной индустрии. Впрочем, у него, похоже, есть связь и с клининговым, и с ресторанным бизнесом, и с индустрией импорта и экспорта, а также он заведует несколькими салонами красоты. Однако чем именно он занимается, какими из этих объектов владеет, чему посвящает свое время, оставалось загадкой. Возможно, Петрович – своего рода финансист, а, может быть, консультант. Или же все сделки совершаются через подставных лиц, хотя ответственность за все это лежит на одном человеке. Вероятнее всего, правда лежит где-то посередине, но, поскольку Петрович говорил по телефону неопределенно и осторожно и никогда не называл имен или точную сумму, полицейским оставалось только теряться в догадках.

Иногда он проводил по двадцать встреч в день, в разных концах Стокгольма. Он отправлял десятки сообщений и делал по пятьдесят звонков, причем добрая половина разговоров велась на черногорском, очень похожем на сербский. Полицейские переводчики были не всегда доступны, что давало надежду на то, что удастся выудить немного больше сведений из разговоров на черногорском, но, судя по переведенным до сих пор диалогам, там дело обстояло так же, как со шведским.

Ничего. Единственное, что они услышали из уст Петровича относительно планируемого ограбления, это то, что у него есть какие-то планы на пятнадцатое сентября. Впрочем, об этом с самого начала говорили сербы.

* * *

Каролин Турн пошла дальше по лестницам и коридорам полицейского управления. Проходя мимо кабинета Матса Берггрена, она остановилась: коллега окликнул ее. Несмотря на то, что был самый разгар дня, солнце висело так низко, что Берггрен видел в дверном проеме лишь ее силуэт.

– Как дела?

– Это «Панаксия».

Когда она узнала о предстоящем переезде компании, сомнений не осталось. Желая опереться о дверную коробку, Турн подняла левую руку так, что рукав блузки съехал вниз. При другом свете он бы никогда не обратил на это внимание, но сейчас на запястье светился белый рубец. Берггрен сразу понял, что это такое.

Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то о хранилище в Бромме, но замер на полуслове. Увидев такой шрам на руке кого-нибудь другого, он не воспринял бы это наблюдение так тяжело.

– О чем думаешь, Матс? – спросила Турн, заметив изменившееся выражение лица коллеги.

– Нет, нет… ничего, – пробормотал он.

Пожав плечами, она пошла в свой кабинет.

36

Из-за волнения Зоран Петрович не мог спокойно сидеть на месте и внимательно слушать. Разговаривая с овощеводом из Польши, который пытался укрепиться в Орсте и просил о помощи с контактами и деньгами, он то и дело бросал взгляд на часы: через час назначена встреча с предполагаемым пилотом вертолета. Пока поляк распинался о своей «биодинамической» моркови и свекле, Петрович, который после пары попыток в этом бизнесе неплохо разбирался в овощах, уже знал, что ресурсы, затраченные овощеводом на качество, никогда не окупятся: конкуренция слишком высока. Но Петрович не выносил встречи, которые заканчиваются в негативном ключе, и не стал развеивать надежды поляка. Проводив овощевода до двери и попрощавшись с ним, Петрович осмотрелся. Через мгновение он увидел их на тротуаре на улице Уппландсгатан.

В последние недели они были повсюду: плохо одетый мужчина средних лет, который отвернулся, когда Петрович вышел из кабака поздно ночью, и ничем не примечательная женщина, сделавшая вид, что смотрит на неинтересную витрину напротив его подъезда.

Полиция как будто почуяла, что затевается что-то серьезное. Как и всегда, полицейские были тут как тут, когда от отстраненных разговоров они перешли к делу и, во время прогулки на мысе у Грёндаля вчера вечером, заговорили не о симпатичной девчонке, а о работе охранного предприятия. Петрович уже давно перестал удивляться шестому чувству полицейских и принял это как данность. Тем более, его интуиция развита не хуже.

Кому-то из полиции или прокуратуры показалось, что стоит понаблюдать за югославом, и, хотя он не хотел признаваться в этом, такое внимание было ему приятно. Он все время сомневался в себе. Чуть больше года назад его лицо по ошибке появилось в репортаже четвертого канала об преступлении в Фарсте. Он был едва замешан в этом, но камеры запечатлели его лицо, из-за чего он попал в следственный изолятор и в полицейскую базу данных. Петрович подал в суд на этот канал и даже получил символическую сумму в качестве утешения. Больше у полиции на него ничего нет, и такой внезапный интерес к его персоне одновременно волновал и радовал его.

* * *

После двенадцати кафе «Стул» начало заполняться посетителями, и пришло время уходить. Он встречается с американским пилотом Джеком Клюгером в Сальтшёбадене. Хотя время еще есть, чтобы оторваться от хвоста, придется совершить небольшой обманный маневр.

Петрович вышел из кафе, пересек улицу Тегнерлунден и спустился к Свеавеген. Его преследователи сделали то же самое. Дойдя до улицы Биргера Ярла, югослав свернул направо и остановился у магазина ковров. Мужчины замедлили шаг и сделали вид, что заинтересовались конструкцией входа в гараж в десяти метрах от него.

По отражению в витрине магазина Петрович понял, что Ясон из магазина компьютеров на этой же улице выполнил его указания. Югослав улыбнулся и помахал полицейским. Дальше события разворачивались стремительно.

Петрович перебежал улицу Биргера Ярла, перемахнул через ограду у автобусной остановки, добрался до парковки для мотоциклов, оседлал «Хонду» с уже заведенным двигателем и с ревом испарился, оставив после себя двоих разочарованных шпионов.

Петрович на предельной скорости пронесся мимо площади Уденплан и свернул направо на Сурбруннсгатан. Остановившись у дома Ясона, он повесил ключ от мотоцикла на сук вишневого дерева перед входом и отправился ловить такси до Сальтшёбадена.

37

– Что-то не так, Мишель?

Александра Свенссон взглянула на него с тревогой. Настроение Малуфа было таким же серым, как этот вторничный день. К тому же, они ужасно замерзли: лето окончательно капитулировало, и осень вступила в свои владения, никого не предупредив. Александра все еще была одета по-летнему, в юбку и блузку с накинутой сверху тонкой кофточкой. Не самый разумный выбор одежды.

Она несколько недель уговаривала Малуфа сходить в Музей современного искусства, и он наконец сдался, хотя теперь искренне жалел об этом.

Это поражение было для него не в новинку: не нужно никакой официальной статистики, чтобы вычислить, что девять из десяти планов оборачиваются ничем. Криминальный мир – как и все другое в жизни – зиждется на мечтах и ожиданиях. Безумные идеи редко получают воплощение в реальности, они как шоколадные конфеты – положи в рот и наслаждайся моментом.

Малуф даже удивлялся тому, что им удалось продвинуться в этом деле так далеко. Бросить все, когда за спиной такая колоссальная работа, кажется, что все получилось, и до часа икс остается всего пара дней – нестерпимо обидно.

Двумя днями ранее они встретились в баре «Мельница» на Сёдермальме – Сами, Малуф и Нурдгрен. Они приехали пораньше, пока еще были свободные места, и заняли стол за барной стойкой в глубине зала.

У них было правило никогда не встречаться всем вместе во время планирования преступления, но сейчас они были вынуждены поступиться правилами.

– Ты уверен? – спросил Сами.

– Да, совершенно, – кивнул Малуф.

– Но ведь нам нужно торопиться?

– Он найдет кого-нибудь, он еще ни разу не подводил. Зоран… он все сделает.

Было не больше половины шестого, и столы вокруг них пустовали: только одинокие завсегдатаи сидели в обнимку со своими пивными кружками. Сами зациклился на исчезнувшем пилоте и обвинял во всем Петровича.

– Он уже провалил дело один раз, может и снова провалить.

– Тебе придется мне довериться, – сказал Малуф.

– Тебе-то я доверяю, но я не знаю твоего приятеля, я даже ни разу его не видел. Понимаешь? Сложно верить тому, кого не знаешь. Тем более, за ним хвост…

– За ним следят? – встрепенулся Нурдгрен. – Точно не за тобой?

Малуф кивнул. После происшествия в Шерхольмене он потратил остаток недели на то, чтобы удостовериться, что за ним нет слежки. Он рыскал в поисках жучков, теней – всего. – Но ничего не нашел. Он не связывался с Петровичем с тех пор и не знал, как у того дела.

– Я чист. А тогда с машиной… это ничего не значит, они не в первый раз пытаются нас запугать.

– Может, проще избавиться от него, чем рисковать? – заявил Сами. – Понимаете? Я не знаю, сможет ли…

– Нет. Он нам нужен, – прервал его Малуф. – Он с нами.

Сами не ответил, а только оттянул ворот своей футболки, как будто ему не хватало дыхания.

– Дело-то не в этом, – вдруг сказал Нурдгрен, смотря на них из-под козырька кепки. – Дело в крыше.

– Но мы должны что-то придумать! – воскликнул Сами. – Вы же знаете, как это бывает? После плана «А» нужен план «Б» – так оно работает. Если что-то случается, мы переходим к плану «В», а потом «Г», «Д», «Е»!

Они кивнули. И каков же план «Е»?

Вернувшись домой, Малуф снова достал чертежи здания в Вестберге – разгадка где-то здесь. Если им не попасть в здание через крышу, зачем им тогда вертолет с пилотом? Но как еще можно попасть на шестой этаж?

В субботу он должен был поиграть в футбол, но сообщил, что не сможет приехать. В воскресенье он позвонил матери и сказал, что плохо себя чувствует, и, вместо воскресного ужина с братьями, сестрами и родителями, предварительно купив себе еду в «Макдоналдсе», вернулся к чертежам, в которых кроется ответ. Конечно, легко пробить дыру в стеклянном куполе, но что потом? Под куполом пустота – шесть этажей свободного падения.

– Нет-нет, – ответил он, не глядя на Александру Свенссон, – я, наверное, простудился. Ничего страшного.

Девушка покачала головой. Женщины всегда обвиняли Малуфа в том, что его сложно понять, сложно угадать его чувства. Он поступал не так, как они от него ожидали, и сохранял невозмутимость вплоть до того дня, когда заканчивал отношения. Он редко злился, никогда не показывал себя слабым, и интуиция Александры, с которой он не изменял себе, обескураживала его.

Под мостом к Шеппсхольмену пенились волны.

– Простудился? Правда? Но вчера ты об этом ничего не говорил!

Александра позвонила ему в понедельник рано утром. Ливанец уже понял: стратегия затворничества в квартире не работает. На самом деле, он не любил сдаваться, препятствия лишь подстегивали его доказать обратное. Впрочем, было глупо отрицать, что это дело зашло в тупик.

– Иногда кажется, что надежды нет, – сказала Александра, продолжая идти по мосту.

– Да, да, так бывает, – согласился он.

– Так что скажи мне, если что-то случилось.

– Да нет, мне кажется, это все из-за простуды.

– Ну скажи, что это не так! – настаивала она. – Скажи, что случилась какая-то неприятность, и поэтому ты выглядишь так, как будто хочешь повеситься.

Малуф не ответил. Глядя прямо перед собой, он продолжал идти к музею, испанский архитектор которого после всех политических передряг не хотел иметь никакого отношения к своему творению.

– Именно тогда нужны дополнительные силы, Мишель, – продолжала Александра, – те силы, которые в тебе спрятаны, и благодаря которым мы продвинулся так далеко. Ну, типа того.

Малуф не смог сдержать улыбку и погладил бороду. Каждый раз, когда он был в сложной ситуации, она поддерживала его, и, хотя ему было это приятно, он испытывал угрызения совести.

Малуф привык вести двойную жизнь. Все годы его работы в молодежном объединении в Фиттье его родные и друзья думали, что он живет на зарплату педагога, даже не подозревая, что по ночам он надевает балаклаву и зарабатывает деньги по-другому, совсем не как добропорядочный гражданин, которого все видят в нем днем.

Но его все устраивает – этого он всегда и хотел. С Александрой же все было по-другому – ему все меньше хотелось обманывать ее. Они подошли ко входу в музей, и Малуф остановился.

– Конечно, конечно, нужно быть сильным. Но также нужно оставаться реалистом. Ведь быть оптимистом не то же самое, что… быть фантазером?

– Так найди новые решения! – подбадривала его Александра, – Именно за это ты мне так нравишься, Мишель, ты самый веселый парень, которого я встречала. Для тебя ведь нет преград, так? Тебе все под силу.

– Ну, не совсем… – замялся Малуф.

– Перестань, Микке, – рассмеялась Александра.

Он ненавидел, когда его так называют, но все же улыбнулся.

– Ладно, ладно, я все улажу.

Он посмотрел на ее блестящие розовые губы, которые, казалось, никогда не закрывались. Поднял глаза и встретил ее голубой взгляд.

– Ну взбодрись же! Может, я могу тебе чем-то помочь?

Он снова рассмеялся:

– Конечно, можешь!

– Только скажи, чем?

– Можно не ходить с тобой в музей сегодня?

– Я могу помочь тебе со всем, кроме этого, – засмеялась она и потянула его ко входу.

38

Припарковав свой джип, Джек Клюгер отправился пешком к купальне. На берегу залива за его спиной раскинулся «Гранд-отель». Действительно великолепный, хотя выходцев из Техаса этим белоснежным зданием не удивишь. Большее впечатление на Клюгера произвела природа здешних мест: поросшие мхом скалы, тропинки, усыпанные хвоей и прошлогодней листвой, сосны и ели, чьи густые ветви сплетали зеленую пещеру, солоноватый запах воды залива Баггенсфьёрден, омывающего остров. Клюгер никогда не бывал здесь прежде, но моментально понял, что высокая деревянная постройка, возвышающаяся у воды, – место для встреч, которое он давно искал. Здесь находится единственная открытая купальня в Стокгольме, заброшенная и величественная в своем упадке. Больше ста лет назад, когда здесь началось ее строительство, на склоне у залива предполагалось сделать амфитеатр, где можно было бы сидеть на высоких галереях и смотреть, как купающиеся прыгают в воду. Однако планам не суждено было осуществиться: деньги закончились, и высокая деревянная стена с узкими балкончиками теперь мало напоминала греческую архитектуру, зато отлично вписывалась в местный ландшафт.

К сентябрю купальный сезон уже закрывался, и ветхую купальню с тремя отделениями – мужским, женским и общим – оставляли до следующего лета. Клюгер отыскал вход и, поднявшись на галерею, тут же увидел пригласившего его мужчину. Тот разговаривал по телефону на одном из балкончиков. Американец забрался к нему по узкой спиралевидной лестнице, шаги эхом разносились по всему зданию.

– Черт, нельзя идти потише? – закричал Петрович издалека.

Клюгер пробирался по узкой перекладине между балконами. В пятнадцати метрах под ним разбивались о скалы волны залива. Небо было серым, день – холодным. Чем ближе подходил американец, тем лучше ему было видно, что на долговязом югославе белый халат.

– Где твои плавки, черт возьми? – спросил Петрович, когда американцу оставалась пара шагов. – Это же купальня.

Клюгер уставился на югослава, не понимая, шутит ли тот. Это их первая встреча – еще три дня назад он и знать ничего не знал о Петровиче.

– Иди переоденься! Я взял еще одни плавки, они висят в раздевалке, – сказал Петрович по-английски.

– Ты шутишь? – Американец был в искреннем недоумении.

– Ты не знаешь меня, я не знаю тебя. Ничто так не способствует дружбе, как общая нагота, – улыбнулся Петрович.

Клюгер покраснел. Кроме них здесь никого не было, да и день явно не располагал к купанию.

– Ты что думаешь, я гей?

– Ничего не думаю. Просто пойди и переоденься.

Клюгер раздраженно пожал плечами, но все же спустился по той же лестнице в раздевалку, где действительно оказался белый халат. Он разделся до трусов, затянул халат и вернулся к Петровичу. Американец демонстративно раскрыл свое новое одеяние, показывая югославу, что не прячет оружие или подслушивающие устройства.

– Садись, садись, – быстро сказал Петрович, и Клюгер уселся на скамейку уровнем ниже. – Ты уверен, что был один?

– Думаешь, я чертов любитель? – спросил американец.

Петрович не ответил. Позавчера Ясон, который пару часов назад помог ему с мотоциклом, нашел в его квартире на Уппландсгатан пять микрофонов. Еже два обнаружились в тот же день под столом на обычной базе Петровича в кафе «Стул». По непонятной причине полицейские вдруг решили подслушивать каждое его слово и следовать за ним по пятам. Лишняя осторожность не помешает.

Петрович оставил все жучки на своих местах: пусть лучше полиция думает, что он их не видел. Как можно отказать себе в удовольствии поиграть с ментами?

– Хорошо. Я – Зоран Петрович, приятно познакомиться.

* * *

Клюгеру Зоран Петрович казался типичным европейцем. Клюгер считал, что есть такой тип внешности – не скандинавский и не французский, не британский и не итальянский – просто европейский. Он связывал это с тем, что у всех европейцев очень маленькая голова.

– Я должен передать привет от Базира Балика, – сказал Петрович. – Я так понимаю, вы много работали вместе?

Тот факт, что Джек Клюгер работал на Балика, оказался для Петровича решающим: на этого человека можно положиться.

– Речь идет о ночном полете на малой высоте.

– Это я понял. У меня есть такой опыт, – кивнул Клюгер, обнажая белоснежные зубы. – Тысячи часов в афганских горах и ущельях. Это я умею.

– Черт, в этом ведь и есть смысл жизни – летать низко и приземляться мягко? – проговорил Петрович, глядя на залив.

Пенистые гребни волн накатывали на купальню, разбиваясь о пирсы.

– Может быть, – согласился Клюгер, – вполне может быть и так.

Вот почему он остался в Швеции: работа была всегда – пусть ничего масштабного и высокооплачиваемого, но на жизнь хватало.

С тех пор, как он сидел за приборной панелью вертолета в последний раз, прошло много времени. Он очень соскучился по полетам.

– А еще нужно держать слово и быть верным, – добавил Петрович.

Клюгер снова покраснел, на этот раз от злости:

– С кем, ты думаешь, ты разговариваешь, черт возьми?

Широкоплечий мужчина подался вперед, одним медленным вдохом дав Петровичу понять, что он за человек, лучше, чем рассказы Басира Балика. К тому же многое из того, что Клюгер делал для Басира, можно легко проверить, и, если это окажется правдой, можно не сомневаться в опыте американца.

Они договорились об оплате, и, поскольку времени оставалось совсем немного и резона что-то скрывать не было, Петрович рассказал все как есть, и Клюгер заверил его, что будет готов.

Правда, пилот умолчал о моментах смятения, которые наступали пару раз в неделю и из-за которых он с тех пор, как покинул Афганистан, не решался сесть в вертолет: он не мог ни предупредить эти приступы, ни совладать с ними. В такие моменты он не доверял самому себе. Хотя с тех пор прошло уже много времени, и чисто технически задача была легкой.

– Я хочу половину суммы авансом.

– Без проблем, – кивнул Петрович.

Они пожали друг другу руки, и Петрович поднялся. Чуть не потеряв равновесие, он отвернулся от залива:

– Черт, а тут высоко.

– Мне же не придется лететь с тобой? – спросил Клюгер.

Петрович рассмеялся:

– Иди переодеваться, ты первый. Я подожду, когда ты уйдешь.

Кивнув, Клюгер исчез на лестнице. Петрович подождал четверть часа, перед тем как тоже пойти переодеваться.

По дороге домой, к дожидающимся его полицейским и жучкам, он все же испытывал уже почти забытое чувство облегчения.

У Мишеля Малуфа снова есть пилот.

39

Начальник Государственной уголовной полиции Тереза Ульссон занимала просторный и красиво обставленный кабинет с видом на парк. В густых кронах деревьев за окном еще не было ни намека на красные или желтые оттенки. Ульссон подняла взгляд на вошедших в кабинет Турн и Берггрена:

– Каролин, Матс, проходите, садитесь. Ларс уже едет.

Одним из многих достоинств Турн – политика и карьеристки – была удивительная способность запоминать имена. «Когда-то она была прекрасным полицейским», – часто думала Турн. Впрочем, это уже давно в прошлом, сейчас же достаточно того, что она хороший начальник.

На том, чтобы на встрече присутствовал Херц, настояла Турн. Неопытный прокурор проявил некоторую покладистость, и Турн, поняв, что он не будет проявлять собственную инициативу, больше не опасалась, что он помешает их работе.

В ожидании прокурора они говорили о послах, борделе на Карлавеген и о том, какова будет реакция министра иностранных дел, когда придет время привлечь их всех к ответственности. Спустя десять минут в кабинете возник запыхавшийся Херц.

– Итак, – сказала Ольссон, – теперь я хочу услышать, что любопытного вы выяснили?

Турн коротко и четко рассказала о «Панаксии» в Бромме. Когда она закончила, прокурор выступил со своей первой просьбой, следуя наставлениям Каролин.

– Мы бы хотели забрать полицейский вертолет с базы в Мюттинге, – сказал Херц.

– Забрать?

– Дешевле будет переместить его на другое место, чем усиливать охрану, – объяснил Матс Берггрен.

Он знал, какой аргумент точно сработает.

– Но неужели вы правда думаете… – начала Ульссон.

– Ограбление произойдет пятнадцатого, – вставила Турн, – и у нас есть сведения, что грабители собираются вывести из строя единственный рабочий вертолет в Стокгольме. Почему же мы не должны его трогать?

– И куда его девать?

– Мы предлагаем на время поставить его на базе спецназа в Сёренторпе, – снова взял слово Херц.

Хотя этот вопрос был настолько очевиден, что даже не требовал обсуждения, Тереза Ульссон взяла небольшую паузу. Она привыкла основательно обдумывать каждое решение. Она сделала пометки в своем блокноте и только потом согласно кивнула.

– Мы одинаково думаем, – протянула она задумчиво, изучая Турн. – Я тоже собиралась поговорить с вами о спецназе.

Она намеренно сделала еще маленькую паузу, предлагая им вставить что-то, но все молчали.

– Как вы знаете, сегодня это расследование получило статус дела особой важности.

Берггрен кивнул.

– Между прочим, по моей инициативе, – прокурор Херц был недоволен тем, что его вкладу в дело не придают должного значения.

В стенах Государственной уголовной полиции статус «дело особой важности» означал, что теперь это дело имеет самый высокий приоритет и, соответственно, требует высокой боевой готовности. Такой статус получают дела о покушения на высокопоставленного политика или серьезной террористической угрозе.

– Так что мы пришли к заключению, что нужно задействовать спецназ, – продолжила Тереза Ульссон, не обратив никакого внимания на слова прокурора.

В комнате наступила тишина. Турн опустила глаза, сделав вид, что рассматривает ногти. Матсу Берггрену же было сложнее сдержать эмоции.

– Что вы хотите этим сказать? Какого черта в наше дело должны ввязываться эти, в кавычках, «военные»? Ты что, думаешь, мы сами не справимся?

– Это наше совместное решение, – сдержанно сказала начальница.

– Совместное решение? – не понял Берггрен.

– Решение руководства, – объяснила Ульссон, – Карлбринк тоже принимал участие в обсуждении.

– Руководства? – переспросила Турн, – но что в этом хорошего? Чем больше людей знают об этом, тем выше риск утечки информации.

– Ты хочешь сказать, что начальник оперативной группы не умеет хранить секреты? – огрызнулась Ульссон.

– Я всего лишь хочу сказать, что чем больше людей знают об этом, тем выше риск утечки информации, – повторила Турн и, не в силах больше скрывать раздражение, посмотрела в глаза начальнице. – Это наша работа, Тереза. У нас все под контролем. Ты думаешь, мы не обойдемся без военных ботинок и гранатометов? Ты наш начальник. Ты что, не доверяешь собственным подчиненным?

– Речь идет обо всем отряде? – спросил Берггрен.

– В полном вооружении, – подтвердила Ульссон, – и с приказом стрелять в вертолет, если понадобится.

– Но мы говорим о запланированном ограблении, – заметила Турн, – хотя оно, безусловно, очень дерзкое и, возможно, спланировано лучше, чем все, что когда-либо совершались в нашей стране. Это же не государственный переворот. У полиции есть все ресурсы справиться с этим самостоятельно. Нам не нужно просить помощи у…

– За развитием событий следит не только сербская полиция, – оборвала ее Ульссон. – О ходе расследования регулярно докладывают в Интерпол. Этим делом интересуется сам министр иностранных дел, и, если мы его разочаруем, министр юстиции ничего не сможет сделать при обсуждении бюджета на следующий год.

Политика. Мало, что одновременно совершенно не интересовало и вводило в бешенство Каролин Турн. Злесь идет речь не о работе полиции, а об эго министров и распределении государственного бюджета. Она поднялась:

– Ладно, пусть оперативная группа вступает в игру.

Прокурор тоже встал. По тому, как сухо он кивнул, Турн могла сделать вывод, что он тоже каким-то образом принимал участие в принятии этого решения.

– Мы знаем, когда, как и где они появятся, – сказал Берггрен, со стоном отрываясь от стула. – Когда все подано на блюдечке с голубой каемочкой, даже оперативная группа справится.

– В одиннадцать вечера четырнадцатого сентября бойцы в полной боевой готовности прибудут к зданию «Панаксии» в Бромме, – подытожила Ульссон. – Только не поймите меня неправильно: вплоть до этого момента вся ответственность за операцию лежит на вас.

40

На пятом этаже есть балкон.

Мишель Малуф обнаружил его вечером после того смертельно скучного посещения Музея современного искусства. Расставшись с Александрой Свенссон перед «Гранд-отелем» он вернулся домой к своим чертежам. Он сосредоточился на шестом этаже, где находится зал пересчета, и поэтому не сразу обратил внимание на узкий балкон на пятом этаже.

Значит, они могут забраться в здание через окно в крыше. Если разбить стекло и просунуть длинную лестницу, то, может быть, получится достать до балкона? Александра была права – Малуф не из тех, кто сдается, он всегда находит новые пути. Мишель набрал номер Сами.

– Там есть балкон – небольшой выступ. Можно использовать лестницы. Одну, чтобы спуститься, а другую, чтобы подняться на шестой этаж.

– Ты уверен, что там балкон? – спросил Сами.

– Да. Я поговорю с Никке.

– Вот он, план «Е», я это чувствую, – обрадовался Сами. – Никке разбирается в лестницах?

– Он во всем разбирается, – пробормотал Малуф.

– Может, он рассчитает, насколько длинная лестница нам понадобится? Наверное, она должна быть чертовски длинной. Понимаешь, о чем я?

– Я поговорю с Никке.

Малуф положил трубку, чувствуя, как сильно бьется в груди сердце, и словно груз падает с плеч. К нему вернулась радость жизни.

* * *

В тот вечер Никлас Нурдгрен заперся в своей мастерской с чертежами здания на Вретен 17. После звонка Малуфа он быстро отыскал балкон на пятом этаже.

Малуф, Сами и Нурдгрен созванивались с разных телефонов всю ночь и большую часть утра. Они говорили друг с другом уклончиво, короткими предложениями, часто повторялись и не произносили ключевые слова, чтобы их не вычислили в случае прослушки. Нурдгрен согласился с тем, что можно разбить стекло на крыше и спустить длинную лестницу. Стена, выходящая на атриум на шестом этаже, – из бронестекла: сквозь нее дневной свет проникает на другие этажи, для которых это единственный естественный источник света.

– Что делать с этой чертовой стеной? – нервничал Сами.

Нурдгрен успокоил его: слово «бронестекло» звучит страшнее, чем то, что это стекло представляет собой в действительности. Поставить лестницу покороче и пробить дыру в бронестекле на шестом этаже – вот и весь разговор. Правда, при взрыве осколки стекла полетят на балкон – значит, их единственным укрытием будет крыша.

Получается, нужно заложить взрывчатку на стекло, спуститься к балкону и подняться по длинной лестнице обратно на крышу. Кроме того, нужно рассчитать длину детонирующего шнура: он должен достать с балкона до крыши.

– Значит, придется носиться по лестницам? – протянул Сами.

– С этим мы справимся, – сухо ответил Нурдгрен. – А вот что делать с дверью…

Преодолев стеклянную преграду на шестом этаже, попадаешь в комнату, примыкающую непосредственно к залу пересчета. Их разделяют только две двери – противопожарная и защитная.

– Что еще за защитная дверь, черт возьми?

– Усиленная дверь из стали. Пожарная дверь не составит проблемы. А вот эта защитная дверь…

– Но ты справишься?

– Да. Думаю, да.

– У нас только десять минут, – напомнил Малуф.

– Это невозможно, – резонно заявил Нурдгрен. – Десяти минут нам точно не хватит. Но можно попробовать уложиться в пятнадцать. Надо посчитать.

– Не больше, – нахмурился Малуф.

– Тогда условимся на пятнадцати, – сказал Нурдгрен. Сами остался доволен этим решением.

Оставалось выяснить, какой длины должна быть лестница на балкон. Если верить чертежам, потолки на пятом и шестом этажах были обычной высоты, а Александра говорила Малуфу, что высота потолка на ее этаже точно не больше трех метров.

– Черт, ты что, вот так прямо спросил ее об этом? – спросил Нурдгрен.

– Она болтает еще больше Зорана. Я ничего не спрашиваю, только слушаю.

– Как же ты выдерживаешь?

– Вот именно. Вот это правильный вопрос.

Получается, от балкона на пятом этаже до потолка на шестом – шесть-семь метров. Чтобы выбраться через окно в крыше, должно хватить двенадцатиметровой лестницы. Не с таким большим запасом, как хотелось бы, но делать нечего.

Когда Малуф наконец улегся спать, на губах у него играла улыбка: он верил, что все получится, что они преодолеют любые препятствия. Проснувшись ближе к вечеру, он обнаружил несколько пропущенных звонков от Петровича, который искал его, чтобы поделиться одной хорошей и одной плохой новостью.

Первая заключалась в том, что у них появился пилот.

– Но за мной следит половина ментов Стокгольма, – вздохнул Петрович. – Это не ошибка, они меня ни с кем не спутали – им нужен именно я. А вот зачем, я не знаю.

41

Каролин Турн не любила пускать что-либо на самотек. В среду днем было принято решение разместить спецназ у денежного хранилища «Панаксия» в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое сентября, а в пятницу комиссар засомневалась: конечно, все указывало на «Панаксию», но что говорило против Вестберги? Уверенность таяла с каждым километром на гребном тренажере, и в конце концов Турн не выдержала и позвонила Берггрену, который все еще сидел на работе. Услышав о ее сомнениях, коллега тяжело вздохнул:

– Ты вообще отдаешь себе отчет в том, какой сегодня день и сколько сейчас времени?

– О чем ты?

– Сейчас вечер пятницы, и все едут домой, Каролин, – завтра выходные. Все хотят провести время с семьей, поесть чипсов, посмотреть какое-нибудь дурацкое шоу с тупыми ведущими.

Турн не смотрела телевизор – она даже не знала, есть ли он у нее дома. Перед въездом в девятикомнатную квартиру на Страндвеген она попросила аукционный дом «Буковски» продать всю мебель, имеющую хоть какую-то ценность. Все, что осталось, отправилось в одну из комнат и валялось там до сих пор, хотя прошло уже почти шесть лет. Турн так ни разу туда и не зашла. Когда-нибудь она там разберется, но точно не сейчас.

– К тому же, G4S не соответствует нашим сведениям, – продолжал Берггрен, – там шесть этажей. И нам известно, что за день до ограбления «Панаксия» начнет большой переезд. Сама понимаешь: люди суетятся, защита снижена.

– Так нам сказали, но это не то же самое, что знать наверняка, – парировала Турн. – Я проверю еще раз.

Берггрен постарался вздохнуть как можно тише, чтобы на этот раз коллега этого не услышала. Ее потребность в контроле была такая же большая, как его аппетит.

– Тебе нужна моя помощь? – спросил он.

– Нет.

Она хотела добавить, что сегодня пятница и ему лучше побыть с близкими, но вовремя вспомнила, что не знает, есть ли у Матса Берггрена семья. Каролин Турн никогда не задавала коллегам личные вопросы, и они были с ней в этом солидарны.

* * *

Так этим пасмурным пятничным вечером Турн поехала через весь город в Вестбергу. На шоссе на юг, как всегда, были пробки, и ей пришлось долго плестись за неповоротливыми фурами, но улица Вестберга-алле, проходящая по промзоне, оказалась совершенно пустынной. По пятницам работа на погрузочных доках заканчивалась раньше, и офисы уже опустели. Машина Турн медленно скользила мимо темных зданий. Наконец, за поворотом показалось денежное хранилище G4S.

Хотя здесь работа не прекращалась семь дней в неделю, в пятницу вечером жизнь притормаживалась даже здесь. Шестиэтажное здание напоминало крепость, а сейфовая комната здесь была устроена совсем не так, как в «Панаксии» в Бромме. Нет, вряд ли грабители настолько глупы, чтобы решиться ограбить G4S. Тем более, что неподалеку, на улице Вестбергавеген, находится полицейский участок. «Панаксия» – во всех отношениях идеальная мишень.

Турн свернула направо на Вретенсборгсвеген, ускорилась и уже собиралась повернуть к дому, когда, случайно бросив взгляд в зеркало заднего вида, резко затормозила. Хорошо, что сзади не было машин.

Сзади здание G4S оказалось четырехэтажным – должно быть, его построили на высокой скале или крутом обрыве.

42

Командир оперативной группы Ханс Карлбринк был одним из тех полицейских, из-за которых люди боятся вызывать полицию. Построив военную карьеру, он взял из того мира не только рекомендации, но и мировоззрение: дисциплину он ставил выше справедливости. Говоря о его положительных качествах, наверное, можно было сказать, что он ратует за равноправие. Ко всем – жертвам преступления и преступникам, гражданским и полицейским, мужчинам и женщинам – он относился с одинаковым презрением.

Ближе к вечеру в субботу двенадцатого сентября Каролин Турн и комиссар Матс Берггрен отправились в Сольну, на базу Карлбринка, где теперь в полной безопасности за бетонными стенами и рядами колючей проволоки стоял полицейский вертолет. Бросив оценивающий взгляд на высокую, подтянутую Турн и уничижительно посмотрев на объемный живот Берггрена, Карлбринк провел своих гостей в прилегающую к столовой комнату без окон, и у Турн даже возникло ощущение, что этот выбор был неслучаен: пусть посмотрят, в каких суровых условиях обитают его бойцы.

– Остается три дня, – начал Карлбринк.

Они сходились во мнении о том, что слоняться без дела и считать дни – странно и тревожно.

Причиной, по которой они не стали брать Петровича и предотвращать ограбление сразу, было то, что с тех пор, как они получили сведения, прошел уже месяц – многое могло измениться. Турн думала о техниках, которые сутки напролет слушают разговоры неуловимого югослава, который ловко уходит от всех подробностей. Есть ли у них вообще основания его задерживать?

Вместе с этим Турн не могла отрицать, что напряжение возрастает день ото дня. Проходя мимо ее кабинета в управлении, коллеги понимающе кивали: за три дня до ограбления у всех участился пульс. Даже министр иностранных дел позвонил справиться о текущей ситуации.

Они собрались вокруг обшарпанного стола, и Турн, сразу перейдя к делу, рассказала о вчерашней находке: сзади здание в Вестберге тоже четырехэтажное.

– Да, но они не переезжают во вторник, – возразил Берггрен. Под надменным взглядом Карлбринка, уловив нотки сомнения в голосе коллеги, он принялся ворчать больше обычного.

– Этого мы не знаем, я их не спрашивала, – ответила Турн.

– Да ладно тебе, с чего бы им переезжать в одно и то же время?

С этим было невозможно не согласиться.

– Я только хочу сказать, что нельзя сбрасывать со счетов Вестбергу. Ханс, можно ли разместить какую-то часть твоих ребят в Вестберге, а какую-то – в Бромме?

Карлбринк кивнул: почему бы и нет.

– Я слышал, речь идет о двадцати преступниках?

– Столько задействованы в подготовке, – ответила Турн. – Не думаю, что они все пойдут на ограбление.

– Это не проблема, – сказал Карлбринк, улыбаясь так, как будто съел что-то очень вкусное. – Пусть только появятся, двадцать или тридцать – не важно, мы с ними справимся. Предлагаю проследить, чтобы у нас было достаточно сотрудников и оборудования для того, чтобы долететь на вертолете и в Вестбергу, и в Бромму.

Но большая часть бойцов пойдет туда, где ограбление произойдет с большей вероятностью.

– И это Бромма, так ведь, Каролин? – спросил Матс.

Турн растерялась:

– Если бы ты спросил меня вчера, я бы сказала «да», а теперь я не знаю.

43

Никлас Нурдгрен сидел на табурете у рабочего стола в своей мастерской и никак не мог сосредоточиться. Из гостиной за стеной доносились новости, и вместо того, чтобы спаивать половинки телефона, он слушал серьезный голос ведущей, сообщающей о смерти американского актера Патрика Суэйзи.

Он не боялся, что Анника раскроет его. Между их мирами – обычным и криминальным – проходила лишь тонкая стена, но и ее было достаточно. Анника никогда не зайдет в его комнату без стука, а если такая мысль и взбредет ей в голову, она не поймет, что он делает, не распознает взрывчатку, которой он набивает мобильные телефоны.

Сколько раз она ставила ему ультиматум, что уйдет, если он еще хоть раз нарушит свое обещание, что их отношения не выдержат еще одного срока. Иногда – особенно в последнее время – ему казалось, что она просто ищет предлог бросить его.

Однако Нурдгрену мешал сосредоточиться отнюдь не страх потерять Аннику.

В какой-то момент он все же отложил паяльник и подошел к окну. Телевизионная вышка на той стороне пролива неизменно мерцала. Он так и стоял, глядя в темное небо, потерявшись в нем на мгновение. С того момента, как вертолет приземлится на крышу, до взлета должно пройти не больше пятнадцати минут – именно столько времени потребуется ответственным за безопасность в G4S и полиции на то, чтобы мобилизоваться и принять меры. Учитывая, как там рядом полицейский участок, он бы предпочел уложиться в десять минут. Выбраться из вертолета, разбить стеклянную крышу, установить лестницы и влезть в здание займет минуты две-три, не меньше. Взорвать дверь безопасности – тоже не меньше двух-трех минут. На то, чтобы наполнить мешки деньгами, тоже уйдет две-три минуты, и столько же – на обратный путь с деньгами на крышу. Время вышло.

У них нет права на промедление: нужно работать быстро и слаженно, без неожиданностей. Что может задержать их дольше всего – это если сотрудники зала пересчета станут наводить панику. Лучше всего, конечно, если там никого не будет, когда они взорвут дверь, но на это рассчитывать не приходится. Значит, в десять минут они не уложатся. Конечно, можно собрать их всех и заставить вести себя тихо. Это не составит никакой трудности, но займет много времени.

Телевизионная вышка продолжала мерцать.

Большой лайнер с цветными огоньками выходил из пролива в Балтийское море. И все же, время – это второй вопрос. Его волновало не это.

Нурдгрен вернулся к столу и снова взялся за дело: нужно подготовить четыре бомбы – две они заложат на вертолетной базе на Вермдё, а еще две – на всякий случай. Хотя вероятность того, что у полиции Стокгольма будет второй вертолет из Гётеборга – невелика, нужно взять пару лишних бомб на этот случай. Но стоило Нурдгрену навести кончик паяльника на металл, чтобы соединить половинки корпуса, как он понял, почему сомневается.

По плану они должны заложить бомбы в полицейский вертолет, а потом – по дороге в Вестбергу – взорвать его.

А что, если в кабине будет пилот?

Что, если в ангаре будет персонал?

Тогда то, что было призвано предотвратить преследование, превратится в кровавое убийство?

Удостовериться в обратном невозможно. Из гостиной звучала песня «The Time of My Life[7]» из фильма «Грязные танцы» – саундтрек к жизни Патрика Суэйзи, если отмотать обратно его карьеру.

Нурдгрен кивнул самому себе: в документальном фильме о его жизни никто не скажет, что он кого-то убил. Эту черту он ни за что не перейдет – да, он преступник, грабитель, но не убийца. Он взглянул на свои изощренные бомбы.

44

Спортивная площадка Юртхагена начиналась сразу за резервуаром для газа в скрытом от глаз районе, прилегающем к Эстермальму и Лидингё, возведенном здесь когда-то для рабочих газораспределительного предприятия. Узнав об этом месте благодаря футболу, Малуф тут же разглядел все преимущества этого места для встреч, которые должны остаться в тайне. Хотя здесь даже было метро, люди заглядывали сюда редко. Футбольное поле служило тренировочной площадкой команде Юргордена, но в час ночи оно пустовало.

По пути к месту встречи Малуф сделал четыре пересадки, прежде чем успокоился и осмелился сесть в поезд до Рупстена.

Выйдя из метро, он обратил внимание, как быстро светлые летние ночи сменились осенней темнотой. Несмотря на то, что деревья еще не сбросили листву, а на газоне зеленела трава, заставляя поверить, что лето еще в самом разгаре, вечерами наступала совсем не летняя темень. Уже скоро нужно будет снова доставать перчатки и шапку.

Или, может быть, уехать на полгодика в Таиланд? Если все выгорит, можно будет задуматься об этом всерьез, да и Александра Свенссон наверняка не откажется присоединиться.

Малуф пересек парковку и пошел к лесу вдоль забора, ограждающего поле. Примерно посередине в заборе была дырка, которую не заделывали уже лет десять. Оттянув сетку и сев на корточки, он пролез на поле и спрятался в тени раздевалок, прямо у входа.

Пять минут спустя на улице Артемисгатан показался Сами Фархан. Малуф приметил его издалека и негромко крикнул. Повторив путь приятеля, Сами влез в дырку в заборе.

– Скажи, что все улажено?

Малуф узнал этот голос – настороженный и возбужденный.

– Мне плевать на то, как все будет, давайте начинать. Я больше не могу ждать.

– Дождемся Никке.

Из длинных теней леса появился Нурдгрен. Уловив движение раньше, чем заметил человека, Малуф подпрыгнул от неожиданности.

– Прости, не хотел тебя испугать, – сказал Нурдгрен. – Я пришел пораньше, хотел убедиться, что за вами нет слежки.

Малуф кивнул: ему всегда нравилась скрупулезность Нурдгрена. А Сами вспылил:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Осторожность превыше всего.

Они пошли к северному концу поля, к улице Гасверксвеген. Вокруг шелестел густой лес, на них была темная одежда, говорили шепотом: если не подойти вплотную, обнаружить их невозможно.

– Не понимаю, почему нужно всегда встречаться на футбольном поле? – проворчал Сами, показывая на открытую мрачную площадку.

Малуф рассмеялся:

– Футбол – командный вид спорта, Сами. Поиграем?

Они остановились на линии ворот. Малуф почувствовал, что эту прохладную звездную ночь он запомнит надолго. Настало время принимать решение.

– У нас есть пилот, – сказал он.

Чувство облегчения затмило чувство радости, Сами даже сделал пируэт.

– Наконец-то! Начинаем!

Малуф рассказал им все, что знал об американце – о его квалификации, об отзывах о нем, и добавил:

– Но за Зораном хвост. Не за мной, и не по ошибке. За ним установили круглосуточное наблюдение, везде – в его квартире, в ресторанах, даже в машине.

От этих слов радость немного сдулась.

– Все понятно, – сказал Сами. – Значит, они подозревают твоего дружка? В чем? А мы тут причем? А? Ни при чем!

– Остынь, – проворчал Нурдгрен.

– Но я серьезно! – не унимался Сами. – Это его дело.

– Точно, точно, – согласился Малуф. – Но… Зоран все знает. Он… с нами.

– Ну конечно, – Сами уже не мог стоять на месте, – но ведь он не планировал с нами все до мелочей. Понимаешь, о чем я? Слежка за ним может быть связана с чем угодно. Мы несколько месяцев пахали как проклятые. А он… наделал кучу всего другого. Понимаешь? У него свои дела, у нас свои.

– Он мог сказать что-то, что они услышали? – спросил Нурдгрен.

Они должны набраться решимости и прояснить этот вопрос. То, что за Петровичем установили такую серьезную слежку, возможно, связано с чем-то другим. А может быть, полиция за эти недели пронюхала что-то о Вестберге?

Малуф покачал головой:

– Не волнуйтесь. Он никогда не называет имен. Никогда не говорит что-то, что…

– Но почему за ним следят? – спросил Нурдгрен. – Это очень странно.

Малуф не нашел, что ответить.

– Никто не мог на нас донести, ведь никто ничего не знает, – заверил их Сами. – Никто. Только мы четверо. Но мы это мы.

– Теперь еще пилот, – вставил Малуф, – Зорану пришлось ему рассказать, времени совсем не осталось.

– А когда он узнал об этом? – спросил Сами, – Вчера? Пару дней назад? Он точно не доносил.

Малуф снова покачал головой: он знает не больше, чем то, что уже рассказал.

– Ну что, пойдем на это дело? – спросил он со своей обычной спокойной улыбкой, которую было невозможно правильно истолковать.

Друзья не ответили. Лицо Нурдгрена скрывалось в черной тени от козырька кепки. Сами ковырял газон носком ботинка, думая о своих братьях и вложивших деньги знакомых. Но в первую очередь он думал о Карин с мальчишками. Он не хочет, чтобы они росли с папой, которого не бывает по ночам, с папой, время от времени промышляющим темными мелкими делишками, с папой, которого они стыдятся, которого они никогда не узнают полностью. Он должен это сделать.

– Что ты хочешь сказать? Конечно, пойдем!

За этими словами последовала долгая тишина.

– Это звучит странно, согласен, – сказал Нурдгрен, когда Малуф не ответил. – Мы должны угнать вертолет и полететь к хранилищу, в двух шагах от которого – полицейский участок. Спуститься по лестницам, взорвать двери и совершить крупнейшее ограбление в истории. И мы знаем, что у полиции вдруг появились неограниченные ресурсы, и что они прослушивали Петровича, когда мы обговаривали детали.

– Это дело, о котором будут говорить все, – пытался убедить друзей Сами. – Понимаете? Весь мир!

– Точно, точно, – сказал Малуф. – По крайней мере, вся Швеция.

– Я вам гарантирую: даже больше, чем Швеция.

Сами возвел руки к небу, как будто слава об их подвиге достигнет других галактик.

– Но стоит ли идти на такой риск? – поинтересовался Нурдгрен.

Снова молчание. В этот раз его нарушил Сами.

– Говорю вам: мы сделаем это. Что скажешь, Мишель? Ты в игре?

Малуф коротко рассмеялся, глядя, как Сами с улыбкой потирает ноги в ожидании ответа. Он думал о месяцах планирования, о своей темной квартире в Фиттье, где повсюду раскиданы чертежи, и об Александре. Ждет ли его жизнь с ней? Достаточно ли будет этих денег? В голове крутился вопрос: если этих денег мало, сколько тогда достаточно? Его серьезное лицо расплылось в широкой улыбке.

– Конечно. Да, конечно. Я в игре. Начинаем.

– Ладно, – вздохнул Нурдгрен. – Я с вами.

45

Прокурор Ларс Херц и руководитель следственной группы Каролин Турн со вчерашнего вечера сидели в ее темно-синем «Вольво», припаркованном между двумя бесколесными корпусами машин у шиномонтажной мастерской. Херц был невероятно возбужден – он впервые принимает участие в такой крупной операции. По лбу густым туманом расстелилась светлая челка. В салоне стоял сильный запах средства после бритья Берггрена. У Херца он навсегда будет ассоциироваться с этой ночью.

Комиссар Матс Берггрен устроился сзади так, чтобы в лобовое стекло было видно дорогу. Это напомнило ему дорожные путешествия с родителями по Европе. Долго еще?

На шутку отреагировали по-разному: Турн вежливо улыбнулась: ее в детстве никогда не брали в путешествия, и ждать от родителей такого удовольствия было не только бессмысленным, но и странным. Херц же покраснел: он был бы не прочь завести детей с Каролин.

С того самого момента, как она несколько недель назад впервые вошла в его кабинет, прокурору было сложно смотреть ей в глаза без смущения. Наверное, его привлекало в ней твердое нежелание идти на компромисс ради того, чтобы кому-то угодить. Привлекало и смущало.

Они ждали в темноте. Четырнадцатое сентября пару часов назад перешло в пятнадцатое. Возбуждение, которое они испытывали, выезжая в Бромму, уже улеглось, но минуты по-прежнему тянулись бесконечно. Турн дышала тяжело, но размеренно. Она пару раз погружалась в свой микросон – в общей сложности не больше, чем на десять минут. Турн опустила окно со своей стороны, чтобы стекла снова не запотели. Тишину нарушали только цикады. Тучи, затянувшие небо час назад, теперь процеживали лунный свет узкими полосками.

– Два часа, – сообщил Берггрен.

– Совершенно верно, Матс, – ответила Турн.

– Мы сидим тут уже три часа.

Турн промолчала: математические способности коллеги не впечатлили ее.

В первый час они шепотом вели не самый увлеченный разговор о последних внутренних исследованиях организации работы правоохранительных органов. Несколько дней назад в полицейском управлении представили результаты этих исследований, и Турн с Берггреном посчитали, что им будет полезно послушать. К Херцу, конечно, это не относилось: он работал в прокуратуре, и у него не было однозначного мнения относительно того, где начинается и заканчивается зона ответственности полиции. У Берггрена же сложилась своя точка зрения на этот счет, и он спешил поделиться ей с коллегами. Турн знала, что все выводы из этих исследований будут разбиты в пух и прах, поэтому слушала в полуха. Затем воцарилась тишина.

Вчера утром Турн решила разместить большую часть оперативной группы у «Панаксии» в Бромме. Впрочем, той части отряда Карлбринка, которая ждала в темноте у G4S, все равно хватит, чтобы остановить небольшую армию.

У Турн на коленях лежали две рации – одна для связи с Карлбринком, другая – для взаимодействия с командованием в Вестберге. Впрочем, обе до сих пор лежали без дела. Минуты текли неохотно.

Здание «Панаксии» возвышается над прилегающими строениями темным прямоугольным силуэтом. Нанятый в связи с переездом персонал покинул здание около часа назад, проработав с утра до самой полуночи.

Когда автобусы с персоналом отъехали, Турн облегченно выдохнула: деньги это здорово, но деньги это лишь цветные картинки на бумаге, которые можно поменять на ценные вещи, услуги и удовольствия. А людей ни на что не поменяешь. Каролин больше всего опасалась того, что грабители возьмут заложников, и бойцы под руководством бездушного Карлбринка не смогут выйти из этой ситуации правильно. С отъездом персонала эта опасность исчезла.

* * *

В половине одиннадцатого, перед тем как Карлбринк с бойцами выехали на место, Турн и Берггрен заехали в Сольну посовещаться с командиром.

Двое сотрудников уголовной полиции наблюдали за приготовлениями элитного отряда. Количество оружия, щитов и защитного оборудования, которое отправлялось в микроавтобусы, поражало. В арсенал вошла даже пара гранатометов: вдруг придется открывать огонь по вертолету.

– Как будто в Израиль вернулись, – пробормотала Турн себе под нос.

– Я там ни разу не был, – простодушно отозвался Берггрен.

Перед тем как они с Берггреном вернулись в город, Турн дала Карлбринку большую фору, сделав крюк, чтобы забрать из прокуратуры Херца, и только потом направившись к Бромме.

Турн обнаружила эту парковку у шиноремонтной мастерской в ходе рекогносцировки в воскресенье.

Берггрен вдруг вздрогнул:

– Что это было?

Они замерли и навострили уши. Даже цикады смолкли. Спустя минуту все расслабились – ложная тревога.

– Все же поразительно, что Карлбринк разрешает своим бойцам носить оружие, – прошептал Берггрен. – Я думал, мы все время будем слышать шорох их прикладов.

– А где бойцы? – спросил Херц.

Турн махнула в сторону заднего бокового окна, и прокурору показалось, что он видит силуэты автобусов.

– Сколько их?

– Не знаю точно. Около двадцати?

– Я тоже не знаю, – отозвался с заднего сиденья Берггрен. – Целая маленькая армия. Они в этих микроавтобусах – как сельди в бочке.

– Зато так спать удобнее, правда? – пошутил Херц.

Представив мускулистых полицейских, храпящих друг у друга на плече, Берггрен хихикнул. Турн одернула коллегу.

– Ты что, боишься, они услышат меня с вертолета? – разозлился он.

– Мы же не знаем, как они появятся – на вертолете или на машине. Может быть, на вертолете они полетят обратно.

Берггрен хотел было возразить, но промолчал.

На самом деле они знают совсем мало, почти ничего. Вот почему они сейчас сидят в этой машине и ждут, когда начнется крупнейшее ограбление в истории Швеции. Но время шло, и Матс Берггрен все больше нервничал.

– Так интересно, Ларс, – сказал он прокурору, – наконец увидеть, как выглядит настоящая работа полицейских, правда?

Херц коротко рассмеялся, и разговор сошел на нет. Херц с Берггреном задремали, а Турн продолжила всматриваться в темноту.

* * *

В три часа ночи в Сольне поднялся в воздух полицейский вертолет. Как и оперативная группа, полицейский вертолет был задействован в операции. Вместо того, чтобы дать пилотам поспать в ближайшей казарме, было принято решение, что вертолет будет взлетать каждый час на протяжении всей ночи. Так он не только поможет обнаружить преступников, но и быстрее вступит в игру, когда придет его время.

Было много споров относительно того, не лучше ли поставить вертолет в аэропорту Броммы, чтобы быстрее добраться до «Панаксии», но в конце концов отказались от этой затеи. За стоянку вертолета руководство затребовало такую сумму, от которой у государственных служащих волосы встали дыбом. Тем более, между Сольной и аэропортом – три-четыре минуты полета, не больше.

Они договорились, что вертолет не будет подлетать близко к Бромме, пока его не вызовут. Не хотелось спугнуть грабителей раньше времени.

– Теперь точно что-то было! – возбужденно, но тихо произнес Берггрен. Подозрительный звук доносился как будто у самой машины.

– Слышали? – тон голоса Берггрена повысился до фальцета. Турн думала, что Берггрен спит – впрочем, она тоже явно услышала этот звук, это не галлюцинация. В траве явно что-то копошилось. Турн посмотрела на часы: пять минут пятого.

– Это где-то совсем рядом. Позвоним Карлбринку? – прошептал Берггрен.

Турн кивнула. Она не знала, где именно Карлбринк расположил своих солдат, но, возможно, вдоль дороги никого нет. Комиссар беззвучно подняла стекло, взяла одну из раций и нажала кнопку.

– Мы что-то слышим.

– Понял, – немедленно последовал ответ, а за ним – тишина.

Турн медленно положила рацию на колени и снова опустила стекло. Все трое прислушались. Херц и Берггрен кивнули почти одновременно: снаружи явно кто-то есть.

Движение. Тишина. Движение. Тишина. Кто-то движется прямо к ним.

– Они что, убегают? – прошептал Херц. Наблюдение было правильным: звук отдалялся от «Панаксии».

– Но это невозможно, – так же тихо ответил Берггрен. – Карлбринк окружил здание. Никто же не мог незаметно войти туда и уже выйти?

Спустя пару секунд они увидели собаку.

Большая и черная – посмесь нескольких пород – и без ошейника. На худом теле выделялись ребра: она наверняка очень голодная.

– Всем оставаться на местах! – скомандовала Турн для порядка: вдруг Берггрену взбредет в голову выйти из машины.

Турн снова включила рацию.

– Ложная тревога.

На том конце что-то затрещало, что Турн восприняла, как подтверждение.

Они поняли, что никакого ограбления не будет, только когда Берггрен объявил, что уже пятнадцать минут седьмого и дело идет к рассвету.

Это что, шутка?

– Сербы говорили, что грабители полетят ночью, – сказал Берггрен. – В таком случае, уже слишком поздно.

Турн что-то пробормотала себе под нос. Все тело затекло от долгого сидения в машине, во рту пересохло.

– Единственно, мне страшно, что Карлбринк, раз не удалось оторваться на преступниках, теперь выместит свое разочарование на нас, – продолжил Берггрен, выдержав недолгую паузу.

Херц на переднем сиденье спал так глубоко, а дыхание его было таким спокойным, что Турн с Берггреном не хотели его будить. По какой-то причине грабители изменили планы. Турн вздрогнула: на колене завибрировала одна из раций.

Все-таки Вестберга? Грабители нацелились на G4S?

Однако на другом конце была не Вестберга. Это до нее пытался дозвониться Карлбринк.

– Ничего. И в Вестберге тихо. А у вас?

– Ничего, – ответила Турн, уже зная, что это конец.

Она подумала о Терезе Ульссон и о министре иностранных дел, а потом обо всех, кто был задействован в этом деле – об операторах, которым пришлось слушать сотни часов пустой болтовни Зорана Петровича. И вздохнула.

Неужели виноваты утечки из полицейского управления? Это было не исключено: порой эти утечки сопоставимы с дельтой китайской реки. Или грабители догадались, что это ловушка, и потому отменили план? Или же план в последнюю секунду разошелся по швам? С таким количеством соучастников может случиться все что угодно.

В половину седьмого сомнений у Турн не оставалось. Сама она отправить Карлбринка домой не могла и набрала своей начальнице.

– Привет, это Каролин. Ничего не будет.

После стольких часов шепота было непривычно снова говорить нормальным голосом. На пассажирском сиденье проснулся Херц. Пока Турн молча слушала начальницу, Берггрен и Херц уставились на нее с вопросительными взглядами. Закончив разговор, Турн завела машину:

– Карлбринка отправят домой. А вертолет вернется в Мюттинге. Политики заявят, что с помощью сербских коллег шведской полиции удалось предотвратить одно из крупнейших ограблений в истории.

– Мы что, предотвратили ограбление? – не понял спросонья Херц.

– А ты как думаешь, Ларс? – спросила Турн. – Как ты думаешь?

46

– Я что-то неважно себя чувствую, – признался Никлас Нурдгрен Карстену Хансену, придя в мастерскую в пятницу восемнадцатого сентября.

– Неважно? Странно, ты всегда такой бодрый.

– Наверное, съел вчера что-то не то. В животе крутит.

– Может, тебе пойти домой?

– Я ведь только пришел! – запротестовал Нурдгрен. Было только девять часов утра. – Но мне и правда хреново. Черт. Вы точно справитесь без меня?

– Иди домой, отлежись, – посоветовал Хансен, – Твое здоровье важнее, чем микроволновка слесаря.

– Да уж, твоя правда, – согласился Нурдгрен. – Спасибо, Карстен!

Нурдгрен собрал вещи и, еще раз поблагодарив Карстена и натянув куртку, вышел на улицу – только направился не домой, а к станции, дождался поезда до Рупстена, там пересел в метро до Слуссена, а оттуда автобусом добрался до Ставснеса. Сев на паром до Ваксхольма, Нурдгрен погрузился в воспоминания: последний раз он ездил этим маршрутом пять лет назад.

К обеду паром причалил в Сандхамне. Туристический сезон в шхерах всегда недолог: стоял сентябрь, и вместе с Нурдгреном с парома сошли только двое работяг в комбинезонах.

Поскольку постоянно на острове проживали лишь человек сто, а то и меньше, ни один незнакомец не оставался здесь незамеченным. Нурдгрен – тоже в рабочем комбинезоне и с чемоданом с инструментами в руке – решительным шагом направился мимо отеля на пристани к Трувилю. Прохожие вряд ли что-то заподозрят, подумают, что приехал отремонтировать что-то в одном из домов вдоль тропинки к южной оконечности острова, которые в эту пору скучают по хозяевам.

Летом желающие искупаться туристы могут найти уединение на пляже в Трувиле, – стоит только уйти подальше от жилых строений. В сентябре же пляж никому не нужен и простаивает в одиночестве. Дойдя до самой кромки воды, Нурдгрен повернул налево и побрел по узкому берегу, перешагивая через кучи влажных водорослей, выброшенных на берег. Вскорости у него промокли ноги.

Он искал лодку, которую пять лет назад вытащил из воды и оставил среди деревьев. С берега лодки не было видно. Если не наткнуться на нее случайно, гуляя по лесу, ни за что не отыщешь. Эта лодка принадлежала другу детства родителей Нурдгрена. Когда-то он продал свой дом на Сандхамне и купил участок на острове Рунмарё, а лодочку оставил здесь, и никто на нее не зарился.

Сначала Нурдгрен пропустил место, где оставил лодку, ушел слишком далеко, но в конце концов нашел ее там же, где оставил. Как и ожидалось, что там весла, даже черпак был на месте. Никласу пришлось повозиться со швартовым, привязанным к низкой сосне. Он все никак не поддавался, и ничего не оставалось, как перерезать его ножом. Но вот лодка оказалась на воде, и, оттолкнув ее от берега, Нурдгрен запрыгнул в нее.

Благодаря юго-западному ветру, гребля до Рунмарё, где был дом друга семьи, заняла не больше двух часов. Кроме большого хозяйского дома на участке стоял детский домик для игр – с мебелью, как настоящий, в котором Нурдгрен когда-то жил.

47

В тот самый момент, когда Никлас Нурдгрен сошел на Рунмарё, судебный свисток обозначил начало матча между «АИК» и «Треллеборгом» на футбольном стадионе «Росунда» в Сольне – главной арене для мужской национальной сборной. Стадион, способный вмещать почти сорок тысяч болельщиков, сегодня был заполнен только наполовину. В этом году команда «АИК» была на коне и уверенно шла к первенству в шведской высшей лиге. Мишелю Малуфу от этого не было ни горячо, ни холодно. Он считал, что английский футбол намного профессиональнее шведского. Английская премьер-лига интересовала его гораздо больше. К тому же «Треллеборг», с его тактикой глухой защиты находящийся в середине рейтинговой таблицы, был одним из самых слабых соперников «АИК».

Однако надо заметить, что эти от силы двадцать тысяч болельщиков придали достаточно скучному матчу яркое обрамление. Со стоячей трибуны топали и орали, и несмотря на то, что к концу первого тайма ни одной из команд не удалось размочить счет, по настрою болельщиков было понятно, что этот матч должен остаться за хозяевами. В перерыве Малуф купил хот-дог и кока-колу в бумажном стакане, который так неудобно держать, и без особого энтузиазма вернулся на трибуну.

Болельщики получили свое: команда «АИК» забила гол на семьдесят шестой минуте матча. Еще через пятнадцать минут Малуф стал протискиваться к выходу. На плече у него висела спортивная сумка. Можно было подумать, что, надувшись теплой газировки, он был вынужден уйти со стадиона всего за несколько минут до конца матча.

У просторного мужского туалета с большим количеством раковин и писсуаров была отдельная комнатка с туалетом для инвалидов, где дверь закрывалась на щеколду. Туда Малуф и направился. В коридоре было пусто – никто не хотел пропустить решающие мгновения матча.

Убедившись, что его никто не видит, Малуф вошел в туалет, запер дверь, повесил спортивную сумку на крючок и достал туристический коврик и подушку. В туалете стоял сильный запах мочи, но ничего – бывало и похуже. Расстелив коврик подальше от унитаза, Малуф сел. В сумке оказалось карманное издание романа Стивена Кинга, но читать ливанец не собирался. Это был своеобразный ритуал: он всегда брал с собой толстую книгу и никогда не открывал ее. Минут через десять за дверью стали раздаваться голоса, которые постепенно слились в единый гул толпы. Еще немного погодя, напившиеся газировки фанаты устали стоять в длинной очереди в обычный туалет и принялись неистово дергать запертую дверь туалета для инвалидов, но щеколда не поддавалась. Все это время Малуф неподвижно сидел на своем коврике.

Через пятнадцать-двадцать минут за дверью снова воцарилась тишина – теперь оставалось только ждать. Уборщицы придут не раньше завтрашнего утра – клининговой фирме не хотелось доплачивать за работу в вечернее время. Зоран Петрович больше десяти лет успешно руководит такой фирмой и знает, как с этим обстоят дела в «Росунде».

Впрочем, в этот раз Малуф не поделился своими планами даже с Петровичем.

Ливанец просыпался каждые пятнадцать минут: пол был слишком жестким, а коврик – слишком тонким, чтобы поспать подольше. К половине пятого все тело затекло, а настроение окончательно испортилось. Пришла пора выбираться наружу.

На стадионе царила мертвая тишина. Проходя по темному подтрибунному помещению мимо закрытых киосков с едой и напитками, Малуф не мог поверить, что вчера вечером здесь кричали, пили и смеялись десятки тысяч человек – как первый день после ядерной войны.

Малуф спокойно вышел через турникет и отправился на станцию, чтобы сесть на электричку до Корсты. Оттуда он пересел на автобус до Норртелье. Вероятность того, что по пути его видел кто-то из знакомых, была ничтожно мала.

48

Сами Фархан подождал еще день, до субботы девятнадцатого декабря. Если для Мишеля Малуфа исчезнуть не составляло большого труда, а для Нурдгрена эта задача была лишь немного труднее, то для Сами она была практически невыполнима.

Он действовал по привычной схеме: купил билет на рейс, вылетающий тем же вечером и на этот раз в Гамбург, а также забронировал билет на обратный рейс, хотя через месяц самолет приземлится в «Арланде» без него. В Гамбурге уже ждет машина, которой воспользуется Сами. Он даже оказывает кому-то услугу, доставляя купленный в Германии автомобиль в Швецию. Впрочем, все это не важно: оставив машину в гараже в Эстермальме, Сами укроется в пустой квартире на Седермальме, где никому не придет в голову его искать.

Сим-салабим – и нет Сами Фархана.

Нет, исчезнуть – не проблема.

Но как расстаться с семьей?

То утро началось, как обычно, в суматохе: малыш проснулся в четыре и орал до тех пор, пока ему не дали грудь, успев разбудить старшего брата. Сами привычным маршрутом кружил вокруг кухонного стола, укачивая Йона и прислушиваясь к всхлипываниям, которые в конце концов перешли в размеренное посапывание.

Но когда Сами успокоил и уложил Йона – на матрас на полу в комнате, которая раньше служила Карин кабинетом, сна не осталось ни в одном глазу. Устроившись в гостиной, он лихорадочно соображал, что сказать, но ничего не приходило в голову. Около пяти Сами задремал и проснулся через пару часов от грохота в кухне – это Карин, вставшая в шесть, пыталась одновременно сварить кофе и приготовить детское питание Йону. Она протянула мужу бутылочку, кивнув в сторону прихожей, где спал в коляске их младенец, и побрела в спальню с надеждой на то, что удастся поспать еще пару часов, и молоко успеет созреть до следующего кормления.

«Оставить ее вот так – это просто безумие», – думал Сами.

Он не может уйти – ни на неделю, ни даже на один день.

А что остается делать?

Уйдя в подполье, исчезнув с горизонта, он сможет защитить Карин и детей – сейчас и в будущем.

Сами не собирался отправляться туда снова. Только не теперь, когда ему удалось обзавестись домом и семьей! По плану он должен отсутствовать почти три недели, но это ради того, чтобы не лишиться их на три года, а может, и больше.

Сам он не страшился тюрьмы: как говорят, любишь кататься, люби и саночки возить. А семья, семья – это другое.

* * *

Сами приготовил еду и принес спящей Карин в комнату на подносе омлет с ветчиной и сыром и большой стакан молока. Оба малыша, как ни странно, спали. Поставив поднос на кровать, Сами сел у жены в ногах и стал наблюдать, как она медленно просыпается и садится на кровати. Какая же она красивая! Каждый раз, когда он смотрел на нее вот так, исподтишка, он убеждался в том, что никогда не променяет ее на кого-то еще.

– Мне нужно уехать.

Эти слова вылетели так неожиданно, что Сами даже оторопел. Уж точно не так представлял себе начало этого разговора.

Карин, уже было приготовившаяся есть, положила приборы обратно на поднос:

– Нет.

Она серьезно посмотрела на него:

– Ну правда, дорогой, это может подождать. Что бы это ни было. Сейчас мне нужна любая помощь.

– Я это знаю, – ответил Сами. – Я знаю.

Он сидел совершенно неподвижно. Карин могла по пальцам пересчитать моменты, когда он вел себя так, как сейчас. Выдержав длинную паузу, она спросила:

– Куда ты едешь?

– Мне нужно уехать.

– Куда?

Не в силах встретить ее взгляд, Сами отвернулся к окну. Футболка вдруг стала слишком тесной.

– Не могу сказать.

– Не делай этого, – прошептала Карин. – Ты же обещал.

Она перешла на шепот, чтобы не разбудить детей. В голосе не было ни нотки злости, только горечь. А это еще хуже.

– Знаю, – повторил Сами. – Я держу слово.

И это правда: он был глубоко убежден в том, что не собирается возвращаться к криминальной жизни.

– Тогда расскажи, куда ты собрался. На ночь?

– На несколько недель.

От этих слов Карин взорвалась:

– Ты этого не сделаешь!

Поднос с омлетом со звоном упал на пол, молоко разлилось.

– Ты не можешь так взять и уехать на несколько недель! Даже не рассказав, куда едешь! У тебя только что родился ребенок!

И в ту же секунду в прихожей закричал их сын. Сами воспринял это как предлог уйти.

– Послушай меня! – услышал он вслед.

22-23 сентября

49

16.54

До конца рабочего дня всего пара минут – потом начнется вечерняя смена, которая перейдет в ночную. День прошел спокойно, так что он уже стал собираться домой.

Он работает на заправке «Статойл» на улице Магельунгсвеген в Бандхагене уже почти два года и его все устраивает. Коллектив небольшой – всего три парня и две девушки. Они сдружились и даже начали общаться вне работы. Когда он пять лет назад переехал в Стокгольм из Эстерсунда, на первых порах было сложно найти работу и друзей. Он перебивался как мог: снимал квартиру через шестые руки – впрочем, как и все здесь – и еле-еле сводил концы с концами. О вакансии на заправке узнал случайно – услышал, как управляющий жалуется, что не хватает сотрудника на ночную смену. В то время он подрабатывал тем, что развозил пиццы на угнанном мопеде, и как раз заехал заправиться. Он заступил на смену в тот же вечер, съев пиццу, которую должен был доставить по адресу. Его все чаще стали звать на ночные смены, и уже через год он начал работать там и в дневное время, о чем мечтают все: кому охота нарушать свой режим?

Перед тем, как разойтись по домам в тот вечер, они, как обычно, болтают у заправки. У него в руках большая сумка, Он с ней часто ходит, так что никто уже не обращает на нее внимания. Вечером вторника делать особо нечего, да и по телевизору нет ничего интересного. Кто-то приглашает остальных посмотреть фильм «Девушка, которая играла с огнем». Его показывали в пятницу в кино и уже выложили на пиратском сайте.

Обычно он не отказывается от того, чтобы посмотреть фильм вместе, но в этот раз у него дела. Все смеются и дразнят его: у него что, появились от них секреты? И кто же это?

Он отшучивается: ничего такого, просто хочется сходить в зал. Видите сумку? Один из парней в шутку наклоняется за сумкой, но она неожиданно оказывается тяжелой – он даже не может поднять ее с земли.

– Какого черта?

Во вместительной сумке лежит длинная крепкая цепь с припаянными шипами. Через пару часов она должна быть протянута через улицу Электравеген. Легким движением вскинув сумку на плечо и посмеявшись над ее тяжестью, он идет к автобусной остановке.

У него важное дело. Он достает мобильный и звонит.

50

17.01

С этого звонка все начинается. Месяцы планирования, годы мечтаний о хранилище в Вестберге – час пробил.

Мишель Малуф поднимается со стула и берет трубку. Отлично, его парень с цепью в пути. Этой ночью нужно протянуть цепи с шипами через улицы Электравеген и Вестберга-алле, чтобы задержать полицейских, которые поедут из участка на Вестберга Гордсвег.

Малуф коротко отвечает и, отсоединившись, возвращается на стул у окна – свое любимое место в скудно обставленной квартире в Норртелье, которую устроил Зоран, пообещав, что здесь его никто не найдет. Петрович знает парня, который пару лет назад, когда строился этот дом, устанавливал здесь системы отопления. Именно он достал ключ.

Малуф сидит так, уставившись в окно, уже четыре дня. За это время он понял одну важную вещь – он ни за что не переедет в Норртелье.

Мысли то и дело возвращаются к Александре Свенссон: он не скучает ни по чему так сильно, как по ее мягкому телу. Во сне к нему приходит запах ее кожи. С другими женщинами такого не бывало.

Уже совсем скоро он сможет посмотреть ей в глаза, не боясь, что она заглянет ему в душу и разоблачит его. Малуф опасался, что в ночь ограбления ее поставят в ночную смену и он столкнется с ней в Вестберге, но на прошлой неделе он наконец смог облегченно выдохнуть: Александра выйдет в ночь не раньше четверга, а завтра утром будет спокойно спать в своей кровати.

А потом все будет по-другому. Потом ему не нужно будет врать ей о своих планах. Конечно, он никогда не сможет рассказать о том, что совершил, но это неважно. Именно с таким условием Малуф начинал все свои отношения.

Он перебирает в голове все, что может пойти не так сегодня ночью и завтра утром, и улыбается, вспоминая слова Сами о «плане Е». Когда наступает время действовать, профессионалов от любителей отличает способность к импровизации. Вот почему он работает с Сами Фарханом и Никласом Нурдгреном: оба – великолепные импровизаторы.

Ранее на неделе все трое «создали надежную ширму» – другими словами, ушли под землю. Как говорит Нурдгрен, «залегли на дно». За семь дней до большого ограбления нужно исчезнуть со всех радаров и найти место, где можно провести какое-то время в одиночестве. Дело не только в полиции – это необходимо для благополучия семьи и друзей. Если никто не знает, где вы, никто не сможет проговориться или случайно что-то обнаружить.

Малуф вздыхает – от удовлетворения и волнения одновременно. Он терпеть не может эти часы пассивного ожидания перед вступлением в игру. На стадии планирования он работает спокойно и методично: составляет в голове списки и вычеркивает пункты один за другим.

К осуществлению задуманного приступает совсем другой Малуф: с маской на лице он как будто обретает самого себя. Все чувства обостряются, дыхание успокаивается, в голове проясняется.

Но это ожидание просто невыносимо. Он бросает телефон на посудомоечную машину и выливает из кувшина холодный кофе, чтобы сварить новый. Петрович придет не раньше часа. Малуф улыбается при мысли о своем долговязом друге. Как ловко он обвел вокруг пальца ментов, заставив их поверить, что ограбление произойдет пятнадцатого сентября!

Это его конек. Петрович подробно рассказал о том, как ему это удалось. Дело в том, что полиция верит намекам – не громким заявлениям.

Он прав.

51

22.50

Увидев пожилого господина в кепке, прогуливающегося к площади Карусельплан в Вестберге, можно было подумать, что он живет в одном из трехэтажных домов в этом районе, и, хотя уже почти одиннадцать вечера, ничего не заподозрить.

Он ничем не привлекал к себе внимание и днем, когда больше часа ковырялся в машине на заправке напротив денежного хранилища G4S, а потом читал на газоне за хранилищем в согревающих лучах солнца. Просто этот пожилой господин заботится о своем стареньком автомобиле и любит читать старые книги.

Теперь же он сворачивает в промзону Вестберги, куда по вечерам редко заходят гуляющие. Он не опасается, что его увидят: он не нарушает закон и не числится в полицейской базе. Завтра утром он чинно вернется к себе домой в Окесбергу.

У него в кармане два мобильных – свой и данный ему на время. В памяти второго телефона только один номер: по нему он должен позвонить, чтобы доложить, если увидит что-то необычное: полицейский патруль, подозрительных охранников, повышенную активность у деньгохранилища. Даже если все будет спокойно, он позвонит по этому номеру отчитаться.

52

23.05

Резкий звонок застает Сами врасплох, хотя он его и ждет. На кухонном столе рядком лежат четыре телефона с новыми сим-картами – когда один из них звонит, все остальные дрожат от ожидания. Сами приготовил их еще в воскресенье: эти номера он будет использовать этой ночью и завтра утром. На экране высвечивается: «Команда 1». Нурдгрен сказал, что команда – это всегда больше одного человека, но Сами окрестил их так и не собирается ничего менять: это ведь не упражнение на грамматику. Он бежит на кухню и хватает телефон.

– Все спокойно, – говорит Команда 1.

– Хорошо.

Конец связи.

* * *

День тянется бесконечно долго. Сами провел в квартире на Коксгатан, куда он направился прямиком из Гамбурга, уже три дня: смотрел телевизор, спал и ел – благо, холодильник и морозилка до отказа забиты едой, о чем позаботилась его сестра. Это квартира ее подруги, которая сейчас путешествует по Азии.

Интересно, что сказала бы подруга, узнав, что в ее двушке засел грабитель и уже два дня пытается перестроиться на ночной режим, чтобы быть в максимально хорошей форме в ночь ограбления?

С тех пор, как Сами исчез из поля зрения полиции и друзей, прошло три дня. Все это время он не разговаривал с Карин и не звонил ни матери, ни Мишелю Малуфу с Никласом Нурдгреном. Он уже неделю не берет в руки телефон. За больше, чем тридцать лет жизни ему не раз доводилось против своей воли практиковаться в одиночестве и бездействии – в следственном изоляторе и тюрьме. Лежать на диване и переключать каналы, конечно, намного лучше, даже если сохранять спокойствие с каждым часом все труднее.

Его заберут не раньше половины первого. Значит, нужно убить еще больше часа. Разморозив в микроволновке пару резиновых кусков курицы, Сами с отсутствующим видом сидит перед тарелкой. С кетчупом должно быть лучше. Даже приемы пищи нужно тщательно продумывать. Он знает, сколько можно выпить в час, чтобы не приспичило в туалет в самый неподходящий момент. После того, как они посвятили дни и недели, рассчитывая маршрут вертолета и мощность взрыва, было бы глупо не учесть потребности собственного организма. После четверти двенадцатого твердую пищу лучше не есть. Выбросив остатки курицы, Сами идет в гостиную, гасит свет и опускается в кресло. Нужно сосредоточиться.

53

23.15

Вечером Никлас Нурдгрен сел на последний паром до Ставснеса. Кроме него на пристани Рунмарё никого не было, но это не страшно: даже если капитан его опознает, посетить Рунмарё – еще не преступление.

С каждым днем сон в слишком короткой кровати в детском домике – а он спал днем и бодрствовал ночью – давался Нурдгрену все труднее: все тело затекало и не слушалось. Хотя участок находится на восточной оконечности острова, куда из-за предательских мелей у берега опасаются приближаться лодки и корабли, Никлас старался не показываться днем, а выходил только после полуночи – бегал по лесу, шарахаясь от каждого шороха, боясь наступить на змею или встретить барсука, ведь движение ему необходимо. К середине сентября в шхерах уже нет туристов. Проплывающие мимо суда принадлежат жителям островов, которые объезжают свои владения в поисках загостившихся дачников.

Когда он, проснувшись во вторник вечером, понял, что короткий отпуск в шхерах подошел к концу, он чувствовал себя прекрасно: в пояснице не кололо, а простуды, которую он ощущал, ложась спать на рассвете, как не бывало.

Пересев на автобус, который довез его до таможни Данвикстулль, Нурдгрен убивает пару часов в кофейне и, как оговорено, отправляется к Кеттоле, где ему нужно быть около полуночи. Все два дня на острове ему пришлось питаться консервами, так что кофе с кексами был как нельзя кстати.

54

23.30

Она довезла пассажира до аэропорта в Бромме, а уже через полчаса в машину сел следующий клиент – раскрасневшийся бизнесмен, который, похоже, не отказался от лишней рюмочки коньяка в самолете. В этом преимущество работы в крупной службе такси – заказы есть всегда.

Неужели на внутренних рейсах еще подают алкоголь? Она понятия не имеет – уже сто лет никуда не летала. Бизнесмену нужно в Эстермальм, он называет адрес и всю поездку пялится в окно – слишком хорош, чтобы поддержать разговор. Пары минут достаточно, чтобы вычислить – он не оставит чаевых, такие никогда не оставляют.

Бизнесмен выходит, а она смотрит на часы. До Эстермальма просят подвезти настолько часто, что немудрено, что она подсела на хот-доги из ларька на Нюбругатан. Может, до назначенного времени она успеет проглотить турецкую сосиску из телятины и взять еще один заказ? Желудок, не дав совести времени на раздумья, уже направляет ее к старой почте, у которой приютился заветный ларек. Там есть парковка – это знак. Сосиска оказалась идеальной остроты.

Когда она снова садится за руль, на часах уже чуть больше двенадцати: в ее распоряжении еще два-три часа. Вообще-то она останется в машине до утра, но около трех выйдет из системы и станет недоступной для заказов и, следовательно, незаметной. В багажнике лежит цепь с шипами, которую нужно протянуть через улицу Вестберга-алле. На это, скорее всего, уйдет некоторое время: Никлас Нурдгрен сказал, что цепь нужно закрепить на обеих сторонах улицы, но не уточнил как – только дал два замка.

Ничего страшного: она изобретательная, что-нибудь придумает.

Она едет к деловому центру столицы, мимо длинной вереницы такси у ресторанов. В чем-то и хорошо, что сегодня ночью не придется соперничать за еще один заказ – даже если за выполнение этой задачи она получит не больше, чем за пару поездок до «Арланды» и обратно.

Она достает свой личный мобильный.

55

23.31

Почувствовав вибрацию во внутреннем кармане ветровки, Никлас Нурдгрен достает телефон и отвечает.

Это его контакт. Она и понятия не имеет о том, что она – лишь часть большого плана, что она – одна из многих. Она звонит подтвердить, что знает, как действовать. Нурдгрен односложно отвечает и кладет трубку, надеясь, что ей удастся найти прочные крепления для цепей на улице.

* * *

Он подходит к подъезду дома Яна Кеттолы на улице Русенлундсгатан в десять минут первого – на пять минут раньше плана. Кеттола время от времени подрабатывает в мастерской Нурдгрена. Он пообещал отвезти Никласа к месту встречи. Яна нельзя назвать близким другом – они всего пару раз вместе работали несколько лет назад. Но Нурдгрен доверяет ему. Тем более, Кеттола знает только, куда они едут, не больше, и даже когда услышит новость об ограблении завтра утром, он вряд ли сможет уловить связь.

Собираясь позвонить в домофон, Никлас Нурдгрен начинает нервничать. Он вдруг вспоминает о камне у гравийного карьера в Норсборге, куда они приземлятся в конце. Если не запастись терпением и не использовать специальных приспособлений, сдвинуть камень невозможно – он весит почти тонну. Впрочем, он сам давал указания команде в Норсборге, так что все должно пройти как по маслу.

Еще Нурдгрен думает о полицейском вертолете. Когда он поделился с Малуфом и Сами, что планирует сделать, чтобы вертолет – или вертолеты – не смогли взлететь, он звучал так уверенно, что друзья сразу согласились. Конечно, потом посыпались вопросы, особенно от Сами, ведь через пару часов на выполнение этого задания отправится его команда, но по поводу самой идеи никто не высказал сомнений.

А Никлас Нурдгрен теперь не уверен.

Получится ли?

56

23.35

Мать Клода Тавернье всегда говорила, что ее сын – прирожденный лидер. Конечно, он никогда не цитировал ее слова – он же не дурак и понимает, как это звучит, когда тридцатилетний мужчина ссылается на маму. Однако для самого такая оценка матери стала определяющей в жизни: она придавала ему уверенность в себе и, как следствие, убежденность и смелость. Клод не блистал ни в учебе, ни в спорте. Он изучал экономику в университете в Лионе, но, так и не защитив дипломную работу, переехал в Швецию и выучил язык из-за девушки, любовь к которой оказалась хрупче, чем он предполагал. В Стокгольме у него уже были жилье и работа, так что он решил остаться, хотя пока еще не определился, стоит ли вернуться на родину или же продолжить строить карьеру здесь.

Глубоко внутри Тавернье знал, что за такими, как он, следуют другие, что он начальник. Так все время говорила его мама, и так он воспринимал себя, несмотря на все неудачи и поражения.

В те вечера, когда он выходил в ночную смену, он предпочитал ужинать в кафе, а потом зависал в каком-нибудь баре, пока не наступало время ехать на работу. Все лучше, чем сидеть дома и каждые пять минут смотреть на часы. Ночная смена начиналась в полночь и заканчивалась в восемь утра. Они работали по скользящему графику: две ночные смены подряд, выходной, а потом три обычные смены с девяти до пяти.

Тавернье проработал в этой компании чуть больше четырех лет, когда однажды его вызвал начальник и спросил, готов ли он сделать следующий шаг в карьере. Это не стало для Клода неожиданностью, скорее наоборот: француз спокойно и сосредоточенно спросил об условиях страхования, пообещал подумать пару дней и только потом подписал договор.

Теперь он занимал должность руководителя уже третий год и думал, что скоро нужно будет двигаться дальше. Остаться никому не известным руководителем среднего звена среди сотен других… И это при том, что речь всегда шла о его выдающихся лидерских качествах… Мама явно ожидала не этого.

Впрочем, спешить некуда. Да, рабочие обязанности не отличаются разнообразием, и нужно постараться, чтобы убедить себя в том, что делаешь что-то важное, но, просмотрев объявления о вакансиях в Стокгольме и Париже, Тавернье понял, что условия работы и карьерные возможности везде примерно одинаковые, что в Лионе, что в Мальмё.

Что касается коллег, Тавернье считал, что в каждом коллективе кто-то нравится тебе больше, а кто-то меньше. Среди его подчиненных есть одна женщина, Анн-Мари Улауссон, которая способна довести его до бешенства. Ей шестьдесят один год, она проработала в этой компании всю жизнь и ведет себя так, как будто она здесь хозяйка. Например, не устает повторять что «мы, вообще-то, всегда так делали». Возможно, ее раздражает молодость начальника, но с этим Тавернье уж точно ничего не может поделать.

* * *

По вторникам Клод Тавернье в ожидании полуночи и начала ночной смены предпочитает зависать в баре ресторана «Стурехоф». В этом темном и тесном заведении хорошо всем – случайным посетителям, забежавшим на пять минут пропустить стакан чего-нибудь алкогольного, и тем, кто сидит здесь с одним бокалом вина весь вечер.

Клод обменивается парой слов с вечно уставшим барменом и стоит со своим стаканом пива, наблюдая в зеркало за всеми снующими туда-сюда красивыми людьми. Нужно будет не забыть в такси пожевать жвачку, чтобы кто-нибудь не учуял запах алкоголя и не подумал, что у него с этим проблемы.

У Тавернье нет необходимости ездить на работу на такси: год назад он приобрел подержанный «Ниссан», который нравился ему больше, чем он был готов признать. Однако количество парковочных мест, закрепленных за сотрудниками предприятия, в Вестберге ограничено, так что придется ждать, когда кто-нибудь уволится или умрет, освободив местечко.

Француз со вздохом расплачивается и выходит на Стуреплан. Ловит такси и запрыгивает на заднее сиденье.

– Вестберга-алле.

Таксист кивает и выжимает педаль газа.

* * *

Когда Клод Тавернье в ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября выходит из такси у компании G4S, на часах без десяти двенадцать. Прямо там, по дороге к зданию, он на одно головокружительное мгновение теряет уверенность в себе.

Такое случается пару раз в неделю – как будто летишь в самолете в прекрасную погоду и вдруг проваливаешься в воздушную дыру. Или склонился над унитазом, и тебя рвет, не переставая; в желудке, кажется, ничего не осталось, а к горлу уже подступает следующая волна.

«Я никто», – успевает подумать Клод. – «Я не могу руководить столькими людьми, не могу решать за других». Он делает глубокий вдох, позволяя прохладному ночному воздуху наполнить легкие, и поднимает лицо к звездному небу. Это мгновение миновало.

Клод Таверье снова начальник ночной смены в зале пересчета на шестом этаже G4S. Молодой мужчина на взлете карьеры.

Он находит в кармане свой бейдж, показывает его сегодняшнему охраннику, Вальтеру Янссону. Тавернье с Янссоном проработали вместе много ночей и уже могут положиться друг на друга.

57

23.52

На последнем этаже одного из немногих небоскребов Стокгольма – здания, в котором когда-то размещались редакции крупнейшей в Шведции утренней газеты «Дагенс нюхетер» и второй по величине вечерней газеты «Экспрессен», – есть столовая, доступ в которую открыт только сотрудникам компаний, арендующих офисы в этом здании. Поступало много предложений превратить столовую в ресторан. Из окон открывается такой великолепный вид, что найти рестораторов было бы несложно, но поскольку прямо за стеной кухни находится кабинет руководства редакции «Дагенс нюхетер», посторонних на этаже быть не должно. А сама редакция давным-давно переехала на Йорвелльсгатан.

Персонал покидает кухню на двадцать третьем этаже небоскреба за несколько минут до двенадцати. Сегодня они готовили и подавали еду рабочей группе редакции «Экспрессен». Должно быть, к ним наведалось самое высокое начальство: алкоголя выпито меньше, чем обычно, и вечер завершился быстро. Повара и официанты обрадовались возможности уйти пораньше – у лифтов раздается веселый смех.

Никто не замечает, что в тесном лифте не хватает одного человека, который весь вечер простоял на закусках. Впрочем, если даже кто-то и обратит на это внимание, то наверняка подумает, что тот убежал пораньше или остался доделать что-то на кухне.

Стоит ли говорить, что оба предположения оказались бы ложными?

Испарившийся официант остается на двадцать третьем этаже, пока не убеждается, что коллеги доехали до выхода, и выжидает еще немного – вдруг кому-то приспичит вернуться наверх? Нет, все в порядке. Тогда он прикладывает свой электронный пропуск, открывает дверь на лестницу и забирается по короткой лестнице на крышу. Дверь заперта и открывается только изнутри. Перед тем, как вылезти в ночь, мужчина оставляет в проеме двери винную пробку.

Пару дней назад он, отлучившись в туалет, пробрался на крышу и спрятал за одной из труб бинокль. На этот раз у него с собой черная спортивная сумка, в которой лежат теплая кофта, термос с кофе, четыре банана и шоколадка. Предстоит длинная ночь, ему потребуется подзарядиться.

Официант вдыхает прохладный ночной воздух и осматривает прекрасную столицу. Прямо под ним в свете уличных фонарей сверкает залив Риддарфьерден, извиваясь широкой полосой от парка Роламбсхов до самой ратуши. На западе над узким проливом видна дуга моста Транебергсбрун, а на юге по извилистым эстакадам трассы Эссингеледен текут красные и белые маячки автомобилей.

Мужчина поднялся на эту крышу из-за обзора: с самого высокого здания в Мариеберге ему будет издалека видно, как кто-то приближается к Вестберге по воздуху – будь то из Берги или из Упсалы. Он берет свой новенький телефон и набирает единственный сохраненный номер. Ему отвечает Сами Фархан.

– Команда 4. Я на месте, – докладывает официант.

58

23.55

Эзра Рей сидит за рулем серого «Вольво V70» 1999 года с целым ворохом неоплаченных квитанций о налогах и штрафах в бардачке. Он не знает, кому принадлежит эта машина, но предполагает, что она со свалки на Лидингё, откуда он забрал ее всего час назад. Эзра пересекает мост Лидингёбрун, но решает не ехать через лес – уже полночь и, поехав по темной лесной дороге, он скорее попадется в лапы полиции. Эзра выбирает широкую, хорошо освещенную трассу Вальхаллавеген, по которой ночью из порта или в него идут тяжелые грузовики.

Эзре неизвестно, что произойдет этой ночью, но по отдельным кусочкам, в добыче которых он сам принимал деятельное участие, – чертежам из Управления градостроительства, лестницам, за которыми его послали в «Баухаус», – можно кое-что предположить, а предметы под пледом в просторном багажнике «Вольво» помогут сложить более полную картину. Для этого в машине оказалась классическая болгарка и несколько холщовых мешков, веревки и рамки под взрывчатку, коннекторы, провода и взрывчатка, черные маски на лицо, бронежилеты и налобные фонари, два лома, большая кувалда и легкий ящик с инструментами. А еще и две лестницы, одна из которых длиной четыре метра даже в сложенном виде. Эзра с трудом впихнул ее между водительским и пассажирским сиденьем. Один конец оказался на приборной панели, но закрыть до конца багажник все равно не удалось.

Впрочем, Эзра и не думает складывать пазлы и делать какие-либо умозаключения: если не объяснять ничего самому себе, потом будет легче все отрицать, если понадобится.

* * *

Самую большую проблему представляет, однако, не длинная лестница. Если его случайно остановит дорожный патруль и номер машины окажется в базе данных владельцев, не оплативших штрафы за парковку в неположенном месте, все пропало. В Швеции запрещено иметь при себе взрывчатку. Эзра знает, что ему отведена лишь малая роль в грандиозном замысле, который должен осуществиться этой ночью. Он понимает также, что подобные проекты строятся на ожиданиях и мечтах. И что сейчас все зависит от него.

Эзра с улыбкой смотрит на спидометр: стараясь быть законопослушным водителем, он едет слишком медленно, и это может вызвать подозрения.

До самой таможни Руслагстулль ему везде горит зеленый. Эзра направляется к Стокгольмскому университету и студенческому кампусу Фрескати. Они присмотрели место уже несколько недель назад, и с тех пор он успел побывать там уже несколько раз – только ночью. Там нет ни одной живой души – ни собачников, ни даже таксистов, которым приспичило в туалет.

Эзра объезжает университет, по улице Сванте Аррениуса выезжает на улицу Стура скугган и через пару сотен метров сворачивает на неприметную лесную дорогу, которую ни за что бы не нашел, если бы не запомнил, где она. Там он глушит двигатель и, не теряя времени, приступает к разгрузке – переносит вещи в лес и бегом возвращается к машине. Как условились, Эзра поставил машину достаточно далеко от места встречи на тот случай, если кто-то случайно заметит машину.

Минутная стрелка перевалила за полночь. Эзра Рей достает телефон, звонит по единственному сохраненному номеру, и Сами тут же отвечает.

– Я на месте, – докладывает Эзра.

59

23.58

Раздается еще один звонок – четвертый за этот час.

На дисплее отображается надпись «Команда 2». Их задача – откатить огромный валун, закрывающий ночью въезд на гравийный карьер в Норсборге, где их будут ждать машины. Когда они прилетят, будет еще темно, так что этой команде также нужно будет освещать местность, чтобы пилот смог посадить вертолет.

– Да?

– Мы здесь, – отзываются на том конце провода.

– Спасибо, – благодарит Сами и кладет трубку.

Пора переодеваться. Он проходит в спальню, снимает тренировочные штаны и футболку и кладет их вместе со всеми необходимыми вещами в маленькую сумку, которую завтра днем заберет его сестра – а заодно и в квартире приберется, как обещала.

Сами обматывает вокруг талии новый разгрузочный пояс, в десятый раз за этот вечер проверив в его узких карманах документы – паспорт и билет на самолет до Пунта-Каны. У них все продумано и обговорено С гравийного карьера в Норсборге Сами сразу отправится в «Арланду» и дождется посадки на свой рейс в кафе в терминале. Сидеть в аэропорту придется часов семь – долго, конечно, но намного меньше, чем он прождал сегодня.

Поверх пояса Сами натягивает тонкую черную кофту, на нее – облегающую черную ветровку. Образ завершают черные джинсы: они договорились, что все трое будут в черном, но с одним исключением – Сами должен надеть свои счастливые кроссовки – белые «Адидас».

Собравшись, он возвращается в гостиную в ожидании следующего звонка. Они уже должны были позвонить, но, кто знает, может, их звонок совпал со звонком Команды 2, и телефон был занят?

Но время идет. Когда часы показывают пять минут первого, Сами больше не может усидеть в кресле: он берет телефон и идет в спальню, еще раз проверяет собранную сумку на полу у кровати и возвращается в гостиную. Он повторяет этот маршрут дважды и только потом бросает взгляд на дисплей. Девять минут первого, а звонка все нет.

Хотя номер Команды 3 сохранен у него в телефоне, Сами знает, что с этой сим-карты звонить не стоит. Тем более, если у них возникли трудности, вибрирующий в кармане мобильный им вряд ли поможет. Сами пытается успокоиться и подходит к окну. Из темной гостиной свет фонарей на Коксгатан кажется резче.

Звонок. На часах восемнадцать минут первого.

Команда 3. Они в Мюттинге на Вермдё и отвечают за то, чтобы полицейский вертолет не взлетел – обязательное условие для успеха всего ночного предприятия. Если какой-то команде не удастся закрепить цепь с шипами, это плохо, но не смертельно, а полицейский вертолет должен остаться на земле. Значит, Команда 3 обязана выполнить задание.

– Алло?

– Да? – отвечает Сами.

– Здесь ничего нет.

– В смысле?

– Ангар пуст. Вертолета здесь нет.

60

00.50

В окно кухни Мишель Малуф видит, как по улице проезжает машина – первая больше, чем за час. Ночную жизнь в этом городе бурной не назовешь. Машина останавливается прямо у подъезда.

BMW Зорана Петровича кажется Малуфу черным, но вполне может быть темно-синим. С водительского места выходит хозяин машины, а с другой стороны появляется американец Джек Клюгер. Малуф видит его впервые. В свете уличного фонаря он напоминает нападающего американской футбольной команды: колени вывернуты внутрь, а тело слишком длинное по отношению к ногам. Он явно не предполагает, где сейчас находится.

Петрович с американцем заходят в подъезд, и через пару секунд раздается звонок в дверь. Малуф открывает.

– Давно не виделись! – говорит Петрович, заходя в квартиру.

Малуф широко улыбается.

– Точно, сто лет не виделись! Ну, здорово! – Он пожимает крепкую руку американца – такое рукопожатие не может не вызвать доверие. – Где еда?

– Черт, забыл, – ругается Петрович.

– Забыл? – переспросил Малуф, не скрывая разочарование, и проводит рукой по щеке. – Но я же… как ты мог забыть?

Они говорят по-шведски, но американца это, кажется, совсем не волнует, а может быть, он и понимает шведский – Петрович говорил, что Клюгер живет и работает в Швеции уже пару лет.

– Извини.

Малуф расстроен, но пытается не подавать вида и с улыбкой пожимает плечами. Но как Петрович мог забыть заехать в «Макдоналдс»? За столько лет совместной работы можно было запомнить!

– Нет-нет, все в порядке. Ничего страшного. Тогда поедем поедим сейчас.

Повернувшись к пилоту, он добавляет по-английски:

– We need some food.[8]

И, не дожидаясь ответа, проходит в прихожую, натягивает куртку и ботинки.

– Ты что, серьезно? – растерялся Петрович.

– Он пойдет со мной, нельзя оставлять его с оружием… Оно в спальне.

Когда Малуф два дня назад шел от автобусной остановки до этой квартиры, он проходил мимо «Макдоналдса» на улице Стокгольмсвеген. Там открыто до часа ночи, так что нужно поторопиться.

– Пойдем, пойдем, – говорит ливанец по-английски, заметив растерянность Клюгера.

Малуф не назвал бы себя суеверным, он и в Бога-то не верит. Просто зачем испытывать судьбу? Перед тем, как идти на дело, он всегда берет большой комбо в «Макдоналдсе».

Это не обсуждается.

61

01.15

В самой дальней комнате, выходящей на Страндвеген, есть глубокий альков – там Каролин Турн поставила большое кресло. Его видно, только если войти в комнату. Она может просидеть в объятиях мягкой обивки всю ночь, вытянув ноги на табурет или подтянув колени к подбородку, и любуясь на залив Нюбрувикен. Если немного повернуться, можно увидеть крышу и мачты музея Васа и силуэты всевозможных аттракционов парка Грёна Лунд, а в противоположной стороне, у площади Рауля Валленберга, возвышаются тяжелые каменные фасады домов.

В последнюю неделю Каролин было непривычно легко отгонять тревожные мысли и не поддаваться волнению.

Сейчас у нее на голове были большие белые наушники. Беспредметная болтовня Петровича, которую она переписала на работе и взяла домой, – просто восхитительна. Слушать эти бесконечные монологи – как смотреть на накатывающие на берег волны: постепенно входишь в состояние транса. Однако, несмотря на то, что они потратили на прослушку Петровича немереное количество часов, им так и не удалось уловить его связь с не состоявшимся ограблением на вертолете.

Сейчас слежка прекратилась, но Турн подумала, что, если прослушать все разговоры с самого начала, не концентрируясь на планах ограбления «Панаксии», может всплыть что-то новое.

Что откроют часы телефонных переговоров, если слушать, отбросив ожидания и предрассудки? Адресная книга Петровича переполнена криминальными контактами.

Вот чем руководствовалась Турн, когда решила скопировать записи и принести их домой. Правда, чем больше она слушает нескончаемый поток слов Петровича, заточенный на то, чтобы похвалиться собой, выставить себя с выгодной стороны, доказать свою значимость, – одним словом, поставить себя на вершину иерархии, тем больше в ней разливается ярость. Человек, с которым Каролин уже целую неделю проводит ночи, интересуется только собой и безжалостен и высокомерен ко всем, кто трудится в поте лица, пока он скользит по жизни с наименьшим возможным сопротивлением.

Чертова несправедливость, такая ненавистная комиссару Каролин Турн. Она знает, каково это, когда это относится непосредственно к тебе.

Так, расчет руководителя следственной группы на долгосрочную перспективу постепенно принимает вид мании, и она начинает методически записывать все полунамеки, которые Петрович пропускает в машине и ресторанах. Пока что этого недостаточно для того, чтобы арестовать этого человека, но можно попробовать связать слова Петровича с реальными событиями этой осени, и тогда – Турн все больше убеждалась в этом – что-нибудь наверняка удастся раскрыть.

Самоуверенный голос Петровича через наушники заполняет сознание Каролин, и она думает о том, каким он предстанет перед ней в тот день, когда она, приставив к его лицу дуло служебного пистолета и предъявив орден на арест, посадит его в свою машину и повезет в тюрьму Крунуберга.

Наверняка намного более жалким.

62

01.16

Холодная осенняя ночь. Пахнет мхом и хвоей. При свете фонарика Эзры Сами Фархан и Никлас Нурдгрен разбирают снаряжение: смотрят, чтобы легко выдвигались и закреплялись сегменты лестниц, считают мешки, проверяют на прочность веревки, пересчитывают инструменты в ящике и кладут его в один из мешков, вместе с ломами и кувалдой. Все происходит в полной тишине. Эзра молча направляет фонарик туда, куда показывает Сами.

Нурдгрен и Сами приехали почти одновременно. С их последней встречи в Юртхагене прошло десять дней. Нурдгрен сразу же надел балаклаву: приятелю Сами не стоит видеть его лицо.

Нурдгрен не теряет самообладания после рассказа Сами о том, что полицейского вертолета в Мюттинге нет. Он ожидал, что возникнут трудности, а здесь вообще все понятно – если они не найдут полицейский вертолет, на дело можно не идти. Так что, остается просто надеяться на лучшее.

Нурдгрен особенно тщательно осматривает свои вещи. Он уже подготовил банки из-под кока-колы с армированным скотчем на дне. Под скотчем – неодимовые магниты. Таких банок шесть, но, если все пойдет по плану, понадобится только одна.

Еще у него с собой U-образные профили, напоминающие маленькие кусочки перевернутых рельсов. Они тяжелые и занимают много места, так что он взял только четыре штуки в надежде на то, что дело обойдется только одним. Осмотрев взрывчатку и капсюли, он начинает беспокоиться: не слишком ли высокая влажность?

– Мне бы разок попробовать, – говорит он больше для самого себя.

Сами не против: жилых домов поблизости нет. Нурдгрен начинает приготовления и тут же замечает, что среди коннекторов и аккумулятора нет длинного шнура.

– Какой еще шнур? – разводит руками Эзра.

Это его первые слова с момента появления Сами с Нурдгреном: к чему высовываться? Лицо Нурдгрена скрывает балаклава, и это внушает уважение, хотя Эзра сам надевал такую балаклаву тысячу раз.

Сами, занятый налобными фонарями, оборачивается.

– Шнур, – повторяет Нурдгрен.

– Я взял все, что там было, – кричит Эзра, – вы что, думаете, я чертов…

– Не хватает длинного шнура. Пятнадцатиметрового.

Нурдгрен непоколебим: он точно положил этот шнур.

– Но я не знаю, черт возьми…, – начинает Эзра, но тут же умолкает.

– Что за…! – чертыхается Сами, смотря на часы.

Уже без четверти два.

– Он нам нужен, – говорит Нурдгрен, – без этого шнура мы не сможем пробить бронестекло на шестом этаже.

Сами лихорадочно роется в веревках и мешках, чтобы найти шнур. Но его нигде нет.

– Черт, Эзра!

Вид у Эзры сделался глубоко несчастным.

63

01.17

В квартире в Норртелье Мишель Малуф выкладывает еду на стол. В «Макдоналдсе» он взял с собой три больших комбо с биг-маком и кока-колой, а Петрович с Клюгером ждали снаружи. Теперь же нужно все съесть, пока не остыло. Проглотив половину биг-мака, Малуф понимает, что товарищи не спешат составить ему компанию.

Он идет в спальню, где Петрович с американцем уже разобрали автоматы и пистолеты и разложили детали на двух простынях.

Клюгер оказался перфекционистом еще почище долговязого югослава: он внимательно осматривает каждый патрон, прежде чем загнать его в магазин.

– Я могу делать это с завязанными глазами, – говорит бывший военный моряк на своем техасском диалекте. – Я и делал это с завязанными глазами.

– Конечно, – кивает Малуф. – Вы идете?

– Я не голоден, – отвечает Клюгер.

– Если только немного картошки, – говорит Петрович, стараясь не показать своего раздражения.

– Ладно… Тогда я съем твой биг-мак?

– Ты с ума сошел!

– Так можно?

– Ешь на здоровье, – Петровичу не терпится вернуться к работе.

Когда Малуф возвращается к столу и пытается взять биг-мак так, чтобы из него не выпал салат, ему в голову приходит мысль о том, что ползающие по полу на четвереньках Петрович с американцем напоминают детей, которые собирают конструктор «Лего».

Клюгер делает точно такое же наблюдение:

– Он как ребенок! То есть… ну кто ест в «Макдоналдсе»?

64

02.05

Сами поднимает с земли большую ветку и со всей силы ударяет ею по камню так, что щепки летят во все стороны, но молчит. Полицейского вертолета нет. Шнура тоже. К тому же, в мысли вернулась тревога о том, что лестница окажется слишком короткой.

Обе лестницы раскладные – так их, по крайней мере, окрестил продавец-консультант в «Баухаусе». У одной лестницы три секции по четыре метра каждая, у второй – три секции по три метра. Чтобы разложить лестницу, нужно ослабить пластиковые крепежи, выдвинуть две сложенные секции и закрепить их.

Длинную лестницу они спустят в окно в крыше и закрепят на балконе пятого этажа, по короткой полезут с балкона на шестой этаж, где взорвут бронестекло. Сами не уверен, что двенадцатиметровая лестница достанет до балкона, но других вариантов у них нет. Значит, придется иметь дело с тем, что есть.

Он кружит вокруг разложенных на земле вещей под раздраженным взглядом Нурдгрена, который считает в уме: до Лидингё и обратно – не больше сорока пяти минут, что, если сгонять за шнуром? Он должен лежать там же, где Никлас его оставил.

Через дырку в подошве в его левый ботинок попала влага.

Нурдгрен вдруг начинает чувствовать смертельную усталость, но знает, что как только придет время действовать, ее как рукой снимет. Еще и голова вспотела. Пока не вернулся Эзра, можно снять балаклаву.

Оба мужчины вздрагивают от звонка – это телефон Сами. Вокруг них плотная тишина, даже ветер не заставляет шептать кроны деревьев. Кажется, этот звонок перебудит половину жителей Эстермальма.

На часах пять минут третьего. Сами смотрит на дисплей: «Команда 3». Мюттинге.

Делает глубокий вдох и отвечает:

– Да?

– Вертолет прилетел.

Вестберга, Мариеберг и Норсборг уже отчитались: можно выдохнуть.

– Пришло время Мишелю приняться за дело, – говорит Сами и набирает Малуфу в Норртелье. Они слышат голоса друг друга впервые с той встречи в Юргхагене. – Доброе утро, доброе утро!

– Доброе утро, – отвечает Малуф.

– Все идет по плану. Начинаем.

– Конечно, конечно.

65

04.39

Команда 3 – два щуплых подростка без опыта, но уже с рыльцем в пушку, – залегла в лесу в Мюттинге на той стороне дороги и ждет, когда полицейский вертолет вернется на базу. Они не знают, сколько стоит на кону в эту ночь, не понимают, что без их лепты в это дело месяцы планирования пойдут прахом. Убедившись в том, что ангар пуст, они погрузились в свои телефоны.

Впрочем, телефон, который они получили от Сами, остался в кармане.

Услышав хлопанье лопастей еще до того, как увидеть мигающие лампочки вертолета, мальчишки сначала не верят своим ушам, однако пару минут спустя вертолет садится на площадку и его сразу заводят в ангар. Еще через пять минут они видят, как пилоты запирают широкие ворота на замок с цепью и уезжают на единственном автомобиле, припаркованном у ограды.

После этого Команда 3 сообщает, что вертолет на месте и остается ждать сигнала к действию. Мальчишкам кажется, что они сидят в лесу уже целую вечность, когда наконец раздается звонок и Сами кричит в трубку, что пора приступать к делу.

Тогда один из них берет покрашенные черной краской ящики для инструментов, второй хватает болторез и они пускаются бегом к ангару, неосознанно пригибаясь, как будто так они станут менее заметными. Впрочем, в лесу, кроме них, никого нет и увидеть их может разве что удивленный заяц. Полицейская вертолетная база в Мюттинге, уже шесть лет носящая статус временной, одиноко стоит в чаще густых лесов острова Вермдё.

Мальчики перебегают дорогу. Тот, который бежит впереди, разбивает болторезом камеру наблюдения, закрепленную на столбе напротив ворот и, добравшись до замка, пытается перерезать его петлю, но не справляется с прочным металлом. Зато цепь поддается уже через пару попыток и с оглушительным грохотом падает на землю.

Мальчик с болторезом спешит вернуться на дорогу, пока его приятель с черными ящиками подходит к ангару и останавливается у дальнего входа – здесь безопаснее. Он ставит ящики на землю и открывает их. Внутри лежат камень и муляж автомобильной сигнализации, который Никлас Нурдгрен купил в магазине техники.

Муляж сигнализации представляет собой лампочку на батарейках, которая прикрепляется к приборной панели и призвана своим мигающим красным светом заставить угонщиков поверить, что машина под охраной. Пластмассовые черные ящики куплены по Интернету и почти ничего не весят. А камни Нурдгрен нашел в лесу, чтобы ящики не опрокинулись на ветру.

Прикрепив включенные муляжи сигнализации к ящикам, мальчик ставит ящики перед обоими входами в ангар, отходит и оборачивается уже у самых ворот.

Издалека природу черных ящиков определить трудно, а мигающие огоньки внушают тревогу: то, что надо.

– Уходим, – говорит он приятелю, и они идут по сельской дороге.

В двух километрах есть автобусная остановка. Пройдя пару сотен метров, первый мальчик швыряет болторез подальше, и звук его соприкосновения с землей тонет в чаще леса.

66

04.40

Мишель Малуф, Зоран Петрович и Джек Клюгер покидают квартиру в Норртелье, оставив после себя следы посерьезнее остатков фаст-фуда. Впрочем, Петрович обещал прислать кого-нибудь вылизать квартиру завтра утром.

Мужчины молча спускаются по лестнице, и Малуф аккуратно закрывает дверь в подъезд, чтобы она не хлопнула. На улице – ни души.

Они садятся в машину Зорана Петровича – темно-синий «BMW». Луна, еще пару часов назад ярко освещающая все своим белым светом, спряталась за тучу. Петрович недавно спросил Клюгера, имеет ли свет луны большое значение при ночном полете. «Так, конечно, лучше видно, куда лететь, но и вертолет оказывается на виду», – последовал резонный ответ, который Петрович истолковал по-своему: американцу без разницы, светло будет или темно.

Пилот занимает переднее сиденье рядом с Петровичем, Малуф с оружием усаживается сзади. Не то, чтобы он не доверял Клюгеру, но все же пускать незнакомца с заряженным оружием себе за спину не стоит.

В багажнике стоят канистры с топливом для вертолета. Все остальное они загрузят в лесу.

Мягко и медленно выруливая из городка, Петрович необыкновенно молчалив. Если в квартире одеколон Клюгера источал лишь слабый аромат мускуса, то в машине от резкого запаха начинает кружиться голова: Малуф даже на пару миллиметров опускает стекло.

– Здесь направо, да? – спрашивает Петрович.

Малуф осматривается:

– Точно, точно.

Они сворачивают на Куствеген, а оттуда до ангара в Руслагене – рукой подать. Петрович паркуется. Все трое оставляют оружие на заднем сиденье, выходят, чтобы убедиться, что все идет по плану. Кроме них здесь никого нет, ангар стоит неподвижно, в полной тишине. Сосны и ели у озера – их единственные свидетели.

Американец подходит ко входу в ангар и скептически осматривает дверь.

– Прочная, – говорит он на своем техасском английском, – не взломаешь. Нужно взрывать.

– Конечно, конечно, – соглашается Малуф с коротким смешком.

Ситуация, действительно, комичная. Дверь в ангар – прочнее некуда: наверное, ее установили по рекомендации страховой компании, чтобы меньше платить за страховку. Конечно, ее можно было бы взорвать, но шум от взрыва эхом разнесется по окрестностям.

Малуф достает из кобуры под курткой нож с длинным лезвием и подходит к двери.

– Так не получится, – повторяет американец, как будто Малуф собрался пырнуть стальную дверь ножом.

Но вместо этого Малуф разрезает покрытие ангара у самой двери: это ткань, и ему даже не нужно напрягаться. Еще один разрез – и ткань отходит в сторону, а ливанец с соответствующим жестом и широкой улыбкой приглашает потерявшего дар речи пилота и Петровича войти.

Петрович громко смеется:

– Вот молодцы, что поставили такую дорогую дверь!

Малуф, улыбаясь еще шире, тоже входит в ангар.

Вертолет, белый Bell 206 JetRanger, стоит на своем месте, ближе всех к воротам, чтобы его легко было выкатить. Пока все именно так, как обещал Манне Лагерстрём.

Американец быстро осматривает вертолет. В ангаре стоит запах бензина и пластика. Огромные пустые вертолеты выстроены в три ряда и чем-то напоминают Малуфу шмелей. Будто они залетели сюда переждать ночь, а утром снова расправят свои тяжелые лопасти-антенны, которые сейчас пригнулись к земле, затарахтят и полетят по своим делам.

Клюгер обходит вертолет, кладет ладонь на корпус, где нужно что-то проверить, приподнимается и трогает лопасти и рычаги управления. Малуф и Петрович, оставив его одного, возвращаются к машине выгрузить оружие и канистры с бензином. Когда они снова заходят в ангар, пилот уже закончил осмотр и поднимает вверх большой палец: все на месте, бак заполнен не до конца, так что можно лететь с тяжелым грузом. Им удается вывезти вертолет из ангара без помощи маленького тягача. Колеса платформы катятся по ровному асфальту легко и мягко – может быть, Манне специально смазал их перед ночным полетом?

Белый корпус сияет в лунном свете. Клюгер заводит двигатель, и лопасти постепенно приходят в движение. Тихий гул перерастает в монотонный рев. Через каких-то десять секунд после начала подъема их уже не видно с земли, разве что только ощущается колебание воздуха от лопастей.

– Летите! – вопит Петрович, пытаясь перекричать гул вертолета, когда все оружие уже погружено. – Надеюсь, увижу вас через пару часов!

– Да уж, – кричит в ответ Малуф.

Клюгер уже на своем месте. Уши защищены, но наушников нет: во время полета нельзя включать приборы. Ноги на педалях, руки на рычагах. Петрович купил защитные очки, но американцу они не нужны – только мешают.

Малуф занимает место рядом с пилотом. Два изогнутых сиденья у них за спинами пока пустуют. В следующую секунду вертолет взлетает. Разгоняемый лопастями ветер рвет на Петровиче одежду, а он все стоит, наблюдая за тем, как белый шмель постепенно растворяется в небе. Потом разворачивается и быстро шагает к машине.

Уже почти пять утра.

67

04.41

Синий BMW только недавно приехал с завода, и двигатель у него намного мощнее, чем у автомобиля Петровича. Эту машину он взял прямо из автосалона, где работает друг его друга, задолжавшего ему пару услуг. В это раннее утро роль Петровича еще не доиграна.

Петрович выжимает педаль газа: у него совсем мало времени – за пятьдесят минут нужно добраться из Норртелье до Шерхольмена. Когда Малуф сказал, что он не успеет и нужно найти кого-то другого, Петрович не согласился с другом: он справится.

Вообще, нестись по пустому шоссе через сентябрьскую ночь со скоростью двести километров в час и чувствовать, как машина повинуется каждому твоему движению, это одно удовольствие. Машину нисколько не кренит, рева двигателя почти не слышно, и Петрович включает радио. Песня «Run This Town[9]» в исполнении Джей-Зи и Рианны все лето раздавалась из каждого радиоприемника. Можно сделать погромче.

И в этот момент он их замечает.

В зеркале заднего вида появляются синие огни. Откуда здесь взялась полиция, он же никого не обгонял? Они, несомненно, гонятся за ним, больше на шоссе никого нет.

На пассажирском сиденье лежат очки, которые не захотел надевать пилот.

Петрович отдает себе отчет в серьезности этого момента: у него на одежде и руках после разборки оружия остался порох. К тому же, ему позарез нужно приехать вовремя, иначе у них будут проблемы. Петрович смотрит в зеркало заднего вида. Он еще не сбавил скорость, даже наоборот – спидометр показывает двести двадцать километров в час.

Но менты приближаются. Оторваться от них на трассе не получится. Может, свернуть? Петрович не знает, где именно он едет.

68

05.02

После того, как Эзра Рей вернулся со шнуром для капсюлей-детонаторов, который оказался под пакетом с пустыми бутылками, они почти не разговаривали.

Сами то и дело выбегает на открытый участок, куда должен приземлиться вертолет, и вглядывается в небо. Он осознает, что наверняка услышит приближение вертолета, но не может справиться с волнением. Выпала роса. Он чувствует, как адреналин накапливается в теле, поджидая подходящего момента, когда можно будет выброситься в кровь. Сами так и подмывает навернуть пару кругов по пастбищу, но он сдерживает себя.

Нурдгрен нашел пень, на котором сидеть удобнее, чем на камне. Усталось ушла, а с ней куда-то делись и волнение, и возбуждение. Он не может это объяснить: как он может неделями и месяцами планировать что-то, что по-настоящему щекочет нервы, и чувствовать глубокое удовлетворение от каждой решенной проблемы, а в долгожданный «день икс» хотеть лишь одного – чтобы все поскорее закончилось.

– Эй, ты не заснул там? – спрашивает Эзра со своего камня в паре метрах от Нурдгрена.

Нашелся шутник.

– Не волнуйся, – бурчит Нурдгрен.

В две минуты шестого звонит телефон Сами. Он в который раз отлучился на луг, куда должен приземлиться вертолет, но знает, что Нурдгрен слышит звонок.

Голос Малуфа перекрывается ревом двигателя. Слов не разобрать, но цель звонка понятна. Они в пути. Через минуту тишина над лесом нарушается – сначала слабым жужжанием, затем – оглушительным ревом.

Никлас Нурдгрен встает со своего пня и завороженно смотрит в небо. Сами и Эзра, которые как раз переносят снаряжение на луг, замирают на полушаге, слушают рев вертолета. Он только набирает силу – как будто кто-то все увеличивает громкость, хотя колонки уже на пределе.

Как по сигналу, Эзра и Сами все бросают и, вместе с Нурдгреном, бегут к темному пастбищу. Они определились с размерами треугольника только час назад. Они включают фонарики.

Вертолет снижается. Гул становится невыносимым. Для Сами это чистое счастье, эйфория. Белый летающий корабль плывет над верхушками деревьев по направлению к ним.

Пилот медленно направляет вертолет прямо над тремя огоньками. На пару мгновений белая махина зависает в воздухе, а потом начинает спускаться. Из-за ветра гнутся ветки деревьев и кустарников. Сами и Эзра надевают свои балаклавы: ни у кого нет желания предстать перед пилотом с открытым лицом.

Джек Клюгер приземляется и глушит двигатель. Лопасти постепенно замирают. Малуф выпрыгивает из вертолета и хлопает по плечу Нурдгрена и Сами, но ничего не говорит – на это еще будет время.

Все прекрасно понимают, что пошел обратный отсчет. Нельзя исключать вероятность того, что кто-то видел или слышал вертолет, или его засекли радары. Пока Малуф, Нурдгрен и Эзра бегут в лес за снаряжением и загружают все на борт, Джек Клюгер обходит вертолет, показывая Сами маленький багажный отсек. Сюда и один мешок с деньгами вряд ли поместится – придется использовать кабину.

Малуф и Нурдгрен закрепляют лестницы на шасси вертолета с помощью стяжек. Это оказалось проще, чем они предполагали: первая лестница не такая уж и длинная, а вторая – не слишком короткая. В это время Сами и Эзра затаскивают в кабину оставшееся снаряжение. Когда спустя минуту вертолет поднимается в воздух, в кабине невероятно тесно. Правда, многое из того, что они взяли с собой, останется в Вестберге, освободив место для мешков с деньгами.

Нурдгрен и Сами сели за Клюгером и Малуфом. В кабине раздается громкий ритмичный гул. Когда вертолет поднимается в воздух, на часах чуть больше десяти минут шестого. На вид они такие легкие, а на самом деле – невообразимо тяжелые.

Клюгер резко меняет курс, и со стороны начинают стремительно приближаться темные очертания леса, но потом вертолет выравнивается. Под ногами расстилается темный и молчаливый парк Хага. С севера мерцает огнями Сольна, а на юге искрится бизнес-центр Веннергрен, напоминая о том, что Стокгольм – малоэтажная столица. По дуге виадука на шоссе Упсалавеген текут белые и красные капли машин.

Сами, Малуф и Нурдгрен в молчании натягивают бронежилеты, а на лицо поверх балаклав надевают черные пластиковые маски. Перед тем, как сесть в вертолет, они заклеили скотчем края рукавов, перчаток и штанин, чтобы случайно не оставить следы ДНК.

Нурдгрен надевает кепку. С таким снаряжением они, конечно, скованы в движениях, но они не знают, что ждет их в здании. Нужно быть готовым ко всему.

Взрывы – это всегда риск, вот зачем они взяли налобные фонари: если по какой-то причине отключится электричество, им понадобится свет, чтобы свободно передвигаться.

Клюгер делает крен над водой и на малой высоте летит вдоль шоссе на юг, мимо островов Эссинген, где в темноте на скалах прячутся красивые виллы, а машины стоят впритык друг к другу на узких улочках. Завеса туч трескается – в это утро высоко в небе сильный ветер, но внизу почти совсем не дует.

Нурдгрен еще раз проверяет рюкзак со взрывчаткой, шнурами, аккумулятором и банками из-под колы. Не выпали ли из карманов жилета коннекторы?

Сами беспокоится о своем оружии.

Малуф смотрит на часы. Времени у них достаточно – вопрос в том, не слишком ли они торопятся? Успеет ли Зоран? Может, попросить его прислать смс, как доберется? Просто, чтобы знать наверняка? Малуф колеблется, а потом мысли текут дальше к Александре Свенссон: вот она удивилась бы, увидев его сейчас, в черной балаклаве. Ливанец не испытывает никаких угрызений совести из-за того, что не рассказал ей ничего о себе: недоговаривать – не значит врать. Он проживает две жизни, получится ли объединить их в одну? Сможет ли Александра стать его постоянной спутницей? Малуф размышляет обо всем этом, пока за окнами вертолета неподвижными призраками проплывают облака. Может ли он представить ее счастливой на кухне с его мамой и папой в их квартире в Фиттье? Хотелось бы. Если в ближайший час все пройдет по плану и ему удастся взять добычу, он сможет стать более откровенным с людьми: с «белым» заработком жить проще. Малуф чуть заметно кивает: именно к этому он и стремится – к легкой жизни.

* * *

Лопасти разрезают воздух. Иногда вертолет кренится – и каждый раз неожиданно. «Если, когда мы будем приземляться, подует сильный ветер, этот пузырь опрокинется к чертовой матери», – думает Сами.

Он знает, что этого не случится, он изучил статистику: летать на вертолете более-менее безопасно. Но из-за этих резких кренов он не может расслабиться: ему кажется, что они на самом кончике какой-то резинки, которую то и дело растягивают.

Сами думает о Йоне – как малыш смеялся бы на этих качках, будь он сейчас в вертолете.

Сами не строит предположений о том, что произойдет, когда они сядут на крышу хранилища, он четко знает свою задачу с начала и до конца, когда все разъедутся кто куда из Норсборга. За последнюю неделю он так много раз и с таким усердием перепроверял все и прогонял сценарий, что кажется, что все уже произошло.

Смотря вниз на жемчужное ожерелье огней шоссе, он думает о своих двух семьях: о родителях и братьях с сестрой, и о Карин и детях. Где-то глубоко внутри он знает, что никогда не сможет завоевать их всех: то, чем он послезавтра утром похвалится братьям, чтобы завоевать их уважение и признание, заставит Карин забрать детей и уйти.

Какой-то тупик. Если он оставит все, что случится этой ночью, в тайне, откуда тогда братья узнают, что это были не просто слова, не просто пустые обещания? А если расскажет все как на духу и слух о нем распространится по всему городу, как он объяснит Карин, что пошел на ограбление только ради нее и малышей?

Вертолет резко накренился вправо, и Сами упал набок. Ему нужен будильник. Пора «обнулиться», выбросить из головы все мысли и рассуждения. Сейчас он здесь, и ему нужно действовать.

69

05.02

Зоран Петрович сворачивает с шоссе и несется по эстакаде со скоростью больше ста пятидесяти километров в час. Полицейская машина все ближе. Он выключает радио и тут же слышит вой сирены. У него нет никакого плана. Нужно импровизировать.

Эстакада переходит в проселочную дорогу, по краям которой – лес. Резко затормозив прямо перед перекрестком, Петрович выбегает из машины. В паре сотен метров с душераздирающим визгом тормозов останавливается полицейский автомобиль.

Петрович бежит к обочине, на бегу расстегивая ремень и стягивая штаны вместе с трусами, и садится на корточки в тот самый момент, когда полицейская машина останавливается прямо рядом с ним.

Он и не думает притворяться, а тужится изо всех сил, издавая характерные звуки. Полицейские выскакивают из машины. У одного из них есть фонарик, свет которого он направляет на югослава.

– Что ты, урод, делаешь?

Увидев, чем занят нарушитель, полицейские не решаются подходить ближе.

– Живот скрутило, – стонет Петрович. – Просто невозможно терпеть. Мне пришлось…

– Черт возьми, нельзя же прямо здесь срать!

– Вот придурок! – орет другой полицейский.

– Придется все-таки поискать туалет! – решительным тоном заявляет первый полицейский.

– У меня непереносимость лактозы, – ноет Петрович, не вставая.

– Ты меня слышишь? – рявкает первый полицейский. – Ты нас провоцируешь. Что, в тюрьму захотелось?

Полицейские уверены, что эта угроза сработает. И действительно, Петрович, кряхтя, поднимается.

– На заправке есть туалет, – как бы между прочим бросает еще один полицейский, желая помочь недотепе.

– Черт, а он далеко отсюда? Не знаю, смогу ли я… – ноет Петрович.

– Так что ты стоишь? – вопит первый полицейский. – Гони туда сейчас же! И про правила не забывай, даже если срать охота!

Петрович не собирается испытывать судьбу. Он застегивает штаны, бежит к машине, пока менты не передумали, и уезжает. Полицейские остались на обочине.

Да уж, сейчас они вдоволь посмеются. Как только полицейская машина пропадает из вида, Петрович снова разгоняется до ста пятидесяти километров в час. На пассажирском сиденье засветился дисплей телефона: «новое сообщение от Златана Мл». Петрович дает Мишелю Малуфу всевозможные имена. Не убирая ноги с педали газа, югослав берет телефон и читает сообщение.

70

05.13

Они появляются с севера. Лопасти вертолета прокладывают себе дорогу сквозь неподвижный воздух. Монотонный гул двигателя нарушает тишину.

В семидесяти пяти метрах под ними бежит со скоростью сто километров в час черная вода, как и большие, поросшие лесом острова, редкие фонари на которых обнажают то чей-то дом, то участок. Этой ночью контуры островов напоминают зловещие серые пятна Роршаха.

В вертолете в напряжении замерли на своих сиденьях четверо мужчин в черной одежде. Они смотрят прямо перед собой, стараясь сосредоточиться.

Внизу мерцает свет фонарей и фар, освещенных фасадов и ламп – в малоэтажных офисных зданиях вдоль шоссе не привыкли экономить электричество, но мужчины не замечают даже усыпанное звездами небо: их взгляд направлен в одну точку.

Самый яркий свет льется как раз из окна в крыше денежного хранилища G4S в Вестберге – как будто здание оберегает маяк, как большую ценность.

Утро двадцать третьего сентября разделит всю жизнь грабителей на до и после.

Сами крепче сжимает автомат у себя на коленях. Нурдгрен на мгновение закрывает глаза. Малуфу кажется, что в разрезах быстрых облаков мерцают звезды. Это хороший знак.

* * *

Вертолет зависает прямо над зданием, а потом медленно, но верно снижается. Они приземляются очень мягко. Клюгер с широкой улыбкой поворачивается к Малуфу и кивает.

Почти четверть шестого: они прилетели как раз вовремя. Все знают, что нужно делать. Роли распределены. Теперь нужно спешить.

Первым из вертолета выбирается Малуф. Нурдгрен начинает передавать ему снаряжение. Сами выпрыгивает из кабины, схватившись за рукоятку тяжелой кувалды, и бежит к светящейся стеклянной пирамиде. Нурдгрен выбирается из вертолета, и они с Малуфом снимают лестницы. Они попадают в такт с глухим гулом вращающихся лопастей. Как только они относят лестницы в сторону, Клюгер быстро поднимается в воздух, и белый вертолет исчезает в небе. Поток воздуха от лопастей теребит мешки со снаряжением, оставшиеся лежать на крыше.

Сами подбегает к стеклянной пирамиде и, покрепче обхватив деревянную рукоятку тяжелой кувалды, готовится к удару: сгибает колени, находит устойчивую и удобную позицию и одним резким движением забрасывает кувалду за голову. Он чувствует, как все тело резко напрягается и энергия от этого движения помогает ему завершить удар.

Головка кувалды попадает точно в середину одного из квадратных окошек размером примерно метр на метр, из которых состоит стеклянный фонарь.

Через рукоятку кувалды Сами чувствует вибрирующую энергию. Лучшего удара и не пожелаешь! Он переводит взгляд на стекло: оно даже не поцарапалось.

71

05.14

Пока ночная смена проходит относительно спокойно. Калле Дальстрём, дежурный командующий в городском полицейском отделе связи, сидит без дела. Ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября – его второе ночное дежурство на этой неделе. В графике стоят три ночи подряд, а потом выходной и дневные смены. Телефоны молчат, а его коллега Софи Русандер дремлет на неудобной кушетке, которую явно поставил какой-то садист, чтобы полицейские не могли заснуть. Когда Софи проснется, у нее спина затечет так, как будто ее обездвижили. Калле убивает время за игрой в тетрис на телефоне. Втайне от всех он гордится своими успехами в этой игре, но свой счет предпочитает держать в тайне. Хотя часы с квадратами и прямоугольниками уже давно перешли в дни и недели, по сравнению с настоящими профи он еще совсем зеленый.

Вдруг звонит телефон, и Дальстрём вздрагивает от неожиданности. Не отвлекаясь от игры, он нажимает кнопку на панели и отвечает на звонок. На часах четырнадцать минут шестого. Звонит какой-то охранник. Он быстро говорит что-то на шведском с таким сильным акцентом, что вначале Дальстрём не может разобрать ни слова.

Наконец до полицейского доходит: что-то стряслось в денежном хранилище в Вестберге.

– Ограбление? – кажется, он совсем не удивлен.

Инкассаторские автомобили – новые банки: в шести из десяти случаев преступники нападают на инкассаторов, которые переносят или перевозят деньги. Единственное, что заставляет Дальстрёма навострить уши, – сейчас же ночь, кто будет охотиться за деньгами в такое время?

– Это денежное хранилище G4S, – сообщает охранник. – Они прилетели на вертолете.

Оторвавшись от своих квадратов, Дальстрём бросает вопрошающий взгляд на голубой экран компьютера, как будто тот даст ему какую-то подсказку, а потом просит охранника повторить сказанное.

– Здесь вертолет.

– Вертолет?

– Он снова завис в воздухе и жужжит.

Дальстрём никак не может понять, в чем дело. Вертолет прилетел ограбить денежное хранилище в Вестберге? Он хорошо знает этот район: в паре сотен метров от хранилища – полицейский участок. Он сам был там не больше месяца назад.

– Вы уверены? – спрашивает Дальстрём.

– У Вас с головой все в порядке? – начинает злиться охранник.

Софи Русандер подняла голову с кушетки. Дальстрём включил громкоговоритель, так что она слышала весь разговор.

– Нужно позвонить кому-нибудь, – шепчет она.

– Оставайтесь на линии! – рявкает Дальстрём и отключает охранника.

– Нужно включить сигнализацию, – повторяет Софи Русандер, – и поставить в известность начальника городской полиции.

– Я же не могу вот так позвонить среди ночи и разбудить Кайсу Экблад, – возражает Дальстрём, которого даже одна мысль об этом приводит в ужас. – Лучше позвоню Монссону. Он начальник ближайшего полицейского участка, это его дело.

Даг Монссон отвечает не сразу. По вялому, недовольному голосу сразу становится понятно, что его разбудили. Представившись, Дальстрём передает начальнику только что поступившую информацию. Монссон удивлен не меньше:

– Хранилище в Вестберге? Так оно же прямо рядом с полицией?

Дальстрёму приходится повторить слова охранника несколько раз, прежде чем до Монссона доходит их суть: на крышу G4S приземлился вертолет с грабителями.

– Я выезжаю на место, – кричит Монссон в трубку. – Наберу Экблад по пути. А вы пока узнайте, что там с сигнализацией.

72

05.16

Вертолет завис в воздухе немного в стороне от здания – так, чтобы не мешать троим суетящимся на крыше мужчинам.

Малуф замечает, что у Сами что-то не получается, и подбегает к нему. Опустившись на корточки, они внимательно рассматривают стекло и, благодаря сочащемуся снизу свету, замечают тонкую, но длинную трещину.

Малуфу кажется, что трещина была там и раньше, но он воздерживается от того, чтобы произнести это вслух.

– Продолжай, продолжай! – подбадривает он Сами, а сам возвращается к Нурдгрену, который начал раскладывать лестницы.

Длинная лестница кажется бесконечной: ее должно с лихвой хватить до пятого этажа.

– Перенесем все к окну! – говорит Малуф Нурдгрену.

Это своего рода терапия: нужно чем-то занять себя, пока Сами копается с кувалдой.

Сами замахивается снова и снова, как узник в каменоломне из одного фильма начала шестидесятых. При каждом ударе стекло глухо звенит, но не поддается, и после пятой или седьмой, или даже одиннадцатой попытки, когда Нурдгрен с Малуфом уже разложили у стеклянной пирамиды все мешки, веревки и лестницы, инструменты и взрывчатку, терпение начинает иссякать.

Малуф рассчитал, что у них есть всего четверть часа. Пятнадцать минут. Не больше. Уже прошли три драгоценных минуты, а они еще даже стекло не разбили.

– Я взорву его, – шепчет Нурдгрен Малуфу. Тот кивает.

Нурдгрен уже наклоняется за взрывчаткой, когда головка кувалды наконец разбивает стекло, и тысячи осколков разлетаются в разные стороны.

* * *

С помощью Нурдгрена Малуф поднимает длинную лестницу над головой, и вместе они осторожно опускают ее через отверстие в стеклянной пирамиде. Прямо под ними, на пятом этаже, виднеется узкий балкон – даже не балкон, а просто выступ. Лестница медленно скользит внутрь. Ее длины должно хватить.

Впоследствии Мишель Малуф будет вспоминать этот момент как самый долгий и волнительный за все утро. Если лестницы не хватит, все пропало: остается сесть на вертолет и улететь. Метр за метром она исчезает в отверстии. Наконец, когда от двенадцати метров остается сантиметров тридцать, лестница упирается во что-то. Малуф перегибается вперед и заглядывает вниз.

– Думаю, сработает.

Они управились за двадцать пять секунд, а по их ощущениям прошло уже двадцать пять минут.

Нурдгрен взгромождает на правое плечо короткую лестницу. В другой руке у него рюкзак со всем, что нужно для взрыва.

– Подержишь? – спрашивает он Малуфа и не дожидаясь ответа, начинает спускаться. Малуф изо всех сил держит лестницу. Она подрагивает. Когда Нурдгрен добирается до середины, опоры прогибаются, будто они из бамбука.

Но лестница стоит.

Доверив держать лестницу Сами, Малуф нагружает на себя все, что можно, и отправляется вслед за Нурдгреном. Сами спускается последним с автоматом Калашникова через плечо.

73

05.18

– Можешь сделать потише? – как можно вежливее просит Тавернье, уже зная, что в ответ последуют длинные нравоучения.

Анн-Мари все время включает радио на рабочем месте. Ей удается найти каналы на частотах, о существовании которых коллеги даже не подозревали. Сегодня она наслаждается популярными шведскими песнями шестидесятых – без остановки и перерыва на рекламу. Из четырнадцати сотрудников, которые вышли в ночь, пятеро постоянно в наушниках, чтобы не слушать дурацкие песни Анн-Мари, а все остальные уже несколько часов вынуждены работать под ретро-хиты.

Большая половина смены обошлась без конфликтов, но с рассветом терпение, как обычно, иссякает. У Тавернье есть предположение, что все дело в плохой вентиляции – он уже выносил эту проблему на обсуждение с начальством. Каждая ночная смена проходит по одному шаблону. Этой ночью, кроме обычной нагрузки, им привезли две лишние партии наличных из «Панаксии»: их младшему товарищу пока не удалось восстановиться после переезда на прошлой неделе. Из-за этого они работают в более быстром темпе, чем обычно.

Все наличные попадают в зал пересчета через внутренние системы, после того, как их принимают и регистрируют в сейфовой комнате. Задача сотрудников на шестом этаже – не только пересчитать и упаковать банкноты, но и отобрать банкноты, которые слишком поизносились, чтобы возвращаться в обращение.

После этого полученная сумма заносится в базу данных, и деньги снова возвращаются в сейфовую комнату.

Большое помещение имеет форму дуги – значит, те, кто сидит в одной части помещения, не видят тех, кто работает в другой части. Другими словами, можно найти возможность держаться подальше от Анн-Мари и ее радио, но Тавернье, как обычно, не выдерживает и просит ее сделать потише. Но Анн-Мари, как обычно, перечисляет, какие у нее права, и заявляет, что она была членом правления местной профсоюзной организации.

И одно из этих прав – слушать музыку.

Этой ночью терпение Тавернье не такое хорошее, как обычно – непонятно, почему. Но именно поэтому он повышает голос и перебивает Анн-Мари, не давая ей запротестовать.

– Сделайте потише, Анн-Мари, – отчеканивает он, – или это придется сделать мне.

Анн-Мари так ошарашена этим изменением в отношении, что без слов протягивает руку и убавляет звук на старом радиоприемнике, который принадлежит даже не ей, а компании.

Когда томная музыка стихает, всем становится слышно этот звук. Этот шум снаружи. Те, кто без наушников, толкают своих коллег, чтобы они тоже послушали.

– Что это за ерунда? – спрашивает кто-то громко.

Хотя в зале на шестом этаже нет окон, всем понятно: громкий стук непонятной природы исходит снаружи.

– Это же не кондиционер, черт возьми?

– Нужно спросить у начальника, что нам делать, – говорит Анн-Мари с плохо скрываемой иронией, как бы желая подчеркнуть, как жалко выглядит Клод Тавернье, стоя посреди комнаты, когда все взгляды устремлены на него.

Как многих, кто сидел за рулем инкассаторского автомобиля и работал в инкассаторской фирме, Тавернье не раз пытались ограбить, так что мысль об ограблении приходит рефлексивно. Но они на шестом этаже самого защищенного деньгохранилища в Стокгольме, да и полицейский участок в двух шагах отсюда. Тавернье стряхивает с себя эту мысль. Это невозможно.

– Продолжайте работу, а я узнаю, в чем дело.

– Какой героизм! – бормочет Анн-Мари.

Когда Тавернье покидает зал, ему в спину раздается сдавленный смешок.

* * *

Он выходит в коридор к лифтам. Справа – лестница, а он сворачивает налево, проходит пару закрытых дверей, которые открывает своим электронным пропуском. Он направляется в комнату отдыха, где есть окно на атриум, намереваясь узнать, что происходит на других этажах и что слышали там. Но, войдя в комнату отдыха, он сразу видит двоих мужчин в черном, спускающихся по лестнице с мешками за плечами.

Тавернье требуется несколько секунд, чтобы сообразить, в чем дело. Он бегом возвращается в зал, но не забывает аккуратно закрыть за собой все двери.

Вот и пришло время испытать на прочность его лидерские качества. Теперь-то он докажет всем, на что он способен.

Когда он входит в зал, все замолкают и поворачиваются к начальнику. Мужчина, который только что вошел, не тот человек, который вышел несколько минут назад. По бледному лицу и широко раскрытым глазам Тавернье легко прочитать, что случилось что-то серьезное, ему даже не нужно просить их о внимании. Из радиоаппарата Анн-Мари доносится низкий мужской голос.

– Деньги в сейф! – командует Тавернье.

Никто не возражает и не задает вопросов, даже Анн-Мари. Они оттачивают это действие в рамках мер безопасности из года в год. Его суть – как можно быстрее перенести упакованные купюры в стальные клетки посередине комнаты и запереть их на замок. В то утро в зале пересчета больше сотни миллионов крон наличными – в основном пятисоткроновые купюры, но встречаются и купюры меньшего достоинства.

Тавернье намеренно старается двигаться как можно медленнее. В теле стучит адреналин, и он бы охотно носился по залу, чтобы проследить, что все выполняют работу быстро и продуктивно. Но он знает – если он покажет свою панику, она передастся всем.

Он идет к своему рабочему месту и ищет номер Шёвде. У него есть четкие указания – процедура, хорошо продуманный план, которому ему необходимо следовать. Раз в четыре месяца Палле Линдаль, начальник отдела безопасности G4S, проводит со всеми менеджерами тренинг по технике безопасности. Первое, что необходимо делать в экстренных случаях, – звонить в дежурный полицейский участок в Шёвде.

Но пару недель назад там сменился номер телефона, и теперь Тавернье не может найти бумажку с новыми данными. Он знает, что она должна быть где-то на столе, и пока его сотрудники молча переносят деньги в сейф, у Клода Тавернье растет паника. От него требуется только одно – сделать один звонок, а он даже с этим не может справиться.

Он сдерживает порыв в ярости разворотить все ящики и выбросить их на пол. Он вынужден признать, что номер Шёвде – не там, где должен быть. Он берет телефон и звонит Вальтеру на охрану.

– Вальтер? Это Клод из пересчета. В здании кто-то есть.

Он не хочет распространяться, поскольку все поблизости от него навострили уши. Он из всех сил старается избавиться от французского акцента.

– Да, я уже позвонил в Шёвде, – отвечает Вальтер.

Тавернье кивает и выдыхает: так лучше. Шёвде уже в курсе. По крайней мере, теперь его не обвинят в том, что он этого не сделал.

74

05.19

На часах почти двадцать минут шестого, когда начальник городской полиции Кайса Экблад просыпается от резкого звонка. Ей не привыкать: ее часто будят среди ночи. Когда она отвечает, ее голос четкий и ясный, как будто она ждала звонка. Еще весной Кайса Экблад была коллегой Дага Монссона, и он поддержал ее назначение на должность начальника.

– У нас необычная тревога, – говорит Монссон. Он тяжело дышит в трубку. Он бежит по лестнице из дома. – Похоже, в Вестберге происходит ограбление. Поступило сообщение, что на крышу G4S сел вертолет.

– Вертолет? – переспрашивает Экблад. – Но ведь там полицейский участок рядом.

Монссон добегает до гаража и садится в машину.

– Грабители прилетели на вертолете? – переспрашивает Экблад, чтобы убедиться, что она не ослышалась.

– Похоже на то. Это что-то новенькое.

– Я позвоню Ульссон, – говорит Экблад, инстинктивно чувствуя, что грабители на вертолете – не то, чем должна заниматься городская полиция.

– Давай, – соглашается Монссон.

– Перезвоню, как смогу.

– Я тоже.

И, отключившись, Монссон сворачивает на шоссе Эссингеледен.

* * *

Отношения между начальницей городской полиции и начальницей Государственной уголовной полиции складываются неплохо. Они просто стараются не пересекаться. Две женщины в мужской структуре, две карьеристки, окруженные бюрократами, и два опытных полицейских на административных должностях. Им явно есть чему поучиться друг у друга. Но Экблад и Ульссон оказались совершенно несовместимы. Речь тут скорее идет о личностных противоречиях, чем о женской конкуренции.

– Черт! – первая реакция Ульссон.

Экблад не слышит в голосе Ульссон ни капли удивления, только ярость.

– Ты что, знала об этом?

– Это наше дело, Кайса, – Ульссон отклоняется от ответа. – Мы займемся этим. Прикажи твоим людям перекрыть подъездные пути, пусть подъедет пара машин с мигалками. А мы возьмем на себя остальное.

– Извини, но я не знаю… Это происходит прямо сейчас – почти под носом у полицейских, там участок в двух шагах. Будет быстрее, если мы завершим это дело, чем вы попытаетесь его перехватить.

– Мы работаем с этим уже месяц, Кайса. Вы это дело не потянете.

– Месяц? – восклицает Экблад. – Не поставив меня в известность?

Ульссон секунду молчит, а потом говорит:

– Но это не твое дело.

Экблад взрывается. Едва сдерживая ярость, она объясняет так ясно, как будто разговаривает с пятилеткой, что любое ограбление, которое планируется в Стокгольме, имеет непосредственное отношение к начальнице городской полиции. Если Ульссон этого не понимает, на следующем заседании правления полиции нужно будет поставить всех в известность, что начальница уголовной полиции не умеет читать.

– Кайса, я… – начинает Ульссон.

Но Экблад отсоединяется, не дослушав. Она все еще в постели, но теперь в бешенстве срывает одеяло и идет в ванную. Оттуда слышит, как звонит телефон – сначала мобильный, а потом домашний. Но не подходит. Спускаясь в гараж, она ощущает, что гнев, возможно, скоро уляжется.

Из машины она звонит Монссону отчитаться об обстановке. Он может подтвердить слова охранника: грабители все еще в здании. В полицейском автобусе на заправке напротив G4S уже устроен командный пункт.

– Здесь уже полно народу. Пора входить? – спрашивает Монссон.

Хороший вопрос.

На дисплее высвечивается входящий вызов. Экблад решает, что должна ответить.

– Оставайся на линии.

Это Тереза Ульссон.

– Кайса, мы ошиблись, – говорит она без обиняков. – Мы недооценили ситуацию. Конечно, следовало поставить вас в известность. Но теперь уже как есть, нам нельзя терять время. Ты ведь знаешь Каролин Турн из отдела расследований? Она уже месяц работает с этим делом. Она знает, кто сейчас в здании в Вестберге. У нее больше всего ресурсов разрешить эту ситуацию. Экблад вздыхает:

– Ладно. Я только что говорила с Дагом Монссоном. Он устроил командный пункт у здания в Вестберге.

– Тогда я скажу Турн связаться с Монссоном и полицейскими на месте.

Экблад снова вздыхает и переключается на Монссона, чтобы сообщить ему плохую новость.

75

05.21

Через толстую обивку кресла Каролин Турн чувствует настойчивую вибрацию телефона, хоть и не слышит звонка. Она снимает наушники, болтовня Петровича пропадает, и смотрит на дисплей: звонит начальник уголовной полиции Тереза Ульссон.

Отвечая, Турн чувствует, как в кровь выбрасывается адреналин.

– Доброе утро.

– Они перенесли ограбление на неделю, – слышится сосредоточенный голос Ульссон. – Ограбление происходит сейчас.

Турн тут же все понимает. В голове эхом раздается голос Петровича.

Пятнадцатое сентября. Вот почему он проговорился. Вот почему он называет эту дату не один раз. Это ведь его единственная ошибка.

Но это не промах. Он их обманул.

– Это происходит прямо сейчас, – повторяет Ульссон. – Поезжай в G4S в Вестберге. Набери мне из машины.

Каролин Турн бросается в прихожую.

– Подожди!

– Да?

– Ты подняла вертолет? – кричит Турн в трубку, выбегая на лестницу.

Тишина в трубке служит ответом.

– Быстро поднимай вертолет! Сейчас же!

76

05.22

Все проходит лучше, чем он предполагал.

По дороге из Фрескати в Вестбергу ему пару раз пришлось закрыть глаза, чтобы сосредоточиться и побороть панику, которая была готова распространиться по телу так же быстро, как капля крови в стакане воды. Оба раза получилось. Потом все было спокойно.

Высадив грабителей со всем снаряжением, Джек Клюгер поднимается выше. Полосы тяжелых туч плывут по небу, четко очерченные лунным светом. Далеко внизу сверкают острова Эссинген и Альвик по ту сторону темных вод озера Меларен. На северо-востоке видно промзону Лильехольмена и безлюдные офисные здания, фасады которых подсвечены яркими логотипами всевозможных компаний.

Задача Клюгера – экономить топливо. Они договорились, что все дело займет десять-пятнадцать минут. Хотя они вылетели с неполным баком, запас еще есть.

Он немного опускает вертолет, когда замечает первый полицейский автомобиль. Кружащиеся синие огни как будто парят над землей.

Как и сказали Малуф и Сами, машина появляется со стороны ближайшего полицейского участка. Она сворачивает на улицу Вестберга-алле, а за ней едет второй автомобиль.

Клюгер видит их с высоты, два синих огонька в темноте ночи. Когда первый автомобиль вдруг вздрагивает и останавливается, Клюгер знает почему. Петрович рассказал ему о цепях с шипами.

Американец видит, что и второй автомобиль тормозит, но не может определить, прокололись ли и у него шины. И в то же время он замечает ожерелье синих огней на шоссе из Стокгольма. Они поедут через район Мидсоммаркрансен и застрянут на шипах там.

* * *

Когда после высадки прошло десять минут, Клюгер еще немного снижает вертолет, и теперь он жужжит у самой крыши. Цепи с шипами задержали полицию, но, судя по наплыву автомобилей и синих огней, препятствие преодолено. Машины прибывают и с севера, и с юга. Он потерял им счет. Они останавливаются на достаточном расстоянии от здания, и Клюгеру кажется, что у заправки в ста метрах от входа разбили что-то вроде базы.

* * *

Ему удобно в вертолете, за рычагами. Непонятно, почему он так нервничал – это же как кататься на велосипеде. Он ничего не забыл: на самом деле, он забыл слишком мало. Когда он летит по темному небу, ему кажется, что он никогда не покидал Афганистан.

И вдруг у него начинает посасывать под ложечкой.

Он закрывает глаза, пытаясь отогнать воспоминания. Еще и еще раз.

Он не хочет помнить.

Он облетает здание, чтобы занять себя чем-то.

Он испытывает смутную тревогу, что полицейские откроют огонь. За почти два года в Швеции он понял, что к оружию здесь прибегают только в самых крайних случаях. Но он представляет легкую мишень – вот почему он старается прижаться к зданию: вряд ли они решатся стрелять, когда есть риск, что вертолет упадет на здание.

Когда он смотрит на часы в следующий раз, они показывают уже двадцать три минуты шестого. Джек Клюгер чувствует облегчение: скоро все закончится. Он косится на крышу – они появятся в любую секунду. Он знает, что они сказали десять-пятнадцать минут, а пока прошло только десять. Но ему не терпится улететь отсюда. Синие мигалки, пульсирующие внизу, наводят на него панику. Но опасности стоит ожидать не оттуда.

Он не знает, что будет делать, если увидит приближающийся вертолет. В этом случае не будет никакого смысла в том, чтобы садиться на крышу и забирать грабителей. Тогда полицейские вертолеты сделают все, чтобы они больше не взлетели. Ничего не мешает ему просто улететь отсюда. Он решает, что, если увидит кого-то в небе, будет улетать.

77

05.23

Ровно в двадцать три минуты шестого Каролин Турн выгоняет служебный «Вольво» из гаража на Вэпнаргатан. Бульвар Страндвеген накрыло белым одеялом изморози, которую в такое время еще не успели стронуть. Проехав на красный свет к Хамнгатан, Турн, не отводя глаз от дороги, достает телефон, втыкает в ухо белый наушник и набирает Берггрену. Когда тот быстро отвечает, она сразу же заявляет:

– Они перенесли ограбление на неделю.

Ей не нужно вдаваться в подробности, он сразу все понимает.

– Где ты?

– И это не Бромма, а Вестберга.

– А ты где?

– Ограбление происходит прямо сейчас. Задействована городская полиция. К хранилищу уже подъехало много машин с мигалками.

– Где ты, Каролин!? – переходит на крик Берггрен.

Турн доезжает до торгового центра и поворачивает налево.

– Извини! – еще чуть-чуть, и она бы наехала на бездомную женщину, которая волочет магазинную тележку по пешеходному переходу. – Еду в Вестбергу. Буду там через пять-десять минут. Надеюсь, успею прежде, чем все закончится.

– Какого черта ты будешь там делать, Каролин?

Продуманного ответа на этот вопрос у нее нет, она повинуется приказу.

– Позвони Херцу, Матс. Скажи, чтобы он связался с военными.

Берггрен не находит слов. Военные? Прямо сейчас? Преступники что, не планировали грабить Бромму? Или планы изменились?

– Военные? – повторяет он.

Они собирались вывести из строя полицейский вертолет, помнишь? – объясняет Турн, проезжая ратушу. – Не знаю, следуют ли они изначальному плану, но… у военных же есть вертолеты в Берге? Или в летном училище в Упсале?

– В Упсале? Понятия не имею…

– Попроси Херца запросить военные вертолеты. Сделай все, чтобы они взлетели.

Турн отсоединяется прежде, чем коллега успевает что-то возразить, и несется по узкой набережной Норр Меларстранд со скоростью почти сто километров в час. Если на дорогу выскочит газетчик на старом велосипеде или пенсионер с собакой, будет сложно изменить курс, так что Турн сжимает руль кончиками пальцев, готовая в любой момент свернуть, чтобы спасти кому-то жизнь.

Впрочем, до самого парка Роламбхов не встречается ни души. А в голове проносятся слова Петровича о большом деле пятнадцатого сентября. Вот подонок!

* * *

Каролин уже мчится по шоссе Эссингеледен, когда звонит телефон – снова Ульссон. Турн отвечает на звонок в микрофон наушников, висящий на белом шнуре у самого лица. Машин на шоссе пока еще немного.

– Где ты, черт возьми? – спрашивает Тереза Ульссон.

– Буду в Вестберге через четыре минуты.

– Чем ты там занимаешься? Ты уже должна быть здесь! Ты сказала, что… – Ульссон не заканчивает фразу, вспомнив, что сама попросила ее поехать к хранилищу.

– На Кунгсхольмене от меня все равно никакого толку, – говорит Турн. – Мне нужно поговорить с нашим пилотом. Можешь устроить так, чтобы его соединили со мной по телефону? И нужно связаться с командным штабом на месте.

Ульссон размышляет пару секунд.

– Хорошо! – и тут же отключается. Они и так потеряли кучу времени.

Когда телефон звонит снова, Турн видит съезд на Вестбергу. Она смотрит на часы: дорога заняла восемь минут.

– Турн, – отвечает она в микрофон.

– Алло?

– Это Каролин Турн. С кем я разговариваю?

– Якоб. Пилот. Я…мы едем в Мюттинге.

– Речь идет об ограблении, которое совершается прямо сейчас – объясняет Турн. – У нас есть сведения, что грабители используют вертолет модели Bell Jet, чтобы…

– JetRanger, – поправляет ее пилот, – двести шестой. Да, мы слышали об этом еще на той неделе.

Турн не знает, радоваться ей или злиться – совершенно незнакомый ей человек знал об ограблении еще на прошлой неделе. Что это, еще одна проклятая утечка в полицейском управлении, или этот пилот перевозил вертолет в Сольну?

Она с раздражением отмечает этот инцидент в памяти.

– Если я правильно понимаю, ограбление происходят прямо сейчас, а это значит, что вам нужно торопиться.

– У нас есть координаторы, – отвечает пилот, по голосу – совсем мальчишка. – Но налет не в Бромме?

– В Вестберге.

Пилот задумывается.

– Хорошо, так даже лучше. Полетим через Орсту. Мы поднимемся в воздух самое большее через десять минут.

Турн смотрит на часы: 05.31. Значит, вертолет взлетит где-то без двадцати шесть.

– Если, когда вы подлетите, грабители еще будут на крыше, вам нужно не дать им уйти на вертолете, – дает указания комиссар, вынужденно сбавляя скорость, чтобы вписаться в поворот на улицу Вестберга-алле. – Не вмешивайтесь. Если они успеют взлететь, летите за вертолетом и посмотрите, где он сядет.

– Вмешиваться? – повторяет пилот с коротким смешком. – Вы что, думаете, у нас какой-то боевой вертолет?

– Вам ясны указания?

Пилот выдавливает «так точно», а на дисплее телефона Турн высвечивается новый входящий вызов.

– Доложите, как подниметесь в воздух, – заканчивает разговор комиссар и переключается на новый вызов.

– Монссон.

В наушнике Турн неожиданно звучит глубокий, спокойный голос. Конечно, это ничего не говорит о решительности комиссара, но, безусловно, внушает доверие.

– Руководитель следственной группы Каролин Турн. Доложите обстановку.

– Ну, именно сейчас ничего не происходит. Может быть, поэтому вертолет улетел?

– Вертолета нет?

Турн в растерянности: все это время она была уверена, что преступники улетят по воздуху.

– Мы все еще слышим его, – говорит Даг Монссон, – но не видим. Подождите… это вы?

В то же мгновение Турн замечает полицейский автобус, припаркованный у бензоколонки, и отсоединяется. Правда, наушник остается в ухе.

Она ставит машину рядом с автобусом и выходит.

– Кто здесь Даг Монссон?

Из автобуса появляется высокий, хорошо сложенный полицейский в форме и идет навстречу Каролин.

– Даг Монссон, – представляется он, пожимая ей руку.

– Вы запросили подкрепление? – спрашивает Турн.

Ко входу в хранилище G4S все прибывают мигающие синие огни, но все это – обычные патрульные автомобили.

– Подкрепление? – спрашивает Монссон. – Что вы имеете в виду?

– Спецназовцы уже в пути? Начальство подтвердило запрос?

– Мне об этом ничего не известно.

– Тогда постарайтесь это выяснить.

– Мы не успели, – раздраженно ворчит Монссон. Расчищали подъездные пути от всякого хлама, чтобы вы доехали с целыми шинами.

78

05.25

Все снаряжение спущено на балкон, и Нурдгрен приставляет к шестому этажу короткую лестницу, но балкон слишком узкий, и ему не удается сделать удобный угол наклона.

Приходится карабкаться по практически вертикальной лестнице. С собой у него рамки. Стоя на лестнице, он закрепляет одну рамку на бронестекле, заполняет ее взрывчаткой, засовывает капсюль и подсоединяет длинный детонирующий шнур.

Увидев, что Нурдгрен закончил приготовления, Малуф и Сами начинают взбираться по длинной лестнице обратно на крышу. Нурдгрен уже вернулся на балкон и держит им лестницу, а затем поднимается сам.

Чтобы пробить бронестекло, сильный взрыв не требуется, но, учитывая, что осколки стекла посыпятся на балкон, лучше оттуда уйти.

* * *

На крыше Нурдгрен возится со шнуром и аккумулятором от мотоцикла и поэтому не замечает того, на что смотрит Сами.

Внизу стоит полицейский автобус и море машин с включенными мигалками. Они уже здесь. Сами решает принять это, как данность – это единственный способ завершить начатое.

Через секунду эхо от взрыва разносится по атриуму.

– Теперь быстро! – командует Нурдгрен и сам уже спускается по длинной лестнице.

79

05.26

– Что это было, Клод?

Взрыв слышат все сотрудники зала пересчета, и не только Анн-Мари устремляет на Тавернье вопросительный взгляд.

Но после первого взрыва ничего не происходит, и они возвращаются к упаковке и переносу купюр в сейфы в центре зала. Все, кроме Анн-Мари, которая выжидательно смотрит на Клода, требуя ответа.

– Что это было?

– Не знаю, – отвечает Тавернье.

Он набирает номер комнаты охраны на втором этаже, и Вальтер тут же поднимает трубку. Он наблюдает за развитием событий на своих мониторах.

– Полиция приехала? – спрашивает Тавернье.

Этого Вальтер не знает. Зато у него около восьмидесяти камер видеонаблюдения, охватывающих почти все углы в здании. Он сообщает то, что ему известно: на крышу приземлился вертолет, грабители разбили стекло в куполе. Где они сейчас, ему не видно, и взрыва они не слышали.

Вальтер замолкает, как будто быстро оценивая ситуацию, и произносит:

– Они хорошо вооружены… Но полиция будет с минуты на минуту.

Тавернье кладет трубку.

– Полиция сейчас приедет, – сообщает он Анн-Мари, и эти слова сразу оказывают на нее успокаивающее воздействие. Ужас, который читается в ее широко раскрытых глазах, немного отпускает.

– Они проникли через крышу, да? – спрашивает она.

Тавернье кивает. Об этом в Вестберге говорили все, кому не лень. Теперь новость мгновенно разлетается по залу. Они так и знали: ночью этот проклятый купол светится, как маяк, маня преступников со всех уголков страны.

Но нужно продолжать работу.

– Все, кто закончил, идут сюда, – командует Тавернье.

Сам он уже стоит в той части зала, которую можно назвать серединой. Это так называемый «островок безопасности», где все должны собраться в ожидании полиции или охраны. Всё в соответствии с инструкциями начальника отдела безопасности Палле Линдаля, которые он, в свою очередь, получил на международных конференциях по обеспечению безопасности. Туда съезжаются начальники отдела безопасности со всего мира и разбирают ситуации, подобные этой, делясь накопленным опытом. Главное – оставаться на месте до прихода помощи. Ни в коем случае не бегать по зданию, в которое проникли вооруженные преступники. Они вряд ли обрадуются сюрпризу в лице растерянных сотрудников, пытающихся самостоятельно покинуть помещение.

Правила есть правила.

Один за другим они заканчивают работу и становятся рядом с Тавернье и Анн-Мари, которая уже успела занять свое место. Теперь остается только ждать, когда этот кошмар закончится.

Тавернье совершенно не сомневается в том, что цель грабителей – сейфовая комната на втором этаже.

80

05.28

От взрыва в бронестекле образовалась порядочная дыра, которую Нурдгрен без проблем расширил ломом, чтобы они могли пролезть.

Вот они оказываются в небольшой комнате, которая служит чем-то вроде складского помещения, но сейчас пустует. Дверь открыта, и теперь от вожделенного зала пересчета их отделяет только одна стена.

Как они и предполагали, здесь есть противопожарная дверь. Нурдгрен внимательно изучает дверную коробку. Дверь висит на рейке, чтобы, когда сработает пожарная сигнализация, автоматически отъехать в сторону. Под потолком справа находится кабель, призванный привести дверь в движение. У Никласа нет с собой плоскогубцев, но он резким движением вырывает кабель. Дверь плавно скользит в сторону, открывая стальную защитную дверь. Это последняя преграда на их пути.

Нурдгрен достает из рюкзака банку из-под колы, начиненную взрывчаткой и магнитом, вводит капсюль и крепит банку на дверь, в паре сантиметров от ручки. Жестом выгоняет Сами и Малуфа в каморку. У алюминиевой банки вогнутое дно, что позволяет лучше направить волну взрыва. Нурдгрен делает это не в первый раз.

Не зная, насколько мощным должен быть взрыв, что происходит по ту сторону двери, где лежат деньги и где сидят сотрудники, он намеренно кладет поменьше взрывчатки. Подсоединив клеммы длинного шнура к капсюли, он присоединяется к Малуфу и Сами. В каморке Нурдгрен быстрыми и уверенными движениями прикладывает металлические пластины шнура к полюсам аккумулятора. Раздается взрыв, и уже в следующее мгновение он у стальной двери. Она даже не поцарапалась.

Нурдгрен кивает: он знает, что делать. Он закладывает на то же место еще одну самодельную бомбу, стараясь не поддаваться стрессу: он все делает правильно и последовательно, все должно получиться. Меньше, чем через полминуты гремит второй взрыв – намного мощнее предыдущего.

Комнату наполняет запах пороха. Все трое выходят посмотреть, удалось ли им на этот раз. Дым и пыль быстро рассеиваются.

На двери – ни следа от взрыва.

– Что это за хрень? – шепчет Сами.

81

05.29

Следующий взрыв происходит почти одновременно с тем, как последняя пачка купюр отправляется в сейф. Все вздрагивают – на этот раз взрыв намного громче: они приближаются.

– Мы не можем оставаться здесь, Клод, – хнычет Анн-Мари.

Непонятно, почему она говорит шепотом. Чтобы грабители не услышали, или чтобы не волновать коллег?

– У нас есть четкие инструкции, – излишне формально отвечает Тавернье.

– Мы не можем оставаться здесь, – повторяет Анн-Мари, качая головой.

– Кто-нибудь может выключить это чертово радио? – раздражается Клод.

Ему не видно, кто это делает, но через пару секунд радиоприемник наконец умолкает.

– Никакой опасности нет, – громко заявляет он. – Добравшись до сейфа, грабители поймут, что попасть туда невозможно.

Тавернье уже открывает рот, чтобы продолжить, как гремит третий взрыв – оглушительной силы.

– Дьявол! – ругается Тавернье.

– Это защитная дверь! – кричит кто-то, кто стоит в конце зала и видит то, что скрыто от Клода.

– Всем оставаться на местах! – приказывает француз.

82

05.30

В другой ситуации – например, если бы они обсуждали это за кухонным столом – смятение Сами Фархана не знало бы границ. Он вскочил бы на ноги и закружил по кухне, болтая без умолку. Не стесняясь в жестах и выражениях, он рассказал бы о том, через что прошел, вспомнил истории об осторожности и недостатке решительности, и, тыча пальцем в Никласа Нурдгрена, сказал бы, чтобы тот «не думал о том, что по другую сторону двери, и разнес эту проклятую дверь ко всем чертям».

Но не сейчас.

Не когда он с отчаянием смотрит на стальную дверь на шестом этаже денежного хранилища, пока над крышей жужжит вертолет.

Сейчас Сами молчит. Нурдгрен лучше всех понимает, что нужно делать, и Сами должен ему довериться.

– Ладно, – говорит эксперт по взрывам, – третий раз – алмаз. Прячьтесь.

Он произносит эти слова тихим голосом – без каких-либо сомнений, без намека на извинения. И пока Сами и Малуф решительным шагом возвращаются в каморку, Нурдгрен вместо банки прикрепляет к двери рамку: в этот раз он сделает все по-другому. Он осознает, что теперь рискует разнести половину двери. Возможно, деньги по ту сторону двери завалит гипсом, пылью и осколками. Не говоря уже о том, что может произойти с сотрудниками.

Впрочем, другого выбора нет. Хотя с тех пор, как они забрались на шестой этаж, он не следил за временем, понятно, что оно неумолимо утекает. На каждый этап ушло больше драгоценных минут, чем они планировали. Сейчас или никогда.

83

05.31

Тавернье быстрым шагом идет к защитной двери – запасному выходу в атриум – и еще издалека замечает, что прямо под ручкой образовалась трещина, как будто с той стороны дверь пытались пробить тараном. Француз тут же набирает Вальтеру:

– Ты их видишь?

– Нет. Но они должны быть где-то рядом с тобой – у лифтов и на лестнице их нет, – отвечает охранник.

– Они пытаются взорвать дверь в зал.

Сказать больше Тавернье не успевает.

Четвертый взрыв настолько мощный, что, кажется, вот-вот обрушится стена.

В воздухе летают кусочки гипса, опилки и пыль. Анн-Мари начинает истошно вопить, и никто не пытается ее успокоить.

Все, с него хватит.

– За мной! – кричит Тавернье и бросается в противоположном направлении, к двери на лестницу, на бегу прикладывая к уху телефон.

Наконец-то он тот, кем всегда хотел быть, – настоящий лидер. Все, не раздумывая, следуют за ним. Когда они выбегают на лестницу, связь пропадает, но Тавернье не останавливается и остальные не отстают. Лестница ведет к сейфовой комнате.

«Я перепишу их правила безопасности», – думает он. – «Потому что истинные лидеры в экстренных ситуациях принимают разумные решения».

84

05.32

В этот раз пыль рассеивается не сразу. Когда Малуф выходит из каморки, у него звенит в ушах. Облегчение, которое он испытывает при виде покореженной двери, не описать словами – отверстие получилось больше, чем достаточно. Нурдгрен уже спешит к двери с ломом. Малуф стряхивает наваждение и бежит помогать.

Большим ломом друзьям легко удается доломать дверь, и спустя мгновение она с грохотом падает в зал пересчета. У Сами в руках уже оружие, он заходит первым, поцарапав руку о наполовину разрушенную стену.

Он не ожидает увидеть людей: согласно правилам, персонал банка должен покинуть помещение при первой возможности. Впрочем, никогда не знаешь наверняка.

С автоматом наготове Сами осматривает зал. Пусто.

* * *

Малуф входит сразу за ним и бросает взгляд на часы: они уже и так задержались на пять минут, а денег еще в глаза не видели. Он сам включает бензиновую болгарку – это как завести лодочный мотор или газонокосилку шестидесятых годов прошлого века.

Болгарка низко рычит. Малуф подходит к клеткам, в которых заперты купюры, и срезает замки. На пол красивым фонтаном падают искры. По залу распространяется запах бензина.

Нурдгрен замечает, что сотрудники успели убрать в сейф все деньги. Значит, времени потрачено действительно слишком много. Но он отбрасывает эту мысль: лучше не думать о том, сколько полицейских поджидают снаружи.

Пока Малуф открывает сейфы, Нурдгрен и Сами приносят мешки. Деньги перевязаны и сложены в красные пластиковые контейнеры. В поисках пятисоткроновых купюр они сбрасывают контейнеры с сотнями и двадцатками на пол.

Распилив следующую клетку, Малуф откладывает все еще тарахтящую болгарку, и она крутится на полу, как будто обретя свою собственную жизнь. Ливанец тянет за дверцу и, когда та не поддается, снова берет болгарку в руки и срезает последний кусок. Во втором сейфе купюры большего достоинства. Они начинают работу.

Как только один мешок заполняется до отказа, грабители относят его в каморку с бронестеклом и сбрасывают на балкон на пятом этаже. На это уходит время. Все трое чувствуют, что времени уже нет, но не останавливаются. На самом деле, обратный отсчет пошел, как только вертолет приземлился на крышу: медлить больше нельзя. Когда кажется, что на балконе на пятом этаже больше не поместится ни один мешок, они решают, что пора уходить.

85

05.35

Руководитель следственной группы Каролин Турн залезает в полицейский микроавтобус, припаркованный на заправке напротив хранилища G4S и являющийся командным пунктом. Заправка располагается на подъеме, и отсюда хорошо просматриваются окрестности. На десятках патрульных машин вращаются мигалки, как в кино. С воздуха доносится жужжание вертолета грабителей. Турн его видела, но теперь он снова растворился в темном ночном небе.

Есть два пути – немедленно отправить полицейских на штурм здания, что может обернуться перестрелкой и, в худшем случае, захватом заложников, или дождаться, когда грабители улетят и последовать за ними. На принятие решения есть всего несколько минут.

Спереди в автобусе сидят два полицейских в форме, еще пара человек расположились сзади. Один из них – в штатском, и у него на коленях раскрыт ноутбук. На экране Турн видит типичное для камер наблюдения размытое зеленое изображение.

– Кто это? – спрашивает Турн одного из сидящих впереди полицейских.

– Без понятия.

– Что здесь делает гражданский?

– Спроси Монссона, – ссылается полицейский на дежурного комиссара.

Полицейский поднимается с заднего сиденья и, пригибаясь, проходит вперед. Турн приближается к незнакомцу с ноутбуком – румяному мужчине средних лет в очках с толстыми дужками.

– Каролин Турн, – представляется она. – Я командую операцией. А вы кто?

Мужчина поднимает на нее глаза и кивает:

– Палле Линдаль, начальник отдела безопасности в G4S.

Линдаль протягивает Турн визитную карточку.

– Как вы быстро приехали. Отличная работа! – одобрительно говорит Турн.

– Я живу вон там, неподалеку, – отвечает Линдаль, махнув в сторону. – Начальник зала пересчета Клод Тавернье сообщил о налете дежурящему в здании охраннику. Это было… – Линдаль смотрит на часы в мобильном, – двадцать минут назад. Охранник позвонил в Шёвде, наш отдел связи. Из Шевде, согласно инструкции, связались со мной. Я натянул штаны и… вот я здесь. Но вы раньше меня приехали.

Турн кивает:

– Есть ли вероятность захвата заложников?

Это волнует ее больше всего.

– Нет необходимости теряться в догадках, – отвечает Линдаль, разворачивая ноутбук так, чтобы Турн было видно экран.

Перед чем-то, похожим на высокие клетки, стоят двое мужчин в черном. Они достают из клеток контейнеры с купюрами и кладут деньги в мешки. Через плечо у одного из мужчин висит, скорее всего, автомат Калашникова.

– У нас в здании восемьдесят камер, – хвастается Линдаль. – Я могу вывести их все на экран.

– Впечатляет! – кивает Турн. – Но, к сожалению, это нам не поможет.

– Камеры же не предназначены для предотвращения преступлений! – обижается начальник отдела безопасности. – Никакие камеры и сейфы не способны надолго задержать профессиональных преступников – максимум на пятнадцать минут. Но этого должно быть достаточно.

– Достаточно для чего? – спрашивает комиссар.

– Чтобы дождаться полицию. Пятнадцать минут истекли, и вот вы здесь. С компьютера можно открывать и закрывать все двери и лифты в здании. У вас много людей. Хотите, я проведу вас к преступникам?

Турн кивает и в задумчивости смотрит в окно микроавтобуса: ее коллеги собрались у своих машин небольшими группами и разговаривают друг с другом. Причина, по которой никто из них не торопится и не ждет приказа, в том, что они не знают, как действовать в подобных ситуациях, их этому не учили. Эти полицейские способны догнать вандалов и карманников, вывести из общественных мест пьяниц, обезоружить мужчин, избивающих своих жен в южных пригородах, и, если повезет, попасть в мишень на ежегодных испытаниях по стрельбе. А опыта предотвращения таких крупных организованных преступлений у них нет.

Посылать этих мужчин и женщин на штурм здания – слишком рискованно.

А учитывая, что в доме напротив спят люди, на кону стоит не одна жизнь.

* * *

Турн смотрит на экран ноутбука. Поразительно, насколько спокойно, кажется, работают грабители. Они методично складывают деньги в мешки. Как только мешок заполняется, они бросают его через плечо и выволакивают из комнаты. Количество преступников определить сложно: все они в черном и то и дело выходят из зала и снова возвращаются. Навскидку она бы сказала, что грабителей четверо, но их вполне может оказаться трое или пятеро.

– Где они? В сейфовой комнате?

– Нет, конечно – отвечает Линдаль. – К большим деньгам никому не удастся попасть. Нет, они на шестом этаже, в зале пересчета, как мы его называем. Там деньги пересчитывают и отправляют обратно в сейф. Больше пары сотен миллионов там не бывает.

– Пары сотен миллионов? – ошарашенно переспрашивает Турн.

– Сейчас в этом здании находится больше миллиарда, – Линдаль называет эту цифру для сравнения.

– Больше там никого нет? – спрашивает Турн, кивая в сторону экрана.

– В зале должны быть сотрудники… – медлит с ответом Линдаль. – В ночную смену там работает где-то дюжина человек. У них есть приказ не покидать помещение в экстренной ситуации, но я их что-то не вижу. Даже не знаю…

– Значит, несмотря на ваши восемьдесят камер, вы не можете определить, находится ли ваш персонал вне опасности?

Палле Линдаль качает головой:

– Нет, не могу.

– Ясно.

Начальник отдела безопасности безуспешно пытается скрыть раздражение и обиду.

– Но одно я могу сказать наверняка: если вы войдете в здание и поймаете грабителей, сотрудникам, где бы они ни были, станет лучше.

В наушнике раздается звонок, Турн нажимает кнопку на проводе. Наверное, пилоты наконец поднялись в воздух.

Но в ухе раздается голос не молодого пилота, а Матса Берггрена.

– Я только что говорил с Херцем, – сообщает он. Вертолетов из Упсалы и Берги не будет.

– Почему?

– Херц сейчас в управлении. Не знаю, что там творится, но военное руководство считает, что мы и без них обойдемся.

– Политика.

– Они пообещали помочь с отслеживанием на радарах. Говорят, что видят все, что поднимается в воздух, и даже пару раз засекли вертолет грабителей: когда он взлетал и когда сел в Вестберге.

– Чертовы политики!

– А наш вертолет еще не взлетел? – спрашивает Берггрен.

– Нет, – Турн смотрит на часы. – Но пилоты уже должны были добраться до Мюттинге.

– Оперативная группа готовится.

– Готовится?! – кричит Турн. – Но, когда они приготовятся, грабителей уже и след простынет!

Тут она замечает что-то, от чего настроение улучшается: к заправке приближаются два микроавтобуса со спецназом. В этот момент жужжание усиливается: белый вертолет спустился ниже. Видимо, пилот тоже заметил спецназ.

Турн кивает сама себе: этих ребят можно смело отправлять в здание.

– Наконец-то, – бросает она вконец растерявшемуся Палле Линдалю.

86

05.40

Микроавтобусы подъезжают к заправке и останавливаются прямо у импровизированного командного пункта, где расположилась Турн. Из первого выходит командир спецназа – внушительный мужчина больше двух метров ростом, с коротким ежиком на голове и размахом плеч, как у бодибилдеров.

– Кто здесь главный? – рявкает он.

Турн показывает на себя. Мужчина равнодушно кивает и оглядывается на здание, над которым жужжит вертолет.

– Хотите, чтобы мы его спустили?

– Спустили?

– Ну да, стрельнем по нему пару раз, – самоуверенно говорит командир.

Турн смотрит на вертолет. Похоже, этот полицейский-бодибилдер сошел с ума: стрелять по вертолету на такой малой высоте предполагает риск, что тот взорвется и упадет прямо на жилой дом. Что он несет? Но Турн не успевает ответить, как из микроавтобуса высовывается Палле Линдаль:

– Похоже, они сматываются!

В руке у него ноутбук, готовый наглядно подтвердить слова хозяина с помощью изображений с камеры. Турн разворачивается к командиру:

– Начинайте штурм здания. Прямо сейчас. Возьмите их, пока не стало слишком поздно.

Теперь Палле Линдалю наконец представилась возможность доказать, что он не врал, когда говорит о том, что может открыть с ноутбука любую дверь.

Дважды повторять не требуется: командир уже несется к своим бойцам. Турн смотрит на часы. Почему не звонит пилот?

87

05.41

Джек Клюгер дышит слишком часто. У него гипервентиляция и, поскольку в организм поступает слишком мало кислорода, начинают трястись руки. Это случалось прежде – и не раз. Он говорит себе, что должен успокоиться, дышать глубже, втягивать воздух в легкие. Но у него не получается.

Время идет, а ничего не происходит. Их нет уже тридцать минут, тридцать. Должно быть, что-то случилось. Сколько ему еще ждать, сколько еще висеть над самой крышей? Может, улететь к чертовой матери?

У Клюгера нет никакой связи с грабителями.

Чего они ждут?

* * *

В этот момент загорается лампочка индикатора уровня топлива: красный свет пульсирует в темной кабине с безжалостной частотой. Вот уже совсем не до шуток. Пульс в висках Клюгера, казалось, подстраивается под частоту красной лампочки. На земле под ним синие огни полицейских мигалок бросают на неподвижное здание свои длинные и скользкие языки. Мощные кирпичные стены и немного подсвеченные окна держат происходящее внутри в тайне.

Из стеклянной пирамиды бьет такой яркий свет, что Джек Клюгер не может их пропустить, и все же он осторожно подвигается на пару десятков сантиметров вперед и отчаянно смотрит на выступающую из разбитого проема в окне лестницу.

Ни движения, ни теней – ничего.

На крыше пусто.

Красная лампочка индикатора топлива освещает его лицо. В голубых глазах отражаются синие огни полицейских машин вокруг здания. Они все прибывают.

Пилот не замечает, что вспотел, что дышит слишком часто и поверхностно.

* * *

Вдруг Клюгер краем глаза замечает на заправке какое-то движение и направляет рычаг вправо, чтобы развернуть вертолет. К парковке подъезжают два микроавтобуса.

Проработав больше года на Балика в Сёдертелье, Клюгер четко уяснил, что микроавтобусы спецназа – плохая примета. Полицейских такого рода Клюгер хорошо помнит еще со времен Техаса. Эти люди не боятся пустить в ход оружие, они сначала действуют, а потом думают.

Джек Клюгер то и дело всматривается в горизонт: полицейский вертолет может появиться в любой момент, и если он прилетит, то все кончено. Тогда Клюгер бросит своих товарищей.

Может, не стоит дожидаться этого момента, а улететь прямо сейчас?

Чтобы избежать перевеса, они поднялись в воздух с неполным баком. Сейчас Клюгер понимает, какую ошибку они совершили: уже минуту показатель топлива держится на нуле.

Он громко выругивается на своем техасском диалекте.

Сердце бешено бьется.

Еще минута, и я улетаю, – решает он.

88

05.39

За рулем машины сидит Якоб Уолкер. Он едет со скоростью семьдесят километров в час – гнать через густой лес на острове Вермдё он не решается. Он смертельно устал: они приземлились около двух, поспали пару часов, а потом поступил сигнал тревоги.

Дальний свет фар отбрасывает голубоватый свет на ели и сосны. Они едут мимо холмов и фермерских угодий. Якоб ездил по этому маршруту из расположения до ангара и обратно сотни раз, правда, ночью – впервые. Его удивляет такое количество резких поворотов.

– Может, поедем побыстрее? – предлагает Ларссон.

Якоб качает головой. За все эти годы он так и не смог понять, что за человек его коллега. Они слишком разные: Конни Ларссон – молчаливый шестидесятилетний интроверт с севера Швеции, а Якоб родился и вырос в Стокгольме.

– Тише едешь – дальше будешь.

Верный себе, Ларссон не отвечает.

* * *

На прошлой неделе в расположении оперативной группы в Сольне они поднимались в воздух каждый час – без каких-либо происшествий. Якоб никогда не служил в армии: ночь, проведенная в напоминающем воинскую часть отделении, возможно, останется его самым близким соприкосновением с военным миром.

На совещании накануне вечером им сообщили о планах грабителей: они посадят вертолет на крышу денежного хранилища «Панаксия» в Бромме и на нем же, скорее всего, улетят с добычей.

Та ночь обернулась бешеными американскими горками. Атмосфера в комнате, где проходило совещание, накалилась до предела: все сидели с серьезными лицами и выглядели так, будто готовятся к войне.

Тогда, как и сейчас, в их задачу входило задержать или, если возникнет такая ситуация, преследовать вертолет Bell JetRanger. Якобу хорошо знаком этот вертолет. 206A – первая модель в серии, которая изначально предназначалась для американской армии, а потом, когда Военно-воздушные силы США передумали делать заказ, была успешно продана.

Эту модель, или ее разновидности, закупали как шведские военные, так и полиция. Якоб даже сдавал экзамен на сертификат пилота на одном таком JetRanger II. Сейчас полиция пользуется обычными «Еврокоптерами» производства «Эйрбас». Непрофессионалы не найдут между этими моделями никаких различий, кроме, разве что, гордости «Еврокоптера» и международного патента – закапсулированного рулевого винта.

* * *

Вдалеке наконец показались фонари, освещающие ангар в Мюттинге, и на последней сотне метров Якоб разгоняется. Конни Ларссон громко вздыхает, но что он хочет этим вздохом сказать, непонятно.

Еще на прошлой неделе они обсуждали вероятность того, что грабители откроют огонь по вертолету, но решили, что, если они полетят над вертолетом грабителей, то этого удастся избежать. Какому идиоту захочется, чтобы на него рухнула такая махина?

А Якоб уже понял, что эти грабители – не идиоты. Он оставляет машину у забора недалеко от входа в ангар, и пилоты в темноте быстрым шагом идут к воротам. Когда остается всего пара метров, и Якоб уже звенит ключами, Ларссон вскрикивает. Через секунду Якоб понимает, от чего.

У обоих входов в ангар стоят черные прямоугольные ящики с мигающими красным диодами.

Бомбы.

– Стой, черт возьми! – кричит Ларссон.

Якоб и не думал двигаться.

– Что это за хрень?

Полицейские безмолвно смотрят на черные ящики. Кажется, эту сцену позаимствовали из какого-нибудь американского экшена: не может быть, чтобы в таком тихом месте, где они бывали тысячу раз, оказались настоящие бомбы.

– Так вот что они имели в виду! – бормочет Ларссон, медленно отходя назад.

– Что?

– Поэтому нас на той неделе и спрятали в Сольне. Это все для того, чтобы вертолет не взлетел. Эти чертовы штуковины наверняка еще и с таймером. Они могут взорваться в любое время.

Пилоты продолжают пятиться к машине.

– Черт, и что теперь делать?

89

05.43

– Где вы?

Турн стоит у заправки вместе с Дагом Монссоном и начальником отдела безопасности G4S Палле Линдалем. Микроавтобусы со спецназовцами едут ко входу в хранилище. Впервые за это утро Турн чувствует, что ситуация под контролем: уже через пару минут бойцы войдут в здание, а вертолет из Мюттинге отрежет грабителям путь отступления по воздуху.

Однако у Якоба Уолкера не самые обнадеживающие новости.

– Мы еще на земле.

Турн слышит его слова, но они не укладываются в голове.

– Повторите, пожалуйста, – просит она.

– Ангар заминирован, – продолжает пилот. – Мы не знаем, что это за бомбы. Мы уже вызвали подкрепление и теперь ждем за забором.

– Бомбы? – переспрашивает Турн. – Это…

– Прямо сейчас мой коллега докладывает обстановку связисту, – перебивает ее Якоб, бросая взгляд на Ларссона, который действительно разговаривает с отделом связи. – Они должны прислать кого-то, кто поможет нам разрулить ситуацию. Мы подождем здесь, чтобы сразу же взлететь, если им удастся быстро обезвредить бомбы…

Турн вырывает наушник из уха и бросается напрямик через поле к микроавтобусам и зданию G4S, разрезая руками ночной воздух.

Микроавтобусы со спецназовцами подъезжают все ближе. Турн набирает в грудь побольше воздуха и кричит:

– Стоять! Здание может быть заминировано!

90

05.43

Нурдгрен взбирается по длинной лестнице на крышу. С балкона на пятом этаже он прихватил прочную веревку. Первое, что он видит, оказавшись на воздухе, – море мигающих синих огней вокруг здания.

Затем взгляд натыкается на зависший прямо над ним вертолет. Кажется, с того полета прошло уже несколько часов. Нурдгрен начинает тянуть за веревку, к которой Малуф привязал один из мешков. Нурдгрен пятится назад, отходит все дальше и дальше. Это легче, чем он предполагал. Остановившись, чтобы перевести дыхание, он оглядывается.

До края крыши – каких-то два сантиметра.

Но на страх и переживания времени нет. Используя мешок в качестве противовеса, Нурдгрен снова оказывается у разбитой стеклянной пирамиды и быстро выуживает мешок на поверхность.

За его спиной приземляется вертолет.

* * *

Пока Малуф держит лестницу, Сами забирается на крышу помочь Нурдгрену с мешками. Ливанец же на балконе, чтобы ускорить процесс, привязывает к веревке по паре мешков за раз. Ему неуютно на этой узкой платформе, где его видно со всех этажей.

Полицейские могут войти в здание в любой момент, если еще не сделали этого. Его единственный путь к отступлению – лестница, но на ней он станет еще более легкой добычей.

Малуф смотрит на часы: пятнадцать минут превратились в тридцать: нужно уходить. Решив бросить оставшиеся мешки, он карабкается вверх по лестнице.

На крыше Сами подбегает к вертолету, чтобы затащить мешок в кабину. Открыв дверь, он нос к носу встречается со взбешенным пилотом. Джек Клюгер пытается перекричать рев двигателя:

– Вы же сказали пятнадцать минут! Где вас носит? Бензин на нуле!

Индикатор топлива продолжает мигать красным.

91

05.44

Если грабители заминировали ангар в Мюттинге, то они вполне могли сделать то же самое и в Вестберге. Каролин Турн не хочет брать на себя такую ответственность: что, если бойцы войдут в здание и бомбы взорвутся?

Криками и жестами ей удается остановить микроавтобусы на подъезде к зданию. Из первого автобуса появляется командир-бодибилдер в бронежилете и шлеме. Он в ярости. Он идет к Турн размашистым шагом и останавливается рядом с ней, смотрит на нее сверху вниз. Мышцы на шее дрожат от напряжения.

– Вам лучше отойти подальше. Мы входим, – шипит он.

Гул вертолета прямо над ними настолько громкий, что они вынуждены повысить голос.

– Здание может быть заминировано! – кричит Турн.

Кажется, она чувствует запах бензина. Откуда он – от вертолета, автобусов спецназа, заправки?

Командир в полном снаряжении недоверчиво хмыкает и переводит взгляд на вход в здание. На втором этаже в своей комнате сидят охранники, и у них на экранах те же кадры, что у Палле Линдаля на ноутбуке в полицейском микроавтобусе. Неужели они не заметили бы, если бы кто-то заложил в здание бомбы?

– Заминировано? – рычит взъяренный командир, и Турн сразу становится понятно, что он ей не верит. – Но я ничего не вижу!

– Есть такие подозрения.

– И что вы хотите этим сказать? Нам что, не идти на штурм?

– Сначала мы должны убедиться в том, что…

Но не успевает Турн закончить фразу, как рев вертолета нарастает, и в следующую секунду комиссар и командир спецназа видят, как он взлетает.

– Они уходят! – кричит Турн, чувствуя, что ее охватывает паника. – Уходят!

Из микроавтобуса выпрыгивают два полицейских с гранатометами, стремглав бегут по газону, опускаются на колено и наводят свое оружие на вертолет.

Командир смотрит на Турн.

– Приказ!

Турн не отводит глаз от вертолета.

– Приказ! – рявкает командир. – Дай мне приказ!

Турн не знает, кто может находиться в вертолете помимо грабителей. Летит ли пилот под дулом пистолета или он тоже замешан в преступлении? Взяли ли они заложников?

– Отдавай приказ! – кричит на нее командир.

Он весь покраснел, на шее вздулась вена.

Турн переводит взгляд на бойцов, сидящих на корточках с оружием наготове. Снова поднимает глаза к небу и понимает, что уже слишком поздно: вертолет уже высоко.

– Дьявол! – кричит, осознав то же самое, командир и бросается к микроавтобусу. Бойцы с гранатометами – за ним.

– Езжайте за вертолетом! – кричит Турн командиру, а сама несется в противоположном направлении, к своей машине.

На полпути через пустырь у нее звонит телефон. Не снижая скорость, Турн отвечает.

– Каролин? Каролин? – кричит в ухо Берггрен. – Это я. Звонил Херц. Военные говорят, что у них в небе, примерно там же, где ты, два истребителя.

Турн пытается собраться с мыслями.

– Грабители только что улетели. За ними едут спецназовцы. Можешь связать меня с их микроавтобусом кордоном, Матс? Истребители? И что они сделают?

– Откуда я знаю? Может, собьют вертолет?

Турн уже на парковке. Если не знаешь, кто находится на борту вертолета, ни о каком обстреле не может быть и речи. Могут ли помочь камеры Линдаля? Возможно, на каких-то камерах видно, кто садится в вертолет?

– Дай мне минуту, – пыхтит она в микрофон.

– Что мне сказать пилотам истребителей?

– Попроси их подождать. Слышишь? Подождать.

Она бросается к полицейскому микроавтобусу, чтобы переговорить с Линдалем, но тут снова звонит Берггрен.

– Контрприказ, Каролин.

– Что это значит?

– Ульссон узнала об истребителях. Это противозаконно.

– Противозаконно?

– Военные не имеют права вмешиваться в полицейские операции. Есть такой закон… Так что Ульссон дала контрприказ. Самолеты вернулись на свой маршрут.

– Опять политика, – презрительно хмыкает Турн, испытывая все же некоторое облегчение от того, что не придется брать на себя ответственность за то, что шведские истребители атакуют гражданский вертолет в воздушном пространстве столицы.

– Радары засекли вертолет? – спрашивает она.

– Нет, ничего, даже при взлете. Военные ищут. Мы тоже. Пока ничего не видно.

– Они летят слишком низко.

– Вот именно, слишком низко. Но тогда бойцам должно быть легче увидеть их с земли?

Турн кивает: он прав. Грабители не только летят на предельно малой высоте, но еще и отключили все приборы, так что вынуждены держаться освещенных трасс, чтобы хоть как-то ориентироваться. Хотя уже чувствуется, что начинается новый день, на темном горизонте пока лишь одна светлая полоса. По собственному опыту Турн знает, что за толстыми окнами вертолета мир видится еще темнее.

– Дай мне поговорить с командиром, – говорит она Берггрену. – Соедини меня с ним. Может, я смогу им помочь?

92

05.35

Тур Стенсон зевает, поглаживая щетину. Ночная смена, как обычно, тянется долго и монотонно. Она началась около полуночи – в это время в редакции разворачивается небывалая активность: материалы отправляются в печать, чтобы оформиться в завтрашнюю газету, сотрудники носятся по коридорам, в кабинетах разрываются телефоны, статьи появляются на страницах и тут же исчезают, обсуждения заголовков, картинок и рекламы первой полосы становятся горячими, как никогда. Впрочем, Тур Стенсон не имеет ко всей этой суете никакого отношения: он один из самых молодых в редакции и официально работает на предприятии по лизингу персонала, которым владеет газета. В отличие от этого предприятия, в редакции царит стабильность – с 2001 года сюда не приняли ни одного нового сотрудника. Хотя Стенсон работает с электронным изданием и считается интернет-гуру – как и все, кто моложе тридцати пяти, он никогда не знает, оставят ли его на работе в следующем месяце.

В начале смены Стенсон, как обычно, обменивается парой слов с собирающимися домой коллегами: нет ли громких скандалов в Голливуде? Потом он просматривает сайт конкурентов: может, там уже что-то опубликовали, а он пропустил? Редакция же мало-помалу сбрасывает листву, и уже через час рабочие столы в открытом офисном пространстве пустеют.

* * *

Когда звонит телефон, на часах уже больше половины шестого. Стенсон вздрагивает от неожиданности: какие новости в такое время?

– Стенсон, – отвечает он.

Это информатор из полицейского отдела связи.

У него есть невероятная новость, просто сенсационная.

Чем дольше Стенсон слушает, тем чаще становится пульс. Грабители на вертолете. Проникают в денежное хранилище через крышу. И улетают оттуда – с неописуемым количеством наличных – на том же вертолете.

Стенсон тут же соображает, что это новость на первую полосу. Вот он шанс получить постоянную должность! Сердце колотится, как ненормальное.

– Фотографии! У вас есть фотографии?

Информатор дает ему номер телефона охранника из Вестберги.

– Черт, – ругается Стенсон, слушая гудки в трубке. – Черт.

Сам не зная, почему, он чертыхается в полный голос.

Да, у охранника есть снимки белого вертолета – как тот взлетает с крыши G4S и исчезает в черном небе. Стенсон готов заплясать от радости, но, когда дело доходит до обсуждения цены, старается не показать своего возбуждения.

* * *

Когда Тур Стенсон выкладывает на сайте газеты нечеткие снимки, на часах без двенадцати шесть. Он быстро проверяет сайт конкурентов: там об этом происшествии пока ни слова.

Затем Стенсон звонит домой руководителю новостного отдела. Тот, конечно, еще спит. Стенсон пару раз повторяет свое имя, чтобы руководитель зарубил себе на носу, кого нужно благодарить за эту новость, и рассказывает о вертолете.

Пробормотав что-то, новостник отсоединяется, чтобы набрать заведующему редакцией, а тот, после некоторых сомнений, будит главного редактора.

– Спишь? – спрашивает заведующий редакцией.

– Нет, черт возьми, – бурчит главный редактор таким голосом, как будто его вырвали из очень приятного сна. – Я главный редактор вечерней газеты, черт бы ее побрал. Мне не за сон платят.

Заведующий редакцией быстро объясняет ситуацию.

– Ограбление на вертолете? – подытоживает главный редактор, уже окончательно проснувшись и натягивая штаны. – А покороче нельзя сформулировать? Да-да, без разницы. Ладно, посмотрим. Я уже еду. Отправь кого-нибудь в Вестбергу взять интервью у полиции на месте. А заложники есть?

У заведующего редакцией нет никаких сведений о заложниках, но веб-редактор Тур Стенсон – это он достал и выложил фотографии на сайт – говорит, что свидетели слышали взрывы.

– Взрывы? Что это за дерьмо? Грабители что, попкорн лопали? – шипит главный редактор, хватая с тарелки на кухонном столе вчерашнюю булочку с корицей и направляясь в прихожую. – Нам нужны подробности!

93

05.47

Все, что видит Клюгер в это мгновение – тревожно мигающая лампочка индикатора топлива: роковой красный маячок заполняет собой темную кабину, напоминая о том, что бензин заканчивается.

– Черт, где вы были? – кричит он, наклоняя вертолет на пару градусов вперед, заставляя этот металлический пузырь подняться в ночное небо, подальше от светящейся стеклянной пирамиды на крыше здания на Вестберга-алле 11. – Вы же сказали пятнадцать минут?! А прошло уже…тридцать четыре! Черт, мы влипли!

По лбу Клюгера ручьями течет пот, попадая прямо в глаза, и он пытается сморгнуть соленые капли. Его никто не слышит – слова тонут в гуле вертолета, а системы связи отключены, как и все остальное, чтобы не попасть на радары военных или полиции. Так и летят в темноте, и только мигающая красным лампочка напоминает им о действительности.

– Чертовы придурки! – снова кричит Клюгер, беззвучно для всех своих пассажиров.

* * *

Малуф сидит за пилотом. Наклонившись вперед, Малуф закрывает глаза в ожидании конца. Пытается успокоить себя: если бы у полицейских был приказ стрелять, они бы это уже сделали. Но это мало помогает: он ждет гранату. Потом будет взрыв и падение. Невесомость. Пустота.

Но ничего не происходит, и Малуф медленно выпрямляется, открывает глаза. Рядом полулежит Нурдгрен, справа под обезличивающим полиэстером балаклавы просматриваются очертания лица Сами. Сердце все еще колотится в горле, но вдруг ливанца накрывает спокойствие. Неужели все? Он выглядывает в окно. Он летит по серо-черному небу.

Все закончилось?

* * *

Никлас Нурдгрен лежит на животе на паре мешков с деньгами. Он расположился сзади, рядом с Мишелем Малуфом, и в окно в двери ему видно, что вереница синих огней на земле отчаянно пытается найти возможность остановить вертолет. Вдоль улиц Вестберга-алле и Вретенсборгсвеген выстроились несколько дюжин единиц спецтранспорта, организованные в три хорошо заметные группы.

«Прямо натюрморт какой-то», – думает Нурдгрен. – «Как будто кто-то специально расставил машины, чтобы добавить драматичности этому скучному парку в промзоне».

На тротуары петляющих в промзоне Вестберги улиц, как кегли, отбрасывают свой ярко-белый свет фонари. На прилегающей к району шестиполосной трассе движение пока не такое плотное. С каждой секундой вертолет уносит их все дальше оттуда – от высокой башни с подсвеченной стеклянной пирамидой на крыше.

«Это произошло», – думает Нурдгрен, но не может это осмыслить. На ладонях и стопах все еще ощущается холодный металл лестницы, но мышечная память оказывается объективнее.

«Мы сделали это?»

«Мы сделали это», – соглашается он.

Не обращая внимание на назойливый красный свет, Клюгер совершает обманный маневр – правда, более короткий, сжатый вариант, за счет чего экономит больше минуты. Мощные челюсти не прекращают двигаться, как будто он жует и жует уже давно потерявшую вкус жвачку. Несмотря на все проклятия, он не удостаивает своих горе-пассажиров ни одним взглядом.

Они пролетают над огромным пустырем в Орсте. Земля совсем близко – метрах в пятидесяти под ногами. Завидев вдалеке очертания южных районов Стокгольма, все четверо переводят дух. Прямо по курсу белеет Глобен-арена: этот гигантский мяч для гольфа – прекрасный ориентир. Рядом со стадионом, на площади Гулльмарсплан Клюгер замечает целую вереницу красных автобусов, притаившихся в ожидании первого рейса. Тут же красуется мощная арка моста Юханнесховсбрун, в которой, как в открытой пасти, одна за другой исчезают машины, направляющиеся в город, а слева мрачной каменной грудой выделяется Южная больница. Клюгер делает резкий поворот вправо, к озеру Эльвшё, и городские огни тут же пропадают из поля зрения, сменяясь сплошным лесом.

* * *

Сами рядом с Клюгером вглядывается в темное небо. Хотя рассвет обнаружит узкие ленты облаков, которые пока кажутся всего лишь серыми тенями, только через полчаса, на горизонте уже проглядывает несмелый утренний свет. Вертолет скользит над кронами деревьев, оставляя внизу величественный в своем мрачном безмолвии заповедник Йоммарскуген – волшебный мир деревьев, тропинок и зарослей, за которыми прячутся дикие звери и ржавые корпуса машин.

Сами достает мобильный, который был выключен все время, пока они находились в здании, и звонит Команде 2, ожидающей его звонка в карьере в Норсборге. Из-за рева двигателя ничего не слышно. Сами смотрит на дисплей: похоже, они взяли трубку.

– Включайте свет!

Ответа не слышно. Сами отключается и тут же перезванивает.

– Включайте свет!

Если Команда 2 не включит фары, они не смогут приземлиться в Норсборге. Карьер, конечно, большой, но его окружает густой лес.

– Включайте свет! – снова кричит Сами.

Он чувствует удовлетворение – этих указаний должно быть достаточно: его ребята ждали звонка и знают, что делать.

Сами отстегивает ремень безопасности и оборачивается. Встретившись взглядом с приятелем, Малуф кивает, стягивает балаклаву на нос, чешет бороду и широко улыбается.

Сами переводит взгляд на Никласа Нурдгрена. Черная маска не выдает лица, но он тоже кивает.

Сами снова отворачивается.

Жужжания лопастей больше не слышно.

Они сделали это.

Они сделали это!

Его голову заполняют мысли о том, какие физиономии скорчат братья, когда он выложит перед ними пачки денег, возвращая долг. Он уже чувствует на себе восхищенные взгляды людей: он выполнил все обещания. Они подходят к нему поздороваться, когда он ужинает в «Стурехофе», и никто не смотрит ему в глаза. А Карин, Карин стоит перед ним, с одной стороны к ее ноге прижимается Йон, а на другом колене сидит младенец. Ей не нужно ничего объяснять: они смотрят друг на друга, и она знает, что теперь все будет по-другому. Он сдержал свое слово.

* * *

Джек Клюгер летит очень низко – в тридцати-тридцати пяти метрах над верхушками деревьев. По его подсчетам, им осталось шесть-семь минут, не больше – потом лес сменится водной гладью, а лампочка индикатора перестанет мигать.

Чуть ли не задевая кроны деревьев, вертолет скользит над южным берегом озера Альбюшён на север, к ярким огням трассы Е4.

94

05.51

Каролин Турн покидает Вестбергу, оставляя за собой целое море синих огней. В том, что к G4S пригнали, похоже, все доступные в городе патрульные машины, нет ее вины. Ее приказу не стрелять по вертолету обязаны повиноваться все, а значит, всем приехавшим в Вестбергу полицейским – а их больше пятидесяти – оставалось лишь скучать и растерянно смотреть, как вертолет исчезает в небе.

Когда Каролин подруливает к выезду на трассу, в крови все еще бурлит адреналин. Она останавливается в нерешительности: командир еще не вышел на связь, приходится гадать, куда полетел вертолет.

Куда поехать по трассе Эссингеледен – на север или на юг? Впрочем, в окрестностях Вестберги полно съездов и въездов. Даже если она выберет неверное направление, всегда можно будет быстро развернуться.

Никому из шведских полицейских еще не доводилось охотиться в потемках на улетающий вертолет, но за годы выслеживания воров у Каролин Турн развилась неплохая интуиция. Вот и теперь, когда она, как можно сильнее обхватив руль, сворачивает на север, к Стокгольму, что-то подсказывает ей, что они опоздали. Пока что это всего лишь смутное ощущение, которое даже не успело оформиться в мысль, но охватившую желудок пустоту никуда не денешь.

В наушнике раздается звонок, и Турн тут же отвечает.

– Турн? Это Берггрен. У меня тут Ульссон. Она хочет с тобой поговорить.

Не успевает Турн запротестовать, как слышит голос начальницы:

– Мы упустили их, Каролин?

Она выдерживает долгую паузу.

– За ними едет спецназ.

Несколько секунд Ульссон молчит.

– Это что, летающий спецназ, Каролин? – говорит она наконец.

Турн терпеть не может иронию. Проехав съезд на Орсту, она вслепую гонит дальше. Вертолет с грабителями с таким же успехом может направляться на юг, к Сёдертелье.

– Каролин, Экблад названивает мне каждые три минуты. Снимки вертолета уже опубликованы в газетах. У Вестберги уже не только Шведское радио, черт бы его побрал. Там уже куча иностранных компаний, со всего мира – «Шпигель» и Би-би-си. Просто так мы от них не отделаемся, Каролин. Дело пахнет официальными заявлениями и пресс-конференцией.

Что может быть хуже иронии? Только пресс-конференции. Трасса в сторону Стокгольма пока свободна, но уже через час здесь будут километровые пробки.

– Экблад, как обычно, скажет, что полиция превзошла себя, – продолжает Ульссон, – и нужно учесть это при обсуждении бюджета на финансирование шведской полиции в целом и стокгольмской в частности. Думаю, ты понимаешь, как это будет выглядеть.

Турн не слушает. Она что, дура? Конечно, она понимает, что Ульссон таким образом просит ее подготовиться к вопросам, которые обязательно возникнут. Что было известно заранее? Почему им не удалось задержать преступников?

– Каролин?

К разговору подключается Берггрен, и Ульссон замолкает, готовая слушать.

– На связи командир спецназа. Поговоришь с ним?

В следующее мгновение Ульссон отсоединяется, и уши Турн заполняет действительность.

– Турн слушает, – говорит она, услышав в рации характерный шорох. – Доложите обстановку.

– Мы его потеряли.

Турн перестраивается на крайний правый ряд и, проехав съезд на Грёндаль, тащится за фурой с эстонскими номерами.

– Что произошло?

– Мы ехали за ними до Орсты, – отвечает командир. – Потом они полетели через Орсту, а мы не могли там проехать. И они пропали из виду.

– В каком направлении полетел вертолет?

– На юг. К Эльвшё.

Турн кивает, втискивается в левый ряд и выжимает педаль газа до упора. До следующего съезда не так далеко. Но разогнавшись до ста пятидесяти километров в час и обхватив руль так, что белеют костяшки пальцев, она больше не может обманывать себя.

Все кончено.

– Каролин? Ты здесь? – снова слышится голос Терезы Ульссон. – Что там?

95

05.51

Клюгер поднимает вверх указательный палец, чтобы предупредить своих пассажиров: до первого места – меньше минуты. В руке у него навигатор.

Сами, на время забыв о своих фантазиях, снова оглядывается: Нурдгрен с Малуфом уже успели привязать все мешки к веревке. Всего мешков пять, сколько в них денег – неизвестно. Но неужели они вынесли из зала всего пять мешков?

Додумать мысль Сами не успевает: пилот снижает скорость и опускает вертолет еще ниже. Теперь, когда они летят даже ниже верхушек деревьев, им ясно видно, что под ними – северная часть озера Альбюшён. Вдоль набережной Масмувеген длинным рядом расположились простые деревянные дома: для кого-то – летняя дача, для кого-то – объект под снос.

* * *

Несколько дней назад Петрович запрятал лодку у заранее обговоренного пирса. Это самая обычная металлическая моторная лодка с носовой рубкой, достаточно большая, чтобы вместить десяток мешков, набитых деньгами. Два подвесных мотора на корме помогут, если понадобится, оторваться от преследователей. Со скоростью десять морских узлов, не больше, они пройдут через два узких пролива – сначала под трассой Бутчуркаледен, а потом под трассой Эссингеледен – и попадут в Ворбюфьёрден, а оттуда возьмут курс на Стокгольм, либо на юг, к Седертелье, в зависимости от передвижений полиции.

Малуф открывает дверь вертолета, и в кабину врывается ледяной ветер. Вертолет завис прямо над лодкой. Нурдгрен с Малуфом сообща спускают мешки вниз на той же веревке, с помощью которой только что поднимали деньги на крышу. Увидев, что первый мешок благополучно приземлился в центр лодки, они отпускают веревку, и с неба летят все остальные купюры.

Не успевает Малуф закрыть дверь кабины, как лодка отчаливает от пирса и берет курс на север. Клюгер стремительно набирает высоту, чтобы продолжить полет к Норсборгу.

96

05.53

От озера Альбюшён до Норсборга – не больше пары минут полета. Они продолжают лететь на малой высоте, теперь американец сверяется с навигатором чуть ли не каждые десять секунд. Сидящий рядом Сами не осмеливается спросить о красном индикаторе. В следующее мгновение они видят свет фар – три машины образуют треугольник точно такого же размера, к какому они пришли, измерив посадочную площадку в лесу Стура скугган пару часов назад.

Сами указывает направление, американец кивает.

Посадка происходит быстро и без приключений. От одной из машин тут же бежит Эзра с канистрами бензина. Поставив их у вертолета с уже выключенным двигателем, Эзра возвращается к машине – на этот раз в компании Сами. Они уезжают, ни с кем не попрощавшись.

Нурдгрен быстро обнимает Малуфа. Его телом мало-помалу овладевает эйфория от успеха, хотя он всеми силами пытается не обращать на нее внимания: это еще не конец, нужно еще вернуться домой в целости и сохранности.

Впрочем, дело близится к завершению.

Нурдгрен бежит к машине, где его поджидает друг детства Юнас Вальмарк – он уже не в первый раз берет на себя роль водителя.

Малуф остается у вертолета наедине с Клюгером, который, залив в бак бензин, удовлетворенно кивает – теперь он спокоен.

– Здорово снова оказаться в воздухе.

Малуф тоже кивает в ответ. Он не понимает, что хочет сказать этим американец, но это и не важно: через пару минут Джек Клюгер вместе с этой белой махиной пропадут за светлеющим горизонтом, и Малуф их больше никогда не увидит.

Ливанец шагает к последней оставшейся в карьере машине. На часах чуть больше шести – они задержались почти на полчаса. Теперь он наверняка застрянет в пробке на пути к Сёдертелье.

Малуф забирается на пассажирское сиденье синего BMW и теряет дар речи от удивления: за рулем сидит Зоран Петрович.

– Но… Какого черта… ты тут делаешь?

– Ты ведь сам написал мне приехать?

Получив сообщение от друга после того, как уехал от ментов, Петрович пришел в недоумение: ведь они договорились, что он будет ждать их в лодке.

– Написал? – переспрашивает Малуф. Он никак не может поверить в происходящее. – Но… кто тогда в лодке?

Петрович непонимающе смотрит на друга.

– В смысле?

– Если ты тут, то кто тогда в лодке? – повторяет Малуф. – Кто-то уплыл в лодке с деньгами. Если это был не ты…?

23-25 сентября

97

Смена Тура Стенсона завершилась спустя час после того, как он в одиночестве выложил на сайт газеты новость о белом вертолете, улетевшем с крыши в Вестберге. В семь утра в редакцию стал стекаться народ, и Стенсону по-хорошему нужно было бы отправиться домой и отоспаться после этой насыщенной событиями ночи. Но просто уйти было невозможно: все понимали – произошло нечто, что войдет в историю, и, хотя преимущество перед главным конкурентом уже было утрачено, Тур знал, что это его шанс. У Вестберги все еще толпились корреспонденты всех вечерних и утренних газет, репортеры государственных теле– и радиоканалов, а также огромное количество представителей зарубежных СМИ. Нечасто на этой окраине Европы, куда их занесло по долгу службы, случается что-то такое, что будет интересно всему миру.

На пересечении улиц Вестберга-алле и Вретенсборгсвеген перед зданием хранилища образовался такой хаос, что полиция приняла решения пригласить всех журналистов на пресс-конференцию в полицейском управлении на Кунгсхольмене.

Стенсон бесцельно слонялся по редакции и со всеми остальными следил за зарубежными новостями об ограблении. Европейцы в ближайшем часовом поясе начали вещание уже около восьми, а американцы проснулись лишь через пару часов.

На канале Си-би-эс заявили, что никто не пострадал, и рассказали о дерзком налете, который вполне мог бы стать сценарием голливудского фильма. Рассказ о ловких грабителях сопровождался кадрами из фильмов «Миссия невыполнима» с Томом Крузом.

Репортеры CNN констатировали, что действительность снова превзошла даже самые смелые фантазии.

Английские электронные издания, как обычно, отличились юмористическими заголовками с тонкой игрой слов:

«Ограбление на вертолете прошло по-шведски гладко![10]» – написала газета «Сан».

«Это ограбление вдохновило бы любого продюсера в Голливуде, Впрочем, даже герой Джорджа Клуни Дэнни Оушен – несмотря на то, что у него было целых три шанса, – не догадался использовать вертолет», – придумала «Таймс».

Все они предпочитали проанализировать стратегию грабителей и провести параллель с миром кино, чем рассказать о самом преступлении.

Стенсон знал, что ему ни за что не попасть на пресс-конференцию в полицейском управлении – он всего лишь временный сотрудник предприятия по лизингу персонала. Однако около половины двенадцатого к его столу подошел репортер, который много лет освещал жизнь знаменитостей, недавно с почетом ушел на пенсию, но был удостоен чести следить за ходом событий, связанных с ограблением:

– Пойдем со мной, если хочешь, Стенсон. Это же твоя новость.

Тур Стенсон кивнул. Его самомнение мгновенно разбухло, как смоченная водой губка.

98

Американские авиакомпании были исключены: с такой криминальной историей, как у Сами Фархана, полет в США предполагает получение туристической визы.

Впрочем, это не проблема: в Доминиканскую Республику из Стокгольма можно улететь и французскими, и британскими авиалиниями, сделав пересадку в Париже или, соответственно, Лондоне. Правда, оба рейса вылетают в половине седьмого утра, оставляя им слишком маленький промежуток во времени – всего час: даже если бы все прошло по плану, они приземлились бы в Норсборге в пять тридцать утра, не раньше.

Оставалась только швейцарская авиакомпания «Свисс эйр». Самолет вылетает в Цюрих в десять утра и, благодаря разнице во времени, Сами сядет в Пунта-Кане тем же вечером.

* * *

Когда Сами, приехав в аэропорт, направился к стойкам регистрации в международном терминале, ему мерещилось, будто на потолке зажгли и направили на него огромный прожектор и он идет через весь зал в этом ярком свете. Сами казалось, что все оглядываются на него, что полицейские, которые мирно болтали у киоска с едой, вот-вот бросятся к нему. Протянув свой паспорт сотруднице на стойке регистрации, Сами едва мог отвечать на вопросы: во рту пересохло, как в пустыне, он то и дело теребил ворот кофты, чтобы проветрить тело. Когда спустя пару минут он очнулся в очереди на контроль безопасности, ноги дрожали так, что эта дрожь передалась всему телу.

А еще не было даже семи утра.

С тех пор, как он залез в вертолет на крыше в Вестберге, прошло всего чуть больше часа.

Пройдя контроль и сев у пока пустого выхода на посадку, Сами едва мог поверить в то, что все действительно позади, что это не ловушка. Они просто усыпили его бдительность ложными надеждами, они не позволят ему покинуть страну.

* * *

В те короткие мгновения, когда Сами не мог совладать с волнением, его одолевали два противоположных чувства.

С одной стороны, его распирало от счастья – как будто кто-то долго прижимал резиновый мячик ко дну бассейна, а теперь наконец-то его отпустил.

Они сделали это! Черт, им это удалось!

С другой стороны, при мысли о Карин и мальчиках, о доме, Сами сковывала тоска. Он закрыл глаза, и вот он уже в парке. Весна, запах свежей травы, Карин идет рядом – так близко, что он чувствует запах ее шампуня, – и держит за руку Йона. На мальчике джинсовая курточка и старые, когда-то белые кеды. Он заливается смехом, увидев огромного пса, который идет прямо на них. Эта лохматая белая псина – размером с коляску, которую Сами толкает перед собой на подъеме. Йон бежит навстречу псу, обхватывает его своими ручками, прижимается к шее. Карин, присев на корточки, гладит собаку по голове. Сами понимает: она хочет, чтобы он взял из коляски младенца, но стоит в нерешительности. Он – не большой поклонник собак. Наконец Карин сама берет младенца и дает маленькой ладошке – размером со столовую ложку, не больше – провести по белому меху, почувствовать, какой он мягкий.

И в это мгновение в земле, вдоль дорожки, по которой они только что шли, возникает трещина и отделяет Сами от семьи.

Трещина расширяется, в черную пустоту летит гравий, а боль в сердце сопровождается знакомым ощущением тоски в желудке. Со своего края пропасти Сами видит их – Карин с детьми, огромного пса – на другом краю. Карин запрыгивает на псину, берет с собой мальчиков, и зверь убегает прочь от опасной пропасти, в гору. Сердце колотится, будто превратившись в барабанную установку, пульс стучит в висках, слезы бегут по щекам, и Сами, вздрогнув, просыпается. Сон продолжался не больше пары секунд. Он украдкой осмотрелся: все по-прежнему спокойно.

* * *

Посадка началась только через два часа. Сами это время показалось вечностью, хотя потом он будет вспоминать эти часы, как одно мгновение. И даже на пути в самолет по рукаву без окон, он не мог поверить, что все это – наяву.

Они сделали это.

К тому моменту, когда Сами сел в самолет и пристегнул ремень безопасности, волнение высосало последние силы, и он крепко заснул еще до того, как самолет вырулил на взлетную полосу.

99

Огромный зал, отданный под пресс-конференцию, оказался слишком тесным. В самой его глубине, перед установленными по случаю экранами с эмблемой шведской полиции выстроились главные герои дня: впереди всех встал представитель пресс-службы полиции Кристер Аде, за ним – руководитель следственной группы в Государственной уголовной полиции Каролин Турн, начальник городской полиции Кайса Экблад и начальник Государственной уголовной полиции Тереза Ульссон. Все они буквально ошеломлены количеством представителей прессы.

Кристер Аде, размахивая руками, стал кричать на шведском и английском что-то про правила поведения. Журналисты в силу особенностей профессии не умеют подчиняться приказам: только на то, чтобы народ и камеры наконец заняли правильное положение и все угомонились, ушло почти десять минут.

Из зала доносилось столько языков, что, казалось, в этот полдень двадцать третьего сентября 2009 года на полицейском управлении на Кунгсхольмене сосредоточилось внимание всего мира. Кислород закончился еще до первых вопросов. Кристер Аде попросил кого-то из службы Би-би-си открыть окна, но в мембраны микрофонов, диктофонов и мобильных телефонов сразу влетели звуки города, из-за чего окна тут же снова закрыли.

Лучше задохнуться, чем не выполнить свою работу.

Когда все наконец немного угомонились, Аде решил, что пора начинать, и, громко откашлявшись, приступил к краткому обзору событий. Впрочем, все, что он мог сказать, было уже известно:

– Ограбление было хорошо продумано и спланировано, грабители были хорошо оснащены технически. Приняв во внимание все это, можно сказать, что есть несколько гипотез о лицах, задействованных в ограблении, и к вечеру мы…

– Кто-нибудь уже задержан? – выкрикнул, размахивая желтым микрофоном, репортер шведской газеты «Афтонбладет».

Аде сразу осознал бессмысленность продолжения заготовленной речи. Его ответ нетерпеливому корреспонденту прозвучал настолько компетентно, что всем стало понятно: этот человек закончил специальные курсы по общению со СМИ.

– Пока нет. Мы допросили пару человек из тех, кого обычно допрашиваем в подобных ситуациях, но… нет. На данный момент за ограбление в Вестберге никто не задержан.

– Мартин Хоган, газета «Нью-Йорк Таймс». Какую сумму похитили?

Уловив в речи корреспондента явный американский акцент, все повернулись к нему. У него не было ни диктофона, ни микрофона – только небольшой блокнот и ручка, как будто на дворе восьмидесятые.

Аде перешел на английский:

– По словам руководства G4S, грабители вынесли «крупную, но пока не подтвержденную сумму». Больше на данный момент нам ничего не известно.

– Почему полиция не стала штурмовать здание? – поинтересовался автор колонки из шведской утренней газеты «Дагенс нюхетер», от чего лицо стоящего рядом с ним обозревателя того же издания перекосилось от злости, ведь этот вопрос хотел задать он.

Кристер Аде покосился на Терезу Ульссон, та чуть заметно покачала головой. Тем не менее представитель пресс-службы сделал шаг в сторону, обозначая тем самым, что на этот вопрос пора ответить кому-то из тех, кто принимал непосредственное участие в операции. Начальник городской полиции Кайса Экблад приняла удар на себя:

– Были опасения, что грабители вооружены, – сказала она по-английски. – Возможно, мы имеем дело с хорошо подготовленными и вооруженными профессионалами. Мы решили дождаться подходящих ресурсов.

От этих слов комната взорвалась от негодования.

– Вы что, в Лего играете? – выкрикнул репортер «Вашингтон пост».

– У нас есть сведения о взорванных вертолетах, – поддержал коллегу представитель французского телеканала TF1. – Мы знаем, что полиция не могла подъехать к зданию из-за протянутых грабителями цепей с шипами!

Вперед вышла Тереза Ульссон. Во всем ее облике чувствовалось что-то настолько властное, что все разом замолчали. Она начала по-шведски, а потом перешла на безупречный английский:

– Полиция определяет это ограбление как дело особой важности. Этот статус означает, что в расследовании задействована полиция всего административного округа. Начальник полицейского округа в Норрмальме этой ночью взял на себя роль командующего, и под его руководством были два командира оперативной группы – один в Вестберге, другой в Арнинге. Сейчас мы также взаимодействуем с оперативными группами по предотвращению особо тяжких преступлений, совершаемых организованными группами лиц. Мы привлекли все имеющиеся в стране ресурсы.

* * *

Этот ответ им понравился.

Каролин Турн, стоявшая в тени Кайсы Экблад, поняла, что на этот раз она выйдет сухой из воды – выступать на пресс-конференции ей не придется. Ни Ульссон, ни Экблад не могли в этой ситуации сослаться на Турн: это выглядело бы так, как будто они хотят переложить ответственность.

Турн, как зритель в первом ряду партера, наблюдала за происходящим в зале. В этот раз все было по-другому, но эта пресс-конференция отличалась от других не только количеством журналистов и разнообразием национальностей. Вопросы задавали совершенно другим тоном, у присутствующих были совершенно другие ожидания, и обстановка накалилась до предела. Сначала комиссар думала, что это связано с необычайной дерзостью грабителей: снимки летящего вертолета заполонили все новостные сайты, пострадавших нет, преступники проникли через крышу. Люди обожают подобные истории.

Однако послушав ответы начальства и заметив, что никто из репортеров не задает последующих вопросов о стратегии грабителей, Турн засомневалась.

Две группы репортеров – из Японии и из Тайвани – навели камеры на Терезу Ульссон и спросили, перебивая друг друга, насколько велика вероятность того, что грабители покинули страну.

– Мы отслеживаем любое движение в воздушном пространстве, в том числе на границе, – ответила Ульссон голосом, внушающим доверие.

«Полиция не знает, кто спланировал это ограбление, даже причастность Зорана Петровича не очевидна. Что толку следить на воздушным пространством?» – подумала Турн.

Однако японский репортер остался доволен ответом и не высказал никаких сомнений.

В этот момент Турн поняла, в чем особенность этой пресс-конференции. Все дело в том, что все эти недели явно ощущалось в коридорах полицейского управления – в невольном восхищении тщательностью подготовки и профессионализмом грабителей. То же самое сквозит сегодня в вопросах и поведении собравшейся прессы. Как правило, СМИ ищут виновных или же весь интерес направлен на жертву. Сотрудники G4S, несомненно, пережили ужасное утро, но ни один из них не пострадал физически и не был подвержен прямой угрозе.

Эти журналисты, фотографы и операторы пришли сюда за тем, чтобы создать героев, поняла Турн. Через пару дней, неделю или месяц откроется, что полиции было известно об ограблении заранее. Несложно представить себе эти заголовки: «Полиция все знала, преступники скрылись». Турн украдкой осмотрела зал: блеск в глазах, громкие голоса. Это только начало.

Тур Стенсон откашлялся: конференция подходила к концу, его шансы на успех таяли. Нужно задать такой вопрос, до которого никто больше не додумался, и проследить, чтобы этот момент сняли на камеру. На кону стоит постоянная должность. Эти ночь, утро и день выдались длинными, волна за волной накатывала усталость, но он все же придумал вопрос. Протиснувшись вперед, Стенсон замахал микрофоном вечерней газеты, и Тереза Ульссон кивнула.

– Меня зовут Тун Стенсон, и я первым выложил снимки вертолета грабителей утром. У меня следующий вопрос: где во время ограбления находились полицейские вертолеты?

По выражению лица Ульссон Тур понял, что она знает ответ, но не хочет высказывать его вслух. Он покосился на камеры в зале, они были включены. Стенсон выдохнул: теперь эта должность должна быть у него в кармане. Он ждал ответа.

100

Матс Берггрен не был растерян, он был просто взбешен. В отличие от Каролин Турн и других полицейских в конференц-зале, ему не удавалось скрыть эмоции. Без врожденных качеств дипломата или политика, он представлял из себя всего лишь тучного, раздраженного полицейского, которому по непонятным причинам не дали взять виновного.

– Но это же просто безумие! – повторял он. – Все случилось именно так, как говорили сербы. Тут и думать нечего: схватить Зорана Петровича, и дело с концом. Неужели это непонятно?

Послеполуденное солнце висело низко, заглядывая в окна, выходящие на Бергсгатан. Его свет безжалостно разоблачал круги от кофейных чашек и свежие пятна жира на прямоугольном столе. Неудачники, севшие лицом окну, постоянно щурились – на высоких оконных проемах не было жалюзи. Берггрен со стоном повернулся к Каролин Турн, сидящей неподалеку.

– Или нет, Каролин?

– Матс прав, – сказала она, выражая солидарность с коллегой. – Вопрос лишь в том, когда это сделать.

После пресс-конференции Турн, несмотря на то, что все время оставалась на заднем плане, была морально истощена. Быть в центре внимания она ненавидит почти так же сильно, как совещания.

Такие совещания, как сегодняшнее. Сидеть в комнате в окружении четырех стен и пары окон и обсуждать порядок действий прямо противоположно самому действию. Но деваться некуда, нужно лишь собраться и продолжать, она это умеет. Турн болезненно воспринимала разворачивающийся перед ней спектакль: люди за столом стараются казаться лучше в глазах других и тщательно взвешивают каждое слово, чтобы потом на них не навесили всякие ярлыки, которые могут всплыть когда-нибудь в будущем, когда кому-то понадобится. Сотни микрофонов шведских и зарубежных СМИ еще долго будут направлены, как сегодня, на каждого встречного полицейского – как напоминание о том, что никто не сможет уйти от ответственности. Это один из тех случаев, когда всем рано или поздно придется ответить, чем они руководствовались, когда принимали решение действовать таким образом. «СМИ будут счастливы раскрыть вечное противостояние между городской и государственной полицией», – подумала Турн.

* * *

Берггрен продолжал ворчать о взятии Петровича, и Турн понимала и одобряла его желание сделать хоть что-нибудь. Но для этого еще не время.

Прокурор Ларс Херц стоял у большой доски перед столом. На нем была светлая, хорошо отглаженная рубашка, что сильно выделяло его среди помятых серых полицейских за столом. Херц выступил главным на этом совещании, и эта роль пришлась ему по душе: голубые глаза сияли. Доска за спиной была сплошь исписана: имена, даты и стрелки красным и зеленым маркерами. Хотя в конце дня доску протрут специальным средством, следы от этих маркеров все равно останутся.

Берггрен начал напряженно ходить по комнате, натужно дыша и действуя всем на нервы.

– Может быть, тебе лучше сесть, Матс, – попросила Турн. – Хотя я прекрасно понимаю твое состояние.

Была все еще среда двадцать третьего сентября: с тех пор, как в четверть шестого утра сработала сигнализация, день превратился в бесконечную череду событий. До пресс-конференции Турн успела заехать домой, чтобы принять душ и переодеться, и теперь ее непослушные волосы торчали на затылке пучком в форме мягкой булочки.

Утром было проще сосчитать полицейских в Стокгольме, не задействованных в деле с Вестбергой, чем наоборот. Вокруг стола в полицейском управлении собрались представители практически всех отделов и подразделений Государственной уголовной полиции. Совещание возглавил Херц, поскольку Терезе Ульссон пришлось задержаться в Министерстве юстиции, чтобы объяснить всевозможным министрам, почему сотня полицейских бездействовала у здания G4S, пока грабители улетали с деньгами на вертолете.

– Но мы же знаем, кто он такой! – стоял на своем Берггрен, но все-таки сел.

В то же утро они снова достали все материалы, собранные до пятнадцатого сентября, в том числе записи разговоров Зорана Петровича. Даже не зная точно, в каком объеме Турн прослушала записи, никто не сомневался: она знает материалы лучше всех. Только она точно знала, что там нет прямых отсылок к ограблению на вертолете.

Херц заговорил о Сербии, террористических группировках и криминальных сообществах в Европе.

– Какие к черту группировки? Мы же знаем, кто он, – прервал его в третий или четвертый раз Берггрен.

– Если мы схватим Петровича сейчас, все его сообщники растворятся через пару часов, а они нам нужны, – возразил Херц. – Так всегда и бывает. Зачем нам облегчать им жизнь?

Полицейские за столом согласно закивали бы, если бы Херц не был новичком в этом деле.

– Похоже, он прав, – наконец сказала Турн.

– Если у нас уже есть имя главного преступника, хотя еще даже двенадцати часов не прошло, предлагаю поработать еще столько же, – продолжил Херц с самодовольной улыбкой. – Может быть, нам удастся найти их всех?

* * *

Собрание завершилось, и все разбрелись кто куда. Турн с Берггреном отправились в кабинет Каролин, где снова погрузились в горы материалов, полученные в результате шпионской работы. Они решили сосредоточиться на огромном количестве имен, которые называл Зоран Петрович.

Они составили два отдельных списка: один – список уже известных преступников, второй – людей, которые ранее не привлекались к ответственности. Это оказалось нелегким делом: со всеми этими проклятыми кличками и кодовыми словами списки получились неопределенными и длинными – больше сотни имен в каждом. К тому же, их то и дело отвлекали сотрудники других отделов, которые хотели обсудить свои выводы. В этой ситуации все воспринимали Турн, как эксперта по Петровичу. Каролин хотелось поскорее отделаться от них и продолжить работу со списками, но она, как обычно боясь показаться недружелюбной, терпеливо уделяла время каждому, кто просовывал голову в ее кабинет с просьбами о помощи.

Во время монолога юного дарования из одной из групп по расследованию особо тяжких преступлений Турн наконец не выдержала и, накинув тонкую курточку, висевшую на спинке стула, вышла из кабинета. Без единого слова. На сегодня хватит. На часах было больше восьми вечера, и Кунгсхольмен уже окутала тьма.

101

– Как прошла конференция? – крикнула из прихожей Анника Скотт, и через мгновение Никлас Нурдгрен услышал хлопанье входной двери. Запахи из кухни не заставили себя ждать. – Но… что ты делаешь?

Войдя в кухню, Анника обнаружила своего мужа у плиты. Из большой кастрюли, в которой что-то булькало, доносился божественный аромат чеснока и лаврового листа. Было чуть больше семи вечера, но в окна еще светило солнце.

– Мы закончили уже к обеду, и я решил, что нет смысла возвращаться на работу, – объяснил Нурдгрен. – Так что я зашел на рынок и купил баранину.

Он, конечно, умолчал о том, что прошел пешком большую часть пути от Эстермальма до Лидингё – почти десять километров. И о том, что это только пятая часть пути, который он преодолел за сегодня.

И даже сейчас в крови все еще бурлили эндорфины, и он никак не мог перестать улыбаться. Попытки в течение дня снова стать обычным Никласом Нурдгреном – спокойным и немногословным мастером – не увенчались успехом: он чувствовал еще большее возбуждение, чем утром.

– Божественный аромат! – восхитилась Анника. – Какая я голодная! Сейчас только переоденусь, и ты мне все расскажешь.

Она ушла в спальню, чтобы, как обычно, повесить в шкаф деловой костюм бухгалтера и надеть что-то попроще. Нурдгрен продолжал помешивать содержимое кастрюли.

Будет непросто рассказать Аннике о конференции, на которой он якобы был, когда на самом деле коротал дни в слишком маленькой кровати на Рунмарё. Во-первых, он не умел врать, а во-вторых, конференция, на которой собралась сотня электриков, по представлениям Нурдгрена, должна быть невыносимо скучной.

Однако сложнее всего было скрыть настроение. У него внутри все как будто пело, как будто все мышцы, связки, ткани торжествовали. Так он это чувствовал.

Они сделали это!

102

Спустившись в гараж и сев в машину, Турн поняла, что домой не поедет.

Она никак не могла успокоиться. В новеньком «Вольво» вопросы, которые мучили ее весь день, снова заполнили мысли. Как человек, планирующий такое крупное ограбление, где задействованы как минимум двадцать человек, умудрился ни разу не проговориться за целый месяц? Тем более, судя по глупостям, которые иногда проскакивают в его речи, Петрович не подозревал о жучках – если только в самом конце.

Почему все ее коллеги так уверены в том, что за дерзким ограблением на вертолете стоит этот мужчина, ни разу не привлекавшийся ранее? Это никак не укладывалось у нее в голове.

Турн свернула с Шелегатан, проехала по мосту Барнхусбрун и повернула налево.

От полицейского управления до дома Петровича – меньше пяти минут.

* * *

Каролин Турн никогда не видела его вживую, но знала, где он живет. Когда она оставила машину у его подъезда, на часах была почти половина девятого. Она должна его увидеть – только тогда она сможет узнать правду.

Сколько ночей она провела с ним, с его монотонным голосом, с этим самоуверенным тоном, с привычкой ставить себя в центр вселенной? Несмотря на всю злость, Турн не могла не восхищаться этим человеком. Теперь она должна дополнить все, что знает, взглядом, движениями, присутствием реального человека. Это единственный способ узнать наверняка.

Спустя полчаса из-подъезда вышла молодая женщина, и Турн, воспользовавшись моментом, поднялась к квартире Петровича и позвонила в дверь, не придумав до конца, что будет говорить. Но никто не открыл. Когда Турн, взломав замок, вошла в квартиру, там не оказалось ничего, что придало бы ее мыслям какое-то направление.

Она со вздохом вернулась на улицу и снова стала ждать у подъезда.

* * *

Около десяти вечера он появился на Уппландсгатан в своем коротком тонком плаще. Турн узнала его еще издалека: высокий и худой, как флагшток. Когда он подошел к подъезду, она сделала пару шагов ему навстречу, и ему пришлось остановиться.

– Простите, – сказала она. – Вы не знаете, который сейчас час?

Зоран Петрович посмотрел на нее с кривой усмешкой. Турн позволила ему окинуть себя оценивающим взглядом. «Есть в нем какая-то стеснительность, но он ее хорошо скрывает», – подумала она, но через пару мгновений сомнений он вытянулся и включил автопилот:

– Еще не поздно для бокала вина.

Должно быть, беглый осмотр оказался удовлетворительным, но за этим приглашением все же не чувствовалось убежденности. Под дерзкой улыбкой, которая должна была ее заинтересовать, Петрович пытался замаскировать усталость.

Она улыбнулась:

– Спасибо! Но я так не думаю.

Турн посмотрела ему прямо в глаза, не беспокоясь о том, что он поймет ее неправильно.

– Ладно, – бросил Петрович, как ей показалось, с некоторым облегчением. – Ничего страшного. Сегодня длинный день. Но будут другие. Вы живете где-то здесь?

Она улыбнулась и посмотрела на него. В глазах сверкнула неуверенность, когда она, смеясь, ответила:

– Я работаю неподалеку.

Развернулась и ушла.

Так-то лучше.

Теперь она была уверена.

Это он.

103

В четверг работа полицейских усложнилась количеством мест преступления, которые нужно обследовать. Доступных экспертно-криминалистических ресурсов оказалось недостаточно.

Для начала нужно было пройти по следу грабителей в денежном хранилище в Вестберге – с крыши спуститься на балкон на пятом этаже, оттуда подняться в зал пересчета. Рано утром в среду был найден неповрежденный вертолет, а в нем – оставленное грабителями снаряжение, на котором могут быть следы ДНК. В районе обеда того же дня в урне на автобусной остановке на острове Вермдё, в паре километров от места обнаружения вертолета, нашли черную балаклаву. Все это вместе с двумя взятыми у ангара муляжами бомбы было отправлено на криминальную экспертизу.

Несмотря на все усилия, на утро четверга ни у прокуратуры, ни у уголовной полиции не было никаких сведений о том, что удалось выяснить и на что можно надеяться. Было просто поразительно, каким образом информация утекает из полицейского управления, как разлившаяся по весне река. Создавалось впечатление, что шведские СМИ идут в ногу со следствием, и к полудню Херц понял, что читать электронную версию вечерней газеты быстрее и проще, чем дожидаться внутренней почты.

Сведения были идентичными.

Утром в пятницу двадцать пятого сентября Каролин Турн вызвали на совещание в прокуратуру. Им пришлось отказаться от встреч в полицейском управлении – стены там, похоже, имеют уши. Когда Турн пришла на Флемминггатан, на месте уже были Тереза Ульссон, Берггрен и несколько других коллег. Волнение зашкаливало. Вчера в G4S были обнаружены следы крови, и не в одном месте, а в нескольких, больше всего – у взорванной защитной двери в зал пересчета. Пока компьютеры искали совпадения в большой криминальной базе данных, полицейские делали ставки.

По комнате летали имена из материалов:

– Ставлю сотку на Зорана Петровича.

– А я ставлю две! – сказал Берггрен.

– Триста пятьдесят на Мишеля Малуфа, – вступил в игру парень из группы расследования особо тяжких преступлений.

Малуф был в числе сотни имен в списке преступников, с которыми Петрович контактировал в августе.

Турн воздержалась от участия в споре: по ее мнению, работа полицейских так не делается.

Они посвятили пару минут обсуждению текущего статуса и планированию дня. Их прервал звонок телефона на столе Херца. Все замолкли и, затаив дыхание, смотрели на Херца, а тот напряженно слушал, делал записи и кивал.

Положив трубку, Херц сказал:

– Сами Фархан?

Это был вопрос.

– Сами Фархан? – переспросила Каролин Турн. – Это же средний братец.

– Ты знаешь его? – удивился Херц.

Однако о том, кто такие братья Фархан, в этой комнате не знал только Ларс Херц.

– Фархан? – подняла брови Тереза Ульссон. – Но… как он связан с Зораном Петровичем?

– Его имени нет в материалах и на пленке, – подтвердил Берггрен. – В наших списках он не числится.

– Кто такие эти Фарханы? – все еще недоумевал Херц.

– Помнишь ограбление Национального музея? – спросил Берггрен. – Когда вынесли картины? Прямо перед Рождеством пару лет назад?

– Это было дело рук Сами Фархана и его братьев. В том числе, – объяснила Турн.

– Но в этом расследовании его имя нигде не всплывает, – резонно заметил Херц.

Берггрен поднялся:

– Ладно, тогда поехали на задержание Фархана.

– Нет, – возразил Херц.

– Нет?

– Нет.

Берггрен возмутился.

– Сначала я хочу найти деньги, – пояснил Херц.

В комнате воцарилась тишина.

– Сначала отыщем деньги, а потом всех возьмем. Без денег эти чертовы репортеры нас повесят.

– Но уже слишком поздно! – заявил Берггрен.

– К сожалению, этих денег тебе уже не вернуть, Ларс, – поддержала коллегу Турн. – Соглашусь с Матсом: лучше оставить эту мысль.

– Двадцать четыре часа, – стоял на своем Херц. – Дадим себе двадцать четыре часа. Если к завтрашнему вечеру ничего не обнаружим, возьмем Фархана и Петровича вместе со всей его чертовой телефонной книгой. Идет?

– Это обещание? – спросил Берггрен.

– Да, обещаю, – заверил его Хертц.

– Я хочу задержать Петровича лично, – сказала Турн.

Все посмотрели на нее, но никто не стал задавать вопросов: все знали, что ответ будет вежливым, но далеким от правды.

104

Мишель Малуф провел всю среду в попытках вместе с Зораном Петровичем выяснить, что произошло. Как и всегда, он на время запер ярость, разочарование и изумление и мыслил четко. Кто отправил сообщение на телефон Петровича утром? Как этот кто-то мог воспользоваться его телефоном без ведома владельца? Кто сидел в лодке, и куда она уплыла? Где произошла утечка, кто их предал?

Но к вечеру выяснить так ничего и не удалось – кроме того, что, если знать номер телефона, достаточно просто сделать так, чтобы этот номер высветился на дисплее телефона Петровича. Когда Малуф узнал об этом, его свалила усталость, и он проспал всю ночь и большую часть четверга.

Проснувшись после полудня, он почувствовал себя совершенно разбитым.

Конечно, они сделали это.

Но деньги пропали.

Сами и Нурдгрен ничего не знали. В их мыслях все прошло как по маслу, а ограбление в Вестберге все еще было идеальным преступлением. Мысль о том, что придется рассказать им правду, вводила Малуфа в еще большее замешательство – тем более, он знал, что скажет Сами: он будет подозревать во всем Петровича.

Это было бы самым простым объяснением, если бы Малуф не увидел изумления в глазах югослава вчера вечером, когда тот понял, что произошло. Нет, кто бы ни предал их, он предал заодно и Петровича.

Около восьми вечера Малуф, уже не в силах выносить одиночество, позвонил Александре Свенссон. Этой ночью ему как никогда нужны полное внимание и теплая кожа нежной женщины.

Гудки шли, но Александра не отвечала. У нее никогда не было голосовой почты – сообщение не оставишь. В течение вечера Малуф безуспешно набрал ее номер еще пару раз. Может быть, с ней что-то стряслось, но у него не было сил переживать еще и по этому поводу. Все мысли были заняты деньгами, лодкой и телефонами – больше в них ничего не поместится. Малуф заснул после полуночи и ему приснилось, что он летит на малой высоте.

* * *

Первое, что сделал Малуф в пятницу, еще не встав с постели, – позвонил Александре Свенссон. Когда она не ответила и в восемь часов, он забеспокоился всерьез и решил разузнать, что произошло. Александра упоминала, что живет в районе Хаммарбю шёстад, но Малуф не помнил точного адреса – он ни разу не бывал у нее в гостях. Она же называла ему адрес? Или нет? Обычно он с первого раза запоминает такую информацию.

Выпив черный кофе, Малуф позвонил в приемную G4S и попросил секретаря соединить его с менеджером по персоналу. Ему сообщили, что Ингела Планстрём придет в офис не раньше девяти, и ровно в девять он набрал снова.

– Планстрём.

– Я звоню насчет отца Александры Свенссон, – сказал Малуф в трубку. – Нам очень нужно связаться с Александрой, но она не отвечает на мобильный. По какому адресу ее можно найти?

– Насчет отца? – в голосе сквозила тревога. – Он болен? Одну секунду… Вот. Сикла Канальгата дом шесть.

– Большое спасибо! – поблагодарил Малуф и положил трубку.

Двадцать минут спустя был уже в Хаммарбю. В подъезде дома по адресу, который ему дали по телефону, был домофон, он позвонил. Что-то зашуршало, и, не успел Малуф представиться, как дверь открылась. Малуф вошел в подъезд. В списке жителей нашлось ее имя – квартира Александры Свенссон находится на втором этаже. Малуф взбежал по лестнице и постучал.

Дверь открыла молодая женщина, которую Малуф никогда не встречал раньше, – хрупкая блондинка в джинсах и футболке.

– Ой, – удивился он, – я не знал… мне нужна Александра.

– Слушаю, – ответила женщина в дверном проеме.

– Александра Свенссон? – уточнил Малуф.

– Да, это я.

– Нет… но… мне нужна другая Александра Свенссон… Которая живет здесь.

Александра Свенссон посмотрела на него и удивленно покачала головой:

– Я живу здесь. Я – Александра Свенссон. Что вы имеете в виду?

105

В стокгольмских шхерах больше сотни тысяч островов и столько же заливов и бухт. В детстве Лена Халь проводила на острове Утё каждое лето и знала шхеры, как свои пять пальцев – каждую мель, каждый камешек. Она научилась управлять моторной лодкой, когда ей не было и десяти, а в двенадцать уже рассекала водную гладь на маленькой лодочке с подвесным мотором в пять лошадиных сил, ловя окуней в быстром течении или щуку в тростнике. Теперь же она плыла на юг, к заливу Хорсфьёрден, со скоростью тридцать узлов. Утро пятницы двадцать пятого сентября выдалось холодным, вода залива была прозрачна, как стекло. Алюминиевый корпус лодки разрезал воду, как нож мягкое масло, а волосы Лены теребил ледяной ветер. Настала осень.

Подплывая к суше, Лена притормозила и направила лодку вдоль берега. Ей была нужна одна из этих бухт, но она не помнила, какая именно – она их все время путает. Он запретил ей оставлять в бухте какой-либо ориентир. Лена достала маленький бинокль, но не успела приложить его к глазам, как увидела на суше какое-то движение.

Черный пес.

Стоит на камне, немного войдя в воду, и вглядывается вдаль. Лена развернула лодку к каменистому берегу, где ждал пес и, прищурившись, увидела на опушке еще двух собак. Значит, это место ей и нужно.

* * *

Когда Лена медленно подплыла к берегу, собаки увидели ее и – все восемь – бросились к лодке. Лена выпрыгнула из лодки и принялась выгружать мешки. Тут рядом с ней внезапно вырос старик с тростью.

– Я смотрю, компас у тебя настроен что надо, – похвалил он.

– А ты что, не знал? Каждое лето в шхерах. Не так далеко отсюда, кстати.

Он покачал головой: откуда ему знать?

В семидесятых он был сильно влюблен в женщину, которая много позже стала матерью Лены Халь. Когда биологический отец Лены лет десять назад ушел из семьи, старик посчитал своим долгом предложить посильную помощь.

На расстоянии, конечно.

А теперь пришло время ей помогать ему.

На мгновение скрывшись в тесной рубке, Лена вернулась с последним мешком и перебросила его через борт.

– Сколько здесь? – спросил старик, равнодушно разглядывая «улов».

– Понятия не имею, я не считала. Просто взяла то, что должна была взять.

– Можешь отнести мешки в лес, а я потом о них позабочусь.

Она выполнила его указания – перетаскала мешки за пять минут, при этом пару раз споткнувшись о черного пса, который все крутился под ногами.

Управившись, Лена не удержалась и спросила:

– А Мишель?

Лена будет скучать по Мишелю, она уже привыкла любить его. А вот Александру Свенссон забудет, как страшный сон.

Она на мгновение представила себе разочарование Александры во вторник, когда Лена не придет на тренировку, вопреки обычному. Никогда больше ей не придется слушать истории Александры о работе и одиночестве.

– Мишель Малуф – хороший парень, – сказал старик.

Лена улыбнулась: это правда.

– Я имела в виду деньги. Он получит что-нибудь?

– Посмотрим, как все пойдет, – уклончиво ответил старик.

Лена кивнула, не зная, правда ли он так думает или просто сказал то, что она хотела услышать. Она спустила лодку на воду и, когда та отплыла от берега, запрыгнула на борт. Отдалившись до достаточной глубины, Лена сбросила мотор.

* * *

Старику потребовался почти час на то, чтобы затащить все мешки в дом. Хотя он возил их на тачке, тропинка сплошь заросла толстыми корнями деревьев, а по сторонам лежали острые камни, грозившие проткнуть колесо. Кроме того, у него ныла спина. Собаки, всегда принимавшие все за игру, мешались под ногами, так что старику пришлось несколько раз останавливаться, чтобы прогонять их.

Хотя грибники и сборщики ягод заходили в эти места не чаще раза в год, рисковать не было необходимости – заняться сортировкой и упаковкой банкнот старик предпочел в погребе. Вытащив из мешков все купюры, он разложил их по достоинству по полиэтиленовым пакетам и сложил пакеты друг на друга в небольшие картонные коробки. Заполнив одну коробку, он тут же начинал складывать следующую. Закончив с четырьмя мешками, старик водрузил новые коробки на старые и со вздохом расправил спину: на сегодня хватит.

Пятый мешок старик оставил у входной двери, рядом с сапогами.

Уже одиннадцать: пора пить кофе. Наливая воду для кофеварки, старик заметил в кувшине трещину. Проведя по ней пальцем, он ничего не почувствовал, но все же она там была.

Старик залил воду в кофеварку и засыпал кофе в фильтр, но трещина в кувшине не отпускала его внимание. Такое случалось и раньше: пару лет назад кувшин тоже лопнул. Откуда только берутся эти трещины? Тогда он не придал этому большого значения, но кувшин разбился, а горячий кофе вылился на стол и обжег ему ногу. Придется ехать в город за новым кувшином.

Старик ненавидел ездить в город. Снова глубоко вздохнув, он решил отправиться туда на следующей неделе.

Благодарности

Прежде всего мне хотелось бы выразить большую благодарность Никласу Саломонссону. Все очень просто: без него не было бы и этой книги. Также я, конечно, хочу поблагодарить сотрудников литературного агентства «Саломонссон эйдженси», которые сопровождали этот проект от начала и до конца: я не называю здесь их имен, но никто из них не забыт. Кроме того, есть несколько человек, которые прочитали все версии рукописи. Благодаря их комментариям и советам роман стал намного лучше. За эту помощь я хочу, помимо Никласа, поблагодарить Хелену, Ульрику и Даниэля. Отдельное спасибо Луве и Ине – на всякий случай.

Моему глубокому погружению в 2009 год, в события, предшествовавшие ограблению на вертолете, с драматической развязкой той сентябрьской ночью, способствовали, помимо судебных протоколов и интервью, многие писатели и журналисты. После ограбления и впоследствии, в ходе судебных разбирательств, были опубликованы сотни статей и сделаны сотни репортажей, факты и слухи из которых помогли мне прожить события того года, будто я сам был их участником. Мне хочется особенно выделить Шведское радио – в частности, документальный подкаст об ограблении на вертолете канала P3 и его продюсера и ведущего Антона Берга, который проделал потрясающую работу: героями подкаста стали как сотрудники компании G4S, так и руководитель следственной группы Государственной уголовной полиции Ханс Кнутсен-Ёю. Отлично написанная книга Хокана Лагерса «Пилот вертолета» с множеством подробностей о той ночи так же сильно облегчила мне работу.

Но в самую первую очередь, я, конечно, хочу поблагодарить Горана Бойовича, Шарбеля Чарро, Сафу Кадхума и Микаэля Сёдерграна за часы и дни, терпеливо проведенные со мной, моим блокнотом и тысячами вопросов.

Примечания

1

«Очень рад знакомству» (прим. перев.)

2

Ты то горячий, то холодный. То соглашаешься, то споришь (англ.)..

3

Ты то здесь, то там (англ.)..

4

Простите, но в той части Техаса, откуда я приехал, никто не говорит по-шведски (англ.)..

5

Итак, девушки, что бы вы советовали посмотреть иностранцу, который приехал в ваш город всего на два дня (англ.)?

6

Похоже, мне понадобится гид. Может быть, кто-нибудь из вас сможет показать мне город (англ.)?

7

«Время моей жизни».

8

Нам нужно перекусить.

9

«Завладеть этим городом».

10

Слово «Swede» – «швед» похоже по звучанию на «sweet» – «сладкий, приятный».

Content

Йонас Бонниер
Дерзкое ограбление

Декабрь 2008

1

Февраль-март 2009

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Июнь-июль

16

17

18

19

20

21

22

Август

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Сентябрь

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

22-23 сентября

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

23-25 сентября

97

98

99

100

101

102

103

104

105

Благодарности

Примечания