Михаил Шерр

Светлейший князь 2

Глава 1

В Усинск мы вернулись поздним вечером последнего дня сентября, завтра Покров и я естественно хотел быть на праздничной Литургии. Накануне я физически устал так, что в буквальном смысле рухнул в постель и спал очень глубоко и без сновидений. А утром первого октября, выйдя из своей юрты, я увидел, что всё вокруг бело. Выпал первый снег.

Ванча вернулся в Усинск как и мы, вечером тридцатого сентября и вместе с ним приехали Ермил и Анзат. Они сразу же пошли к отцу Филарету и вышли от него глубокой ночью. Наши женщины, помогающие в храме, сразу же взяли Анзат под свою опеку.

Снег растаял буквально за три часа, выглянуло солнце и когда мы все приступили к общей праздничной трапезе, было тепло и сухо. На поставленных на площади столах стояло праздничное угощение: яйца и молочные продукты. Оказывалось что отец Филарет целых две недели готовился к праздничной трапезе, естественно при самой действенной помощи Лукерьи и Кондрата.

Я до окончания трапезы старался просто молчать, утром перед Литургией я исповедовался, а затем причастился и испытывал просто физическую потребность помолчать.

Но сразу же после трапезы ко мне подошел Ермил со своей избранницей.

— Я, ваша светлость, через пару часов должен буду уехать обратно, служба есть служба. Анзат останется здесь, будет учиться жить среди нас. Батюшка её окрестит и через две недели обвенчает нас.

— Поздравляю, искренне рад за вас. Но вот только уехать через два часа у тебя вряд ли получится, — внес я коррективы в планы Ермила. — Заканчивай свои сердечные дела, через час нас ждут дела служебные.

На следующий день после испытания нового оружия я послал Прохора в Усинск. Ему была поставлена супербоевая задача, найти подходящее место в окрестностях Усинска для опытного стрельбища и его срочное оборудование.

Идеальное место Прохор нашел на одном из Срединных островах, где Кондрат вырубал всё сплошняком. На испытания нового оружия я взял с собой Ерофея и четырех гвардейских сержантов, кроме Леонова, который принимал участие в испытаниях на заводском полигоне. Василию Пулю я специально приказал вызвать для участия в испытаниях. На испытаниях естественно присутствовали и создатели нового оружия господа Маханов и Миронов.

Каждый сделал по три выстрела из винтовки и из казнозарядного ружья. Ерофей стрелял дважды, первым и последним. Когда стихли выстрелы почти десять минут все молча собирали донца стрелянных патронов и разглядывали мишени привезенные Прохором с линии мишеней. Похоже, что слов ни у кого не было.

— Ну что господа, чего молчим?

— Нет слов, Григорий Иванович, — ответил за всех капитан Пантелеев.

— Тогда господа, говорить буду я. Первое. Кто не понимает, что такое военная или государственная тайна? — все промолчали. — Все понимают, отлично. Мы здесь уже фактически создали свое собственное государство. И у нас уже есть свои тайны. Их разглашение есть преступление перед нашим обществом, то бишь государством. Наказание за это будет только одно — смерть. Наше новое оружие это одна из наших военных тайн. Вопросы есть? — я несколько секунд максимально проникновенно смотрел на стоящих передо мной капитана и его сержантов. Что мне не задали ни одного вопроса, честно говоря, было приятно. Тема очень неприятная и скользкая.

— А теперь о деле. Создатель оружия господин Маханов, патрона — господин Миронов. У нас ещё семь штуцеров. В ближайшие недели их тоже переделают в винтовки. Винтовки будут у сержантов, это пять штук. У лейтенанта Шишкина, капитана Пантелеева и у меня. Винтовка номер один будет у капитана Пантелеева, патронов к ней пока всего десять. У меня пока ружье. Я написал «Наставление по стрелковому делу». В нем про наше оружие всё, что надо вам знать. Капитан Пантелеев экземпляр «Наставления» получил и занятие с вами проведет. Когда будете получать свои винтовки, получите и по экземпляру «Наставления». Знать его надо будет наизусть. Когда будем перевооружать десятки, за подготовку каждого гвардейца спрошу с вас по всей строгости.

Посовещавшись с Ерофеем, мы решили перевооружить лейтенанта Шишкина, а не меня. К утру для него был готов еще один экземпляр «Наставления» и Ермил со своим капитаном следующим утром поехали на Севера. Приезжавшие на праздник заводские уехали ближе к вечеру, с ними поехал и Ванча. Перед отъездом он подробнейшим образом рассказал мне о сватовстве Ермила.

Следующие две недели я безвылазно провел в Усинске. Основной нашей задачей была подготовка к зиме. Первый снег очень подстегнул всех и Лукерья предложила максимальное количество народа задействовать на продолжающемся сборе кедровых орехов, тем более что установившаяся сырая погода и массовая падалка орехов существенно облегчили заготовку. Количество упавших шишек было огромным, я такого не видел ни разу. Мужчины, которые до этого сбивали шишки с помощью бревенчатого молотка — колота, также занялись их сбором. Лазание по деревьям для сбора орехов я запретил как дело очень опасное. Кедр — порода в высшей степени ломкая. Даже толстые сучья подламываются почти мгновенно без предупредительного потрескивания и я несколько раз видел, чем заканчиваются падения с него. В школе были объявлены двух недельные каникулы, ореховая мобилизация не коснулась команды Степана Иванова, моего медицинской персонала и одной из бригад Кондрата, занятой подготовкой юрт к зиме, наших землепашцев и заводчан. Все же остальные, включая три гвардейских десятка, кроме сержанта Леонова, и даже отец Филарет со своими церковнослужителями занимались сбором орехов и их обработкой.

На месте сбора собранный урожай пропускали через специальную терку, состоящие из валка и зубьев. Шишки дробились и шелушились. После их просеивали через решето и провеивали. Для дальнейшей обработки орехов, Кондрат соорудил большие деревянные настилы и огромный навес. Лучше всего сушить урожай на солнце, но вмешались частые осенние дожди и только навес спасал нас. Под навесом наши плотники построили четыре сушилки. Это были деревянные срубы, сверху было закреплено железное полотно с небольшими отверстиями. На лист высыпали очищенные орехи, а во внутренней части сруба поддерживался слабый огонь. Сушали орехи, постоянно помешивая, так как перегретые орехи теряют полезные свойства. На сушку орехов на срубах Лукерья поставила команду отца Филарета.

Степан Иванов помимо дел в канцелярии был занят крайне важнейшим делом, производством патронных гильз. Помимо этого Яков поручил ему провести серию экспериментов с различными опилками, Степан должен был получить из древесного сырья целлюлозу. Технология, которую должен создать Степан, была по сути примитивным механическим методом получения целлюлозы, специальных реагентов у нас еще не было.

Я же целиком и полностью сосредоточился на обучении своих коллег-медиков. Господь нас миловал и больных практически не было, по-прежнему в редкую стежку мелкие травмы, сказывались мои жесточайшие требования по безопасности труда. Но иллюзий я по этому поводу не испытывал, мой прежний медицинский опыт говорил мне что в один «не прекрасный» момент произойдет взрыв различной заболеваемости, особенно инфекционной. Тем более не что подобное у нас уже произошло, несколько дней у нас был взрыв восстановления женских функции. Но это был очень положительный взрыв.

По четырнадцать часов в сутки мы занимались, занимались и занимались. Лекции, затем семинары, снова лекции. По необходимости и самое главное возможности, практические занятия. Через неделю с завода привезли три градусника, три десятиграммовых шприца, десять игл, два стерилизатора, набор резиновых дренажей для лечения гнойных ран и просто кучу всяких пробирок, склянок и скляночек, лабораторных чашек Петри, пока я их продолжал так называть, и прочее.

Как решить проблему со своими кадрами я знал и более-менее успешно её решал, но более глобальной и более трудно решаемой была проблема лекарств. Что и как лечить это одно, а вот чем?

У меня по большому счету в моем распоряжении были несколько трав, да высококачественный самогон, доступный нам пока примитивный анализ однозначно говорил, что это по сути чистый спирт. Яков обещал мне что, он получит в ближайшее время некоторые лекарства, например йод, но это не решало наших проблем.

Среди моих учеников было несколько врачей и после выхода на пенсию, когда у меня появилось много свободного времени я как-то потихоньку стал вновь заниматься медициной. Я конечно широко не лечил людей, так от случая к случаю, давал небольшие советы. Главное я вновь, как когда-то, стал много читать различной медицинской литературы. Мои ученики-врачи исправно снабжали меня литературой, а последние годы на помощь пришел интернет. С памятью проблем у меня никогда не было, а года за полтора до попадания вообще стал отмечать, что эпизодически происходили просто удивительные обострения памяти. Естественно помнил я не всё, например, часто не запоминал авторов книг и учебников.

Одним из моих пенсионных увлечений была лабораторная диагностика. Я от корки до корки проштудировал несколько руководств и сейчас хорошо представлял какое оборудование мне необходимо. Для Якова и Лаврентия, а именно он должен был сделать большую часть необходимых мне приборов, я составил подробнейшую бумагу что и как.

Еще в мою бытность врачом я много слышал о гомеопатии и после войны до моего ареста немного пытался её изучать. Потом кстати мне пытались это лыко в строку вставить, но как-то не сложилось. Скорее всего это тема для моих «кураторов» оказалось очень сложной. Один мой ученик в конце 80-х годов увлекся гомеопатией и даже ездил учиться в Германию и во Францию. Он ежегодно минимум на пару недель приезжал на свою малую родину и всегда приходил ко мне в гости. Мы с ним подолгу беседовали и как-то незаметно за пару визитов своего ученика, я увлекся гомеопатией. Благодаря ему я прочитал десятка три книг по гомеопатии и по словам моего ученика, вполне мог бы претендовать на место под солнцем в мире российской гомеопатии. Скептицизм официальной науки и медицины по поводу гомеопатии мне был хорошо известен, но я успешно применял некоторые гомеопатические препараты и имел свой взгляд на неё. Поэтому я, естественно, подумал в первую очередь о гомеопатии, но здесь была просто огромная проблема.

Я пробовал сам готовить препараты, хорошо предварительно изучив все технологии, особенно тщательно проштудировав руководство доктора Вильмара Швабе. Сразу же после моего попадания у меня произошла интересная трансформация с моей памятью, у меня просто открылась какая-то фотографическая память. Конечно, иногда мне приходилось напрягать свой мозг, что бы что-то вспомнить, но пока еще не было ни одного случая что бы я не вспомнил. Правда, памятуя слова отца Филарета, я резонно предполагал, что со временем фотографическая память меня покинет.

Но обещать, не значить жениться. Я без труда наметил для себя достаточно скромный список необходимых мне гомеопатических лекарств. Но…

Технологии-то я знал, но главной проблемой была так называемая materia medica, по-русски говоря то, из чего готовить препараты. Очень многие нужные растения в наших местностях просто не произрастали. Поразмыслив над этой проблемой, я решил попробовать заменить эти растения их «родственниками», произрастающими у нас. Арнику горную я решил заменить на арнику средную, эндемичный вид Восточной Сибири и российского Дальнего Востока. В наших краях она произрастала. Горечавку жёлтую я заменил на перекрестнолистная которую я тоже нашел в долине. Брио́нию белую или пересту́пень бе́лый, обнаружил Ванча южнее устья Уса. Я знал, что она растет на другом берегу Енисея и резонно предположил, что ветер может занести семена и на наш берег. Так и оказалось. В устье безвестной речки он, используя мой рисунок нашел нужное мне растение. Борец или аконит, болотный багульник и зверобой найти в долине труда не составило.

Моя супруга мне помогала как могла, и мы смогли сделать несколько препаратов: арнику монтану, брионию, аконит, ледум, гиперикум и генциану. Арнику, ледум и гиперикум я успешно опробовал при лечении травм. Аконит и брионию я готовился применить при ожидаемых мною осенью и зимой всевозможных простудах. Особые надежды я возлагал на смесь брионии, аконита и генцианы, эти три препарата входили в состав одного из действенных гомеопатических «антигриппинов» 20-го века. Это лекарство я так и назвал «антигриппин».

Очень просто удалось решить проблему противовоспалительного препарата. Во время перехода я нашел к своему большому удивлению заросли белой ивы. Мы сделали запасы её коры, а самое главное нарезали черенков для укоренения и успешно их укоренили на островах Уса ниже устья реки Терешкина. Следующим летом я надеялся начать там заготовку нужной мне коры.

Но все это были цветочки, ягодками были мои опыты по созданию пенициллина. Я отлично знал историю создания пенициллина и решил попробовать. И как только с завода привезли первое нужное оборудование я немедля приступил к экспериментам. Для моей медицинской лаборатории Кондрат рядом с госпиталем поставил еще одну юрту.

В субботу 9 октября отец Филарет окрестил Анзат, она получила христианское имя Афанасия, но звать её стали сокращенным именем Фаня, а еще через неделю, 16 октября, Ермил и Афанасия обвенчались. Накануне приехали урянхайцы во главе с Мергеном. Я заранее попросил Ванчу обязательно быть в Усинске, что бы не возникло каких-нибудь недомолвок в разговорах. Мерген был в великолепном состоянии духа, он сразу же сказал мне, что зайсан оказался очень доволен его охотой и разрешил Мергену и дальше охотится в наших пределах. Против замужества сестры Мергена он не возражал. Мерген уже очень сносно говорил по-русски и помощь Ванчи как переводчика мне почти не потребовалась. Я этому уже особо не удивился, зная просто о феноменальных успехах его сестры в освоении русского языка. Помимо стимула к освоению чужого языка, у Фани с братом были еще и недюжинные способности.

Мерген очень внимательно смотрел по сторонам, был виден его огромный интерес к нашей жизни. Усинск, в отличие от Железногорска уже был небольшим русским городком, несмотря на то, что почти кругом были юрты. По дух его был чисто русским. А вот наши Севера на меня производили впечатление американского Среднего Запада, естественно это было мое восприятие. Я долго не мог понять почему и только когда увидел любопытство Мергена, понял почему. Усинск это было основательно и надолго, а наши Севера это был русский фронтир.

Ванча приехал с Петром Сергеевичем и Фомой Васильевичем, Яков же остался на заводе.

— Петр Сергеевич, мы вроде договаривались что вы все приедете, что задержало Якова и Василия Ивановича? — у нас была предварительная договоренность на следующий после венчания провести Совет, а затем собрать народ Усинска, рассказать о наших успехах. Соблюдая естественно нашу «государственную тайну» и доизбрать в Совет Якова Ивановича и Савелия Петрова. Потом провести затем такие же сходы на Северах и в Мирской стороне.

— Не до того теперь ему, Григорий Иванович. Нашли они жилу-то.

— А почему Степан не доложил?

— Так как же он доложит, доклад — то мы везем, — вступился за внука Фома Васильевич. — Жилу нашли только сегодня утром.

Я вопросительно посмотрел на Ванчу, который стал доставать из своей сумки бумаги Якова.

— Бумаги Степану отдашь. Лучше расскажи.

— Мы нашли интересное место на речке, второй от Терешкиной, — В 19-ом веке её назвали Золотой. Мы, чуть попозже назовем её так же. — Яков Иванович углядели там, что-то в воде, стали мыть. Намыли три золотых крупинки и много пирита. Дело уже было ужу вечером. Стали искать место для ночевки и я провалился в какую-то яму. Весной вода берег размыла, а потом заросло все травой и порослью кустов, я и не заметил. Яков Иванович утром в яму спустились, а там, где я как на санках скатился, выход жилы оказался. И копать не надо, почти на поверхности. Яков Иванович велели передать, что это то, что надо, очень много песка. Он там с двумя мужиками остались, мне велено к вам ехать для доклада. В этом месте руду с песком легко будет добывать.

— Ну вот, господа, теперь ваша очередь.

— Ванча привез два пуда руды. Василий Иванович попробует её плавит. У нас один из мастеровых был штейгером на руднике, знает, как руду плавить, — дополнил господин инженер.

— Давай, ваша светлость, в эту как её звать-то, как ты говоришь, — Фома Васильевич протянул мне руку с открытой вверх ладонью. — Забываю я всё это слово.

— Демократия, Фома Васильевич, — пришел на помощь Петр Сергеевич.

— Да, правильно. Вот в нее давай не будем играть. Я с народом и так поговорю. Степке я наказывал, что бы приглядывал за настроениями. Смутьянов, недовольных и обиженных, по-моему, нету. Так что руководи всем сам. С нужными людьми ты советуешься, через колено никого не ломаешь. Петр Сергеевич со мной согласен, народ на заводе тоже как один согласные.

Глава 2

Утром 18 октября Ермил с молодой женой, гостями-урянхайцами и Фомой Васильевичем отправились в Железногорск. Я же, проводив их, через несколько часов отправился на завод. За прошедшие две недели в Усинске окончательно сформировалась местная администрация, если использовать терминологию 21-го века. Как-то незаметно получилось, что все бразды правления оказались в руках моего тестя, он недаром был большим человеком в Кяхте. Но руководил он не в гордом одиночестве, а опираясь на мощный пентавират: Лукерья Петровна, Кондрат, Савелий Петров, Агрипина и «недремлющее око государево» Степан Иванов. Поэтому за Усинск я был спокоен, косяков я там совершенно не ожидал. Единственное что меня беспокоило, кто заменит Леонтия, когда он отправится в русские пределы.

Накануне вечером мы с ним обсудили этот вопрос. Выслушав меня, Леонтий Тимофеевич рассмеялся:

— Не поверишь, Григорий Иванович, я тоже об этом думал. И вот что я надумал. Ехать мне самое раннее через два месяца, ну через полтора при удачном раскладе. Я хочу аккуратненько ревень разложить около сушилок под навесом, может недельки две и выгадаем. Качество ревеня не хуже китайского, не всякий знаток разницу определит, а учитываю, что мы в это дело еще и душу вкладываем, то может и повыше будет. А за меня внучок Степан останется, я в людях хорошо разбираюсь. Ты не гляди, что он молодой. Внутри он железный, а взгляд, любого переглядит, когда злой так может узриться, или мороз по коже, или чувство, что испепелит взглядом. Со стороны даже видать.

Я о Степане был очень высокого мнения, но характеристика Леонтия меня удивила, я правда Степана злым и тем более в гневе, не видел. А вот мой тесть, похоже уже эту картину лицезрел.

— Не ожидал такой характеристики Степана, буду иметь в виду, что бы под раздачу случайно не попасть, — засмеялся я.

— Тебе-то, ваша светлость, опасаться не стоит. Я в людях разбираюсь. А вот народ его опасается уже по серьезному, ни кто не перечит, а уж как силенок наберется, мужичина с него будет ого-го, думаю, настоящий богатырь будет.

Тут Леонтий тоже точно подметил, с тех пор как мы пришли в долину Степан рос как на дрожжах, и ввысь, и вширь, и умишка набирался день ото дня.

— Посмотрим, время покажет, — в этот момент к нам присоединился капитан Пантелеев. Леонтий, завидя Ерофея, молча откланялся мне, резонно решив оставить нас вдвоем.

— Ерофей Кузьмич, мне твой совет нужен. Есть ли необходимость инспекции правого берега?

— Сейчас нет, заводские дела важнее. Я не большой знаток всяких тамошних премудростей, но ружейные дела теперь на первом месте. Будем хорошо вооружены, да патронов если будет достаточно, никакой враг нам не страшен. Когда купцы наши пойдут, охрану сможем достойную им снарядить.

— Ну что же, сударь мой, тогда завтра завод. Здесь всё в порядке. На мой взгляд, зимой голод нам не грозит, и скотина от бескормицы не передохнет. До холодов серьезных думаю месяц, как минимум. Кондрат должен успеть к зиме подготовиться. А тебя особо попрошу, приглядывай на севере. Уж очень все там гладко.

Я развернул нарисованную мною карту, за десятки лет каких я карт долины и окрестностей не видел, поэтому нарисовать приличную карту труда не составило, жаль только была она черно-белая.

— Смотри, Ерофей Кузьмич. Вот здесь, — я показал на Гагульскую котловину и от нее вдоль Куртушибинского хребта до Енисея, — много неприметных охотничьих троп. Все они малохоженые и зимой непроходимые. Может быть, даже уже и сейчас, но ты должен и за ними посматривать. Следующим летом, я уверен, с юга гости через них пожалуют.

На завод я планировал поехать один, накануне появились первые больные с признаками респираторных инфекции, поэтому Машенька должна была остаться контролировать возведение второй юрты-госпиталя. Я решил, что должно быть инфекционное отделение. И как во время нашего перехода в долину, я восстановил ежедневные обходы сотрудников госпиталя. Всем подозрительным они должны измерять температуру и ежедневно давать антигриппин.

Самой большой головной болью был вопрос, как наблюдать за правым берегом, заводом и Северами. Решение проблемы Северов нашла Машенька. Она предложила поручить это жене Ильи Михайлова. Машенька должна будет подготовить её для этой работы. На правом берегу нового медработника должен будет подобрать Ерофей, а на заводе я решил заняться этим сам, и подбором кандидата и обучением.

Но когда я рассказал о своем плане Евдокии, она раскритиковала его.

— То, что вы хотите сделать, ваша светлость, это неправильно, сделать надо не так, — я даже рот был готов раскрыть от изумления. Это был, наверное, первый раз, когда она мне возразила. — Не так надо сделать.

— И объясните, сударыня, как надо сделать?

— Надо пока послать туда наших людей, а новички будут учиться у нас в госпитале.

— Это минус три сотрудника здесь, вы-то справитесь?

— Справимся, ваша светлость. Мы в лекарском деле разбираемся уже получше прежнего. Да и они будут не сидеть, а помогать. Тем более что Мария Леонтьевна говорит, что Ульяна Михайлова за неделю всему нужному обучится.

В итоге я решил сделать как предложила Евдокия. Фома Васильевич повез письмо на Севера, с ним туда поехал командированный фельдшер, сотрудников госпиталя я стал называть именно так.

Зайдя в нашу юрту, после проводов гостей я увидел, Евдокию, она спозаранку совершила обход и пришла доложить результат.

— Доброе утро, Евдокия Васильевна. Какие вести вы нам принесли в столь ранний час?

— Доброе утро. Ваша светлость, вам перед отъездом желательно посмотреть двух женщин, — употребление слов баба и мужик в нашей медицинской среде было мною категорически запрещено. — Они мне вчера сказали, что они беременные. Я их в госпиталь привела.

— О как, это каким же образом выяснилось? О задержках месячных говорить не серьёзно или у них не было аменореи?

— У обоих была ваша светлость. Но у Дарьи Мороз такое же самочувствие как у Софьи Васильевны, месячные были у нее один раз тридцать дней назад.

— Ей восемнадцать и венчались они еще на Урале?

— Точно так, ваша светлость. Беременностей у неё не было, по женской части все было нормально, но когда через Яик шли её мужа ранили, все думали, что представиться. После этого месячные у неё прекратились.

Мужем Дарьи был молодой, красивый столяр у Кондрата. У него одна нога была короче другой и много ходить он не мог. Почти весь переход он ехал верхом. Занимался он изготовлением различных мелких деревянных деталей.

— Понятно, а вторая кто?

— Акулина Глебова, у неё аменореи не было, просто были задержки по полтора месяца. Но у неё уже были беременности и она говорит, что недели через три их начинает чувствовать.

— Это как?

— Грудь начинает болеть, а соски просто огнем горят.

— Ты её смотрела?

— Смотрела. Ничего не нашла, грудь как грудь, живот как живот.

— Ну что же пойдемте смотреть.

Смотреть собственно на таких сроках было нечего, с точки зрения официальной европейской медицины 21-го века. А вот наша точка зрения была другая и я по пульсу совершенно четко почувствовал две новых жизни.

— Так дамы, смотрим сами, — я обратился к Евдокии и жене. — Запоминайте, сравнивайте с другими, друг друга посмотрите.

Евдокия с Машенькой стали смотреть женщин, друг друга и двух других фельдшериц. Я вышел осмотреть палаты.

— Ваша светлость! — изумленный голос Евдокии вернул меня обратно. — Мария Леонтьевна!

Да, Евдокия просто самородок и далеко пойдет. Сомнений через пару минут исследования пульса моей дражайшей супруги не было ни каких — Машенька была беременна.

— Гришенька, у меня же были месячные три дня назад?

Я развел руками.

— Я ведь читал лекцию на эту тему. Вот ты, любовь моя, живой пример, что месячные могут идти поверх беременности.

После таких новостей о какой-либо поездке Машеньки и речи не было. Я для себя сразу решил, ни каких поездок даже в нашем вардо. Только пешие прогулки.

В Усинск я поехал верхом в сопровождении Митрофана и Прохора ближе к полудню. Сказать что меня ждали с нетерпением, значит ничего не сказать. Поздоровавшись, Петр Сергеевич чуть ли не в буквальном смысле потащил меня в оружейную мастерскую. В ружейной пирамиде я увидел все штуцера успешно переделанные в винтовки. Но это было не главным. Главным были двухствольное ружье два длинноствольных пистолета. Казенная часть ружья и пистолетов была типа Ремингтона, хотя почему-то ждал Паули.

— Бывшие штуцера через пару дней можно будет Ерофею передавать, а с ними, — Петр Сергеевич показал на двустволку и пистолеты, — недельку еще поработать надо. Шаблон приклада и ручки пистолета вечером с гонцом в Усинск отправим.

— Гонца не надо гонять, сам отвезу, — Петр Сергеевич удивленно посмотрел на меня, типа что за новости приезжать буквально на пару часов. — Да. Петр Сергеевич, теперь будет так, по семейным обстоятельствам.

— Григорий Иванович, да неужели Мария Леонтьевна решила почин подруги поддержать?

— Догадливы вы, сударь, догадливы. Вроде бы именно так.

Петр Сергеевич повернулся на восток, перекрестился и положил глубокий поясной поклон.

— Ну, слава Богу.

Пару минут молчали.

— Яков Иванович где?

— В лаборатории, серную кислоту получают. Я даже боюсь заходить, вся его команда как угорелые носятся, но сейчас ему трудно угодить, все не так.

— А с рудой как?

— Яков говорит, что там жила идет чуть ли не на поверхности, сначала метр земли, не больше. А потом вглубь уходит. На обратной стороне реки такая же картина. У нашего штейгера Поликарпа Кривова, есть старший брат Ферапонт. Он в шахте работал, но пока шахта не нужна. Ферапонт с четырьмя мужиками разрыли там небольшую каменоломню и Яков вчера после полудня вернулся и привез почти сто пудов руды.

— А с плавкой как?

— Плавят что-то, то или не то от Якова зависит. Получит серную кислоту будем пробовать. Знать бы тонкости.

— К сожалению, знаю только идею. Иди-ка братец, — обратился к одному из юных подмастерьев, — к Якову Ивановичу, спроси, меня примет. Но если что, беги, — улыбаясь, я закончил. — Если что, мы тебя спасем.

Яков естественно нас принял. Увидев меня, он радостно заулыбался и вытирая чистыми тряпками руки, пошел навстречу.

— Яков Иванович, не томи, рассказывай.

— Здравствуйте, ваша светлость! Томить не буду, доложу. Месторождение представляет жилу кварца от 2 до 20 саженей мощности, залегающую в глинисто-песчаных сланцах, — Яков со мной разговаривал, используя привычную мне терминологию, которую он усваивал в буквальном смысле с полуслова, лишь в редкую стежку уточняя значение некоторых терминов. — Мощность пара саженей у реки. Если быть точным, минимальная мощность у самой реки три метра девяносто шесть сантиметров. Берег реки достаточно крутой, поэтому даже на взгляд мощность жилы нарастает при удалении от реки. Добываемая руда богата свинцом, серебром, золотом и медью. Это, как ты, князь, говоришь, сто про. Сколько чего, точно сказать не могу. Но думаю, больше всего свинца. И как довесок много брекчии, самой разной. Такая красота есть, дух захватывает. Брекчия поликомпонентная, много песчаниковой. У самой реки все это дело чуть ли не на поверхности, буквально три штыка. На том берегу реки то же жила, но там я пока не копал, — Яков помолчал, как бы оценивая, все ли сказал. — Наверное пока все.

— А как с плавкой?

— Не вникал, некогда. С кислотой дела обстоят неплохо. До англичан далеко, но наподобие. Производительность пока смешная. Но потихоньку нарастим.

— Да это я не сомневаюсь.

— А с одуванчиками как?

— Килограмм десять не больше. Через пару недель итог подобьём. Сам знаешь, чем народ был занят. Надеюсь Лонгин справиться. Леонтий говорит, чтобы не сомневались. И даже больше того, он говорит, что надо его ждать со дня на день.

— Дай-то Бог. А сколько его уже нет?

— Да почти месяц. А с патронами как?

— То, что было, переделали, сто шестьдесят три с пироксилином, триста девятнадцать с черным порохом. С тканями пока не пробовал.

— А с фикусом как работать думал?

— А чего думать-то? Будет сок фикуса, тогда и буду думать. Примерно представляю.

— Пойдем посмотрим, как плавят твою породу.

В каждый мой приезд на завод был обязательно сюрприз, большой или маленький, но обязательно был. Вот и в этот раз меня ждал сюрприз. Поликарп Кривов и заводской кузнец Пучков решили руду сначала пропускать через два песты и простейшую толчею, затем промывать на вашгерде и лишь затем плавить. Двадцать пудов руды к нашему приходу было обработано и переплавлено. Полученный сплав был очень странного цвета, синевато-синего с каким-то золотистым отливом. На вашгерде же были получены на круг свинец, почти килограмм с пуда, медь полфунта, золотник серебра. Золота же с двух пудов намыли ползолотника и несколько крупинок платины.

Яков выбрал два небольших слитка для дальнейших опытов, как выделять из этого сплава золото, серебро и всё остальное я не знал, только сама идея — мои знания на этом заканчивались.

— Я так думаю Григорий Иванович. Ферапонт со своими мужиками пусть руду добывают, пирит один чего стоит. Не получится у меня, надо будет устраивать фабрику как на Березовском руднике. Я быстро пойму, смогу ли я.

День начал клониться к концу, пора было возвращаться в Усинск. Работы над паровой машиной, неудачные пока опыты с коксом я решил отложить на завтра, а вот беседу с Лаврентием решил не откладывать.

Лаврентий занимался важнейшим делом, созданием автомата для набивки гильзы порохом. Я пришел вероятно в один из самых напряженнейших моментов его работы. На мое приветствие он, не глядя на меня, что-то буркнул и продолжил свои занятия. Мне пришлось безропотно ждать несколько минут и я, честно говоря, нисколько об этом не пожалел. Лаврентий откровенно сторонился людей и не любил когда к нему кто-либо заходил, кроме брата, поэтому в его мастерской я был первый раз и был просто поражен его оснащением.

Лаврентий работал за специальным верстаком, сделанным по его чертежам. Справа и слева на стене висели два больших шкафа с дверцами, створки одного из них были распахнуты, над верстаком на уровне глаз были закреплены две масляных лампы. Слева от верстака стоял небольшой токарный станок со смешенным ручно-ножным приводом. На верстаке и в открытом шкафу я увидел многочисленные инструменты Лаврентия: многочисленные отвёртки и отвёрточки, пинцеты, остро и плоскогубцы, кусачки, ручные рычажки для снятия стрелок, лоток с банками для часовых масел с укрепленным на нем кусочком сердцевины бузины и с желобком для маслодозировок, сами маслодозировки и еще какие-то инструменты. Но главное, что привлекло мое внимание, был набор луп в открытом ящике верстака.

Лаврентий сидел на удобном винтовом стуле, похожем на музыкальный, только со спинкой. От изучения инструментов Лаврентия меня отвлек его голос:

— Извините, ваше светлость, ни на секунду не мог отвлечься, очень ответственная работа была, вставлял пружину в механизм. Вас я вижу очень заинтересовали мои инструменты.

— Не то слово, Лаврентий. Но откуда всё это?

— Я сам удивляюсь этому, но наши мучители почему-то оставили нам все мои инструменты и материалы, даже часы не забрали. Конечно кое-что сломалось и потерялось. Но почти всё уже отремонтировано и сделано заново. А хотите я, ваша светлость, угадаю ваш интерес?

— Попробуй.

— Вам нужен микроскоп для ваших лекарских дел, и вы хотите спросить меня, могу ли я попробовать его сделать?

— Верно. Скажи, как ты угадал.

— Я заметил ваш интерес к лупам и вспомнил, как меня Яков Иванович пытал, знаю ли я, что такое микроскоп. И я подумал.

— И что ты надумал?

— Я знаю, что такое микроскоп, однажды мне даже пришлось его ремонтировать. У меня даже запчасти к нему остались. Он два месяца у меня был. Главное линзы и зеркала. Если вы мне отдадите подзорные трубы, я попробую.

— Трубу ты хочешь использовать как тубус?

— Линзы тоже могут пригодиться. Только будет он немного неказистым. Я еще тогда подумал, что мне он тоже не помешал бы и даже сделал кое-что. Вот смотрите моя схема.

Лаврентий достал из ящика верстака лист бумаги с нарисованной схемой микроскопа. Такие микроскопы 18-го века я видел в музеях. Если у меня он будет, я буду очень рад. Но я нарисовал немного другую схему, скажем так середина 19-го века.

Лаврентий взял мою схему, разложил её на своем верстаке и принялся изучать и сравнивать свою и мою.

— Когда он вам нужен, ваша светлость?

— Если честно, то вчера.

— Я постараюсь, только скажите начальству, что это ваше задание.

Мне не понравилась интонация произношения слова начальство. Лаврентий вновь углубился в изучение моей схемы, а я еще раз внимательно осмотрел его мастерскую и его самого. Товарищ Нострадамус внезапно не просто проснулся в моей голове, он начал беситься в ней.

— Лаврентий, ты можешь объяснить, почему ты боишься всех и вся, и считаешь весь белый своими врагами? Разве здесь тебя кто-нибудь обижал или предавал?

Лаврентий наклонил голову и тяжело задышал, сжал кулаки так, что они побелели. Я почувствовал, что, если бы не его физическая немощь, он вцепился бы мне в горло и просто загрыз бы меня. Внезапно Лаврентий начал глубоко и часто дышать, раскачиваясь на своем стуле, глаза остекленели и он вытянулся как струна. Я бросился к нему, схватил его в объятья и что было сил сжал его. Лаврентий обмяк, дыхание стало обычным, в глазах промелькнула какая-то просьба, он что-то попытался сказать, но получилось мычание. Затем он глубоко выдохнул и заснул.

Я отодвинул его стул, взял его на руки и положил на топчан стоящий здесь в мастерской. На мне был плащ наподобие пантелеевского, пошитый специально для меня. Я снял плащ и укрыл им Лаврентия.

Прошло несколько минут, несчастный часовщик спал, но сон его был беспокойный. Он тихо вскрикивал и пытался как бы оттолкнуть кого-то от себя. Когда он в очередной раз попытался это сделать, я бережно взял его за руки и начал тихо, почти щепотом говорить:

— Лаврентий, однажды ты утаил свой грех, испугался исповедовать его. Сейчас мы поедем в храм, ты должен все, не таясь, рассказать отцу Филарету, исповедоваться по-настоящему. И верь мне, я тебя не предам и не обижу.

Прошло еще несколько минут, Лаврентий проснулся.

— Ваша светлость …

— Молчи, тебе не надо говорить. Сейчас мы поедем в Усинск, тебе надо к отцу Филарету.

Глава 3

В Усинск я возвращался вместе с братьями Подковами. Лаврентий комфортно расположился в телеге на большом мешке, специально набитом сеном и сразу же заснул. Иван попросил разрешения ехать с ним и я естественно не возражал.

Мягко покачиваясь в седлах, мы ехали рядом и Иван рассказывал о своем брате.

— Он, ваша светлость, родился очень слабеньким, а потом у него стали сохнуть ножки. Лавреня годикам к трем стал немного ходить, а вот то, что шибко умный, стало заметно как говорить начал. Матушка его шибко любила. Когда ему было четырнадцать, Лаврентия сильно избили, несколько раз у нас были заказы одного польского пана и к нам несколько раз заходила его дочь, ей было лет пятнадцать и она приходила не одна. Ей надо было сделать какую-то безделёху, уж не помню какую, вот она и заходила, чтобы показать. Пану сказали, что Лаврентий нагло на нее смотрит, он и получил.

Иван замолчал, отвернулся от меня и смахнул слезу. Справившись с собой, продолжил рассказ.

— Думали, не выживет. Если бы не моя жинка, она в нем души не чаяла, баловала его сильно, не выкарабкался бы. Но ходить он после этого совсем перестал. Жинка моя вскорости после этого умерла. Лаврентий чуть с ума не сошел, убивался сильно. Пан от греха подальше куда-то уехал, испугался моих шуринов, их трое было — в нашей округе никто им не перечил. Силища была у них дикая, то же кузнецами были. А в Тобольске мне однажды показалось, что я того пана видел. Лет прошло много, я и засомневался. Да видать зря сомневался, — Иван горестно махнул рукой. После долгой паузы он закончил. — Мне одно непонятно, почему они нам инструмент оставили?

— Это, Иван, гора с горой не сходится, а люди запросто. Поверь мне мы и с паном тем еще повидаемся и со злодеями теми тоже. Вот тогда всё вопросы и зададим. Будь уверен, так и будет, — товарищ Нострадамус мне открытым текстом об этом сказал, но я же не мог Ивану свои источники информации разглашать.

— Да пан тот уже стар, может статься спрашивать уже и не с кого будет.

— Будет — будет, не переживай, мы хорошо поищем и найдем.

Отец Филарет происшедшему не удивился, мне даже показалось, что он нас ждал и очень обрадовался, увидев Лаврентия. Иван остался в Усинске, я же поспешил к своей дражайшей супруге.

Ночью нам обоим не спалось, я все вспоминал и вспоминал происшедшее и пытался понять, что же подвигло меня задать такой вопрос Лаврентию. Машеньке в конце концов надоели мои терзания и она, ласково поцеловав меня, прошептала мне на ушко:

— Мой дорогой, прекрати пытаться заглянуть за горизонт. Давай лучше, на сон грядущий, займемся приятным семейным делом.

Пришлось признать её правоту и подчиниться.

Исповедовав братьев и причастив их, отец Филарет категорически заявил, что они должны еще как минимум на сутки задержаться в Усинске, возражать ему я не стал.

Выйдя из храма я увидел как на взмыленной лошади на площадь вылетел один из гвардейцев ермиловского десятка. Вышедший следом Леонтий вынес категорический вердикт:

— Лонгин, ваша светлость.

И действительно, вчера уже в сумерках караван Лонгина вышел к Семиозеркам. Ранним утром в Усинск помчался гонец, а Лонгин не спешно двинулся следом. Я же решил поспешить и вместе с Леонтием помчался навстречу. Лонгин двигался совершенно неспешно, и мы с ним встретились в Железногорске. Причину его неторопливости я увидел сразу, два достаточно взрослых фикуса и четыре маленьких. Помимо этого, несколько десятков тюков с тканями, кожами, войлоками для юрт и хлопком.

Увидев это подлинное для нас богатство, Леонтий приосанился и повернувшись ко мне довольно развел руками, как бы говоря мне, ну что я говорил? Тут, как говориться не поспоришь, ваша правда, Леонтий Тимофеевич.

Задерживаться в Железногорске мы не стали и поспешили в Усинск. По дороге Лонгин рассказал, как ему удалось так блестяще выполнить наше поручение. Ларчик, как говориться, просто открывается.

— Я, ваша светлость, знал, что где-то рядом с нашими пределами кочует передвижной буддистский храм. Когда я отдал статуэтки в монастырь Да Чжао, со мной долго беседовал один лама и он сказал, что если мне нужна будет их помощь, они помогут. И дал мне ихние четки. В Урянхайском крае есть буддистский монастырь, Самагалтайский. Если я приду в этот монастырь и покажу эти четки, то монахи мне помогут. А до монастыря мне помогут добраться ламы из передвижного храма.

Наш друг Ольчей помог найти мне передвижной храм, а эти ламы расспросив, что мне надо предложили мне другое. Они, в смысле ламы, строят сейчас основательные свои монастыри в Урянхае. Вот этот Самагалтайский и еще один. Но есть еще и передвижные монастыри, наподобие того храма в который я пришел. Только всё там побольше и основательнее. Вот они предложили мне идти в такой монастырь. Я уже через неделю был там.

Наш Енисей начинается где-то в их краях, вот если идти на юг от Медвежьего перевала, то упрешься в реку. Эта река на вашей карте, ваша светлость, называется Уюк. Вот где этот Уюк впадает в Енисей, там на предстоящую зимовку встал этот монастырь. Показал ваш рисунок и ламы сразу сообразили, что мне надо. Монастырь движется на самом деле медленно. На одном месте бывает по несколько недель, стоит даже летом. И у них, вы не поверите, есть передвижная оранжерея. Эти самые фикусы у монахов в ней и растут. Там вообще много всяких чудностей. Через пять дней я отправился назад. Ламы этого монастыря дали мне еще одни четки. И предложили торговать с ними, золото и меха с нашей стороны. Фикусы подарок, а хлопок и прочее аванс.

Лонгин сделал небольшую паузу, хмыкнул себе под нос.

— Только думается мне, что у них в отношении нас какие-то тайные планы. Угостили меня каким-то чаем, я и заснул. Стал просыпаться, слышу голоса, один голос узнал. Это был тот, что меня чаем угостил. Второй мне не знакомый, очень властный. И он говорит, когда русский проснется, он так и сказал — русский, ничем его не пои больше. Господин наш Оюн Дажы считает, что эти русские нам могут помочь. А правду про статуэтки мы и так узнаем. Тем более что он, наверное, не врет. Похитителями статуэток были два старика с Тибета. Вот такие пироги, ваша светлость.

— Чудны дела твои Господи, — прокомментировал услышанное Леонтий. Я же про себя подумал, что хотели в медвежий угол забиться, чтобы отсидеться, а в итоге оказались участниками каких-то непонятных пока игрищ.

— Чудность дел всяких, мы Леонтий Тимофеевич, обсудим на досуге в ближайшее время А сейчас ваша задача сохранить фикусы, это вопрос для нас наиважнейший.

— Я, Григорий Иванович, уже думал над этим, как Лонгин поехал, — Леонтий взял в кулак свою бороду. Я заметил, что когда он о чем-то размышляет, то частенько это делает.

— Кондрат когда показал мне окна для юрт, я его спрашиваю, мил человек, дерево-то сырое, начнет сохнуть, все стекла повылетают. А он говорит, что нет, я говорит придумал хитрость одну, рамы эти можно будет подтягивать или наоборот. Одним словом, он гарантирует, что стекла не вылетят.

— Ну, дай Бог, что так, я об этом тоже думал, только к фикусам какое отношение все это имеет.

— Кондрат, хочет построить из этих рам оранжерею, да только не получиться у него. Времени мало и рам маловато. Я предлагаю на заводе их пока держать. Фома мне рассказал, что там, где кузница и печь, будет стоять огненная машина.

— Паровая в смысле.

— Да, да паровая. Так вот, там получается как бы большой сарай без одной стены. Вот если эту стену стеклом закрыть, то там можно будет эти фикусы и поставить, а весной видно будет. Стекла Яков Иванович размером и поболее сделает, а раму можно сделать из металла.

Идея Леонтия показалась мне здравой и заманчивой, в цеху, который Леонтий обозвал сараем, где сооружалась большая паровая машина, действительно пока не было одной капитальной стены. Её планировалось сделать из кирпича и тогда, при закрытых воротах в цеху будет зимой тепло. А если часть стены сделать стеклянной, то вполне там можно сделать оранжерею. И с будущим сырьем не мотаться.

Все мои планы сразу же поехать на завод рухнули, когда мы вернулись в Усинск. Пока мы ездили, Евдокия выявила двух температурящих детей, трех и семи лет, к моему приезду у младшего из них на лице появилась сыпь. Больных детей и их домочадцев Евдокия, до моего приезда, изолировала в их юртах.

Осмотр и опрос больных детей и их родственников не вызывал ни каких сомнений в диагнозе — корь. У меня даже мороз по коже пошел, совершенно безобидная в легких формах, в тяжелых формах корь была тяжелейшей инфекцией во все времена. Обнаружив у обоих детей на слизистой щек характерный симптом кори, я подумал: «И как теперь это назвать? Пятна Крылова что ли?»

Когда мы изучали эту опаснейшую болезнь, то я с очень высокой степенью вероятности предположил, что моя дражайшая супруга и её домочадцы ею болели. Поэтому я решил, что главным борцуном с корью будет моя супруга.

Состояние у обоих больных детей было удовлетворительным, поэтому я, проведя подробнейшие беседы в семьях, оставил их дома. Я вообще решил пока ограничиться простым наблюдением и измерением температуры. Единственное, что я сделал, это назначил прием антигриппина шесть раз в сутки уже заболевшим детям.

Когда мы с Осипом, именно его я взял с собой, направившись на осмотр больных, вернулись в госпиталь, весь мой медицинский персонал притихший и несколько напуганный, молча ждал моего вердикта. Полученной уже подготовки было достаточно чтобы понять серьезность ситуации. Троим новичкам Машенька прочитала лекцию и они тоже прониклись серьезностью момента.

— Ну что же, господа хорошие, молодцы что выявили, молодцы что изолировали, молодцы что не подняли панику. Наши действия следующие. Первое. Доктор Павлов, — я долго думал, как обращаться к своему медицинскому персоналу, они получается все в одном лице: санитары, медбратья и медсестры, фельдшера и скоро будут врачами. Я был уверен, что сумею дать им знаний много больше чем их коллеги-современники. И выбрал обращение доктор. — Вы, работаете в госпитале. Ваша задача производство антигриппина, при первых же признаках заболевания его надо давать шесть раз в сутки. Поэтому вы должны срочно произвести нужное количество препарата. Вопросы по первому пункту?

Вопросов не последовало. Поехали дальше.

— Второе. У каждого из вас должна быть методичка по кори. Новичкам взять в канцелярии. Напоминаю клинику кори. Лихорадка, то есть подъём температуры до 38–40 °C, сухой кашель, — мы подробнейшим образом разбирали клинику кори, её распространение, осложнение и лечение. Я составил подробную методичку, а Степан со своей командой размножил её. Но сейчас я решил еще раз кратко всё повторить. Тем более, что с тремя новичками занятие провела моя супруга, а не я.

— Особое внимание прошу обратить на появление на второй день болезни на слизистой щёк в области моляров, — что такое моляры я показал на своих зубах, благо их еще не стыдно показать, — появляются мелкие белёсые пятнышки, окружённые узкой красной каймой: эти пятна представляют собой патогномоничный, то есть характерный только для кори, симптом.

Я еще раз подумал, как же эти пятна назвать, ведь Филатов и Коплик еще даже не родились, и Бельский тоже. А описание этих пятен Машенька сделает через несколько минут.

Короткая лекция длилась еще несколько минут.

— И так господа, если у нас случай неосложненной кори, то мы наблюдаем, фиксируем, даем шесть раз в сутки антигриппин. Больные находятся дома, физическая активность минимальная, обильное теплое питьё. Всем остальным антигриппин раз в сутки. Всё понятно?

Я сделал небольшой перерыв, выпил теплого чая, почему-то запершило горло. Надо себе температуру измерить.

— Давайте продолжим. Третье, Мария Леонтьевна, подготовьте к утру приказы докторам на правый берег, в Железногорск и на завод. На завод также просьбу срочно произвести несколько дополнительных градусников. На всех выявленных больных составлять истории болезни. Это делает каждый на свои выявленные случаи. Мария Леонтьевна помогает и контролирует. И последнее, если будут тяжелые случаи, будем применять сыворотку. Что это такое и как применять, в методичке есть. Сейчас на сон грядущий еще раз общий обход. До особого распоряжения делаем его два раза в сутки, утром и вечером.

Доктора ушли на поздний обход, Машенька направилась в канцелярию писать бумаги. Я же поспешил к отцу Филарету.

— Добрый вечер, ваша светлость. Могу вас обрадовать, братья могут ехать на завод. Лаврентий чувствует себя хорошо и душой, и телом. Мне кажется вы, что — то хотите предложить?

Я еще раз убедился в даре предвидения нашего батюшки, он никогда естественно не расскажет про это, да и не надо мне это знать, хотя конечно интересно, насколько его дар похож на моего товарища Нострадамуса и как он к этому относится и как это называет. И насколько ему трудно с этим жить.

— Да, ваше преподобие. Я хочу дать Лаврентию лекарство для снятия последствий той давней травмы, когда его избили в детстве. Иван рассказал, что он до этого немного ходил. Как вы к этому относитесь?

Отец Филарет засмеялся.

— Ни как, ваша светлость. Мое дело душа, а страдания тела — это ваше дело. Если считаете, что лекарство принесет пользу, то давайте. Я знаю одно, все что вы делаете, это промысел Божий. Не забывайте об этом никогда.

Лаврентию я дал смесь трех гомеопатических лекарств, применяемых при травмах: арнику, ледум и гиперикум. Конечно мои знания гомеопатии были поверхностными и механистическими. Целостного и глубокого знания предмета у меня не было, я просто не ставил перед собой такой цели. Я правда хорошо усвоил одно из главных положений гомеопатии, её применение в терапевтических дозах может не пронести пользы, но никогда не навредит. Если у Лаврентия хотя бы уменьшаться постоянные боли в ногах и позвоночнике, то и это будет как говориться хлеб.

Уже ночью вернулись с обходов мои доктора, пока новых случаев не было. Леонтий с Лонгином закончили оборудование временной оранжереи для фикусов, упаковали тюки с хлопком и утром собирались на завод. Степан под мою диктовку написал, писал он несравненно лучше меня, письмо Петру Сергеевичу и приказы на правый берег и в Железногорск. В письме на завод я особо подчеркнул, что фикус не любит сквозняки и прямой солнечный свет, но нужна хорошая освещённость и температуры от восемнадцати до двадцати пяти, ниже пятнадцати ему смерть. Проверив всё, я вернулся в госпиталь, нам с Машенькой предстояло начать готовить противокоревую сыворотку.

Когда я в той, первой моей жизни, был врачом вакцин от кори еще не было и широко применялась сыворотка Рудольфа Дегквица. Я хорошо знал, что это такое и умел её готовить. Шприцами и иглами мы уже работали, навык выполнения внутривенных вливаний я восстановил, пробирки и медицинские флаконы с плотными резиновыми пробками и ледник были. Одним словом, никаких проблем.

Еще раз подробно расспросив жену, тестя и шурина, я взял у них кровь, сто грамм у Машеньки и по двести у мужчин. Запечатанные флаконы с кровью я поместил на двое суток в ледник и еще раз зашел в юрты к больным. Прохор как тень, везде молча следовал за мной.

Перед сном я измерил температуру самому себе. Наши градусники были градуированы через половину градуса, но это было непринципиально. Предчувствие меня не обмануло, тридцать восемь. Насколько это возможно, я осмотрел себя. Глядя в зеркало, я четко разглядел на слизистой щёк в области моляров мелкие белёсые пятнышки, окружённые узкой красной каймой. Ошибиться я не просто не мог, больных корью я в свое время видел предостаточно. Третий случай кори — это я сам.

Глава 4

Машенька в этот момент проснулась и сразу поняла в чем дело.

— Гришенька, давай ты побудешь пациентом?

Я молча протянул ей термометр и шпатель. Пока еще раз измерял температуру, жена меня осмотрела, во время осмотра она несколько раз заглядывала в свою методичку, та была немного более подробной. Машенька после занятия целый вечер мучила меня своими вопросами и в свой экземпляр внесла много дополнений. Закончив осмотр, она еще раз посмотрела на термометр и прочитала записи, сделанные в процессе осмотра.

— Я закончила, — сказала жена, отложив методичку.

— Ну что же, доктор — ваш вердикт, — я себе диагноз уже поставил, как с этим справится жена.

— Ты, Гришенька, болен, у тебя корь, — Машенька ответила без тени сомнений.

— Обоснуй свой диагноз, пожалуйста.

— Осмотр длился семь минут. У тебя температура, почти тридцать восемь и пять, это раз. Все признаки острого начала кори, но стертые: у тебя редкий, сухой кашель, за время осмотра ты кашлянул три раза, еще вчера ты вообще не кашлял; гиперемия слизистых …, — Машенька прилежно, как студент-отличник, разложила всё по полочкам. Замешкалась она дважды, подбирая название пятнам на слизистой и пытаясь предположить источник моего заражения.

— Это пропускаем, пока. Потом обсудим. Ваш вердикт, доктор, — помог я жене.

— У тебя корь, мой дорогой, но атипичная, клиника стертая, хотя у взрослых она протекает тяжелее.

Я молча кивнул. Подойдя к прикроватной тумбочке достал флакон с антигриппином и накапал на чайную ложечку восемь капель. Несколько минут мы сидели молча, капли надо не глотать, а просто держать во рту.

— Давай эти пятна будем называть коревыми язвами слизистой рта. Если они есть, то это однозначно корь и человек заразен для окружающих, — сказал я.

— Значит ты опасен для окружающих? — уточнила жена.

— Да и буду источником кори дней десять. А к нам корь пришла скорее всего от урянхайцев, — один из людей Мергена показался мне странным, но я почему-то это проигнорировал. — Завтра надо будет расспросить Михайлову и сейчас же составь дополнительный запрос в Железногорск, пусть Прохор отнесет его Степану. Завтра гонец должен отвезти на Севера и приказ, и запрос.

Пока жена составляла запрос я достал из дистиллятора два копья-скарификатора и лабораторную чашку, её тоже надо будет как-то назвать, не Петри же в самом деле. Нужно было проверить совместимость групп крови моей и жены.

Через несколько минут я прочитал составленный Машенькой запрос доктору в Железногорске и позвал Прохора:

— Прохор отнеси эту бумагу Степану и скажи ему, что её надо отправить вместе с приказом.

Смешав в чашке несколько капель моей крови и жены, я стал ждать результат. Реакции агглютинации эритроцитов не произошло и я сделал вывод о совместимости наших групп крови.

— Вот смотри, Машенька, реакции агглютинации нет. Это значит, что моя и твоя кровь совместимы, проще говоря, их можно смешивать. И так, Машенька, объясняю для какой цели мы это делали. Если моё состояние резко ухудшится, и я не буду контролировать ситуацию, а сыворотки еще не будет, то ты введешь мне подкожно пятнадцать миллилитров своей крови. Вот здесь, — я показал место введения, внутренняя поверхность левого предплечья. Глаза жены были расширены и в них стоял ужас. — Машенька, ты не должна так реагировать на мои слова. Я тебе сейчас объясняя твои действия при самой тяжелой ситуации. Это не означает, что так будет. Если ситуация будет не тяжелая и мы будем успевать получать сыворотку, то мы будем её вводить пять миллилитров детям до пяти лет именно в это место, и десять тем, кто старше и взрослым.

Машенька успокоилась, я попросил её повторить мною сказанное, а потом она записала это в свою методичку. Приняв на ночь еще раз антигриппин, я заснул.

Ночью я спал очень беспокойно, снились какие-то кошмары, я весь горел и очень хотелось пить. В течении ночи супруга мне еще трижды давала лекарство, поила меня отваром коры ивы и ставила холодные примочки на лоб и запястья. Под утро температура поднялась почти до сорока одного градуса и я потерял сознание….

Второй раз мое состояние как при попадании. Неужели я опять куда-то попал? Нет, нет, не хочу, меня устраивает мое нынешнее время, я не хочу больше никуда переноситься! Ощущение попадания исчезло. Появилась темнота и какой-то далекий голос. Так голос мне знакомый. Темнота начинает рассеиваться, появились какие-то очертания.

Очертания начинают становиться человеком, это женщина и она обращается ко мне:

— Гришенька, ты слышишь меня?

Гришенька это я. Женщина, она молодая и наверное красивая. Это…, это…, это моя жена Машенька!

— Да, милая, слышу, — говорить очень тяжело, нечем дышать. — Что случилось?

— У нас началась корь. Ты заболел одним из первых и тяжелее всех. Почти четверо суток ты был без сознания. Я делала всё, как ты написал. Сегодня у тебя начала спадать температура и ты наконец-то очнулся.

Пока Машенька говорила в голове моей наступило просветление и стало легче дышать.

— Какой сегодня день? — спросил я.

— Воскресение, восемнадцатое число.

— Очень хочется пить. Только я попробую сам.

Машенька подала мне кружку с каким-то зелено-желтым очень приятным на вкус напитком. Я сделал два глотка и в буквальном смысле почувствовал прилив сил.

— Что это такое, эликсир прямо какой-то, быстро рассказывай, чем это ты мужа опаиваешь? — я попытался пошутить.

— Тебе и правда становиться лучше, — машенька улыбнулась. — Это Евдокия приготовила отвар из каких-то трав. Она полдня ходила их собирала. Это какой-то рецепт её бабушки. Она ей говорила, что он чуть-ли не мертвого поднимет.

Не знаю, как насчет подъёма мертвых, но мое состояние от пяти глотков этого напитка значительно улучшилось. А самое главное, я почувствовал в себе силы, способность и желание работать.

— Про эликсир мы, Мария Леонтьевна, попозже поговорим, — самое главное узнать как унас дела. — А сейчас доложите-ка мне эпидобстановку. Пора мне в строй.

Мне показалось, что вокруг даже светлее стало, супруга от моих слов в буквальном смысле засияла.

— Когда ты потерял сознание, все, даже Петр Сергеевич и капитан Пантелеев, решили, что только я знаю, как нам надо бороться с эпидемией. И мне пришлось руководить всеми, — Машенька сделала паузу и начала докладывать эпидобстановку. — На полдень сегодняшнего дня заболели все в возрасте до двенадцати лет. С двенадцати до шестнадцати семьдесят восемь процентов. Старше шестнадцати лет сорок восемь процентов. Всего больных четыреста семьдесят девять. Ретроспективно оценивая неболевших, думаю большинство переболели раньше. Ты самый тяжелый. Все получали антигриппин, отвар коры ивы. Новых случаев с полудня сегодняшнего дня нет. Последний осмотр закончили час назад. Причем везде. Информация с Железногорска, правого берега и завода получена с помощью светового телеграфа.

Я даже присвистнул от такой новости.

— Да, да, Григорий Иванович, с помощью светового телеграфа. Я в самой категорической форме потребовала его организации и представь себе, Петр Сергеевич и Ерофей Кузьмич за два дня его сделали.

— Машенька, радость ты моя. Какая же ты умница и молодец, — я хотел обнять и расцеловать супругу, но она отстранилась.

— Сначала закончу доклад, а обнимашки и поцелуи потом, иначе я что-нибудь забуду.

— Мария Леонтьевна, вы меня сразили наповал. Я весь внимание, — я был потрясен денйствиями своей супруги.

— Утром с завода приехали Яков Иванович и Илья, брат Евдокии. Они мне помогли с сывороткой. С её отсасыванием я возможно и справилась бы сама, но вот инактивацию на водяной бане в течение одного часа при 58 градусах я как ты говоришь, сто про, не сделала бы. Но они легко это сделали и в полночь мы начали вводить сыворотку. Я решила вводить её всем, и уже больным и еще здоровым. За исключением тех, кто достоверно болел корью раньше. За двое суток мы поставили прививку абсолютно всем. У больных и части здоровых на месте укола была гиперемия и у некоторых не болевших была субфебрильная температура до суток. Сейчас у всех все прошло. Всё мой дорогой, я закончила доклад.

— У меня вопрос, а с какой кровью вы работали? У вас троих я взял пол-литра, чтобы приготовить сыворотку для всех этого явно мало, — я не мог себе представить как они делали забор кровь.

— Мы опросили народ еще раз и выявили достоверно болевших. Я распорядилась взять по четыреста грамм крови у семерых физически крепких мужиков. Батюшка и Тимофей сдали еще по двести грамм.

— Кто выполнял забор крови? — я нетерпением спросил я.

— Осип, Евдокия и я.

Несколько секунд я просто не мог говорить.

— Машенька, ты гений, — теперь она не возражала против поцелуя.

— Я знаю, — кокетливо ответила мне жена. — Да, вот еще что интересно, после прививки через несколько часов останавливалось развитие сыпи, затем начиналось её обратное развитие и снижение температуры. Здесь ты опять оказался единственным, у тебя этот процесс идет медленнее всех и температура начала снижаться только сегодня, хотя сыворотку ты получил одним из первых.

— Кстати, давай-ка мы измеряем температуру.

Моя температура оказалось тридцать восемь и пять. Пока шло её измерение, я осмотрел себя в зеркало. Сыпь действительно почти прошла, на лице даже пигментации уже не было.

— Ну что же, Мария Леонтьевна. Когда мы вступим в контакт с так называемым цивилизованным человечеством, то обязательно тиснем статейку в каком-нибудь медицинском журнале Франции или Великобритании. Пусть учатся.

Ночь прошла спокойно, я спал глубоко, без каких-либо сновидений. Следующим утром я проснулся, ощущая себя абсолютно здоровым и сильным. В Машиных распоряжениях я ничего менять не стал, да собственно и менять было нечего. Ведь надо было честно признать, в лечении кори она дала мне сто очков форы. И вся «могучая кучка» моих докторов не ударила в грязь лицом.

Смело оставив все дела в Усинске на жену и тестя, я с утра помчался на завод. Видеть меня живым и здоровым все были очень рады, а Фома Васильевич даже прослезился.

— Что у вас с корью, господа? — этот вопрос меня интересовал больше всего.

— Благодаря Марии Леонтьевне просто отлично, — Петр Сергеевич, увидев меня, радостно сжал кулаки и не переставая потрясывал ими. — У нас она началась на сутки позже. Но Яков вовремя привез сыворотку и подробный приказ, что с ней делать. Так что можно сказать, что отделались лёгким испугом. У Лаврентия тоже была сыпь, но буквально один день. Он день и ночь работает над вашим заказом. Ивану приходиться чуть ли не силой укладывать его спать.

Свой обход завода я начал естественно с кельи Лаврентия. Увидев меня, он неожиданно встал со своего стула. Постояв несколько секунд, Лаврентий сделал два неуверенных, очень осторожных и коротких нет не шага, а шажка. Стоящий рядом Иван, был готов броситься на помощь брату.

— Вчера, ваша светлость, вдруг говорит мне, помоги встать. Я помог. Смотрю, а он сам стоит. А сегодня с утра шагать начал. Ваша светлость! — Иван зарыдал и рухнул мне в ноги.

Я от неожиданности растерялся и не сразу поднял Ивана.

— Полноте, Иван, полноте.

— Ваша светлость, к брату тут одна девка заводская повадилась. Настя, Турчака дочь, — Федот Турчак погиб в последнем бою с казаками, у Насти были еще младшие брат и сестра. — Как у нее свободная минута, сразу к Лаврени приходит, все норовит ему помогать. Он её гонит, а она упрямая, всё приходит и приходит.

— А зачем ты, Иван, это говоришь, не темни, — у меня сразу закрутились шарики и ролики в голове.

— Ему, ваша светлость, ведь на самом деле помощник нужен. Скажите слово, что бы не гнал девку и распорядитесь её в помощники ему определить, — попросил Иван.

— Зачем ты, Ваня, такие глупости Григорию Ивановичу говоришь, зачем она мне нужна, — Лаврентий возмущенно возразил брату, но лучше бы промолчал.

— А ведь знаешь, Иван, — я даже прищелкнул языком для эффекта, — Лаврентий прав, она ему не нужна, совсем не нужна. Поэтому я сейчас же распоряжусь, что бы ей запретили бегать к Лаврентию, — я для эффекта сделал паузу, — и перевели её на постоянную работу в его мастерскую. Не порядок же, Иван, работать надо, — я руками и голосом изобразил возмущение, — а она бегает. Согласен?

— Согласен, ваша светлость, согласен, — со смехом ответил мне Иван.

— А ты, Лаврентий, согласен, что не порядок? — строго спросил я.

— Согласен, — ответил Лаврентий, не ожидая подвоха с моей стороны.

— Вот видишь, Иван, он со мной согласен. А у тебя просто подход был не правильный, — я сделал паузу и уже серьёзно закончил. — Судьба это может твоя, Лаврентий. Твоя вторая половина.

Я повернулся к Ивану.

— Ступайте с Прохором, передай пусть Настя сюда идет. А я пока посмотрю, что тут Лаврентий понаделал.

Работа над микроскопом спорилась. После истории с корью, все заказы Лаврентия выполнялись в первую очередь и с космической скоростью, всем было известно, что делает Лаврентий.

Когда я закачивал осмотр работы Лаврентия, вернулся Иван с Настей. Угловатая, лупоглазая, из-под платка в разные стороны торчат две косички. Гадкий утенок — самая точная характеристика. Очень часто через несколько лет замужества они становятся прекрасными лебедушками.

— Сколько тебе лет? — на вид я ей дал шестнадцать.

— Месяц назад шестнадцать стукнуло.

— Ты где работала?

— У Петра Сергеевича в инструменталке.

— Я хочу тебя к Лаврентию в помощники перевести, пойдешь? — Настя молча кивнула.

— Тебя, Лаврентий, не спрашиваю, боюсь опять глупость скажешь, — я повернулся к Ивану. — Если слюбяться, пусть под венец идут.

За моей спиной раздался какой-то непонятный глухой звук. Я резко обернулся и увидел, что Настя зажимает себе рот ладонями.

— Настя, ты что-то хочешь сказать?

— Да я, ваша светлость, в любой момент готово с ним под венец. Люб он мне, — сдавленно, чуть ли не шепотом ответила девушка.

— Иван, погуляйте с Настей, я с твоим братцем хочу наедине пообщаться, — когда мы остались одни я прямо спросил Лаврентия:

— Говори честно, как на духу, почему девку гонишь, я же вижу, тебе она тоже люба.

— Ваша светлость, — голос Лаврентия задрожал, — я же урод, зачем я ей, будет всю жизнь со мной мучиться.

— А скажи-ка мне, Лаврентий, с мужским делом у тебя как, работает? — Лаврентий смутился, такого прямого вопроса он явно не ожидал. Все-таки на дворе восемнадцатый век, а не двадцать первый.

— Отвечай, Лаврентий, — пришлось даже повысил голос, — я помимо всего врач или лекарь, если тебе слово врач не понятно.

— Работает, ваша светлость, еще как работает, — молодой человек покраснел как рак.

— А какого рожна ты тогда? … — я замолчал, в глазах Лаврентия стояли слезы. — Решать конечно тебе, но я не просто так сказал про твою вторую половинку. Я не просто так тебе это говорю, я это знаю.

Петр Сергеевич против моего решения не возразил, тем более, что Лаврентию действительно был необходим помощник, получилась правда помощница, но какая.

За время моей болезни винтовки были доработаны и их можно было передавать в войска. Винтовка, предназначенная мне, выделялась какой-то аккуратностью и нарядностью. Я взял её в руки, подержал, оценивая её вес и удобство для руки, затем передал Прохору.

— Как закончим, пойдем на стрельбище испытывать. Сколько, Яков Иванович, патронов отпишешь?

— Пока два десятка, но как Лаврентий освободиться, мы с ним доделаем патронную машину и тогда они почти вольные будут, — пообещал Яков.

— А с ружьями как?

— Мы с Петром Сергеевичем решили, что сейчас главное паровая машина, за что не возьмешься, всё в нее упирается. Поэтому Петр Сергеевич всех на это дело бросил, кроме моих, стекольщиков и кирпичников. Даже лесопилку остановил. Поэтому с ружьями ни как.

— Резонно, пойдем смотреть как там дела обстоят, — решение Петра Сергеевича было абсолютно правильным, с паровой машиной надо было поспешать, всё наше производство сразу же выйдет на другой уровень, как только она заработает.

Дела со строительством паровой машины шли просто блестяще. Каждый знал свой маневр и дело спорилось. Вокруг строящейся машины копошились человек десять. Ко мне сразу же подошли Петр Сергеевич и Фома Васильевич.

— И когда планируете закончить? — спросил я Петра Сергеевича.

— Если не будет каких-нибудь происшествий, то через месяц начнем испытания. Кровь из носа до настоящей зимы надо успеть. Пойдем, Григорий Иванович, окинешь всё свежим взглядом, нет ли где ошибки. Боюсь, у нас уже глаз замылился, — Петр Сергеевич потянул меня к своему рабочему столу.

Петр Сергеевич вообще-то просто гениальнейший ученый и инженер, я ему по большому счету в подметки не гожусь. Я много знаю, но на самом деле многие мои знания поверхностные. Например, паровая машина. Я нарисовал схему, объяснил принцип работы, но мелкие технические подробности я не знаю. А Петр Сергеевич достаточно быстро разбирается в них и находит решения. Мои знания ему конечно огромное подспорье, я часто знаю конечный результат и он быстро находит правильное решение. Вот и сейчас помимо системы приводных ремней Петр Сергеевич придумал устройство, которое я бы назвал сцеплением. Обсуждая создание паровой машины, я однажды нарисовал принципиальную схему трансмиссии автомобиля с двигателем внутреннего сгорания и схему работы завода на паровой тяге, какими были большинство заводов в начале двадцатого века. А Петр Сергеевич придумал для нашего завода гибрид этих систем. Но больше всего меня поразило, что Петр Сергеевич практически создал новую науку — термодинамику.

Однажды я прочитал ему лекцию по школьному курсу термодинамики. Петр Сергеевич, как прилежный ученик все записал и несколько раз возвращался к этому вопросу, уточняя у меня то-одно, то-другое. И вот теперь я на его рабочем столе увидел несколько исписанных листов бумаги. «Теория термодинамики» гласил заголовок. Рядом лежали расчеты паровой машины и рабочие чертежи.

— Ну, Петр Сергеевич, вы решили сделать плохую мину при хорошей игре, хотя обычно делают наоборот. Это вы теперь должны меня учить, а не я вас, — моя оценка Петру Сергеевичу явно понравилась и он довольно заулыбался.

— Нет, Григорий Иванович, как говориться доверяй, но проверяй. Цена ошибки слишком высока. Конечно, у нас работает маленькая машина и я сейчас вижу насколько мы мудро поступили, начав с неё. У меня просто волосы дыбом становятся, когда я вижу, каких ошибок мы уже избежали. Если бы мы начали делать паровой котел, как сначала думалось, то уже взорвались бы, — Петр Сергеевич театрально взбросил руки.

— В вашей фразе, Петр Сергеевич, главные слова — если бы, — улыбнулся я, хотя некий холодок по телу прошел. — Но в свете сего подчиняюсь вашему диктату.

Осмотр строительства паровой машины продлился три часа. Никаких принципиальных замечаний у меня не было. Главным узким местом были валы и шестеренки, которые день и ночь ковали наши кузнецы. Инструментальный участок Петра Сергеевича был огромным подспорьем кузнецам и только благодаря ему были реальны планы Петра Сергеевича.

— Петр Сергеевич, что будет делать паровая машина, какие ваши планы?

— Первая очередь будет металлургический цех, кузнечный, инструментальный, стекольный и опытный.

— Это как? Разъясните мне про опытный цех, — название мне ничего не говорило, хотелось знать подробности.

— Помните, вы рассказывали про английские водяные прядильные станки?

Я кивнул головой, еще бы не помнить. Я не только рассказал, но и схему нарисовал.

— Лонгин сказал, что реально наладить торговлю с южными соседями и получать оттуда хлопок. Если удастся построит ткацкие станки, то будем делать фабричные ткани, причем любые. Хоть хлопковые, хоть шерстяные, хоть льняные, — Петр Сергеевич показал мне лист бумаги. — Вот я, что бы ничего не упустить, всё свои мысли записываю.

— Это дело полезное. Память человеческая крайне ненадежная штука.

Глава 5

Петр Сергеевич полистал свои записи. Мыслей у него видно было много, по крайней мере исписанных листов я насчитал около десятка.

— Сегодня, завтра мы с делаем контору завода, все бумаги будут там, ключей будет пять: у вас, Якова Ивановича, Фомы Васильевича, Василия Ивановича и у меня, — Петр Сергеевич вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая моего мнения о замке на дверях канцелярии.

— Доверяй, но проверяй. Не успеем глазом моргнуть, как к нам люди потянуться с севера и юга. И среди них наверняка окажутся засланные казачки. Так что соломку заранее надо стелить. Может быть, даже и караулы надо будет выставлять, — Петр Сергеевич даже облегченно вздохнул, выслушав меня. — А еще что будет в опытном цеху?

— Да по большому счету всё, где надо что-то изучить или придумать. Якова с его лабораторией я тоже хочу туда перевести и Лаврентия тоже, — Петр Сергеевич неожиданно засмеялся. — Вы меня с Настей в буквальном смысле на полшага опередили. Я голову ломал, как бы это аккуратно сделать. Вообще были б у нас люди, я Лаврентию помощников и учеников дал бы с десяток.

Я развел руками:

— Ваша правда, сударь, людей у нас крайне мало. Но, думается мне, потянется скоро к нам народ, потянется.

— Дай-то Бог, Григорий Иванович, — Петр Сергеевич хитро прищурился. — Вашими устами всегда глаголет истина. Мы это все знаем.

Эту тему я крайне не любил и поэтому поспешил сменить тему разговора.

— А как обстоят дела с получением кокса? — получение кокса было именно тем вопросом, где мои знания были чисто теоретическими и я надеялся только на инженерные компетенции господина Маханова и иже с ним.

— Даже боюсь говорить, чтобы не сглазить. Мы скорее всего уже его получили бы, но друг наш Яков говорит, что там образуется много интересных газов. Он хочет их каким — то образом собирать и что-то с ними делать.

— Ну тогда это повод навести инспекцию в его хозяйстве, — засмеялся я. — Поедем, Петр Сергеевич, наведем «шорох» у наших химиков.

Петра Сергеевича отвлекли наши кузнецы и к Якову я пошел один.

Чем больше я общался с Яковом Ивановичем, тем чаще я сравнивал его с Ломоносовым, а уж то, что касалось химии …. Химиком Яков был просто гениальнейшим. Хорошо зная историю химии, я старался не сильно забираться вперед, по равнению с европейскими учеными. И все мои полунамеки и предположения, в форме которых я преподносил ему свои химические знания, Яков понимал с полуслова, а иногда почти с полумысли. Его помощники без устали выполняли его поручения и задания, у них реально не было ни одной свободной минутки. Если в сутках было больше часов, то они бы и эти дополнительные часы трудились.

Кстати, я несколько раз ловил себя на мысли, что я слишком часто употреблял слово гениальнейший по отношению к моим товарищам, но действительно были таковыми. Правда у меня иногда закрадывалась крамольная мысль, а может быть попаданец не один я? Но, по крайней мере вместе со мной в восемнадцатом веке оказалось какое-то поле гениальности, попадая в которое люди становились гениальными. И не только мозгами, но и руками, говоря умным языком, абсолютно у всех в нашей долине была просто выдающаяся производительность труда.

Я всегда считался неплохим учителем химии, но наша химическая лаборатория меня просто потрясла. За несколько дней Яков Иванович сотворил настоящее чудо, насколько позволяли мне мои знания истории химии, оснащение сего храма науки было самым передовым.

— Яков Иванович, а скажи честно, лабораторию лучше своей ты где-нибудь видел?

Яков засмеялся, невооруженным взглядом было видно, что он своей лабораторией очень горд.

— Без ложной скромности скажу, Григорий Иванович, наша лаборатория лучшая в России, — Яков задумчиво оглядел своё хозяйство. — Если бы кто мне сказал, что такое можно сделать за несколько недель, — он развел руками.

— Ну хорошо, сударь, техническое чудо вы сотворили, лаборатория пальчики оближешь, а что вы умеете в ней делать?

Наш химический гений посмотрел на солнце, задумчиво прищурился:

— Насколько я знаю химию, думаю, мы можем получить практически любое химическое вещество, — Яков сделал паузу и хитро уточнил, — из известных науке.

— А науку вперед двигать могем?

— Еще как могем, — Яков закрыл глаза и замолчал, мне показалось, что он пытается увидеть что-то неведомое, но очень ему нужное. — Вы знаете, Григорий Иванович, я через несколько дней после того, как вы привлекли меня к работе, стал замечать, что со мной что-то произошло. Я просто поумнел, у меня появилось чувство какого-то научного предвиденья. И руки вдруг, как вы говорите, пришились к самому нужному месту. Я раньше бывало неделями бился над каким-нибудь опытом, я тут сел подумал и вот решение, затем раз-два и руками всё сделалось как надо. А уж память какая стала, — Яков как ребенок сделал удивленное лицо и схватился за голову.

— А это разве плохо? — я постарался удивленно раскрыть глаза.

Яков хмыкнул, покачал головой и потупил взор. А затем продолжил говорить, но с какими-то другими интонациями, так люди обычно говорят о душе и прочих высоких материях.

— Мне стало вдруг просто страшно, в жизни я боюсь только одного и сразу подумал, что это проделки лукавого, — Яков горестно нахмурился, опустив голову, а затем вдруг заулыбался радостно и счастливо, как это делают маленькие дети.

— Но на наше общее счастье рядом отец Филарет и моя душа теперь спокойна.

Яков почти всегда в субботу поздним вечером приезжал в Усинск и ночь проводил в храме и причастившись на воскресной Литургии, возвращался на завод.

— И вы знаете, Григорий Иванович, здесь все говорят, что они поумнели и руки стали просто золотыми.

— Не только на заводе, Яков Иванович, так везде со всеми нашими людьми.

Увидев заходящего в лабораторию Петр Сергеевич, я сменил тему разговора.

— Яков Иванович, тут мне сказали, что ты саботируешь работу с коксом. Мы с Петром Сергеевичем решили тебя за это наказать. Угадай с двух раз? — спросил будучи уверенным в ответе.

— Решили, что получением кокса я должен заниматься, — Яков угадал с одного раза, — но я врать не буду и ничего не скажу против.

— Замечательно, я полагаю, что вы, сударь мой, можете рассказать о наших коксовых проблемах? — и уже серьезно, — Я из рассказа Петра Сергеевича сделал вывод, что практически кокс мы уже получили, но ты хочешь получить еще что-то?

— Совершенно верно, Григорий Иванович, — подтвердил Яков. — У нас слишком мало угля, поэтому приходиться экономить. Я не уверен, что всё получилось, но получается кокс, какая-то смола, жидкость с запахом нашатыря и газ. Этот газ хорошо горит и я уже почти придумал, как сделать газовый фонарь.

— О как! А в чем проблема? — о газовых фонарях я совершенно не думал.

— Мне пока не удается надежно разделить получаемые фракции, кокс и смола отделяются без проблем, а вот с газом пока не совсем получается. Если бы было достаточно угля, я бы уже получил результат, но приходиться экономить на экспериментах. А что бы не быть голословным я хочу показать вам, Григорий Иванович, опытную установку.

Яков Иванович был не просто гениальнейшим химиком, а гениальнейшим в квадрате и не только химиком. Из опытной коксовой печи выделяющаяся парогазовая смесь отводилась в газосборник и его Яков сделал стеклянным! И вся остальная установка была стеклянной. В качестве холодильников он использовал холодную воду, с которой у нас не было проблем. В конечном итоге в большой реторте накапливался сжиженный коксовый газ. Не мудрствуя, Яков придумал резиновую пробку на реторту в которую была вставлена стеклянная трубка, по которой в реторту потихоньку стекал сжиженный газ. В мире, который я покинул, что-то подобное сделал Фарадей лет через больше тридцати. А если быть точным, то никто не делал подобную штуку.

— Если я правильно понял идею, мы в какой-то момент меняем реторту и подключаем к ней фонарь, — я вопросительно посмотрел на Якова. Тот молча кивнул. — А в чем проблема?

— Проблема в надежности пробки реторты и определении давления газа. Нужный манометр я сделаю, а вот с пробкой сложнее, её дважды выбивало и три раза она просто подтравливала. А Илья над каждым граммом каучука трясется.

Петр Сергеевич в нашем разговоре не участвовал, проблемы Якова он знал досконально, но увы, помочь пока ничем не мог.

— А фонарь, если я правильно понял, будет просто подключаться к реторте и она будет меняться, — спросил я, в общем-то очевидное.

— Да, я уже сделал опытный образец и мы его испытали, — на это вопрос ответил Петр Сергеевич. — Тут всё просто, были бы реторты с газом.

— А сколько чего будет получаться прикидывали?

— Прикидывали, — на вопрос опять ответил Пётр Сергеевич. — В пересчете на тонну угля килограмм семьсот кокса, около двухсот газ и по пятьдесят нашатырная вода и смола.

— И каков возможный вес газовой реторты?

— Пока не больше пяти килограмм газа, да и то предположительно, реторту-то мы сделаем и не одну, а вот пробок нет. Илья говорит две максимум, — вступил в разговор Яков. — Это главная проблема, нет каучука и мало угля.

— Каучука есть в НЗ около килограмма, мне утром Степан доложил, что по сусекам наскребли. А с углем и железом есть у меня одна идея, надо будет подробно обсудить с Ерофеем и Леонтием. А вот как дела обстоят с оранжереей? Фикусам она край как нужна.

Петр Сергеевич пожал плечами и ответил:

— Да неплохо обстоит, вся задержка в каменщиках. Кирпич есть, стекла не проблема. День-два стену доложат и останется только застеклить. Мудрить не будем, стекла вставим прямо в проемы без рам. А чтобы их не раздавило, мало ли что, вдруг кладка сильно садиться будет, поставим стекла на деревяшки, типа штапиков.

Еще насколько минут я потратил на дополнительное изучение опытной установки, затем спросил у Якова:

— Яков Иванович, а в стекольном цеху как дела?

— На мой взгляд отлично. Ребятишки мои руку уже так набили, что думается скоро я уже буду у них учиться. А девчушка одна уже таким мастером стала что ого-го.

— Давайте, господа, втроем быстро осмотрим стекольный цех, кирпичный, пилораму, да проедем к рудокопам.

— У меня другое предложение, ваша светлость. Сначала посмотрите на это, — Яков достал из своего рабочего стола желтых слитка. — Это золото, ваша светлость. У меня получилось выделять его из сплава. Если на вашгерде золотник с пуда руды, то тут получилось больше чем в сто раз, с двух пудов руды почти килограмм золота. Поликарп для плавки золотистого чугуна печь мастерит, как соорудит, начнем золотишко получать по-серьезному. Он говорит, человек пять надо будет, не больше, на всё про всё. По пуду в день будут плавить, за неделю два-три килограмма золота.

— Мне Григорий Иванович, даже нем верится, но факт есть факт, — Петр Сергеевич попробовал золотые слитки на вес. — Даже если будет получаться килограмм в неделю, я считаю хорошо будет.

Тут, как говориться, не поспоришь, ясно было одно: за организацию торговли надо браться всерьёз. Золото, оно и в Африке золото, Леонтий с Лонгином не с пустыми руками торговать поедут.

Под вечер мы вернулись на завод. Моя инспекция стекольного, кирпичного цехов, также как и пилорамы с карьером были, по сути, поездкой свадебного генерала или экскурсией дилетанта для повышения своего образовательного уровня.

В кирпичном цеху я вообще чуть под раздачу не попал. Фома Васильевич, вернувшись с Железногорска, сосредоточился на производстве кирпича. С утра что-то не заладилось и примчавшись на пару минут что бы меня поприветствовать, он тут же ушел. Когда мы появились в цеху, там стояла жуткая ругань. Я по простоте душевной поинтересовался, в чем дело и разъяренный Фома Васильевич попросил нас отойти в сторону и не мешать со своими дурацкими вопросами. Нашего дедушку Фому в таком состоянии все видели впервые. Поэтому мы благоразумно решили ретироваться из цеха. Единственное что я все-таки сделал, так это молча посмотрел на работу наших гончаров, одного мастера и двух его подмастерьев. У нас за время нашего перехода и первые месяцы жизни в долине прекратилась дискриминация женщин и естественно одним из подмастерьев была молодая девица.

Перед отъездом с завода я зашел еще и в кузнечный цех. Наши кузнецы в буквальном смысле работали день и ночь, отвлекать их я не решился, тем более здесь мои познания тоже были чисто теоретическими. С Василием Ивановичем правда я все равно пообщался.

Поприветствовав меня, Василий Иванович спросил:

— Ваша светлость, мы можем работать намного быстрее, но у нас просто не хватает железа. Можно ли как-нибудь решить эту проблему?

Решение наших металлургических проблем я видел только в торговле с Урянхаем. Когда мы наладим торговлю с ними, я предложу им добывать железную руду и уголь, которого у них много, и продавать нам. Но это пока планы на будущее, а пока Железное озеро и поиски болотного железа. Есть ли оно в долине я не знал, мы с Яковом лишь предполагали его наличие в нашей долине.

— Василий Иванович, дорогой, ничем пока не могу вас порадовать, — развел я руками. — Пока не наладим торговлю с урянхайцами, придется довольствоваться тем, что есть сейчас. Яков как сможет, поищет болотное железо. Но обольщаться не стоит, скорее всего, его здесь или нет, или очень мало. А для успешности торговли нам нужны хорошие оружие и товары.

Василий Иванович засмеялся:

— Я, ваша светлость, спросил просто для порядка. Очень мои мужики просили спросить, говорят, а вдруг Григорий Иванович что-нибудь придумает, — услышать подобное мне, конечно было приятно, но я не был волшебником и даже не учился на него.

— Ну а пока будем надеяться только на наших мужиков на Железном озере, они хотят попробовать добывать глину и зимой. Будем надеяться, что у них получиться.

— А вот строить, ваша светлость, я думаю все-таки надо блауфен, только большой. Тут все зависит от Фомы Васильевича и его кирпичей. Вот Петр Сергеевич со мной согласен, — Василий Иванович на нашего инженера, ища у него поддержки.

— Это вы сами решайте, я тут по сравнению с вами полный профан, — я развел руками как бы в подтверждение моих слов.

Конечно ситуация складывалась дурацкая, мотаться каждый день между Усинском и заводом было мягко говоря не разумно, но по-другому не получалось. Перед отъездом мы провели испытания моей винтовки и пока Прохор осваивал новое оружие я общался с Петром Сергеевичем.

— Я думаю, такие визиты мы впредь устраивать не будем, ни к чему отвлекать кучу людей от дела. Все должно быть исключительно по делу, — Петр Сергеевич молча кивнул, соглашаясь. — Конечно, мне бы хотелось съездить посмотреть на добычу угля, но думаю это сейчас не реально.

— Да там собственно смотреть нечего. Мужики сейчас заняты перевозкой добытого на завод. Они со дня на день свернут работы до весны. На хребте уже снег лежит. Весь каменный уголь я хочу пустить на получение кокса. С древесным вообще-то проблем нет, только дрова руби, — две углевыжигательных печи удовлетворяли все заводские потребности в топливе, только дровишки успевай подавать. При первой же возможности мы построим такие же печи в Усинске и на правом берегу, а в Железногорске после поездки Фомы Васильевича уже приступили к её сооружению. Пока же в ходу были примитивные кучное и ямное углежжение.

— А я тебе, Петр Сергеевич, сегодня даже позавидовал, супруга твоя всегда при тебе, а я вот вынужден мотаться каждый день.

— Ну, ваша светлость, тут уж ничем помочь не могу.

— Да я и не прошу, — мы немного помолчали. Довольный Прохор заканчивал собирать донца использованных гильз. Пора ехать, неизвестно, что еще меня в Усинске ждет.

— А как дела обстоят с народным образованием? — поинтересовался больше для порядка, не стоять не молча.

— По возможности. Работа на первом месте, зимой будем образовываться. А по поводу мотаться, смотрите сами, думаю важных дел везде хватает. Я ежели что, гонца всегда пришлю.

В Усинск я вернулся, когда уже стемнело. Ни каких неприятных сюрпризов меня не ожидало. Несмотря на поздний час, я все-таки решил провести занятия со своими докторами, случившаяся эпидемия кори говорила мне, что их обучение должно стоять на первом месте.

Закончив читать лекцию, я оглядел своих сотрудников: почти все клевали носом.

— Господа мои хорошие, я понимаю, что вы ужасно устали, но нам надо учиться. При любой возможности я хотя бы буду читать лекции, ну вот как сегодня, — только что прочитанная лекция продолжалась академический час. — Мария Леонтьевна завтра утром проведет семинар. Пока будем учиться подобным образом. Если завтра получиться позаниматься, то будем разбирать наши действия во время эпидемии.

Все разошлись отдыхать, Машенька то же стала готовиться отходить ко сну, но тут в наступившей ночи я услышал голос вернувшегося с правого берега Ерофея.

Глава 6

Ерофей вернулся с Железногорска. Капитану сыворотку Машенька ввела одному из первых и попросила его проконтролировать все в Железногорске и у урянхайцев. Ерофею провели ликбез по кори и он порученное даже перевыполнил.

Ерофей действовал быстро и решительно, за сутки все получили сыворотку, он лично контролировал её введение. Результат был в течение следующих суток, не оказалось ни одного нового случая, а у всех заболевших началась ремиссия сыпи.

Фаня уже достаточно хорошо понимала по-русски и её помощь оказалась просто неоценимой, увидев первых заболевших на заводе она сказала что больше года назад среди её народа у многих была такая сыпь, особенно среди детей, и они все «горели» от нее, даже умирали от неё. Потом все стихло, только иногда появлялись отдельные случаи.

Ерофей помог командированному доктору оформить все медицинские бумаги и затем взял на себе важную и очень деликатную миссию: провести медицинское следствие среди урянхайцев. К Мергену они поехали втроем: капитан и супруги Нелюбины. Мерген внимательно выслушал сестру и что-то очень эмоционально начал ей говорить, а потом неожиданно заплакал. Ермил, который уже прилично овладел урянхайским языком, тихонько сказал Ерофею:

— У Мергена маленький сын умер от этой болезни, вот он и заплакал.

Никаких проблем с обследованием урянхайцев не возникло, Мерген разрешил осмотреть и опросить всех урянхайцев. Ерофей поручил это Нелюбиным, а сам поспешил в Усинск.

На правый берег Ерофей командировал лейтенанта Шишкина, которому приказал лично проконтролировать введение сыворотки каждому человеку. В итоге на правом берегу заболевших оказалось всего трое.

Рассказав мне все это, Ерофей спросил:

— Мы можем послать кого-нибудь на помощь в Железногорск? Фаня сказала мне, что брат скорее всего согласиться что бы неболевшим урянхайцам ввели сыворотку.

Я засмеялся:

— Ты не поверишь, Ерофей, но не знаю. Тут сейчас другие люди командуют.

— Тогда давай, Григорий Иванович, обратимся к другим людям. Это, как я понимаю, ваша дражайшая супруга.

Моя дражайшая супруга решение приняла мгновенно и в следующий полдень Ерофей поехал в Железногорск, он вез винтовку предназначенную Ермилу. С ним ехали Евдокия и Осип. Они должны провести медицинское обследование урянхайцев и всем не болевшим ввести сыворотку. До конца недели я безвылазно был в Усинске занимаясь только медициной, вернее обучением своих докторов, занимаясь с ними по восемь часов каждый день, еще восемь часов я писал учебник по медицине.

Утром в последний день октября в нашей долине выпал снег. Снег уже несколько раз выпадал в течение всего октября, но он быстро таял за несколько часов, октябрь был непривычно для меня сухим и теплым. Я постоянно помнил слова отца Филарета, что наша долина несколько лет будет как Минусинская котловина и старался особо не удивляться этому. Но это было, мягко говоря, затруднительно. Тем более что прошедший октябрь был теплее и суше обычного минусинского октября конца покинутого мною двадцать первого века. Знать бы, когда все вернётся на круги своя.

Выпавший снег принёс и понижение температуры, минус пять после почти плюс пяти накануне. И так, началась зима. Она в любом случае будет суровой и долгой.

Утро я провел, проверяя вместе с Леонтием наше хозяйство в Усинске. После полудня в Усинск вернулись с полей наши пахари. Они до последнего дня поднимали целину.

— Ну что, Савелий, давай отчет, — я знал результаты их работы, но хотелось просто услышать из первых уст. Довольный Савелий Петров заулыбался и поспешил доложить. Докладывал он не спеша, с расстановкой, памятуя мои просьбы пользоваться гектарами, а не десятинами.

— Засеяли пятьдесят пять гектар рожью и пять пшеницей. Целины подняли пятьсот три гектара, — Савелий сделал паузу. — Самому не вериться, что смогли столько поднять. Вот только будет ли чем засевать весною.

— Будет, Савелий, будет, — ответил Леонтий. — Я в лепешку расшибусь, но привезу. Главное теперь, что бы Енисей быстрее встал.

— Думаю, через месяц можно будет смело идти, — сказал я.

— Я думал, Григорий Иванович, пораньше.

Я в ответ покачал головой, Енисей и Ус реки коварные, в редкую стежку ледостав на них бывает очень долгим.

— Рисковать не будем, Енисей-батюшка шутить не любит. Его пороги в любое время года штука страшная, а зимой в особенности.

— Ну что же, будем не спеша готовиться, — Леонтий потер довольно руки. — Григорий Иванович, смотри Степан бежит. Наверняка про вашу душу.

Степан действительно спешил ко мне, световым телеграфом с завода пришла просьба: срочно приехать на завод. Наши гвардейцы в нижнем течении Уса задержали двух человек и это были не казаки.

Через два часа я был на заводе. Почти одновременно на завод с правого берега примчался и Ерофей, он выполнил все порученное ему в Железногорске и у Мергена и заканчивал последнюю «коревую» инспекцию правого берега.

Утром гвардейцы заметили пробирающихся по тайге правого берега Уса двух мужиков. Худые и оборванные они из последних сил шли вверх по течению реки. Встречи с гвардейцами мужики откровенно были рады, два дня назад они потеряли при переправе через какой-то безвестный приток Уса все свое снаряжение. Наши гвардейцы фактически спасли их от смерти.

Единство в вопросах веры в нашем отряде восстановилось еще до моего появления. Я конечно видел, что среди нас есть те, кто креститься двумя перстами, но они все посещали наш храм и я даже не пытался вникать в этот вопрос, всецело полагаясь на отца Филарета. Сержант Леонов был одним из них. Он сразу распознал в наших непрошенных гостях староверцев и разговорил их.

Когда я появился на заводе, Леонов поспешил доложить мне.

— Ваша светлость, они приверженцы старой веры с Ветки, — что такое Ветка я знал, поэтому просто кивнул Леонову когда он сделал паузу, как бы спрашивая меня, нужны ли мне объяснения.

— Когда царские войска разгромили Ветку, — продолжил сержант, — большинство переселилось в Стародуб. А эти не захотели и ушли сначала на Камень, а потом и в Сибирь пошли. Их всего человек триста. Больше десяти лет идут, ободрали их как липку, все кому не лень грабили. Веткинские всегда с достатком были, а эти в основном мастеровые, было что с них брать. Они до Алтая дошли, а там пошли южнее, где почти русских селений нет.

— Это по каким же дебрям они шли и как долго? — в пространство спросил Яков.

— Не знаю. К какому-то большому озеру вышли, но пошли дальше. С ними какой-то старец был, непонятно кто такой, вроде как один из попов веткинских. Он их вел. Так вот, он сказал, что надо идти дальше. Когда к Енисею вышли он умер. Остановились они на Енисее и не знали, что дальше делать.

— И где же они к Енисею вышли? — теперь я задал вопрос в пространство. — Озеро, скорее всего Телецкое.

— Точно не скажу, ваша светлость. Но думаю южнее Большого порога. Они высылали разведку на север вдоль Енисея и те дошли до порога.

— А почему думаешь, что это Большой порог?

— Так, когда к порогу шли, наткнулись на порубленных людей. Один из них огромный детина с клеймом на лбу и кольцом на ноге. У нас такой был, главный смутьян. Он то и подбил всех уйти. Кузнецы расковать-то его расковали, а снять кольцо не смогли, в кость вросло. А от нас они на юг от порога пошли.

— Логично рассуждаешь, — согласился я с Леоновым. — А дальше что было?

— А потом казаки разведчиков схватили. Старший казачьего караула допросил их и отпустил. На север сказал не соваться, а идти на юг по другому берегу Енисея. Когда дойдут до устья большой реки идти вверх по ней. Описал, как это устье выглядит. Это наш Ус. В долине этой реки живут люди. Сказал если не будете бросаться на ихнего попа, то они вас примут.

— Надо полагать, что это наш знакомый казачок, — предположил я. — И что они решили?

— Встали лагерем, а сюда послать разведку.

— Лихо, и как они зимовать собираются? — спросил Ерофей.

— В землянках, орехами питаться. Они люди опытные, уже так зимовали.

— И что ты сержант думаешь?

— А тут, ваша светлость, думать нечего. Господь один. Отец Филарет не заставляет нас тремя перстами креститься, ни кресты наши не рвет с нас, а то, что когда-то из каких-то букв на смерть бились, мне непонятно. Да и как вокруг храма ходить не важно. Мы вон все ходим в храм и не воюем в нем. Кузнецовы вообще беспоповцы были. Если будут согласны, можно принять, ежели нет, на нет и суда нет. Смута нам не нужна.

— Они же зимой от холода и голода могут погибнуть! — Последние слова сержанта меня поразили.

— Прошлые зимы не погибли и тут не погибнут, ваша светлость. Возьмём, а они смуту поднимут? Тогда что? — Леонов буквально вонзил в меня свой взгляд. — Все погибнут, и мы и они.

— Да сержант, жестко ты вопрос ставишь, — обычно он избегал и людей и разговоров, а тут гляди как разговорился.

Леонов как бы прочитал мои мысли и ответил мне.

— Я, ваша светлость, попович. Батюшка мой в раскол подался и на Яик ушел. А потом я целый год в крепости на цепи сидел вместе с одним образованным человеком. Он мне много чего рассказал.

— Где они сейчас? — спросил я про мужиков— староверцев.

— Анна Петровна кормит их.

— Давай их сюда. Да, Ванча где? — наш алтаец, вернувшись с Северов, постоянно «скитался» в нижнем течении Уса, заходя вверх и вниз по течению Енисея.

— Должен сегодня вернуться на завод.

— Он один?

— Нет, с ним мой следопыт. Вести этих?

— Веди, мы на них сами сейчас посмотрим, — мы — это Петр Сергеевич, Василий Иванович, Фома Васильевич, Яков Иванович, Ерофей и я.

Через несколько минут Леонов привел наших непрошенных гостей. Худые, но чистые и накормленные. Анна Петровна не только накормила их, но и переодела. Пусть в бэушное, но добротно отремонтированное. Бороды не русские окладистые, а скорее какого-то европейского типа: короткие, щеки неожиданно бритые. Войдя в контору завода, где мы их принимали, они стянули с голов картузы, на несколько секунд замешкались при взгляде на распятье на стене, затем степенно осенили себя двумя перстами и поклонились нам в пояс.

— Я князь Григорий Крылов, а кто вы такие?

— Я Константин Москвин, — представился один из гостей. Он на чуть-чуть встал впереди своего товарища. — Мой товарищ Серафим Стрельцов. Кто ты, князь, мы знаем. С твоими, — Москвин на секунду замешкался, — товарищами уже знакомы. Наши деды жили на Москве, а потом ушли на Ветку. Мы с Серафимом уже там родились. Когда генерал Малов с солдатами разорил Ветку, мы в Стародуб не пошли, — наш гость повторил, то что рассказал Леонов, с небольшими не существенными подробностями. Закончив рассказ своим спасением, старообрядец посмотрел на своего товарища, тот молча кивнул. В конторе повисла тишина.

Фома Васильевич вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая разрешения говорить. Я кивнул и он спросил старообрядцев:

— А скажите, добрые люди, вы знали, что мы православные и все равно к нам пошли. Это как?

— Ваш урядник сказывал, что не все вы никониане, но церковь у вас одна и поп один, Господа бога не делите. Если дозволите сохранить наши обряды, мы подчинимся и тебе, князь, и твоему отцу Филарету, — говорил по-прежнему Москвин, второй старообрядец только молча кивал в знак согласия. Урядником он назвал Леонова.

— Хорошо, мое слово будет такое. Я согласен вас принять, если добро даст отец Филарет. Вы поедете сейчас же к нему и его слово будет последним. Согласны? — я повернулся к своим товарищам. Все молча кивнули в знак согласия. — Но у меня будет еще одно условие. Отдельной общиной жить не будите, а как все — обществом. Семьям мы стараемся ставить отдельные юрты. Если отец Филарет даст добро, с вами еще побеседует Степан Иванов, он начальник нашей канцелярии и подробно расскажет про наши законы и правила, они одни для всех. Согласны?

— Согласны, ваша светлость.

«Наверное действительно согласны», — подумал я. — «То князь, а теперь, ваша светлость».

Никаких плохих сигналов товарищ Нострадамус мне не подал и я с чистой совестью поручил старообрядцев Ерофею, а сам решил задержаться на заводе. Причиной задержки я назвал желание дождаться возвращения Ванчи, но на самом деле мне не терпелось пробежаться по цехам и посмотреть как идут дела.

Отчеты с завода я читал ежедневно, но одно дело отчеты, а совсем другое увидеть все вживую и потрогать кое-что руками. Тем более, что о некоторых экспериментах и задумках докладывалось не сразу, а когда уже был результат. Петр Сергеевич сразу же предупредил меня, что к Лаврентию сейчас лучше не ходить, он настолько занят чем-то очень ответственным, что попросил даже выставить караул возле своей мастерской.

— О, как у нас дела идут, — выслушав Петра Сергеевича, я изобразил удивление. — Но что же не будем тревожить маэстро. Как он кстати?

— Замечательно, два-три шага уже сам делает. Оказывается он умеет смеяться, а свою лупоглазую принцессу хочет под венец вести. Иван сказал, как только сегодняшнюю работу выполнит, сразу поедут к отцу Филарету, — такие новости про Лаврентия слышать было очень радостно.

— Ну, дай Бог. Так что покажете, Петр Сергеевич?

— А что хотите, Григорий Иванович, то и покажу.

— Тогда сердце нашего завода, огненную машину.

Работы на паровой машине шли даже как-то рутинно, не было чувства трудового огонька и задора, а был дух какого-то немецкого педантизма и армейской строгости, когда все ходят по струнке.

— У вас тут прямо, — я сжал кулак, помогая себе подобрать слово.

— А как же вы хотели бы, ва-ша светлость? — спросил Петр Сергеевич. — Тут же точность механизма важна. А у нас, как в хорошем войске, каждый солдат знает свой маневр.

— Да это, сударь вы мой, на самом деле хорошо. Сроки, проблемы?

— Проблема одна, рабочие руки. Сроки? — Петр Сергеевич наклонил голову на правое плечо. — К Рождеству будет, просто уверен будет.

— А ты, Петр Сергеевич, каждую ночь дома ночуешь?

— Да куда там! Бывает вместе с кузнецами по паре суток отсюда не выходим.

— И как твоя Анна Сергеевна?

— Терпит, она у меня золото, тем более ей тоже приходиться крутиться, дом, дети, а еще занятия в школе. Мы расписание скорректировали и редкий день, когда не занимаемся. Тимофей отчеты по каждому занятию требует, это тоже её хлеб. Отчеты Степану, тоже она. Ты, ваша светлость, такую бюрократию развел, прямо, — Петр Сергеевич развел руки, показывая какую.

— Бюрократия, Петр Сергеевич, это не бранное слово, а система управления, она подразумевает под собой систематизацию и порядок получения информации и прочего. Попрошу, вас сударь, запомнить это.

— Какой же ты, Григорий Иванович, серьёзный. Даже пошутить нельзя, — Петр Сергеевич изобразил обиду.

— Почему же нельзя, можно. А еще можно показывать, что вы там в мешке прячете?

— В каком мешке? — не понял меня Петр Сергеевич.

— С сюрпризами, Петр Сергеевич, в мешке с сюрпризами.

В мешке действительно отыскался сюрприз. Среди наших ружей была английская двустволка. Петр Сергеевич крепко подумал и за три дня сделал из неё казнозарядное двуствольное ружье системы Паули! Система Паули естественно только в моих мозгах, а нашем мире это будет естественно система Маханова.

— Петр Сергеевич, у меня нет слов! А калибр? — в идеале калибр всего нового оружия должен быть одинаковый.

— Калибр у нас везде один, стволы где больше, пока откладываем, где меньше, будем растачивать.

— Понятненько. Вы его испытывали? — продолжил я свои расспросы.

— Конечно, ружье готово к бою, — вопрос собственно был не уместным. Петр Сергеевич не стал бы мне показывать еще не испытанное оружие.

— Отличный сюрприз. Думаю, надо будет Ванчу перевооружить. Ваше мнение?

— Не, не, не, — Петр Сергеевич поднял руки отгораживаясь от меня ладонями. — Тут вы сами решайте, мое дело ружья, да винтовки делать. Пойдемте фикусы лучше посмотрим.

Я знал, что заводская оранжерея уже закончена и естественно поспешил её посмотреть. Посаженные в большие бочки фикусы чувствовали себя великолепно. На уральском заводе когда-то была своя оранжерея, там выращивали даже ананасы и персики. Одна из работниц той оранжереи оказалась в нашем отряде. Одинокая тридцатилетняя вдова сама вызвалась работать в оранжерее. Дочь немца по имени Карл, Степаном была записана Серафимой Карловой. Мужа её кликали Буйным, за его нрав, через который он и потерял голову. Фамилию Буйная Степану просто не понравилась, а на мой вопрос про отчество, он глубоко мысленно изрек, что, когда выйдет замуж, тогда и отчество появится — Карловна.

Серафима человеком оказалась знающим, в написанной мною инструкции разобралась быстро и фикусы выглядели просто великолепно.

— Серафима, вы знаете зачем нам нужны эти фикусы? — спросил я после осмотра фикусов.

— Знаю, ваша светлость, Яков Иванович, рассказал мне. Он каждый день приходит смотреть на них. Говорит, когда пойдут в рост, можно с самого большого начать сок брать, — Яков Иванович прозвучало с какой-то особенной теплотой.

— Ну что же, правильно говорит. Я смотрю, оранжерея большая получилась, сможешь еще что-нибудь выращивать?

— Хотелось бы, ваша светлость, меня хозяева всегда хвалили, я это дело очень люблю, — Серафима заботливо погладила листы самого фикуса.

Оранжерея получилась действительно достаточно большая и я решил попробовать за зиму вырастить несколько клубней картофеля. Машенька получила урожай со своего картофельного цветка: семь картофелин размерами как лесные орехи, одну как небольшой грецкий и почти два десятка мелких семян. Я решил через две недели посадить пять семян и два клубня.

— Ванча может появиться в любой момент, он человек дисциплинированный, если сказал сегодня, то обязательно будет, — Петр Сергеевич достал свои карманные часы и посмотрел время. — В золотой цех не приглашаю. К ним неудачно зашел кто-то из химиков и в итоге запороли плавку. Яков Иванович полдня разбирался, я в эти дела не вникаю, всецело ему доверяю, — Петр Сергеевич сделал паузу и вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая, согласен ли я сего мнением. Я молча кивнул.

— Ну так вот, — продолжил Петр Сергеевич, — Яков сказал, что процесс очень сложный, надо ювелирно работать. Если, как говориться под руку сказать в нужный момент, то плавка может вообще в отвал уйти.

— Надо же, — удивился я. — Вот уж не думал, что это так сложно.

— Когда процесс идет, они красный флажок выставляют. Это сигнал — вход запрещен.

Результаты работы золотого цеха я знал, отчеты с завода приходили регулярно, в среднем полкилограмма золота ежедневно. Мы хоть и называли цех золотым, но он давал нам не только золото: немного серебра и несколько крупинок платины каждый день, медь, олово и свинец. Количество получаемых свинца и меди было достаточным для производства нужного количества патронов.

— Кирпичи, стекло, доски — там рутина, другим разом посмотрите, — Петр Сергеевич махнул рукой в сторону кузнечного цеха. — Вы, Григорий Иванович, хоть и сказали, что нам не советчик, но сейчас ваш совет нужен. Даже не совет, а решение. Пойдемте.

Я был очень заинтригован, но ларчик открылся просто. Фома Васильевич сумел наладить производство не только различного кирпича и глиняной посуды, но и цемента и бетона. В нашей долине всего было понемногу и Яков сумел все это найти, а я подробно, насколько знал эти процессы, описал технологии и вуаля. У нас есть нужные кирпичи, цемент и бетон и мы можем приступить к строительству плавильных печей и все прочего так нам нужного.

Глава 7

И так Петр Сергеевич пригласил меня пройти в кузнечный цех. Мы хоть и называли его кузнечным, но это был еще и плавильный и инструментальный цеха. Три и более в одном. Нашим мастерам нужен был третейский судья: они не могли прийти к общему решению, что все-таки строить: маленькую домну, все-таки блауфен или вообще ничего. Решающим был один вопрос: наличие сырья. Для переработки сырья добываемого на Железном озере достаточно было и кричного горна. Но сырья было, мягко говоря маловато и это было основной причиной медленного строительства паровой машины. В соседнем Урянхайском крае были богатые залежи железных руд и логично было предположить, что что-нибудь можно найти и в нашей долине.

И Яков нашел, пусть и скудные, но залежи железных руд, даже не залежи, а что-то типа. Разработка их была по большому счету мартышкиным трудом. Они были с рядом с первой, тоже скудной золотоносной жилой, найденной Яковом. Но других вариантов пока не было, пока. Я рассчитывал, что нам каким-нибудь способом удастся начать разработку урянхайских руд. А до этого довольствоваться чем есть: озерным железом и скудными залежами руд в долине.

Выслушав меня, Петр Сергеевич подвел итог дискуссии.

— Строим блауфен, а о домне будем думать, когда сырья будет достаточно. Наши руды скудные, но других пока нет. Будет получаться одна плавка в месяц и то хлеб, — возражений не последовало. Да и что возражать, из пальца железо не высосешь.

— А прокатных станов два будем делать или один? — количество прокатных станов был вторым спорным вопросом и сейчас его задал Ферапонт Пучков, кузнец уральского завода.

— Два, — жестко, но категорично заявил Василий Иванович. — Что бы получать все что надо, прокатных станов надо не один и не два. Всяких нужных валков мы наделаем, дай только время. Да менять-то их, сколько времени будет уходить? Поэтому два. — Василий Иванович первоначально к идее прокатного стана отнесся с недоверием, назвав его баловством. Все-таки жизнь в отрыве от центров технической цивилизации способствовала развитию технической отсталости. Но Петр Сергеевич быстро переубедил его, показав, на построенном им примитивном ручном стане, преимущества проката перед ковкой.

Технические дебаты на этом прекратились, на завод вернулся Ванча.

— Здравствуй, дорогой, — Ванчу я всегда был рад видеть, он вызывал у меня самую искреннюю симпатию. — Новости наши уже знаешь?

— Здравствуйте, ваша светлость. Новости знаю. И даже догадываюсь, что вы мне хотите поручить, — хитро улыбнулся Ванча.

Я засмеялся, нет сначала я решил Ванчу очень удивить и наверное обрадовать.

— Пойдем прогуляемся для начала, а потом будем о поручениях разговаривать, — Ванчу мои словам явно удивили и он молча пошел следом за мной.

Первым делом надо было перевооружить алтайца и услышав о его возвращении, Петр Сергеевич поспешил на стрельбище, куда следом за ним пришли и мы.

— Это теперь твоё, — Петр Сергеевич протянул Ванче двуствольное ружье. Тот, несколько минут внимательно изучал его, а затем протянув ружьё обратно, попросил:

— Петр Сергеевич, покажите, как работает.

Инженер молча достал два патрона, медленно зарядил, из положения стоя сделал поочередно два выстрела. Перезарядил и выстрелил одновременно из двух стволов.

— Понятно или еще показывать? — спросил я.

— Понятно, Григорий Иванович.

— Тогда вперед, — Ванча осторожно взял ружьё, медленно перезарядил, извлечь стрелянные гильзы у него получилось не сразу.

— Прицельная дальность четыреста метров, — Петр Сергеевич показал Ванче куда целиться.

— Это сколько саженей? — в переводе метров в сажени Ванча был еще не селен.

— Двести.

Ванча был отменным стрелком и из лука и из ружья и освоить новое оружие ему не составило труда. Сделав несколько выстрелов, Ванча довольно заулыбался, новое ружьё ему понравилось.

— А теперь попробуй вот это, — я повернулся к Прохору. — Винтовку.

Показав заряжание винтовки, я показал на самую дальнюю мишень, стоящий на камне черепок:

— Стреляй.

Целился Ванча неприлично долго, но черепок разбил первым выстрелом.

— Это переделанный штуцер. Теперь это называется винтовкой. При первой же возможности получишь. Патронов к твоему ружью Яков даст тебе кучу. Гильзы, вернее донца от них, собирать. Вопросы есть, друг Ванча? — не скрывающий радости алтаец, молча потряс головой.

Когда мы вернулись на завод, ко мне подбежала Настя Турчак.

— Ваша светлость, зайдите к нам на минутку.

— Уже можно? — Настя ошарашено посмотрела на меня. — Пошли, я в любом случае зашел бы к вам.

Лаврентий два дня шлифовал линзы для микроскопа и только что закончил эту работу.

— Нам, ваша светлость, теперь осталось только собрать и микроскоп будет готов. За пару дней управимся, — я сразу отметил «мы», а не «я». Лаврентий почувствовал мою мысль, смущенно улыбнулся. — Мы, ваша светлость, с Настеной решили обвенчаться. Иван сегодня поедет к отцу Филарету, мне самому трудно.

— Поздравляю. Искренне рад за вас. Если хочешь, я могу поговорить с отцом Филаретом.

— Нет, ваша светлость, пусть Иван. Он мне за отца.

— Лаврентий, я больше не могу задерживаться у тебя. Надо срочно ехать в Усинск.

— Я знаю, Настя рассказала. От них нам будет большая польза, — я вопросительно посмотрел на Лаврентия, не понимая хода его мыслей. — Среди них много мастеровых, для нас это дополнительные рабочие руки, — я про эту сторону вопроса еще даже и не думал. Однако Лаврентий молодец.

По дороге с Усинск мы с Ванчей все обговорили и составили план действий. Ванча вниз по правому берегу Енисея доходил до знаменитой Джимовой горы. Гора была первой крупной вершиной после устья Уса и служила хорошим ориентиром. Скалы в том месте брали реку в тиски. Ванча надеялся после беседы со староверцами понять, где они стали лагерем. Но главным сейчас был вердикт отца Филарета.

К нашему возвращению в Усинск беседа нашего иеромонаха со староверцами закончилась и отец Филарет ожидал меня.

— Когда владыка благословлял меня на моё нынешнее служение, мы долго беседовали, обсуждая раскол нашей церкви, — отец Филарет поднял глаза к небу, мне показалось, что он там видит что-то мне неведомое. — Я изначально знал, что придется много раз с ними столкнуться и мне дано право самому решать, как с ними общаться. Все решения я принял еще до вашего появления, когда у нас случился раскол в отряде.

Отец Филарет замолчал, я знал, что вспоминать происшедшее тогда всем было тяжко, все ушедшие из отряда погибли от рук казаков.

— Тех, кто пожелал, я принял в лоно нашей матери-церкви. Они теперь православные. Не пожелавшие возвращаться, в семьях живут по своему уставу, в храме наш устав. Двуперстие, как и где в храме стоять, как одеваться, бороды носить, четки-лестовки запрещаться им никто не будет. Но никаких отдельных общин, ни церковных, ни мирских, как вы им тоже сказали, — Отец Филарет сделал паузу и посмотрел на меня, ожидая моей реакции. Я молча кивнул. Стопроцентной уверенности, что мое попадание ничего не изменило там за пределами долины, у меня не было, а вдруг? Но в той, покинутой мною жизни или истории, только через пять лет будут первый разговор инока Никодима с Потемкиным и только через двадцать пять лет появится императорский регламент о единоверии. — Мужики у них все грамотные и подпишут согласие на всё это, которое будет храниться у меня. За женский пол и отроков до пятнадцати лет подпишутся главы семей.

Отец Филарет протянул мне уже подписанное Москвиным и Стрельцовым согласие.

— А не согласные? — я был уверен, что не согласных не будет, но вдруг?

— Когда объявятся, тогда и будем говорить.

В канцелярии собрались Ерофей, Леонтий, Ванча, Лонгин, Степан и я. Староверцев мы оправили отдыхать, они бедолаги уже еле стояли на ногах.

— Эх, знать бы, где они стоят? — Леонтий развел руками.

Ванча оторвался от изучения моей карты. Он уже достаточно прилично научился разбираться в этой премудрости и сейчас пытался понять, где лагерь староверцев.

— Я, ваша светлость, думаю они вот здесь, — Ванча показал место на берегу небольшой речки Карачерим. Я не поверил Ванче, дойти по правому берегу Енисея до этих мест, по-моему совершенно не реально. По левому кстати тоже. Неспроста это течение Енисея было во все времена необитаемо.

— Я согласен с Ванчей, — неожиданно алтайца поддержал Ерофей. — Мы вместе допрашивали их. К Енисею они вышли где-то посрединке между Тапселем и Казыр-Суком. Напротив и правее большой горы. Там они перешли Енисей и пошли по правому берегу, — капитан прочертил маршрут до места указанного Ванчей. — Они перешли очередную речку и стали лагерем. Ориентиры такие: напротив гора, немного дальше и левее еще одна гора, слева на восток уходит невысокий хребет. Справа, напротив первой горы, скалы сжимают Енисей как в тисках. И до Уса они шли чуть-чуть, встретив всего одну речушку. Ну, так как-какое это место?

— Ерофей, это невозможно, по таким местам, с женщинами, детьми, с обозом! Не верю, не может этого быть, — логика Ерофея была железной, но весь мой многолетний опыт жизни в этих краях, просто моё знание Саян, не давали мне поверить в это.

— А как они дошли до Телецкого озера, а потом до Енисея, как они переправились через Енисей? — Ерофей привел еще один железный аргумент.

— А ты уверен, что это было Телецкое озеро? — я тоже не сдавался.

— А чем спор, господа? — Леонтий недоуменно посмотрел на нас. — Нам какая разница, где и как они шли. Лагерь их где-то тут. До Уса-то мужички шли всего ничего. Или я не прав?

Леонтий естественно был прав на все сто и мы занялись обсуждением какими силами и средствами осуществить спасательную экспедици.

Заседание продолжалось до глубокой ночи, идти было решено Ванче, пяти гвардейским следопытам, пяти гвардейцам Мирского острога, сержанту Леонову, Лонгину, Осипу, Анфисе и мне естественно с моими камердинерами. Двое староверцев идут налегке. Два десятка вьючных лошадей решили нагрузить двухметровыми досками, три десятка решили нагрузить одеждой, орехами, копчеными рыбой, мясом и вареными яйцами. Лукерья по какой-то ей неведомой причине придерживала их последние две недели. Также ей было поручено срочно напечь три десятка караваев и из неприкосновенных запасов выделить немного сыра, масла. На заводе Яков должен подготовить спасательную экспедицию номер два.

Когда я вернулся с нашего заседания, Машенька не спала. Она хоть и пыталась не подать вида, но я видел её недовольство и обиду. На дворе конечно век восемнадцатой, но мозги и некоторые житейские понятия у меня из двадцатого, да и ханжой я никогда не был. Поэтому оставшиеся до рассвета часы я превратил в ночь любви.

Утомленная любовными утехами моя супруга, засыпая прошептала:

— Если ты, мой милый, всегда будешь так отрабатывать свои прегрешения, то я согласна.

Ранним утром Степан разослал гонцов во все концы с подробнейшими инструкциями и приказами. Озадачив своих докторов, я поспешил к Лукерье. На месте я её не застал, она была где-то в своих нижних подвалах. Но все работы были под контролем Агрипины. Среди уже приготовленного снаряжения я заметил несколько тюков с одеждой.

— Мы, ваша светлость, решили, что запас одежды не помешает, — объяснила Агрипина, заметив мой вопросительный взгляд. — На дворе уже зима, мало ли что. Зимнего правда у нас не особенно много, одно старьё отремонтированное, — резонное предложение, пришлось признать наше упущение.

Под вечер я вернулся в канцелярию. Измучившийся Степан, которому пришлось не разгибаясь корпеть над бумагами всю ночь и почти весь день, выговаривал своим сотрудникам за плохое качество перьев. И тут мне в голову пришла просто гениальная идея, странно что она не пришла раньше. Идея, как всё гениальное была простой. Нам надо делать для себя настоящие карандаши и металлические перья!

Поздним вечером всё было готово к походу на Енисей. Всё и все были проверены трижды: Ерофеем, Леонтием и мною.

Ночью мне не спалось, повертевшись в постели около часа, я встал и решил воплотить в жизнь свою идеюи и написать Степану инструкцию по производству карандашей. Стержни надо будет делать из смеси графита, глины и воды, можно добавлять сажу и крахмал. А потом нагревать. Должны получиться твердые стержни для которых оставалось сделать деревянное обрамление. А сделать несколько металлических перьев я попрошу Петра Сергеевича, когда завтра будем идти через завод.

На рассвете второго октября мы выступили в поход. Идти решили по левому берегу Уса, где до его устья усилиями наших гвардейцев и следопытов образовалась хорошо наезженная тропа. По моим расчетам до Енисея нам идти около шестидесяти километров, потом надо будет соорудить переправу через Ус и спуститься вниз по Енисею километров на двенадцать.

До Золотой реки мы спустились быстро. Дозорная тропа, гвардейцами и шахтерами, а именно по ней мы вывозили добытый уголь, была превращена в проселочную дорогу и местами мы смело пускали лошадей легкой рысью. В устье Золотой дорога уходила вверх по её течению в Гагульскую котловину, а нам надо было дальше двигаться вниз по дозорной тропе к Енисею.

В устье Золотой сержант Леонов еще летом поставил сторожевой пост, срубив небольшую избенку, возле которой мы встали на привал.

До Енисея мы шли еще четыре дня. Дозорная тропа была достаточно наезжена, но нас шел целый караван, да и наступившая зима не способствовала быстрому продвижению. Местами в ложбинках снега оказывалось неожиданно много. По ночам температура падала до минус десяти и останавливаться на ночную стоянку надо было основательно, разводить костры и всю ночь поддерживать огонь.

После второго дня я с Ванчей и следопытами ушли вперед, опередив в итоге наш караван на один дневной переход. Перед устьем реки берега Уса одеваются в хорошие сосновые леса. Найдя подходящее место, мы срубили четыре сосны и крепко скрепив их досками, перекинули наше сооружение через Ус. Когда подошел весь караван, по нашему мостику можно было осторожно перейти на другой берег реки.

Разведя на обеих берегах костры и изготовив несколько десятков факелов, мы работали всю ночь, укрепляя и расширяя наш мост. Утром Ванча, Леонов, Осип, разведчики-староверцы и я со своими камердинерами, осторожно переведя по мосту своих лошадей, направились вниз по Енисею. Остальные под руководством Лонгина остались доделывать мост.

В этих местах я никогда не был и считал их непролазными. Крутые подъемы, ущелья, болота, буреломом, пройти вдоль Енисея нельзя, местами горы вплотную подходят к нему. Но Ванча уверенно шел вперед и к полудню мы вышли к окрестностям Джимовой горы. Сделав короткий привал, мы преодолели распадок Джимальского лога и вышли к какому-то безвестному ручью, текущему на север.

Ванча махнул рукой вдоль ручья и радостно сказал:

— Григорий Иванович, до Каракерема рукой подать. Их лагерь в том месте, где ручей в речку впадает, — заметив мое недоверие, Ванча повернулся к староверцам, едущим сзади него. — Я всё время с ними разговаривал, заставил их целых три раза описать место их лагеря и как они шли. — Ванча натянул поводья, останавливая свою лошадь. — Не сомневайтесь, Григорий Иванович, правильно идем. К вечеру найдем их.

Я собирался подать сигнал остановки на привал. Но наши староверцы так на меня посмотрели, что я решил немного повременить. А вскорости мы почувствовали запах дыма и примерно через час с высоты склона распадка, по которому протекал ручей, мы увидели лагерь староверцев.

Глава 8

Мы остановились и староверцы вместе с сержантом Леоновым поехали к своим. Он вернулся очень быстро, мы только-только успели разбить лагерь.

— Беда, ваша светлость, — в этот момент подбежал запыхавшийся староверец Стрельцов. Леонов толкнул его вперед. — Сам говори.

— Ваша светлость, пока мы ходили тут начались болезни. А потом в лесу на мужиков напали на медведи и троих потрепали изрядно, — еще мгновение и староверец начнет плакать. — Один отлежался, а двое помрут видать. — Стрельцов замолчал, его остановившийся взгляд смотрел куда-то вверх. — Брат мой Федька помирает.

Леонов кашлянул.

— Они народ собрать успели. Все согласны. Подписываются сейчас, ежели кто не подпишется, — сержант еще раз кашлянул, — решили пусть остается здесь.

В лагере староверцев я с Осипом, Леоновым, Ванчей, Прохором и Митрофаном спустились практически уже в темноте. Положение староверцев было просто отчаянное. Разведчики ушли в поиск когда еще основная часть староверцев была на северном берегу Каракерема. А потом они умудрились потерять самое ценное, почти все запасы провианта. Случилось просто невероятное.

Когда все люди перешли на южный берег небольшой таежной речушки, на десяток староверцев, оставшихся с обозом на другом берегу, внезапно напали целых три медведя. Невероятно, три огромных медведя вместе. В итоге, трое раненых и потеря почти всего провианта, оружия и части инструментов. Староверцы вырыли землянки и кое-как в них ютились. Быстро начал приближаться голод, а самое главное, двое раненых умирали.

Ситуация действительно была печальной, у одного мужика инфицированная рана левого плеча, а у второго всё еще хуже: передняя брюшная стенка разорвана в правой подвздошной области, а в ране я явственно видел уже инфицированные петли кишечника. Почему раненый еще жив мне было совершенно не понятно.

Шансов помочь несчастному минус сто. Я уже хотел сказать свое мнение Стрельцову, а погибающий раненый и был его братом, как внезапно боковым зрением увидел какое-то шевеление. В углу землянки валялась какая-то тряпка и она шевелилась.

— Подними факел, что там? — Стрельцов поднял выше факел, которым он освещал землянку и я увидел, что это кусок исподнего, пропитанный гноем. А шевелились опарыши уже размножившиеся на этой тряпке.

Мне в голову пришла совершенно дикая идея. Я повернулся к Осипу:

— Мы сейчас с тобой сделаем, как люди не делают, — затем взял из рук Стрельцова факел и распорядился, — а ты иди собирай по всему лагерю опарышей, чем больше, тем лучше.

Раненый получил наше обезболивание и затих, до этого он метался и стонал. Я только молился, чтобы он не умер именно сейчас. Стрельцов озадачил народ, тут же вернулся и стал нам помогать.

Раненый лежал на каком-то грубом бревенчатом топчане на постеленных хвойных ветках. Когда брат вернулся, он успокоился и заснул. Мы положили его на землю, на топчан постелили чистую простыню, потом раздели раненого и переложили на неё. В землянке было не холодно от раскаленных камней, рядом с землянкой полыхал костер.

Наша доморощенная анестезия работала просто на десять баллов. Мы работали молча и сосредоточенно, быстро обработали рану и операционное поле, удалив обычную грязь и гной. Насколько возможно, я сделал ревизию брюшной полости, удалил сантиметров пятнадцать некротизированного тонкого кишечника и восстановил целостность кишечной трубки.

— Осип, давай опарышей, — пока Стрельцов ходил, мы набрали опарышей половину керамической кружки нашего производства. Осип подал мне этих «зверей» и я высыпал их в открытую брюшную полость.

От сделанного мною у меня у самого волосы по всему организму дыбом встали. Представил себе состояние помогавших мне Осипа, Леонова и Стрельцова. Хотя скорее всего староверец плохо понимал, что происходит. От горя он впал в прострацию, а когда мы начали удалять мертвую плоть, упал на колени в углу землянки, где висела какая-то икона и начал исступленно молиться. Осип с Леоновым помогали мне совершенно невозмутимо, но в один из моментов я, несмотря на достаточно плохое освещение увидел взгляды, которыми они обменялись. Такое, как пишется в книжках, не забывается никогда.

Я же был в ужасе от факта того, что я делаю. Как можно пытаться по сути перитонит лечить таким способом? Ну хорошо, гной эти твари съедят, а дальше? Как к примеру потом их удалить из брюшной полости? Всякие такие мысли по кругу бегали в моей голове, выедая мои мозги. В итоге я принял соломоново решение: проблемы решать по мере поступления.

Пока мы терзали несчастного Федора, Прохор и Митрофан соорудили шалаш, соорудили там два лежбища, навели там подобие дезинфекции, нанесли кучу раскаленных камней и застелили лежачие места чистыми простынями. В этот шалаш перенесли прооперированного раненого, если конечно сделанное мною можно было назвать операцией. Со вторым староверцем все было проще, там не надо было ничего удалять и шить, мы обработали рану и поселили в неё живность.

Свои экзекуции я закончил глубокой ночью. Когда я вышел из шалаша с ранеными, то увидел в темноте плотную стену молча стоящих мужиков. При свете факелов картинка была жутковатой. Увидев меня, они также молча, повалились мне в ноги. Потом один из них также молча встал и начал говорить:

— Твой казак убедил нас, мы согласны на твои условия. Все, — он повернулся и показал на стоящих передо мной на коленях, — согласны. Бумагу твоего попа подписали все.

Староверец Константин Москвин еще в начале ночи ушел к Лонгину с моим приказом готовиться к приему староверцев. К рассвету он обернулся, как он сумел это сделать, для меня осталось загадкой, в состоянии стресса люди и не то еще делают.

С первыми лучами солнца староверцы начали свой выход к Усу. Руководил всеми разговаривавший со мной ночью пятидесятилетний староверец двоюродный брат Стрельцовых, Савватий Денисов, не то однофамилец, не то какой-то родственник знаменитых Денисовых. Он был негласным лидером и все беспрекословно ему подчинялись. Как проходил процесс я не знал и не видел, так как неотступно был подле своих раненых. Осип всем староверцам от мала до велика дал антигриппин и арнику и также неотлучно был рядом.

Товарищ Нострадамус последнее время общался со мной как-то выборочно, вот и сейчас он проигнорировал все мои сомнения и лишь однажды подал знак, что мне не надо беспокоиться о выходе староверцев. Поэтому я лишь слышал шум и гам в их лагере.

С ранеными уже через несколько часов начали происходить отрадные перемены, к полудню я увидел совершенно чистую рану плеча, а Федор Стрельцов перестал бредить, он спокойно заснул и у него начала снижаться температура. К вечеру я изумленно наблюдал совершенно чистую рану брюшной полости и мало того живность сама начала её покидать.

В полдень третьего дня исхода староверцев с последней партией я покинул опустевший лагерь, раненое плечо на своих ногах ушел еще утром. Четверо здоровых просто зверского вида староверцев несли носилки с Федором. Руководил ими сержант Леонов, за пару дней он у них стал огромным авторитетом. Замыкали нашу колонну Ванча, два наших следопыта и мои камердинеры.

Федор чувствовал себя великолепно, только свежий шов да дренажи напоминали о его страшной ране. Мы без проблем дошли до лагеря, разбитого Лонгином. Мои инструкции скрупулёзно были выполнены, все староверцы были накормлены, они максимально переоделись, а Анфиса продолжила давать всем лекарства и староверцы поздоровели и посвежели. К моему приходу почти пятьдесят староверцев уже шли дальше вдоль Уса.

Четырнадцатого ноября моя команда вернулась на завод. Мы шли последними и шли все, в том числе и Федор, пусть не постоянно, он еще быстро уставал. Глядя на него я до конца не мог поверить, что мы смогли его спасти таким экстравагантным методом, но факт оставался фактом.

От устья Каракерема до завода в итоге была протоптана хорошая дорога, которую надо будет использовать, я про себя решил кого-нибудь поселить в устье Уса, а на Каракерема поставить сторожевой пост.

Всех прибывающих на заводе встречали двое моих докторов и отец Филарет, он беседовал со всеми староверцами старше десяти лет. И если с детьми и большинством женщин беседа занимала пару минут, а то и вообще заключалась в паре фраз, то с мужиками было по-другому. С двумя мужиками иеромонах беседовал почти два часа. Они пришли вдвоем и их первоначальный настрой был уйти. Но в итоге и они решили остаться.

Товарищ Нострадамус сразу же по приходу в лагерь на Усе поставил меня в известность, что неприятных сюрпризов от староверцев не будет и мало того, они будут нашей надеждой и верной опорой.

Петр Сергеевич сразу же определял староверцев к делу. Большинству он нашел дело на заводе и у Кодрата, крестьянского сословия оказалось всего двое. Двенадцать староверцев отправили в Железногорск, Два десятка вдов и одиноких баб пополнили команду Лукерьи и Агрипины. На полтора десятка мужиков положил глаз Ерофей, в поле его зрения попали все четверо носильщиков, Стрельцовы и Москвин. Они стали его резервом. Огромной неожиданностью оказалась реакция Савватея Денисова, он как ребенок обрадовался, когда внезапно выяснилось, что ему не надо ничего решать и никем руководить. Савва оказался печатником и сам предложил Петру Сергеевичу свои профессиональные услуги.

Мои товарищи следили, чтобы староверцы не селились компактно, а в вперемежку с нашими людьми, бережённого Бог бережёт. Огромнейшей неожиданностью для нас оказалось нахождение среди староверцев польского шляхтича Казимира Процевича. Присягнувший служить государыне- императрице, тридцатилетний польский Дон Кихот выступил в роли Д’Артаньяна, когда на постоялом дворе начался сабельный бой трех против десяти. Итогом стало бегство Казимира от ареста. После месяца приключений, погонь и прочего его спрятали староверцы и благодарный поляк остался с ними. Решение его участи отложили до моего возвращения.

Высокий и статный красавец, ожидая меня, привел в порядок и себя и свой потрепанный гардероб. Сошедший как бы с картинки екатерининский франт галантно представился мне:

— Позвольте представиться, ваша светлость! Граф Казимир Процевич, бывший поручик армии её императорского величества, — видимо понимая некоторую комичность ситуации, он широко улыбнулся. Говорил он с еле уловимым акцентом.

Казимир мне сразу понравился, открытое честное лицо, добрый взгляд и самое главное губы. Я всегда смотрел на губы людей, глаза могут обмануть, а вот губы нет. Да и товарищу Нострадамусу Каземир явно понравился. Что несколько его портило, так это достаточно грубый след сабельного удара на правой скуле, я сразу понял, что ему однажды на узкой дорожке встретился левша.

— Как же вас, ваше сиятельство, занесло к нам и надолго ли? — ни каких других слов мне не пришло в голову. Казимир пожал плечами:

— Ежели не прогоните, могу и задержаться, даже навсегда.

— А чем вы предпочли бы заниматься, у нас кто не работает, тот не ест, — интересно что он скажет.

— Мне, ваша светлость, уже пришлось заниматься незнамо чем, однажды я даже доил корову, — Казимир закрыл глаза, потряс головой, очевидно вспомнил ту корову. — Но лучше всего я умею махать саблей, никто еще ни разу меня не одолел, — польский гонор воистину не истребим.

— А это? — я показал на щеку.

— Это, ваша светлость, потрясающая история. У меня была дуэль в Варшаве и представьте себе, ваше светлость, мы бьемся на саблях, — Казимир сделал паузу, вероятно, что бы я прочувствовал ситуацию, — и вдруг, он мгновенно перебрасывает саблю в левую руку и наносит удар в мой незащищенный правый бок. Он оказался левшой и это был его коронный прием! — Казимир вновь замолчал. Я по-видимому должен был осознать значимость его ситуации.

— Но это его не спасло, я получил удар в лицо и все-таки отбил его. А вот мой противник не смог отбить мой удар.

Я представил себе этот бой и вспомнил свой. Окажись он на месте того казачьего офицера …

— Разумнее всего, ваша светлость, отослать меня к вашему капитану. Клянусь честью, я буду служить вам честно и преданно.

Я еще раз оглядел польского графа оказавшегося по иронии судьбы среди нас.

— Хорошо граф. Идите к капитану Пантелееву. Вечером вас приведут к присяге.

Когда я вернулся на завод, Ерофей и Петр Сергеевич вручили мне текст присяги, к которой должен быть приведен поляк. В моё отсутствие они собрал Совет, который обсудил и принял текст присяги, она была одобрена абсолютно всеми старше шестнадцати лет, и мужчинами и женщинами, и под её текстом всё подписались. Всех вновь прибывающих было решено приводить к присяге. Староверцы все в итоге принесли присягу.

Прочитав текст присяги, я потерял дар речи: меня поименовали светлейшим князем, нижеименованные обещали и клялись Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием служить мне и Усинскому Обществу и дальше примерно по тексту присяги Русской Императорской Армии.

Я был безумно рад, что мы сумели спасти староверцев и они согласились с нашими требованиями, но эта присяга… Она меня как бы юридически ставила выше наших людей и более того по сути провозглашала наш суверенитет. Правда в этой истории была одна небольшая тонкость, мне было предложено подписать обязательство служить Усинскому Обществу и до моей подписи все эти присяги просто филькина грамота. Наша присяга, кстати, впервые в истории юридически устанавливала равенство мужчин и женщин.

Отец Филарет все время пока прибывали староверцы, был на заводе, беседуя с вновь прибывшими и принимая присягу вместе с тремя членами Совета. Прочитав тест присяги и своего обязательства, я поспешил в наш походный храм. На этот раз он был на заводе.

Закончив беседу со Стрельцовыми и четырьмя носильщиками, иеромонах ожидал меня. Он естественно был уверен, что я поспешу к нему. Благословив меня, он принес из алтаря большую шкатулку черного дерева без каких украшений и достал из нее бумагу с текстом моего обязательства, листы подписанные листы присяги и обязательств староверцев.

Пока я знакомился с бумагами в храм пришли Василий Иванович, Ерофей Кузьмич, Петр Сергеевич и Фома Васильевич и встали рядом с иеромонахом. Когда я закончил чтение, отец Филарет молча показал мне на Евангелие и крест лежащие на аналое напротив алтаря. Я поцеловал Евангелие и крест, затем взял протянутое перо и подписал своё обязательство.

— На все воля Божья, сын мой.

Иеромонах аккуратно свернул бумаги и убрал в шкатулку.

— Здесь также уже подписанные листы присяги и обязательства староверцев. Когда вы, светлейший князь, составите и примете то, что называется конституцией, то её текст тоже должен быть здесь.

После этого отец Филарет благословил нас и молча удалился в алтарь.

Закончив все дела на заводе, я наконец-то ехал в Усинск в нашем вардо, ожидавшем меня на заводе все это время. Со мной в вардо ехал Ерофей, на козлах мои камердинеры, рядом верхами несколько гвардейцев.

Когда мы вышли из храма то несколько минут была какая-то натянутость, но затем все вернулось на круги своя. Единственное, что я сделал на заводе, это зашел к Лаврентию и он радостный и сияющий вручил мне микроскоп. Задерживаться я у него не стал, просто не было такой возможности.

Снега выпало уже преизрядно, температура пока держалась в районе минус пяти-десяти градусов, ветра не было и было вполне комфортно. Ерофей рассказал, как возникла идея с присягой.

— Вечером когда вы ушли, внезапно разыгралась страшная буря. Казалось, что ветер разнесет сейчас все кругом. А вой стоял, всё внутри холодело, — от воспоминаний капитана аж передернуло. — Я на завод приехал следом за тобой. Бурю мы с Петром Сергеевичем пережидали на заводе. В тот вечер вообще все пришли на завод. — Ерофей покачал головой, воспоминания о том вечере видно продолжали беспокоить его душу.

— Как только буря стала стихать, глядим, а к нам заходит отец Филарет. Вид у него был просто жуть. Как он в такую бурю добрался до завода, мне непостижимо. И с ходу, прямо нам в лоб, выкладывает про присягу, обязательства, обещание, про все одним словом.

Ерофей немного помолчал, а затем продолжил:

— Страху нагнал, просто жуть. Вот так, Григорий Иванович всё и получилось. Нас по большому счету и не спрашивали. Надо и все. Как народ к отцу Филарету относиться ты знаешь, поэтому все взяли под козырек, а староверцам деваться было не куда или помирай, или … Да тут еще и ты чудо сотворил.

Какое-то время мы ехали молча, потом Ерофей медленно и протяжно стал рассуждать вслух:

— Дети у вас белобрысенькие будут. Ты светлейший князь, женка твоя светлейшая княгиня, детки соответственно будут светленькими князьком или княгинькей, до светлейших им пока далеко. А светленькие значит белобрысенькие.

Я засмеялся и ткнул Ерофея в бок, он выпятил нижнюю губу, косо посмотрел на меня и демонстративно отодвинулся. Мы дружно засмеялись.

Глава 9

В Усинск мы вернулись вечером. Сказать, что нас заждались жены, значить ничего не сказать. Не знаю, как там встретили Ерофея, а меня Машенька готова была просто растерзать, задушить, замучить своими ласками. Причем она это все начала делать на практике. Я даже в какой-то момент стал опасаться, что ждет меня смертушка от любовных ласок жены. Но мне удалось выжить и даже победить в этой любовной битве.

Под утро супруга наконец-то капитулировала и начала расспрашивать, что да как было. Несмотря на бессонную ночь, чувствовал я себя великолепно и с удовольствием удовлетворил её любопытство. После утреннего чая я еще до полудня побездельничал, а затем мы приступили к нашей тяжелой работе, рулить и руководить.

Машенька несколько раз порывалась доложить о нашей медицинской обстановке, но я «жестко» и решительно пресекал эти попытки, осыпая её поцелуями. Я твердо решил начать с совместного доклада Машеньки и Евдокии.

Медицинская обстановка была прекрасной: легкие травмы, спорадические случаи респираторных инфекций, даже прибывшие староверцы резко прекратили болеть. В госпитале ни одного пациента. Тишь да благодать. А на закуску потрясающая новость, наши женщины просто пачками стали беременеть, дня не проходило, каждый день Машенька кого-нибудь ставила на учет. Наша работа не пропала даром, почти все обращения были в ранних сроках. Практически вся диагностика была по пульсу и ни одной ошибки. Машенька с гордостью сообщила, что у нее на учете стоит тридцать две женщины.

Дальше рутинные вопросы: Ульяна Михайлова наконец-то уехала в Железногорск; Мерген забрасывал удочку не возьмем ли кого-нибудь из его сородичей на обучение; Яков подогнал много всякого инструментария: шприцы, иглы, термометры и много всяческих склянок; в мое отсутствие Машенька усиленно занималась с нашими докторами и они три раза повторили весь законспектированный мною материал.

Госпиталь был пуст, но меня это не радовало. Я знал, что наше спокойствие мнимое и скоро нас ждет очередное испытание. И нам необходимо готовиться, но вот как?

Я видел только одно средство которое нам гарантировано поможет — антибиотики.

Я поставил на стол микроскоп Лаврентия. Приготовив препарат для исследования, я положил его на предметный столик и настроил микроскоп.

— Смотрите!

Через несколько минут охов и ахов, Машенька сказала мне, показав на предметные стекла изготовленные Яковом:

— А я то думала, зачем они нужны. Только что нам дает этот микроскоп?

— Поймешь чуть позже, а сейчас мне нужны лабораторные чашки и куриный бульон. Через несколько дней понадобиться плесневелый хлеб, — если у меня получилось с опарышами, то почему не попробовать получить пенициллин.

Евдокия принесла куриный бульон и я налил его в три лабораторные чашки.

— Поставьте их в тепло и наблюдайте. Когда бульон забродит, продолжим, — Евдокия взяла чашки и поставила их в шкафу ординаторской. — Думаю, продолжить можно будет дней через пять. Евдокия, где Осип и Анфиса?

Евдокия засмеялась:

— Спят, ваша светлость, я пыталась разбудить, но не смогла.

— Пусть спят. Если сегодня проснуться, то вечером продолжим учебу.

Вскоре пришел Леонтий и мы пошли с ним инспектировать Усинск. Ни каких неожиданностей в Усинске не оказалось, пока все было так, как я и предполагал. Но зима только началась, еще ни разу не было даже минуса десяти. Кондрат со своими мужиками усердно готовили юрты к зиме, главное было утеплять их. Каждый день с завода привозили несколько печек типа буржуек и их устанавливали в юртах вместо каменных очагов. Еще не меньше тридцати печек необходимо было установить в юртах.

Лукерья с Агрипиной после появления староверцев провели ревизию наших запасов и когда я появился, поспешили доложить о результатах. Несмотря на резко увеличившееся количество едоков они рассчитывали что нам хватит запасов провианта до лета. Но все равно надо было приступать к осуществлению нашего плана торговой поездки Леонтия.

— Наш товар готов, ваша светлость, — Леонтий показал мне высушенный ревень. — теперь все зависит как скоро станет Енисей. Только у меня вот какой план. Лонгин сказал, что после вас осталась хорошая дорога да самого Каракерима?

Я кивнул, подтверждая слова Лонгина.

— А если нам не ждать когда встанет Енисей и пойти до этой речушки и там подождать? — Леонтий вопросительно посмотрел на меня. — Мы сможем на этом сэкономить пару недель как минимум.

— А может даже и больше, — согласился я. — Надо подумать. Давай собирай торговую партию. Енисей надежно встанет через месяц, а ты будешь уже вон где. По-хорошему надо дойти до Красноярска.

Степан Гордеевич порадовал меня. Он сумел быстро разобраться с моими предложениями и продемонстрировал мне первую партию изготовленных карандашей. Это были настоящие карандаши, а не их бледное подобие восемнадцатого века. Если бы могли производить их в достаточном количестве, чем не товар. Но увы! Мы уже могли произвести очень многое, но только в лучшем случае для себя.

Но самое главное Степан разработал линию по производству бумаги из опилок. Мы с ним много раз обсуждали, как нам наладить производство бумаги из опилок и однажды я нарисовал ему схему дефибрёра где балансы древесины, короткие брёвна после окорки, загружаются в шахту дефибрёра и цепями прижимаются к вращающемуся камню. В зону прижима подаётся вода. Древесная масса отводится из ванны снизу. А если эту массу обработать едким натром, то получится бело-сероватой масса — целлюлоза. Целлюлоза же, в отличие от древесной массы, позволяла производить более прочную бумагу.

Главной проблемой было то, что мы не могли себе позволить, пока не могли, отвлекать ресурсы и кадры от работ по созданию паровой машины. И Степан решил подойти к решению проблемы творчески. Он сумел своей идеей увлечь Кондрата и своего деда. В итоге везде, где что-то пилили и строгали был организован сбор опилок. Кондрат сделал четыре полукубовые ванны в которых Степан стал замачивать опилки.

А затем внучку помог любимый дедушка. Фома Васильевич соорудил кирпичную ванну, Яков стал поставлять в небольших, но достаточных для опытного производства, количествах белый щелок. Полученная из целлюлозы бумага была очень даже приличного качества, но очень серой. И здесь Степану опять помог Яков. Он выполнял мой заказ: получение перекиси водорода и случайно обнаружил её свойство отбеливать целлюлозу. Конечно степень чистоты получаемых веществ в нашей лаборатории желала лучшего, но это все более-менее работало.

И вот Степан Гордеевич с гордостью продемонстрировал мне первую сотню полученных ими листов бумаги из целлюлозы. Они плотные, прочные, достаточно гладкие и более белые, чем те, что мы получали из тряпок. Да и бумага из последних запасов господина инженера уступает по качеству новой Степановой бумаге.

Но это не всё. Степан продемонстрировал еще один вид бумаги, но она серая, а самое главное более толстая и прочная.

— Степан, сходи к Лукерье Петровне и возьми у неё ведро заплесневевшей муки, — помолом зерна у нас занимались два мельника, отец и сын. Делали они это ручными жерновами. Я предлагал им механизацию, то есть водяное колесо, но они проявили сознательность и отказались.

— Мы, ваша светлость, пока в ручную справляемся, — ответил мне мельник-отец. — У нас запасные жернова есть, ежели что, помощников попросим. А колесо пока без надобности, пусть Кондрат более нужное мастерит.

И вот эти мельники обнаружили почти мешок заплесневевшей муки. Я решил сварить из этой муки клейстер и попробовать произвести картон. Степан сообразил, что я хочу произвести какую-то манипуляцию с его детищем и мое поручение выполнил очень быстро, я успел только прочитать пару листов его летописи.

Объяснив как варить клейстер и что с ним потом делать, я отправился к Кондрату. Вмешиваться в его производственные дела я совершенно не хотел, меня интересовало как идет заготовка леса на будущее капитальное строительство. Кондрат обычно был весь в делах и ему редко нравились достигнутые результаты, он считал, что работа идет очень медленно. Здесь же меня встретил довольный и можно сказать счастливый начальник наших деревянных дел.

Увидев меня, Кондрат заулыбался и неожиданно шутейно поклонился мне в пояс. Я оторопело уставился на него, совершенно не понимая в чем дело. Довольный произведенным эффектом, Кондрат заулыбался еще шире.

— Ваша светлость, каких же вы работников мне прислали, я думал, такие мастера только в сказках бывают, ан нет и в жизни тоже.

— Это чем же они тебя удивили? — а то, что Кондрат очень доволен пополнением я уже знал.

— У них, ваша светлость, топоры волшебные. За троих работают на валке леса. Я вот только слышал, что одним топором можно дом поставить, а эти и правда могут.

Я улыбнулся, похоже тут староверцы пришлись ко двору.

— Я рад, что ты так доволен пополнением. Меня, Кондрат, вот что интересует, как у тебя идет заготовка для будущего строительства?

— Хорошо идет, ваша светлость, почти все мои мужики на этом заняты, — Кондрат повел рукой, кругом действительно почти никого не было. Для работы деревянных дел мастера соорудили себе достаточно большую мастерскую и лишь двое подростков ковырялись в дальнем углу с какой-то разбитой телегой, — ведь до Рождества самое время лес для этих целей валить.

— Мартовское дерево тоже годится, — некоторые тонкости деревянного строительства я хорошо усвоил за почти полвека предыдущей жизни.

— До марта доживем, там видно будет, — рассудительно сказал Кондрат. — Вы знаете, ваша светлость, сколько заказов у меня. Один Степан чего стоит, я как его вижу мне уже страшно становиться.

— Но он же для общего блага старается, бумагу вон какую сделал, любо-дорого писать, а карандашики его? — я достал из сумки новый карандаш и показал Кондрату. Он ухмыльнулся и заулыбался.

— Да я знаю, ваша светлость. Молодец Степка ничего не скажешь. Но уж очень досуж, как пристанет, ну прямо как банный лист, — засмеялся Кондрат. А затем совершенно серьёзно закончил. — Я, ваша светлость, строго наказал народу, все опилки и щепу собирать. Фома Васильевич на лесопилке тоже разговор строгий имел.

— Кондрат, а ты сам грамотный, с письмом у тебя как?

— Теперь грамотный, писать и считать научился, к Тимофею Леонтьевичу каждый вечер хожу. Арифметике он меня сейчас обучает. Таблицу умножения учу, — Кондрат тяжело вздохнул. — Она мне скоро заместо бабы будет. Вчера полночи сидел, учил.

Я засмеялся, рассказ Кондрата меня откровенно позабавил.

— Ничего, тяжело в учение, легко в бою, — решил я утешить собеседника.

— Да я знаю, ваша светлость, но уж очень мудреная наука, — Кондрат еще раз осмотрел все вокруг. — А я, ваша светлость, вот что подумал. Приставлю я к Степану Гордеечу двух мастеров из староверцев. У них обоих семьи, вот пусть они будут у него на подряде.

— Тебе решать, главное дело делать надо.

Мы молча постояли немного. От визита к Кондрату я получил истинное удовольствие, не даром его так хвалил Фома Васильевич, золото мужик.

— Ну ладно, Кондрат. Меня твой учитель ждет. Ты мне напоследок скажи вот что. А с дровишками как?

— Хорошо с дровишками, ваша светлость. Я совершенно не переживаю, топить есть чем.

От Кондрата я отправился в школу, надо было узнать какие успехи были на ниве просвещения, но неожиданно решил сделать крюк и одним глазом глянуть на нашу скотину. Над всей нашей живностью, кроме лошадей, владычествовала, суровая и властная сорокалетняя Пистимея Никитична Кружилина. Она была из яицких казаков приверженцев старой веры, в страшной круговерти казацкого, а затем и пугачевского возмущения она осталось вдовой с двумя малолетними детками на руках. Все её мужики: братья, муж и его братья погибли.

Женщиной она была неразговорчивой и суровой к людям, но живность любила и даже глупая птица платила ей той же монетой. Коневодство Кружилина считала делом мужским и к лошадям подходила только когда её об этом просили. Чужие глаза в своем ведомстве не любила и никто без дела к ней не совался, причем к контролю Лукерьи Петровны и Агрипины относилась спокойно, как к должному.

Я в своей прошлой жизни любил держать хозяйство, одно из моих огорчений последних лет жизни было расставание с коровой, мне просто стало тяжело ходить за ней. Я после этого почти полгода не мог есть ничего молочного. Поэтому я любил иногда заглядывать к Пистимеи Никитичне, глядя как коровы медленно жуют запашистое сено или слышать довольное похрюкивание сосущих свиноматку поросят, а у нас в долине уже было два опороса, я просто отдыхал душой.

Пистимея Никитична всегда молча стояла рядом, но я видел что мои визиты и мое внимание ей были приятны. Я положением старался не злоупотреблять, заходил на скотный двор не часто и не давал ни каких советов.

Когда до скотного двора оставалось метров тридцать неожиданно проснулся товарищ Нострадамус: кровь чуть ли в буквальном смысле забурлила во мне, а чувство опасности обожгло лицо. И в это мгновение я услышал истошный испуганный девичий крик.

Скотный двор был обнесен тыном, но в одном месте я увидел сломанные жерди и зияющий пролом. Сломанные жерди были в крови, а на одной висел клок шерсти. Волчьей шерсти!

Бурление крови мгновенно прекратилось, внутри все похолодело, но не от страха, а от холодного, холодного в буквальном смысле, расчета. Как всегда в подобных ситуациях время замедлилось.

Я огляделся, компьютер в голове не дал добро идти через пролом, лучше верхами, всего два метра. Я подпрыгнул, ухватился на колья тына, благо они были не настолько острые, чтобы ранить руки, подтянулся и перепрыгнул, вернее даже перелетел через препятствие. Боковым зрением я увидел бегущего к воротам Федора, на бегу рвущего с плеча винтовку.

Рядом с проломом лежал хрипящий молодой бык, именно он проломил тын. А убегал он от трех волков стоящих посредине скотного двора. Рычащие твари готовились прикончить двух людей, зажатых ими в угол. Простоволосая Пистимея в растрепанной одежде стояла на одном колене, снег был обагрен её кровью, текущей из раны на шеи, которую она зажимала правой рукой, левой рукой она сжимала вилы. Глаза Пистимеи я увидел, как будто был рядом с ней. Никакого страха, а спокойное ожидание боя с врагом. И именно это спокойствие остановило волчью атаку.

Сзади Пистимеи дрожала, пытаясь вжаться в тын, одна из молодых скотниц. Маска ужаса и раскрытый в безмолвном крике рот.

Мое появление твари почувствовали сразу, я не успел приземлиться, как они пошли в атаку. В полете я вооружился, достав из левого сапога нож. В замедленном кино я вижу что, волки атакуют вытянувшись в линию. Первым на меня летит самый быстрый и сразу видно молодой волк. На полкорпуса сзади молодая волчица. И последним матерый вожак, если он сумеет пустить в дело свою страшную пасть, шансов на жизнь у меня будет мало. Правда сначала мне предстоит сразиться с молодняком. В моем кинотеатре начался показ танковой атаки немцев на наш медсанбат под Понырями.

Еще мгновение и молодой волк начнет прыжок, я вижу оскал его пасти с рядом молодых зубов. Слева раздается далекий сухой выстрел, молодая волчица внезапно остановилась и взвизгнув уткнулась в снег и в тоже мгновение её молодой собрат атаковал меня.

На руках у меня были подаренные Ерофеем офицерские перчатки, поверх которых я надел новые рукавицы. Левую я скинул, когда выхватывал нож. А вот правая сослужила мне хорошую службу. Я сжал правый кулак и выбросил его вперед. Волк взвыл отболи, он просто нанизался на мою руку и мгновенно умер еще в полете. Но ему удалось сбить меня с ног, я упал на спину и в тоже мгновение пасть вожака впустую клацнула перед моей личностью, разорвав на мне кафтан.

Почти вслепую, кровь убитого волка ручьем льется на меня, я бью ножом и чувствую что попадаю. Предсмертный визг матерого вожака оглушает меня, а его тело просто вдавливает меня в землю и я начал терять сознание. Но товарищ Нострадамус в этот момент просто возопил в моей голове и сознание тут же вернулось.

Киномеханик решил показывать кино с нормальной скоростью и я услышал испуганный голос Федора:

— Ваша светлость! — голос испуганный и дрожит.

— Помоги, твою мать, — я сейчас или захлебнусь или задохнусь.

Федор помог мне выбраться из-под туши вожака и протянул мне какую-то тряпку вытереть лицо. Весь организм просто болит, особенно правая рука, локтевой сустав огнем горит. Но я понимаю, что никаких ран не получил.

— Федор, беги, помоги Пистимеи Никитичне, зажми ей рану на шеи, а то кровью истечет.

Мой камердинер малый был шустрый и под моим чутким руководством успешно проходил курс молодого бойца службы озэ, то бишь 03. Федор руками зажал рану на шеи Пистимеи Никитична и остановил кровотечение.

Ковыляя, я пытаюсь бежать к распростертой на окровавленном снегу женщине. Ко мне подбегает приотставший от нас Митрофан. У него мой медицинский саквояж.

Я опускаюсь на колени перед лежащей Пистимеей, вернее падаю, сил просто нет. С одного взгляда мне понятно, что отважная казачка получила ранение сонной артерии. Чудо, что она еще жива.

— Федор, вот здесь держи, — он перекладывает руки и кровь женщины на мгновение бьет фонтаном заливая всё.

Несколько секунд я отдыхаю, опираясь на руки. Оперировать надо прямо здесь, как говаривала героиня одного фильма, резать, не дожидаясь перитонита.

— Митрофан, режь одежду, доставай бутыль со спиртом.

Глава 10

Я опустился на колени перед лежащей Пистимеей, вернее упал, сил просто нет. С одного взгляда мне понятно, что отважная казачка получила ранение сонной артерии. Чудо, что она еще жива.

— Федор, вот здесь держи, — он перекладывает руки и кровь женщины на мгновение бьет фонтаном заливая всё.

Митрофан разрезал одежду. Они с Федором бледные как мел, но руки не дрожат. Я открыл бутыль со спиртом и стал лить на рану. А вот у меня руки трясутся и еще как.

Чьи-то руки протянули мне чистую тряпку и скальпель. Краем глаза вижу, что это Осип.

— Я, ваша светлость, проснулся и решил прогуляться и все видел.

Руки перестали трястись, вот что значит плечо друга. Помилуй, Господи, рабу твою грешную.

Я сделал разрез и увидел поврежденную сонную артерию. Крови в ране было мало, наверное давление сильно упало. Как Пистимея сумела себе пережать сонную артерию, чудны дела твои, Господи. Осип крючками и пальцами выделил артерию, слышен чей-то мат и знакомый голос скомандовал:

— Федька, держи, сукин сын, — я уже шью, но конечно держать надо. Чей это голос?

Всё, от артериального кровотечения наша казачка не помрет.

— Осип, шей и дренажи не забудь, — голос совершенно не мой.

Кто-то тычет мне ложкой в губы.

— Арника, ваша светлость, — я поднял глаза, плачущая Евдокия пыталась дать мне арнику. Поняв мою мысль, она сказала:

— Уже дала.

Сознание опять начинает меня покидать, я без сил лег на снег и заснул.

Проснулся я через час в нашей юрте, у постели сидел капитан Пантелеев.

— Жива, не переживай, — Ерофей прочитал мои мысли, — твои над ней, как ворон над златом.

Ерофей покачал головой, поцокивая языком.

— Силен ты, Григорий Иванович, двух волчар уложить. Кто бы сказал, не поверил бы. А тут сам видел. Матерый волчище просто гигант.

— Федор молодец, сумел волчицу подстрелить, — Ерофей засмеялся.

— Ты, ваша светлость, молодому волку порвал все внутри, а матерого уложил ударом прямо в сердце. А у тебя ни царапины, одни синяки.

— Быка-то успели зарезать, в нем центнера три, не меньше.

— Конечно успели. Отдыхай, Григорий Иванович. В твоем гербе должен быть волк и Голиаф.

Последние слова капитана я слышал опять засыпая.

Опять я проснулся от того что кто-то нежно гладит меня и шепчет мне на ухо:

— Гришенька, золотко ты мое. Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — всё тело болело, как будто каток по мне проехал, но это не помешало понять что, кто-то это конечно моя Машенька.

Следующие три дня я провел лежа в постели, окруженный любовью и заботой супруги, которая в буквальном смысле сдувала с меня пылинки и кормила с ложечки.

Вечером третьего дня пришел Ерофей.

— Мы, ваша светлость, провели следствие. Приезжали урянхайцы, смотрели и головами всё качали. Мерген говорит, его охотники видели гиганта-волка, но он им не поверил, — капитан усмехнулся, — говорит решил, у страха глаза велики. Такого зверюгу они никто ни разу не видели.

Я молча слушал Ерофея и думал какие еще твари встретятся на моем пути. Чего и кого только нет на Земле-матушке.

— А почему не сказали о визите урянхайцев?

— В отсутствие светлейшего князя или когда ему например не здоровиться, — Ерофей многозначительно посмотрел на меня взглядом училки, объясняющей несмышленому первачку про дважды два, — бразды правления берет в свои руки его супруга светлейшая княгиня Мария Леонтьевна. Хватка у вашей супруги, Григорий Иванович, железная.

В справедливости слов Ерофея я убедился в этот же вечер, когда сказал, что завтра собираюсь на завод. Выслушав меня, Машенька нежнейшим голосом заявила, что она больше не отпустит меня никуда одного. Я открыл было рот, что бы возразить, но супруга горячим и жгучим поцелуем пресекла мою попытку начать дискуссию.

— Без тебя, Гришенька, нет жизни. Если умирать, то вместе с тобой, — я засмеялся.

— И ты бы вступила в бой с этими волками?

То, что я услышал, просто лишило меня дара речи.

— Да, мой милый. И поверь мне, еще неизвестно, кто уцелел бы.

Я посмотрел в глаза Машеньки, ставшие бездонными и холодными, и поверил ей. Но следующим утром мы никуда не поехали и еще два дня я провел в тишине и покое, занимаясь написанием своего медицинского трактата, проведя два четырехчасовых занятия со своими докторами.

Субботним утром девятнадцатого ноября мы открыли лабораторные чашки, куриный бульон в них чуть ли не бурлил и попахивал. Я взял заранее приготовленный плесневелый хлеб, для его приготовлением пришлось пожертвовать почти половиной килограмма хорошего, и накрошил его в одну из лабораторных чашек.

Как из плесени получить пенициллин я знал лишь ориентировочно, вот как мы примерно сделали, плюс-минус километр. Каково же было мое изумление, когда воскресным вечером я увидел прекращение процесса в той чашке, куда я накрошил хлебной плесени.

Я, молча протянул эту чашку Осипу:

— Дерзайте, сударь. Там, — я ткнул в стеклянную крышку чашки, — то, что победило эту гадость. Гадость эта называется микробы, если ты помнишь, — с Осипом я отдельно занимался микробиологией, вернее её азами. — А вещество, которое должно победить их называется антибиотиком. Ты должен его найти его в этой чашке. Как не знаю. Микроскоп ты освоил, дерзай, — повторил я еще раз. — Евдокия, Осип должен заниматься только этим.

Утром двадцать первого ноября мы ехали на завод. Настроение у меня было великолепное. Червячок сомнения меня внутри конечно немного подгрызал. Я волновался за супругу, что бы не говорили всякие продвинутые господа, но беременную женщину надо оберегать.

Ехали мы медленно, любуясь зимними красотами нашего края. Погода стояла замечательная, еще ни разу не было больше минус десяти даже ночью. Ус понемногу покрывался льдом, Енисей тоже должен одеваться в ледовый панцирь. Леонтий был, как говориться на низком старте, готовый в любую минуту идти на север. Идти он хотел с одним Лонгином. Услышав об этом, я просто обомлел.

— Леонтий Тимофеевич, это что шутка?

Мой тесть медленно огладил свою бороду, поддел аккуратненько кусочек копченого хариуса и отправил его в рот. После воскресной службы мы по-семейному трапезничали.

— А кого ты, Григорий Иванович, хочешь мне предложить в спутники? Беглых каторжников, государевых преступников или каких-то темных личностей как их сиятельство граф Каземир? — Леонтий мог и дальше перечислять наши заслуги, но не стал. — Смело могут ехать только трое Лонгин, Илья и я. Всех остальных там может ждать яма в остроге, а то и дыба, даже моего Тимошку. У меня «проезжая грамота», подписанная Их Превосходительством Дени́сом Ива́новичем Чиче́риным, губернатором Сибири, аж до 1780 года. Лонгин и Илья в неё вписаны, а другие нет. И паспорт купеческий у меня есть. А вот без «пропускного» или «кормежного» письма дальше Абаканского острога никто не уедет.

— А ты сам не боишься? — спросил я с раздражением, вспоминать свои «заслуги» было не очень приятно.

— Такого только дураки не бояться. Но у меня есть шанс, да и страха нет. Детки мои здесь остаются, да и Агриппину ты не бросишь, — Леонтий подцепил следующий кусочек хариуса. — да и у меня шансов вернуться будет больше. Ведь за товар мы будем расплачиваться золотишком. А оно будет здесь лежать.

Дальше продолжать разговор у меня желания не было, Леонтий конечно прав.

Машенька была счастлива, мы ехали вместе и она не замечала моего не веселого настроения, надо было решать с походом на север. Но я глубоко заблуждался, считая, что она ничего не замечает. Когда мы подъезжали к заводу, супруга повернулась ко мне и сказала:

— Не рви сердце Гришенька, с отцом и Лонгином ничего не случиться. С ними пойдет еще иподиакон Павел.

— Почему ты так решила? — изумился я.

— Я случайно услышала разговор отца Филарета и Павла. Батюшка Филарет говорит, что эти староверцы забрали все его силы и он опасается за себя, ему нужна помощь, а письмо к Владыке послать не с кем. Павел говорит, что письмо надо послать с моим батюшкой. А отец Филарет говорит, не дойдут они, он опасается, ну как мой батюшка тебе говорил. Павел засмеялся и говорит, дойдут. Только им золото не надо брать. Тем людям оно самое главное. Надо им дать понять, что золото есть, но только на обмен. Тот человек в Красноярске как в норе сидит, поэтому мы до Красноярска по любому дойдем. Леонтий калач тертый, он торговые дела решит, а я с Владыкой успею поговорить и когда обратно пойдем, у нас будет его охранная грамота. А здесь военную хитрость надо будет применить, говорить, что встретят на Усе, а встретить возле лагеря староверцев.

Я внимательно, не перебивая, слушал жену и думал о том, какие сюрпризы ждут меня. Глупый человек, размечтался забиться в медвежий угол и просто жить, как до этого полвека жил, не отсвечивая. Забыл вечную истину: человек предполагает, а Бог располагает.

Машенька закончив рассказ, внимательно смотрела на меня. Я молча кивнул.

— И ты знаешь, милый, мне показалось, что иподиакон знал, что есть слушатель их разговора.

Оставшийся путь мы ехали молча, а когда подъехали к заводу я понял, что решение принято и не надо уподобляться страусу.

Нашему приезду на заводе были откровенно рады. Неожиданно для всех Яков заявил, что сначала я должен пообщаться с ним. Я ничего против этого не имел и с удовольствием пошел к Якову. Машеньку я меня сразу похитила Анна Петровна.

В лаборатории к моему большому удивлению ни кого не оказалось, всех своих помощников Яков разослал по разным сторонам с массой поручений. Оглядев внимательно наше химическое хозяйство, я решил его не томить:

— Ты, Яков Иванович, хочешь знать пределы моих знаний и насколько они правильные. Так?

Яков внимательно смотрел мне прямо в глаза, совершенно не моргая.

— Да.

— А природа моего знания тебя не интересует?

— Нет, не интересует, — Яков отвечал быстро и односложно, сразу было видно, что он готовился к такому разговору.

— А не боишься геенны огненной или считаешь это сказками?

Яков ответил не сразу, поправил какие-то исписанные листы на своем столе.

— Сказками не считаю, своей шкурой платил за сомнения, — Якова даже передернуло от воспоминаний. — А бояться? Не боюсь.

И так, мировоззренческие вопросы решены. Пора заняться прикладными делами.

— Тогда давай я тебе прочитаю небольшую лекцию, а ты потом сам решай, есть ли у тебя вопросы. Согласен?

— Согласен, — опять односложно ответил Яков.

— И так начнем. Вы, сударь, знаете что такое химический элемент, англичанин Роберт Бойль сто лет назад, назвал так неразложимые на другие части корпускулы, которые составляют все тела. Он считал, что элементы бывают разными по форме, массе и размеру….

Моя лекция по химии длилась почти три часа. Хорошо зная историю науки и техники, я постарался излагать уже известное на начало тысяча семьсот семьдесят шестого года как непреложные знания и факты, а вот то, что станет известным в течение ближайших лет, эдак сорок-пятьдесят, какдогадки и предположения. Самой большой проблемой была терминология, но помучившись с этим немного, я решил велосипед не изобретать и без особых объяснение использовать привычный мне вариант.

Кислород и водород еще находились в стадии рождения, но я решил об этом говорить как о непреложном факте. А потом я подошел к самому сложному вопросу, вопросу о периодической системе элементов. Конечно и без этого можно было обойтись, но как же это знание всё упрощало. И в итоге я рассказал о том, что наверное есть какие-то связи между элементами.

,Яков слушал молча и невозмутимо, лишь иногда переспрашивал, не задав ни одного вопроса по существу. Я совершенно не понял, что из мною сказанного, он слышал впервые.

Три часа пролетели незаметно. Закончив свою лекцию, я вопросительно посмотрел на Якова.

— Пока вопросов нет, ваша светлость. Совершенно удовлетворен услышанным.

— Хорошо, ты мне вот что скажи. Как у тебя обстоит с получением перекиси водорода?

— Получить-то я что-то получил, да ведь тебе, Григорий Иванович, она чистая нужна. А с этим пока проблема, но я её решу, дай время, — уверенно ответил Яков.

— Перекись мне очень нужна, раны ей хорошо обрабатывать. Ты уж постарайся.

Я еще раз внимательно осмотрел нашу лабораторию, интересно было бы сравнить её с какой-нибудь европейской, например с английской. Может когда-нибудь и удастся.

— Покажи-ка мне Яков свое производство серной кислоты, ты как-то заикнулся, что англичан легко можно догнать.

Яков довольно улыбнулся:

— Да догнали уже, их камерный способ не сложен, производительность конечно не высокая.

— А нам хватает? — серная кислота была штукой наиважнейшей, промышленная революция без неё была бы невозможной.

— Пока хватает, а будет мало, увеличим производство. Я знаю как.

От Якова я уходил окрыленный, у меня была просто железобетонная уверенность, что все, что надо для развития, наша лаборатория предоставит.

Когда я направился в кузнечный цех Яков неожиданно пошел со мной. Ларчик открылся очень просто, он предложил сначала посмотреть на нашу оранжерею. И там мне все стало понятно: У Якова и Серафимы был роман, они так друг на друга смотрели, что ничего объяснять не надо было.

Фикусы чувствовали себя отлично, в нашей оранжереи они прижились и хорошо росли. Серафима даже считала, что можно попробовать получить первый сок. Но больше всего меня порадовало другое, в больших чанах я увидел всходы картофеля, причем Серафима смогла прорастить и семена картофеля. Я прикинул перспективы, почти сорок чанов, есть шанс получить с них к марту урожай. Если будет хотя бы по пять семенных клубней в каждом, то на следующий год можно будет попробовать достаточно клубней, а через год и обеспечить себя картошкой. Сколько проблем это решит, даже думать страшно.

Я пошел смотреть на строительство паровой машины, а Яков остался у Серафимы, они стали что-то живо обсуждать.

Строительство паровой машины вышло на финишную прямую, дополнительные рабочие руки ускорили работы и здесь.

— Петр Сергеевич, я смотрю машина скоро заработает? — даже не специалисту было видно, что работы близятся к завершению.

— Мы, ваша светлость, уже могли бы попробовать запустить её, но я решил еще раз все проверить. А вот через недельку попробуем, — я и без объяснений видел что происходит, одни рабочие собирали, другие разбирали. — Мы начали кучу других работ, еще два станка собираем, один токарный, а другой не знаю даже как назвать, скорее всего фрезерным. В нем заготовка будет неподвижной, а резец сверху опускаться будет, — идею фрезерного станка я даже не подсказывал, она просто витала у нас в воздухе.

— Я смотрю, староверцы вам ко двору пришлись.

— Не то слово, Григорий Иванович, недаром их мастера по всей России-матушке славятся, — Петр Сергеевич приблизился ко мне и полушепотом. — У них вдобавок такое рвение к работе, даже оторопь берет. Такое чувство, что они пытаются какой-то долг отдать или от какой-то беды убежать.

Господин инженер, именно так на заводе стали чаще всего называть Петра Сергеевича, внимательно оглядел все вокруг.

— Смотри, Григорий Иванович, что получается, машину почти доделали. Раз. Пара-тройка дней и печка будет готова. Два. Два прокатных стана. Это три. Так ведь с Василием Ивановичем еще и молот кузнечный начали мастерить и пресс хотят сделать, — Петр Сергеевич театрально ударил себя в лоб.

— А что, Петр Сергеевич, в этой ситуации вас удивляет?

— Всё! Абсолютно всё, ваша светлость! У нас как в сказке: по щучьему велению, по моему хотению все получается. Знаете сколько времени строил свою машину Ползунов? — я кивнул. — А мы?

Петр Сергеевич замолчал, интересные сегодня у меня разговоры получаются. Звезды что-ли не так стоят?

— А золотоплавильный участок как?

— С золотом мы вот что думаем надо сделать. Той руды, что есть, хватит примерно до Рождества. Потом мы лавочку закрываем и пока зима, строим нормальную печь и все прочее. Точно также делаем в кирпичке и на стекляшке. Всякого кирпича у нас достаточно. А как все сделаем, начнем потихоньку работать чинно-важно.

— А с коксом как? — вроде печь была готова.

— Уголь нужен, его у нас раз-два и обчелся. Но раньше весны ни уголь, ни золотую руду добывать не получиться. На лесопилке порядок будем наводить в последнюю очередь.

— Разумно, за месяца два-три наведем здесь порядок, все построим, наладим. Сказка будет, а не завод, — согласился я.

Мы с Петром Сергеевичем помолчали, помечтали.

— Ваша светлость, планы не поменялись с караваном в Россию?

— Не поменялись, хочу навестить Лаврентия и потом поговорить.

— К Лаврентию пойдемте вместе, мне тоже он нужен.

Никакого подвоха в словах нашего инженера я не почувствовал и мы пошли вместе. У Лаврентия были большие перемены. В ближайшее воскресение он собирался стать мужем и у него появилось целых два помощника, один из староверцев оказался часовщиком, а его сын был подмастерьем. Познакомиться с ними мне пока не удалось, они были чем-то заняты на лесопилке, а я туда сегодня идти не планировал. Лаврентий же выполнял важнейшее поручение Якова, доделывал полуавтоматическую патронную линию.

Поговорив ни о чем, в общем-то необходимости заходить к Лаврентию не было, я собрался уходить, но неожиданно господин инженер спросил меня:

— Ваше светлость, а чем планируете вооружить тестя в походе?

А лица у всех хитрые, хитрые. Сразу виден подвох. Я засмеялся и поднял руки:

— Сдаюсь и показывайте.

— Лаврентий, доставай, — и часовщик выложил на стол три казнозарядных длинноствольных пистолета, один был двуствольным! Довольные произведенным эффектом Петр Сергеевич и Лаврентий гордо смотрели на меня.

— Ну, вы братцы даете, а калибр?

— Калибр мы решили везде пока делать один. Бьют почти на пятьдесят метров. А самое главное перезаряжаются быстро. Раз-два и готово, — Петр Сергеевич продемонстрировал мне, раз-выстрел, два-перезарядил.

— Отлично, дальность стрельбы не главное, а вот скорострельность!

Через полчаса в конторе завода собрались Петр Сергеевич, Яков, Фома Васильевич, Василий Иванович, сержант Леонов и я. Надо было решить важный вопрос поход на Север. Я подробно рассказал все расклады и спросил их мнение. Как я и ожидал, после обсуждения все согласились с предложение Леонтия. Сержант Леонов в обсуждение не участвовал, только молча кивал. Но когда все высказались и вроде как уже приняли решения, он решил высказаться:

— Когда они уйдут, надо будет послать в лагерь староверцев несколько человек, сильных и крепких. Они должны начать пробивать дорогу дальше на север вдоль Енисея. Леонтий знать об этом не должен. И когда наши будут возвращаться устроить засаду, чем севернее, тем лучше. Друзей пока на севере у нас нет, одни враги.

Совершенно не понятно почему все твердят о засаде, почему нельзя пускать чужих в устье Уса? Я ведь тоже так считаю. Надо понять почему, обязательно понять.

— Давайте решим так, — все повернулись ко мне, — двадцать восьмого Леонтий, Лонгин и возможно иподиакон Павел отправляются на север. Их сопровождают сержант Леонов, Ванча, пяток гвардейцев и десяток мужиков. Если Енисей встанет, то сразу идут по льду. Если нет, то ждут в старом лагере староверцев. Как только уйдут, сержант посылает гонца сюда и начинает пробиваться вдоль Енисея. Будем туда посылать партиями по двадцать человек на неделю. Через три месяца — постоянная засада.

Все согласились со мной. Сержант Леонов вызвался меня немного проводить. Отъехав немного от завода, я остановился.

— Ты, сержант, что-то хотел мне сказать?

— Хотел, ваша светлость. Получается, мы будем пробивать дорогу вдоль Енисея?

— Не то что дорогу, но раз так сложилось, нельзя бросать пробитую тропу до Каракерема. Думаю на нем или на Усе пост поставим.

— Ваша светлость, разрешите мне постоянно там быть. Болит у меня душа, а там как-то покойно.

Глава 11

В Усинск мы почти всегда возвращались вечером. Вот и сегодня традиция не была нарушена. Устал я безмерно и не планировал заниматься ни какими делами, но через несколько минут у меня оказался гость: отец Филарет. Он тоже, как и все сегодня, взял быка за рога.

— Ваша супруга, надеюсь, передала вам случайно услышанный разговор? — я засмеялся, такого вопроса в лоб трудно было ожидать.

— Я, батюшка, делаю вывод, что разговор был услышан неслучайно, — теперь пришла очередь улыбнуться моему собеседнику.

— Пусть Мария Леонтьевна не переживает, что якобы подслушала наш разговор.

— Скажите, батюшка, а почему … — отец Филарет неожиданно прервал меня.

— У меня были резоны сделать именно так и я не все могу рассказывать вам. Я знаю, кто вы. Вы знаете, почему я знаю. Но разве я всё знаю о вас? — иеромонах зрил в корень, конечно не всё.

— Так и вы обо мне знаете лишь маленькую толику. Лишнее знание не полезно ни кому, ни вам, ни мне, — я совершенно не горел желанием знать всё о моем собеседнике. Отец Филарет помолчал, как бы собираясь с какими-то своими мыслями.

— Мне нужен совет и помощь и поэтому мой иподиакон Павел должен отнести мое письмо в Красноярск. Этой зимой Владыка там будет сам или его посланник. — иеромонах опять замолчал, его взор устремился куда-то ввысь, я просто физически ощутил его сомнения, стоит ли мне что-то еще говорить.

— Вы совершенно правильно опасаетесь за своих посланников. Я тоже не все знаю. Те люди враги нашей церкви и государства. Зачем они послали сюда компанию Савелия Петрова, я не знаю, но думаю, что появление здесь наше и староверцев не входило в их планы. А тем более ваше.

Отец Филарет внимательно посмотрел на меня и вдруг улыбнулся добро, но снисходительно.

— Неужели, вы князь, думали, что вам удастся здесь просто жить? Я не ожидал, что вы сделаете такую ошибку и не зададитесь вопросом, а для чего вы здесь?

Иеромонах замолчал. Горестная складка прочертила его высокий лоб.

— Если вы не решитесь посылать кого-либо, Павел пойдет один.

Несмотря на появление дополнительных ртов, наготовленных запасов на зиму должно хватить. Основой нашего выживания были запасы кедровых орехов и охотничьи трофеи. А с этим у нас всё было просто прекрасно. Орехов мы запасли по моим подсчетом чуть ли не на пару лет и Ванча с егерями исправно пополняли мясные кладовые.

Поспелов ручей перед впадением в Ус, распадался на несколько мелких рукавов и Лукерья Петровна приметила одно небольшое русло для строительства больших кладовых. Ручей потихоньку отвели, высохшее русло углубили, построили большие клети с обширными ледниками, которые успешно заполнялись льдом. В итоге практически любое количество добытого мяса было, где хранить даже просто в замороженном виде. И в самом крайнем случае мы могли перейти на одно мясо и орехи.

Но у нас совершенно не было ни каких семян, просто ни каких, самое большое, на что мы могли рассчитывать, это был пока гипотетический урожай картофеля, полученный в оранжерее.

Посовещавшись с капитаном Пантелеевым, я принял окончательное решение. В Минусинскую котловину пойдут трое: Леонтий, Лонгин и иподиакон Павел. Каждый идет на трех лошадях, товар — сушеный ревень и как образцы карандаши и бумага. Вооружены обычными ружьями и пистолетами. Ружья спрятаны в снаряжение, пистолеты за поясом. До речки Каракерем вмести с ними пойдет двадцать мужиков и пять добровольцев-охотников для освоения тех мест. Во главе этого предприятия был поставлен сержант Леонов. Леоновская партия должна начать пробивать дорогу вдоль берега Енисея.

Всю неделю шла подготовка к походу. Вместе с Ерофеем мы еще переговорили со всеми, кто имел хоть какое-то касательство к различным темным сторонам нашего появления в долине. Десяток мужиков поправляли тропу до Енисея, по которой мы шли со староверцами.

Ранним утром двадцать восьмого ноября отправляющаяся на север партия неспешно стала собираться на заводе. Мы же с Петром Сергеевичем после молебна запустили в работу паровую машину. В заводском цеху стоял страшный грохот, но мы были счастливы и поздравляли друг друга, наша большая паровая машина начала работу.

— Григорий Иванович, а ведь мы мудро поступили построив сначала маленькую машину, — Фома Васильевич от волнения прослезился. — Скольких ошибок избежали и в итоге быстрее получилось. А что теперь думаете делать, ваша светлость?

— До весны, Фома Васильевич, нам нужно построить еще одну машину. Нам нужно еще хотя бы три, — Фома Васильевич удивленно посмотрел на меня. — Одна нужна на заводе, другая на золотом карьере и третья, а вот где нужна третья я, Фома Васильевич, еще не знаю, — засмеялся я.

— Третью машину мы установим на заводе, а четвертую тоже на заводе, — продолжил мою мысль Петр Сергеевич, подходя к нам.

— Когда ты, Григорий Иванович, спрашивал про сроки, мне хотелось сказать тебе, фантазер, — Фома Васильевич даже головой потряс. — Я думал раньше весны, а то и лета не управимся. Вот что значит по плану делали. Скольких ошибок избежали.

Петр Сергеевич слушал тираду старого мастера с самым серьезным видом и я видел, что он не согласен.

— Записки Григория Ивановича конечно позволили нам сэкономить много времени, но главное было в другом. За месяц-два мы делаем сейчас больше чем на Урале за год. Люди у нас работают в разы лучше чем на заводе там, например. Они работают на себя и хорошо помнят и знают, что их ждет, если сюда придут царские каратели.

В моей прошлой жизни я уже видел трудовой героизм народа и был не удивлен. Освобожденный труд творит чудеса.

За неделю подготовки тропу до Енисея набили так, что еще засветло мы с Леонтием и компанией вышли на берег могучей сибирской реки, где заранее были установлены юрты. Набитая староверцами тропа до Каракерема тоже была вполне проходима и к полудню следующего дня мы были в оставленном староверцами лагере. Ерофей, Леонов, Леонтий и я поехали на берег Енисея.

Стоя на высоком обрывистом берегу, мы смотрели на покрытую ледяным панцирем реку.

— Ваша светлость, здесь холоднее чем у нас в долине и Енисей я смотрю встал, — сержант Леонов показал на реку.

— Это очень обманчиво, тут бывают оттепели и даже осенний ледоход. Гарантировано надо ждать недели две.

— А зачем-же так рано пошли? — спросил Леонов.

— Важен каждый день, да и есть вероятность, что Енисей встанет раньше, если ударят сильные морозы, — Леонову ответил Ерофей, я сосредоточенно смотрел на другой берег. — А самое главное надо разобраться на месте, что как, где будет засада, какие сигналы поставить.

Мы спешились, Леонов и мой тесть стали изучать окрестности.

— Григорий Иванович, почему ты уверен, что на нас могут напасть при возвращение Леонтия?

— Не знаю, Ерофей, не могу объяснить, но уверен в этом.

— А что ты там высматривал? — Ерофей махнул в сторону левого берега.

— Мне показалось, что там тропа, но наверное показалось.

— Когда река встанет надо будет посмотреть, — Ерофей тоже пристально осмотрел левый берег. — Там мне кажется удобнее идти.

— Наш берег круче, — согласился я.

Леонов и мой тесть вернулись к нам.

— Григорий Иванович, — начал мой тесть, — мы посмотрели лед, я думаю несколько дней и можно будет идти. Пойдем по самой кромке, если провалимся, то сможем выбраться.

— Так можно утопить лошадей и снаряжение, — засомневался я.

— Так мы же не собираемся завтра идти, стоят морозы и лед крепчает.

Пятый день температура снижалась и по утрам стабильно было около минус пятнадцати, здесь же вообще было двадцать. Главной проблемой предстоящей зимы на самом деле был не недостаток провианта, а недостаток хорошей зимней одежды. Всё самое теплое и стоящее получили пошедшие с караваном Леонтия и если будут сильные длительные морозы, то жизнь в Усинске просто станет. Наш друг Мерген обещал нам помочь с теплой одеждой, но немного попозже.

В устье Каракерема самую высокую и обрывистую скалу, увенчанную красивым, развесистым кедром, мы решили сделать последним ориентиром для засады. Если засада будет, то до этой скалы.

Три дня мы провели в покинутом лагере староверцев, разбивать новый лагерь было совершенно нецелесообразно. Несмотря на мороз и достаточно глубокий снег, мы улучшили тропу до Уса, провели разведку на другой берег Каракерема и наметили метров двести тропы на север.

Утром четвертого дня мы спустились к Енисею и осмотрев лед решили, пора. Через час трое наших посланников осторожно вышли на лед и растянувшись вереницей, осторожно вдоль самого берега тронулись в путь. Некоторое время с прибрежных скал было видно, как они осторожно продвигаются вперед. Но затем неприметный изгиб берега скрыл их.

Следующим утром мы с Ерофеем отправились в обратный путь и вечером были на заводе. Разговаривать с Ерофеем мне впервые не хотелось, вернее я сейчас вообще ни с кем не хотел разговаривать. В моей прошлой жизни было слишком много потерь и слишком мало находок и перспектива очередной потери меня очень страшила. За несколько недель нашего знакомства я очень привязался к тестю и у меня даже появилось что-то сыновье в отношение к нему, мне здесь все-таки двадцать пять, а не под сто.

Жена ожидала меня на заводе, глаза у неё явно ни один час были на мокром месте, но мне она даже виду не подала и спокойно дала мне полный отчет за время моего отсутствия. Для себя я выделил два события: венчание Лаврентия и приезд гостей-урянхайцев. Мерген, как обещал, привез нам двести полных комплектов урянхайской национальной одежды и ждал меня в Усинске. Это был даже не царский подарок, нечто большее. Интересно расскажет ли, где он взял все это.

Услышав о подарке Мергена повеселел и наш капитан, его гвардейцам приходилось чуть ли не полураздетыми нести службу, особенно на Мирском хребте. Не задерживаясь на заводе, мы направились в Усинск, встретиться с Мергеном надо было обязательно.

Мерген привез нам одежду не просто так, а с большим прицелом, он хотел, что бы я взял на обучение медицине молодых людей, девушку и двух молодых юношей. Церемониальный ужин постепенно превратился в дружеское застолье и мы засиделись далеко за полночь. Мерген оказался человеком вполне современным, он хорошо усвоил универсальную поговорку: не лезь со своим уставом в чужой монастырь.

За несколько недель прожитых рядом с русскими он научился понимать русскую речь, поэтому ни каких проблем с общением не возникло, тем более когда к нам присоединился Ванча. После вручения своего подарка и получения согласия на обучение своих соплеменников, Мерген чисто по-русски расположился у нас и мы три часа беседовали уже по-нашенски.

Урянхаец рассказал нам много интересного и раскрыл нам некоторые карты с их, урянхайской стороны. Как я и предполагал одеждой он нас обеспечил с помощью монастырей. Кто-то из сильных мира сего в Урянхайском крае имеет далеко идущие виды на дружбу с нами. У Мергена в этой истории был свой интерес. Его род, сильно пострадал в потрясениях последних десятков лет и насчитывал сейчас не больше пятидесяти человек. Род зайсана Мёнге-Далая был сильнее и многочисленнее и у них было кровное родство. Мерген вынашивал честолюбивые планы набрать силу и стать самостоятельным, а если уж иметь над собой господина, то только одного. Именно поэтому Мерген и стал стремиться к нам. Особенно меня поразило его стремление породниться с русскими. У нас был некоторый недостаток женского пола, а у Мергена избыток и он откровенно предложил своих соплеменниц в жены нашим мужикам. Тем более уже был почин и его сестра была безмерно довольна своей жизнью.

Такой откровенности от Мергена я не ожидал, он просто, как говориться, выложил на стол все карты. Почувствовав мое изумление, Мерген поставил все точки над и:

— У моего рода, князь, есть могущественные враги, они все равно будут стремиться убить меня и всех моих родных.

Как говориться чем дальше в лес, тем больше дров. Выслушав Мергена, мы с Ерофеем переглянулись, забившись в неимоверную глушь, мы количество своих врагов всё увеличиваем и увеличиваем.

Когда глубокой ночью мы остались одни, Ерофей долго смотрел на мою карту, лежащую на столе.

— Сейчас я смотрю на наше положение не так радужно, как к примеру пару месяцев назад.

— Объясни причину твоего пессимизма? — мне важны были детали, суть вопроса я понимал.

— Я сейчас лучше знаю тропы, ведущие в долину, их достаточно много. И если со стороны России все более-менее контролируемо, то с юга намного сложнее. Я знаю и понимаю, как могут действовать русские начальники. А вот они, — Ерофей ткнул в карту, где я написал Китай. — Я невысокого мнения об узкоглазых как воинах, но слушая Мергена, я подумал, а что я вообще знаю о них? Реально ничего, одни сказки, — последние слова Ерофей произнес с большим раздражением.

— Прекрати посыпать голову пеплом, это ни к чему, ничего пока не случилось. А как говориться, кто предупрежден, тот вооружен. Сейчас зима и все тропы закрыты. Никто не пойдет через них. Но весной мы должны облазить весь Куртушибинский хребет от Енисея до, — а вот где это до? — Я думаю, что севернее Медвежьего перевала опасных троп нет, но разведать хребет надо до его пересечения с другим, — я прочертил черту на карте севернее долины. Как этот хребет назывался я не знал, но в будущем 19–ом веке там стояли две русских погранзаставы, на реках Омул и Тихой. — Но главное, Ерофей Кузьмич, не в этом.

Я еще раз посмотрел на мою карту, всё ли я нарисовал правильно.

— Мы, друг Ерофей, должны быстро стать сильными. Мы должны провязать к себе Мергена. А скажи-ка, как поживает его сестра.

— Отлично поживает. Ермил доволен.

— Чем она занимается?

— Ермилом, дышит на него и пылинки сдувает.

— А у Мергена действительно много свободных женщин?

Ерофей засмеялся, ситуация действительно комичная, сейчас начнем пары составлять.

— Имеются, и Ермил не последний кто на них смотрит.

— А твоя женушка как поживает, небось не довольна тобой, ты все на службе, да на службе, — Машенька сегодня утром рассказывала мне про самочувствие и настроение жены Ерофея. Я в круговерти последних дней немного меньше уделял внимания медицинским делам.

— Хорошо поживает, конечно не удовольствие есть, но мужа чтит.

Ерофей ушел, но сна у меня не было. Каждый день какие-нибудь новости и в основном негативные. Хотя если разобраться ничего страшного не произошло. Другое дело, что я очень устал. Да и после вольчей истории не оклемался толком. Недаром товарищ Нострадамус не хочет со мною общаться.

Перед сном я вышел из юрты. Тихая морозная ночь, ни одного звука. Куда не кинешь взор, зимние красоты: ровный белый снег, леса, покрытые свежим белым покрывалом. С реки еще слышится борьба Уса с наступаюшим на него ледовым панцирем.

Почему-то захотелось оказаться где-нибудь за пределами долины, в Москве, Питере или еще …. Где еще я не успел подумать. Огнем загорелись на спине отметины от плетей, заныли шрамы от ран. Нет Москву, Питер или Лондон посмотреть только из спортивного интереса. Оценить исключительно на предмет, не изменило ли мое попадание ход истории.

Поспать мне в итоге не удалось. Потом пришли другие мысли, вспомнились некоторые люди, подумалось, а родятся ли они и прочее-прочее-прочее. Уже на рассвете я все-таки начал засыпать, как на весь Усинск запел наш петушиный король. В нашем птичнике был петух просто неимоверной красоты. Был он ответственным и серьёзным, к своим обязанностям относился серьёзно. Пел редко, но метко, вся округа слышала его трели. Когда я его слышал, у меня всегда повышалось настроение, мне казалось, что даже солнце начинает светить по-другому.

Глава 12

В оставшиеся до Рождества недели я почти постоянно был в Усинске, занимаясь медициной, школой, написанием воспоминаний о будущем. Так я стал называть листы бумаги, на которых писал то, что знал в различных науках. Несколько раз я съездил на завод, по одному разу в Мирский острог и Железногорск. Везде у нас медленно и спокойно текла зимняя сибирская жизнь, не очень сытая, но не голодная и не холодная.

Перед Рождеством ударили морозы и почти неделю длился снегопад. А на второй день после Рождества установилась тихая теплая погода, снегопады прекратились, наступило прекрасное зимнее время — святки.

Восьмого января нового 1777 года ударили жгучие трескучие морозы, отдельные ночи столбик термометра опускался ниже тридцати градусов, а дважды было тридцать пять градусов мороза.

С трепетом в груди я ждал наступления настоящих сибирских морозов, именно они проверят нас на прочность и то, как мы подготовились к зиме. За два месяца зимы лишь дважды пришлось поволноваться, перед Рождеством была вспышка респираторных инфекций, да перед Крещением пришлось поработать скальпелем, с интервалом в три дня было два случая аппендицита. В первых числах февраля товарищ Нострадамус подал мне сигнал: пора, светлость, ждут тебя на Енисее.

Восьмого февраля я запланировал утром быть на заводе. Накануне вечером Машенька спросила меня, когда надо ждать её отца.

— Машенька, почему ты вдруг задала этот вопрос? — вопрос жены меня не удивил. Жене несколько не здоровилось и я собирался ехать один.

— Я чувствую, что пора, они собираются возвращаться.

— И как ты это чувствуешь, — спросил я, через слово целуя жену. Её беременность уже была видна и Машенька с каждым днем хорошела.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Просто внутри появляется какое-то чувство, это бывает очень редко.

— Но метко? — вопросительно закончил я.

— Да, ошибок еще не было.

— Не хотел тебя огорчать раньше времени, — начал я говорить, но Машенька остановила меня, закрыв мне рот своей ладошкой.

— Завтра утром ты едешь на завод, а я остаюсь в Усинске?

— Да, Машенька, завтра я еду на завод, а потом на Енисей. Надо начинать готовиться.

В полдень я был на заводе. Там меня ждали. Завод уже действительно стал заводом. Две паровые машины, два универсальных токарных станка, один вертикальный фрезерный, паровой молот, два прокатных стана, и пока еще блауфен по сути. У нас просто не было достаточного количества железорудного сырья и каменного угля для непрерывной работы домны. Мы научились получать кокс, но угля не было.

Углежоги уральских заводов в массе своей активно поддержали самозванца и верно служили ему. В итоге из двух бригад заводских углежогов в отряде оказалось всего трое, а через Енисей перешло двое. И поначалу с древесным углем все было непросто. Но постепенно дело наладилось и две небольшие бригады успешно обеспечивали нас древесным углем и Яков не жаловался на отсутствие поташа и смол, да и деготь не был лишним. Но наша металлургия все равно была на голодном пайке. Всё что нам нужно, находится под боком, за Куртушибинским хребтом на территории Урянхайского края или Тувы, в верхнем течении Енисея. Я всё никак не мог определиться Урянхайский край или Тува.

Братья Кривовы, Ферапонт Пучков и Яков почти наладили переработку руды с нашего первого золотого карьера и не болела голова, где брать медь для патронов и свинец для пуль. Каждую неделю наша копилка пополнялась несколькими килограммами золота и серебра, а также платиной, которой у нас уже было около килограмма. Золото давали в основном плавки золотистого чугуна. В тонкостях нашей металлургии цветных и драгоценных металлов я совершенно не разбирался, весь мой вклад была идея с золотистым чугуном. Я когда-то читал об этой идее Павла Аносова, но каких-либо подробностей и тонкостей не знал. Но этого оказалось достаточно и Яков сумел воплотить эту идею в жизнь.

Моей химической лекции оказалось достаточно и наша лаборатория по моей оценке на голову опережала мировое развитие химии лет на … А вот здесь полет моих мечтаний и фантазий с лету останавливался однажды пришедшей в мою голову мыслью.

За несколько месяцев мы шагнули чуть ли на пятьдесят лет вперед в развитии науки и техники. Если посчитать абсолютно всех причастных к работе завода сотня может наберется, ну полторы. Есть еще производство кирпича и бумаги, швейка та же. Стекольный цех и гончарная мастерская, Фома Васильевич загорелся после моих рассказов о бетоне. Сколько всего сделано, мне просто в это не верится. Можно конечно надувать щеки и разглагольствовать про освобожденный труд. Но больше всего мне хочется знать, а как там, в России и Европе, Китае и Америке, может быть мое попаданство имело глобальные последствия и мы изобретаем велосипед?

Леонтий должен был дать какой-то на этот вопрос, если конечно они вернуться.

Петр Сергеевич обрадовал меня своими успехами, целых пять новеньких винтовок стояли в пирамиде в конторе завода. Они были целиком и полностью сделаны на заводе.

— Любую бери и стреляй, — Петр Сергеевич был горд своими успехами и просто светился изнутри. Я посмотрел каждую винтовку, подержал, прицелился. Какими-то неуловимыми тонкостями эти винтовки отличались от переделанных штуцеров.

— А как они на стрельбище? — поставив винтовки в пирамиду, спросил я.

— Земля и небо, если сравнивать со штуцерами. Здесь стволы просто новые, да и металл получше. Бьют точнее и почти на сотню метров дальше.

— Вовремя вы с ними успели, дополнительный довод, да еще какой. Где Ерофей и Леонов? — капитан с сержантом должны были ждать меня на заводе.

— Здесь мы, ваша светлость, — Ерофей и Леонов зашли в контору.

— Экскурсию по заводу отложим на потом, предчувствую я торопиться надо, — я не мог объяснить, но товарищ Нострадамус меня очень торопил. — Где Ванча?

— Снега навалило много, он с моими молодцами дорогу пробивает, — ответил Ерофей. Для предстоящего дела, в котором я не сомневался, Ерофей подготовил сборный десяток своих гвардейцев. Все его люди пробовали стрелять из винтовок и Ерофей отобрал десяток самых лучших стрелков. А пока не было винтовок, все они были вооружены казнозарядными ружьями.

— Берем винтовки и вперед, все по ходу. Патроны где? — спросил я, подошедшего Якова.

— Я навьючил их на лошадь, три сотни для винтовок, ружей и пистолетов. Если будет серьезное дело гильзы не собирайте.

Яков был необычайно бледным, легкий тремор и какой-то напряженный взгляд. Выбрав удобную минуту, я прямо спросил его, в чем дело.

— Мне, Григорий Иванович, почему-то кажется, что мы скоро столкнемся с теми, кто хотел убить меня. И мне страшно от этого, но я не могу ничего с собой поделать.

До Енисея добирались больше суток, ночь провели в снежных хижинах, предусмотрительно построенных Ванчей. Уставшие от расчистки снега гвардейцы глубоко спали. Мне же не спалось, слова Якова не давали мне покоя. Ерофей спал, но очень чутко. Утром он вопросительно посмотрел на меня. Я рассказал ему о словах Якова. Он хмыкнул и зло прищурился:

— Нет проблем, ваша светлость, если дойдет до боя, надо брать в плен. Будем бить по ногам и рукам. Потом поспрашиваем голубчиков, — такую змеиную улыбку Ерофея я видел впервые.

— И ты думаешь расскажут?

— Уверен, Григорий Иванович, — Ерофей кивнул на копавшегося с лошадями Леонова. — Ему никто не откажет.

Вечером десятого февраля мы были на берегу Енисея. Могучая река была скована льдом, ветер во многих местах сдул снег его ледяного панциря, а рядом возвел мощнейшие снежные укрепления. Стоять на высоких скалах на берегу Енисея было неприятно, величие могучей реки подавляло и внушало трепет.

Сооруженный несколько месяцев назад мост Леонов превратил в основательное сооружение. В моем прошлом будущем ничего подобного соорудить в устье Уса было невозможно, но сейчас посредине русла Уса был огромный валун, который мы использовали как опору при сооружение моста. Неизвестно устоит ли он в половодье, но это будет через пару месяцев.

Когда я разглядывал этот валун, мне в голову пришла сумасшедшая идея укрепить этот валун и превратить его в настоящую опору моста. Закрыв глаза, я почти наяву увидел, как мы это делаем. Но сейчас надо думать о другом.

На левом берегу Уса около моста были установлены четыре юрты, которые к нашему прибытию были хорошо натоплены и был накрыт обильный ужин. Все настолько устали, что некоторые предпочли сон еде и через полчаса вокруг было очередное сонное царство.

Сержант Леонов оказался просто железным человеком, он не только был передовиком при расчистке тропы от снега, но и после ужина расстелил на столе карту и начал показывать мне пробитую тропу на север.

— Мы, ваша светлость, можно смело говорить, дошли до Тепселя. Дальше уже вряд ли получиться, — я разглядывал карту, немного наклонившись и сержант не увидел мою улыбку. Дойти до Тепселя я и не мечтал. — Теперь надо расчищать и расчищать тропу, убирать бурелом, где убирать, а где насыпать камни. Строить гати.

Я хотел спросить о засаде, но Леонов, как говориться, вопрос с языка снял.

— В устье Тепселя есть удобное место для засады, я там на днях всё облазил. Немного надо дорожку на льду поправить и они пойдут очень близко от нас. Саженей двадцать будет. У нас семь винтовок? — Леонов вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул.

— Стрелков товарищ капитан подобрал хороших, с такого расстояния никто не промажет. Пока они очухаются, пальнем еще раз. На крайней случай будут пистолеты и заряженные ружья. За пару минут десятка четыре положим, — сержант Леонов вопросительно посмотрел на меня, согласен ли я.

— Согласен, конечно. Но нам надо заранее увидеть их.

— Ванча, ваша светлость, там уже все вдоль и поперек облазил. С ним ходит наш охотник, они верст на десять прошли дальше на север. Углядят, не переживайте, — успокоил меня сержант.

— А Ванчу ты в бою считал?

— Зачем же его считать, ваша светлость, он же только свои стрелки пулять умеет, — усмехнулся Леонов, он был в знаменитом бою на пороге и видел, как Ванча пуляет стрелки.

— Вроде диспозицию ты нарисовал правильную, завтра поедем смотреть на месте.

Леонов молча кивнул, убрал карту.

— Ваша светлость, вопрос можно?

— Спрашивай.

— Товарищ капитан сказывали супостатов живьем надо будет брать?

— И мало того они, сержант, должны будут ответить на наши вопросы.

До устья Тепселя мы добрались к следующему вечеру. Там наш лагерь был поставлен так, что бы не был виден с реки. В глубоком снегу были вырыты четыре снежные хижины, на берегу Енисея постоянно был дозорный. На правом берегу Тепселя была видна уходящая дальше на север тропа.

Осмотрев все, я вернулся в штабную хижину, где меня ожидали капитан и сержант.

— Ну что, братцы, остается ждать.

Ждать пришлось долго, целых десять суток. Только ближе к вечеру двадцать второго февраля дозорный позвал меня:

— Ваша светлость! — но я и сам уже видел спешащего Ванчу и отставшего от него на добрых пятьдесят метров гвардейца.

В хижину Ванча не зашел, его обессилившего занесли. Теплый чай вернул его к жизни.

— Идут, ваша светлость. Верст десять до нас. Двадцать саней и два десятка вьючных лошадей. На каждых санях возница. Одиннадцать верховых. Леонтия и Лонгина видно, Лонгин много идет, лошадь бережет, а вот Павла нет. Правда на санях, возле которых Лонгин идет, кто-то лежит, не понятно живой или нет. Три или четыре бабы с ними, одна вроде с дитем. Здесь думаю, будут завтра к полудню. Идут, ваша светлость, осторожно, сзади и спереди двое, как волчары, головами так и крутят.

Ванча помолчал, прищурился на огонь, с удовольствием отхлебнул теплого чая.

— Труба ваша хорошая штука, я почему так поздно вернулся? — как не удивительно ответ я знал, но промолчал. Более того я знал, что сейчас скажет наш алтаец.

— Помните того казака парламентера, что на пороге был? — я не ошибся, уверенность в этом была у меня почти стопроцентная.

— Он с ними?

— С ними, ваша светлость. Вид у него несчастный, в седле не казак, а куль с г…ом. Едет рядом с санями, на санях баба и в санях кто-то лежит. Леонтий и Лонгин при оружие, казак даже без сабли, — Ванча прищурился, хитро посмотрел на меня. — Только вот Лонгин, ружье как-то странно держит, стволом вниз.

— Скольких надо завалить по-вашему? — вопрос я задал двоим, гвардеец, спутник Ванчи, сидел рядом и молча пил чай, согласно кивая головой. На этот же вопрос ответил он, а не Ванча.

— Восемь, я думаю, ваша светлость. У остальных ружей нет.

Ерофей весь доклад выслушал внимательно и молча. Подождав еще несколько минут, капитан сказал свое мнение.

— Боевая позиция у нас подготовлена, подпустить сможем на пятьдесят метров, я измерил. Целей восемь, винтовок семь, плюс лук Ванчи. Распределяем цели, левша среди них есть? — Ванча и гвардеец отрицательно покачали головами. — Ультиматум, стоять и сложить оружие. Кто дерниться, стреляем в правую руку. Нас десять гвардейцев, пять охотников, Леонов, вы, ваша светлость, Прохор, Митрофан и я. Все вооружены, винтовки, ружья, двадцать один ствол, у Ванчи еще и лук.

Ерофей оглядел всех, согласны ли с его подсчетами.

— Если кто промажет из винтовки, подстрахуем из ружей. И смотреть в оба, не надо забывать про пистолеты.

В ночь Леонов снарядил двух своих охотников, приглядывать за обозом. Свою боевую позицию мы заняли заранее, благо погода позволяла, с утра было всего минус пять и за час ожидания никто у нас не замерз. Тем более что в тылу нашей позиции мы соорудили снежное укрытие от ветра.

Вот из-за речного мыса показался верховой, по внешнему виду казак. Я поразился точности слов Ванчи, волчара. Он мне напомнил убитого мною вожака-волка.

Ерофей на утреннем инструктаже особо подчеркнул, что брать надо живыми, но этого гада, а что это гад я не сомневался ни секунды, я захотел пристрелить тут же.

— Ерофей Кузьмич, — капитан лежал немного сзади и левее, — этот мой. И ты не серчай на меня, но его пристрелю сразу же, если эта сука дерниться.

Волчара-казак внимательно начал осматривать все вокруг, я просто физически ощутил его цепкий взгляд. И в этот момент с тоской подумал, что мы допустили огромную ошибку, что делать если наша засада будет обнаружена.

— Не тревожься, Григорий Иваныч. Меня эта мысль раньше посетила. Ванча в укрытии остался. Если что, он с тыла зайдет.

Волчара еще раз всё оглядел. Затем поднял руку и трель полицейского свистка огласила окрестности. Я никогда не слышал полицейский свисток 18 века, но сразу подумал о нем. Хотя может быть это и не полицейский свисток.

Из-за мыса медленно начали выползать груженные сани. Ехали они не спеша. В два ряда. Выползли все, как Ванча и говорил двадцать саней и следом двадцать вьючных лошадей. Я начал было считать и понял, что мы допустили ошибку. Все возницы, кроме двух, то же цели. Восемнадцать плюс восемь, двадцать шесть.

Трое верховых не цели: Леонтий, Лонгин и Панкрат Рыжов. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, тут не чисто. Ванча дал совершенно верную характеристику уряднику, приглядевшись я увидел, что он хорунжий. Казак был совершенно безоружный, в отличие от других верховых. Рядом с ним ехали сани, возницей которых была женщина. В санях лежали два человека, у одного была завязана тряпкой голова. Леонтий и Лонгин шли пешими, рядом с санями в которых также лежал человек, а в самих санях сидел мужик и две бабы. Еще один мужик правил этими санями. Мешков в этих двух санях не было. Остальные были тяжело нагружены мешками.

Восемнадцать возниц и восемь верховых, двадцать шесть целей. А ведь мы должны отбить своих, Панкрата с семьей, я был уверен, что возница-женщина его жена. В санях двое мужиков, один из них скорее всего тесть Панкрата. Еще сани рядом с которыми идут Леонтий и Лонгин. Леонтий идет тяжело, обреченно опустив голову. Вот они с Лонгином наклонились к лежащему на санях. Это свой. Два мужика, просто сидящий в санях и возница и две бабы, они тоже не цели.

Боковым зрением вижу Ерофея, он лихорадочно жестикулирует. Я пишу на снегу 26. Он кивает, не дурак, нашу ошибку то же понял.

Наши противники все выехали из-за мыса. Передовой волчара сместился в нашу сторону и стал пропускать обоз мимо себя. Сзади обоза его клон, даже удивительно насколько они похожи. Одно ремесло видать сближает.

Передовой что-то увидел и начал поднимать руку. Дистанция тридцать-пятьдесят метров. Я пихаю ногой Ерофея, типа давай!

— Всем стоять! Оружие на лед! Конным спешиться! Всем поднять руки!

Сзади пропела тетива и справа просвистела стрела. Задний клон с криком упал с лошади, зажимая правое плечо. Как всегда мой киномеханик начинает лениться и я опять смотрю медленное кино. Вот Панкрат выпрямляется в седле и прямо с коня бросается на возницу едущих впереди саней, тот пытается что-то выхватить из пояса. Еще один уже замахнулся на Леонтия, один из верховых рвет с плеча ружье, еще один тянет саблю. Четыре одновременных выстрела и пение очередной стрелы. Истошный крик раненного. На лед летит первое ружье, затем еще и еще, сабля, еще ружья.

Все сдались, нет не все! Казак-волчара сохранил полнейшее самообладание. Он не дернулся сопротивляться, но и складывать оружие не спешил, только снял ружье сплеча.

— Ерофей, возьми его на мушку, — я встал из-за укрытия. — А тебе особое приглашение нужно?

— А кто ты такой, что бы командовать здесь? — пуля Ерофея просвистела рядом с головой казака, мне показалось, что она даже зацепила мех его шапки.

— Ты и твои …, — я показал пальцем на сдающихся татей, — поступили очень плохо. Мне интересно, кто вы такие. И я хочу получить ответ от тебя. Мы тебя, скорее всего убьем, но если ты будешь отвечать быстро и честно, то я тебя просто пристрелю и ты умрешь быстро и легко.

Глава 13

— Ваша светлость, что с ними делать?

Не отводя взгляд от противника, я громко ответил:

— Вяжите их.

— Да ты князь? — казак-волчара рассмеялся. — Вот уж не думал, что мне честь такая была оказана. Помнишь, ваша светлость, — казак говорил медленно и подчеркнуто издевательски, — как ужом под моей плетью извивался? Кто бы знал, что мне такая честь была оказана, целого князя пороть. Жалко не удалось до смерти запороть тебя.

Казак вскинул ружье, взводя курок. Два выстрела прогремели одновременно. Я обернулся, капитан Пантелеев медленно опускал винтовку, криво улыбаясь.

— Извини, Григорий Иванович, что-то подумалось, а вдруг осечка.

Подошедший Прохор забрал у меня винтовку, несколько минут я стоял на каких-то ватных ногах, не имея сил сделать даже шаг. Где-то далеко-далеко раздался знакомый голос:

— Ваша светлость! — я обернулся на голос. Передо мной стоял улыбающийся Лонгин.

— Мы уж не чаяли остаться в живых. Тати эти хотели убить нас.

Убитый казак-волчара был обыкновенным разбойником, промышлявшим чуть ли не по всей Сибири. Миссия Леонтия была успешной, но когда он тронулся в обратный путь налетели тати, побили почти всех сопровождающих Леонтия, ранили иподиакона Павла и сами двинулись с обозом в наши края, рассчитывая получить с нас золото, а затем, устроив у нас кровавый налет, уйти восвояси.

Все это рассказал нам раненный казак, ехавший замыкающим. Ерофей покачал головой:

— Складно брешит собака, да только не срастается. Что будем делать с ними?

В плен мы взяли девятнадцать бандитов, один ранен, двое убитых. Целых пять возниц не были бандитами.

— Здесь складируйте их в снежных хижинах, сначала с нашими разберемся.

Подошел сержант.

— У нас двое раненых, — сержант Леонов как-то странно посмотрел на меня. — Иподиакон Павел и какой-то монах. Там еще два попа со своими бабами.

Первым делом я осмотрел раненых, иподиакон просто получил по голове, несколько синяков и все проблемы, неделю две поболит и пройдет. А вот у незнакомого монаха были сломаны кости левой голени. Переломы были вообще-то несложными, надо было обезболить и наложить шины. Но переломы были явно не свежими, раненый был истощен и очень слаб. Мы отнесли раненого в одну из хижин, ему дали мой обезболивающий коктейль и он заснул.

Я еще раз спокойно осмотрел его ногу и наложил лангетку, жестко зафиксировав её. Оставив раненого на попечении одного из охотников, я поспешил в хижину, где расположились наши освобожденные посланцы. Вместе с ними были двое батюшек с женами и хорунжий Рыжов с женой и тестем. К моему удивлению все спали, даже маленькое дите одной из матушек.

Иподиакон Павел с виноватым видом показал мне полупустую баклашку, где было мое обезболивающее зелье.

— По десять капель, ваша светлость.

— А дитя тоже напоил?

— Нет, ваша светлость, мать заснула и оно тоже.

— Пусть спят, вы мне можете рассказать, что случилось?

— Могу, сна у меня совсем нет.

Наши посланцы удивительно быстро и без проблем добрались до Саянского острога, а затем и до Абаканского, но там их для начала посадили в холодный погреб на хлеб и воду. Заточение длилось недолго. Через три дня один из иркутских купцов, случайно оказавшийся в Абаканском остроге, признал Леонтия и после долгого разговора решил помочь Леонтию. Чутье подсказывало ему большие барыши с этого рискованного дела, тем более что аванс Леонтия очень его впечатлил. Ревень еще очень ценился.

Иподиакону Павлу дали казачков для охраны. Владыки Варлаама в Красноярске не было, а вот его посланец ждал в недавно построенном каменном Воскресенский соборе Красноярска. Через три недели Павел был у Владыки Варлаама, через три дня был рукоположен в священнослужители и тут же был отправлен в обратный путь. Вместе с ним ехали иеромонах Иннокентий и два иерея с матушками, отец Серафим и отец Никодим с матушкой и новорожденным сыном.

В Абаканском остроге кипела бурная купеческая жизнь, обоз из двадцати саней почти был готов тронуться в путь. Ждали только возвращения уже отца Павла. Тронулись на следующий день. Неожиданно хорунжему Рыжову приказали сопровождать обоз и мало того с ним поехал его тесть, а по дороге присоединилась и жена.

Леонтий в купеческой среде считался большим везунчиком, но здесь его оторопь брала от такого везения. Всё складывалось просто как в сказке.

Везение закончилось на третьи сутки после выхода из Саянского острога. Ночью налетели какие-то тати, возниц кого убили, кто разбежался. Приказчик иркутского купца был схвачен вместе с несколькими возницами. Один из мужиков после мордобоя выложил все на блюдечке с золотой каемкой, главарю татей.

Отец Иннокентий и отец Павел были то же избиты, отцу Иннокентию еще и ногу сломали. Бандитский атаман решил сорвать, как стали говорить позже, джек — пот. Он решил идти до Уса и там получить с нас золото за обоз. Но аппетит приходит, как говориться, во время еды. В процессе атаман решил совершить еще и набег на наше расположение. Цена вопроса опять же желтый металл.

Новоиспеченный отец Павел замолчал, рассказ его утомил, да и не совсем приятно было все рассказывать.

— В какой-то момент вера в благоприятный исход меня покинула, особенно когда эти негодяи стали грозить сжечь письмо Владыки и все им посланное, — отец Павел горестно поник головой.

— Митрофан, — позвал я. — Негодяев обыскали?

— Обыскали, ваша светлость.

— Письмо и все остальное нашли?

— Нашли, ваша светлость, нашли, — в хижину зашел Ерофей. — Страх у негодяя все-таки был, не рискнул ничего тронуть.

— И слава Богу, Ерофей Кузьмич, и слава Богу.

Капитан помолчал, с улыбкой посмотрел на спящих. Спящий Панкрат был похож на ребенка.

— Что с приказчиком и негодяями будем делать?

— Приказчику как обещано, заплатим золотом, пусть с возницами возвращается, — Ерофей недоверчиво покачал головой. — Думаешь возницы не устоят и соблазняться на золото?

Ерофей развел руками, типа не знаю.

— Им про золото знать не надо. А как с негодяями не знаю, — Ерофей хитро прищурился и предложил свой вариант.

— А пусть святые отцы решают. Отцы проснуться и пусть идут татям души терзают.

Священники как один проснулись через час и дружно пошли терзать души пленным татям, раненого иеромонаха отнесли на руках. А вот тесть мой, Лонгин и Панкрат с семейством спали до утра.

Проснувшийся ранним утром Леонтий, увидев меня, разрыдался.

— Не чаял, ваша светлость, увидеться. Как же вы сюда дошли?

— Старались, Леонтий Тимофеевич, старались.

В устье Тепселя простояли еще сутки, женщины после всех потрясений были не транспортабельны. Татей отпустили на все четыре стороны и они как говориться впереди паровоза побежали вниз по Енисею. Всем им было велено сдаться властям. Тело убитого атамана бандитов я приказал похоронить в лесу на берегу Тепселя, тщательно осмотрев его..

Панкрат рассказал еще о двух встречах с неведомым мне сиятельством. Сразу же по возвращению из пограничного караула он предстал пред его очами. На этот раз Панкрата не били и пугали смертными карами. Его произвели в обещанные хорунжие, милостиво дозволили забрать жену с тестем и пока поселиться в деревне близь Абаканского острога. Когда появился Леонтий, Панкрата поначалу никто не трогал, но затем сиятельство вновь призвало его и повелело идти с обозом. Панкрат должен был передать мне ультиматум неведомого графа с его окончательном решением.

Четверть пуда золота передать сейчас. Весной еще столько же. Тех, кто к нам идти не будут хватать три года, а потом за каждую души платить золотом, независимо от пола и возраста. С собой было велено взять тестя, он должен был оценить золото прямо на месте. То, что он, говоря языком 21-го века, пенсионер, никого не волновало. Жена Панкрата осталась в Абаканском остроге в качестве гарантии возвращения отца и мужа. Но жена бравого казака рассудила по-своему. Она бежала из острога и за несколько часов до нападения разбойников догнала обоз. Никакого желания возвращаться Панкрат не испытывал и попросил разрешения остаться у нас.

Пока женщины отдыхали, мы с Ерофеем осмотрели противоположный берег Енисея. Он был более пологий, но ни каких троп мы там не обнаружили.

Раненому стрелой помощнику атамана я обработал рану и приказчик иркутского купца согласился взять его. Тать в ногах у него валялся, клялся и божился встать на путь истинный. Когда его обыскивали, то нашли у него перстень-печатку из белой меди. Сначала она не вызвала у меня никакого интереса. Но потом я сделал оттиск и прочитал «мастер Я. Миронов». На допросе он рассказал, что это подарок атамана. А тот забрал его у какого-то горемыки в Барнауле.

Двадцать семнадцатого февраля мы вернулись в Усинск. Глядя на ликующих Машеньку, Тимофея и Агрипину я понял, что здесь у меня появилась семья. Что меня очень и очень порадовало.

Леонтий привез почти тысячу пудов зерна, в основном рожь и пшеницу. И по мелочи семена льна, проса, овса, ячменя, гречки, конопли, хмеля, арбузов, дынь, подсолнечника, свеклы, капусты, огурцов, тыквы, репы, целых пять черенков винограда и пять ульев. Это было выполнение моих самых смелых планов почти на тысячу процентов. Ставка на золото сработала, контрагент Леонтия сотворил просто чудо, я даже не предполагал, что в Сибири, во второй половине 18-го века все это можно было найти.

Лукерья была просто счастлива, её закрома существенно пополнились и оприходовав все, она пришла ко мне с вопросом, стоит ли нам увеличивать суточные рационы хлеба, после Рождества мы резко сократили суточный рацион.

— Лукерья Петровна, я честно сказать не знаю. Целиком полагаюсь на вас.

— Думаю, можем теперь и увеличить. Никто не ропщет, но орехи уже оскомину набили. И еще вопрос, ваша светлость, от урянхайцев посланник приехал — Фаня Нелюбина. Голодуют они, просит помочь.

— Странно, вот уж не думал, что у них будет голод, — как охотничий народ может голодать в таких богатых угодьях, совершенно не понятно.

— Я тоже удивилась, — Лукерья прочитала мои мысли, — а потом поняла, хлеба своего у них нет, вернее сказать у них ничего нет. Из-за гор им много чего привезли. Фаня что-то там говорила, они опасаются туда ездить.

— А где она?

— У меня, ваша светлость.

— Пойдем-ка к тебе, поговорю с ней.

Фаня поставила последнюю точку в нашем разговоре с Мергеном. Он опустил одну существенную деталь, когда отвозили ясак к зайсану, ему шепнули, что бы начинал опасаться за свою жизнь и весь свой род. Никто после этого в свой отток не ездил, да и оттуда никто не приезжал.

Не успели решить одну проблему, как подворачивается следующая. Надо ехать к урянхайцам и пытаться решать этот вопрос. Фаня, заканчивая свой рассказ, чуть ли не рыдала.

— Не переживай, Фаня, мы дадим зерна или муки твоему брату, — успокоил я молодую женщину. — Ты, мне вот что скажи, что за враг у вас такой.

Фаня рассказала мне почти легенду своего рода. Много лет назад её и Мергена отец, еще молодой юноша, трижды победил на ежегодном урянхайском празднике родственника одного из урянхайских князей. Победил за явным преимуществом в национальной урянхайской борьбе, конных скачках и самое главное стрельбе из лука, где сын князя считался, чуть ли не лучшим лучником всего Урянхая. Но самое унизительное было не поражение, а его последствия. Расстроилась уже решенная свадьба и мало того, уплывшая из-под носа невеста, стала женой извечного соперника. Так завязался узелок многолетней вражды.

Враг мергеновского рода сумел год назад стать приближенным монгольского хана, поставленного цинскими властями властвовать над Урянхаем. И не скрывал, что хочет уничтожить род Мергена и следом весь их сумон. Его взбесило, что Мерген ушел к русским и он грозиться весной, когда откроются тропы, совершить набег и вырезать всех в нашей долине. Мерген не знает, что делать и пытается как-то договориться.

Час от часу не легче. Хорош медвежий угол. Я послал Прохора за капитаном и Фаня еще раз все рассказала.

— Фаня, сколько воинов может привести этот княжеский прихлебай? — несмотря на неожиданный оборот речи, Фаня поняла и ответила. Она не умела еще хорошо считать и показала на пальцах. Помучившись, мы решили что речь идет о пятистах воинах.

— Ерофей, если это правда, то это катастрофа, от пяти сотен мы не отобьемся.

— Если отобьемся, то тоже катастрофа. Такой разгром в карман не спрячешь. И нам гарантирован приход многотысячной китайской армии.

Да перспективка и Мергена не бросишь. Как же мне хотелось облегчить душу хорошим русским не литературным.

— Да и хрен с ними, надо наброситься на производство винтовок. Будем совершать набеги на их территорию и бить их там.

Ерофей просто вылупился на меня, другое слово трудно было подобрать, именно вылупился.

На следующий день мы поехали к нашим урянхайцам. На этот раз Мерген ничего утаивать не стал и подтвердил всё наши предположения.

— Мерген, сколько ты воинов можешь выставить? — посовещавшись, мы с Ерофеем решили в крайнем случае идти во-банк.

— Четыре десятка, самое большое.

— А твой сумон, если они пойдут за тебя? — Мерген опустил голову, скорее всего он хотел сказать, что его сумон не пойдет сражаться за него. После долгой паузы он сказал:

— Не больше сотни всего.

— Двести винтовок, ваша светлость, и куча патронов. И решение всех проблем, — Ерофей вероятно решил малыми силами разгромить Китай.

— Не реально, мой капитан. Хотя, если переделать все ружья и сделать еще бы десяток винтовок. Время еще есть, посмотрим что будет.

Напоследок мы решили посмотреть на Медвежий перевал. Снега было очень много, но при большом желание пройти можно было. Нас сопровождал Ермил с двумя гвардейцами и Мерген.

— Ермил, как несете службу? — Ермил был сержантом и отвечал непосредственно за это.

— По трое в Семиозерках по неделе. Каждый день посещаем перевал. Воины Мергена нам помогают, — Ермил кивнул в сторону урянхайца. — Если бы не они, не знаю как справлялись бы.

— Мерген, сколько твоих воинов нам помогают? — этот вопрос решался в наше отсутствие и мы с Ерофеем не знали всех подробностей.

— Шишкин попросил нас о помощи три дня назад, — содержание рапорта лейтенанта я знал в общих чертах в пересказе Степана Гордеевича. — Пять воинов здесь, еще пять приглядывают за пограничным знаком и тропой.

— А охота от этого не пострадает? — спросил Ерофей.

— Не страдает, но нам не до охоты.

— Мерген, а остальные тропы зимой проходимы? — поинтересовался я.

— Нет, князь. Этой зимой они закрыты. Но бывают зимы, когда они проходимы.

Поводов волноваться пока не было, но после посещения перевала осталась какая-то тревожность. Снег не закрыл перевал, при большом желание пройти можно. Трое гвардейцев и пять урянхайцев смогут оказать сопротивление к примеру сотне врагов какое-то время, пока не кончатся патроны или противник не подойдет вплотную.

Я вспомнил легенду про поход сына Чингизхана, наверное тогда монголы прошли не только по льду Енисея. Железногорск мы осмотрели одним глазом, кирпичный завод и карьер работали в полсилы, зимой не разбежишься, мужики и свободные от службы гвардейцы были заняты в основном заготовкой леса для будущего строительства. Здесь на Северах постоянно было два десятка гвардейцев, нелюбинский десяток служил вахтовым методом в Семиозерках, десяток Федота Толкачёва присматривал за тропами по Усу до пограничного знака. Лейтенант Шишкин был нашим наместником, рулил всеми делами. Когда станем настоящим княжеством и вырастим тысяч эдак до сто, призведем Шишкина в генералы и назначим его генерал-губернатором, будет у него своя свита, а сейчас наш наместник денно и нощно, иногда сутками, не слезал с лошади, мотаясь по нашим дебрям.

Вернувшись в Усинск я целых два дня посвятил медицине: надо было лечить наших раненых, трое новеньких женщин после таких потрясений то же чувствовали себя не блестяще, младенец надо сказать совершенно в этой истории не пострадал. Жена Панкрата Рыжова, Анфиса Петровна, пополнила дружные ряды наших будущих мам. Наконец-то я смог уделить целых полдня, говоря медицинским канцелярским языком конца 20-го века, вопросам материнства и детства.

Моя супруга, ставшая по факту нашим главным акушер-гинекологом, обрадовала меня своей последней статистикой. Прочитав её большой медицинский опус и посмотрев большую таблицу с фамилиями и предполагаемыми сроками родов, я подумал, что теперь можно выдохнуть и не переживать за воспроизводство населения нашей долины. Но к следующей осени у нас будет другая проблема, просто огромное количество наших женщин будет занято своими новорожденными детишками и количество рабочих рук резко уменьшиться. Почесав в буквальном смысле затылок, я решил, что проблемы будем решать по мере поступления.

Но самое главное, Осип продемонстрировал мне какую-то мутную жидкость с непонятным запахом, утверждая что она убивает заразу в контрольных лабораторных чашках. Он взял зеленую плесень с плохого хлеба, а я знал, что именно такая плесень использовалась в первых экспериментах по созданию пенициллина, что-то там вырастил в тепле, разглядывал в микроскоп, одним словом «шаманил» и в итоге, получил эту жидкость. Осип заявил, что это выращенная им культура пенициллинового гриба.

Но это было не всё. Осип получил стерильные среды для дальнейших экспериментов из хлеба и зерна.

— Ну что же Осип, давай подсаживай культуру на питательную среду и будем смотреть что получиться, — здесь мои знания то же были крайне поверхностными. И первооткрывателем антибиотиков реально будет Осип Павлов, если сможет это сделать.

Осип достал из стерилизатора стерильную стеклянную палочку и с её помощью капнул несколько капель своей жидкости в чашку с приготовленной средой.

— С Богом, ваша светлость!

Глава 14

Из безотлагательного у меня в Усинске осталась только беседа в отцом Филаретом.

Внешний вид отца Филарета меня потряс. Он просто светился изнутри и помолодел лет на много. Я знал, что обоз привез отцу Филарету послание от Владыки Варлаама, какие-то бумаги, много книг и церковной утвари. Имуществом, предназначенным нашему иеромонаху, были почти полностью загружены одни из саней.

После того как в ходе налета были ранены отцы Павел и Иннокентий, среди разбойников поднялся ропот и атаман татей решил пока не трогать священников и имущество. Но один из разбойников на допросе показал, что их участь все равно была бы печальной.

Иеромонах ожидал меня и не один вместе с ним были другие прибывшие к нам священники и новоиспеченный иерей отец Павел. Отец Филарет еще раз представил мне всех присутствующих и рассказал о поездке теперь уже отца Павла.

— Преосвященнейший Владыка Варлаам получил мой рапорт и отец Павел привез мне личное послание Владыки и официальный ответ, — таким довольным отца Филарета я видел впервые. У него разгладились скорбные морщины на лбу и мне показалось, что даже седины поубавилось. — Своим указом Владыка определил быть Усинскому благочинническому округ, благочинным определено быть мне, а служить в округе иеромонаху Иннокентию, иереям отцам Никодиму и Серафиму, — новоиспеченный благочинный улыбнулся. — И отцу Павлу, наш иподиакон Владыкой рукоположен в иереи.

Отец Филарет почти час рассказывал о результатах поездки отца Павла. И было что рассказывать: благословление на строительство храма святителя Николая Мирликийского в Усинске, при необходимости и другие храмы на наше усмотрение, экземпляр только что полученной из Суздальской епархии, которые были крайне низкого качества. Отец Филарет даже предположил что Владыка сам написал их, любовь самого святителя к живописи не была тайной.

Рассказывая об иконах, отец Филарет особо подчеркнул, что в монастыре одним из послушаний иеромонаха Иннокентия была иконопись и он получил благословление продолжать это занятие. Беседа со священниками меня очень порадовала и я просто отдохнул душой.

Расставаясь, я спросил отца Филарета:

— Когда предполагаете приступить к строительству храма?

Ответ нашего новоиспеченного благочинного был совершенно неожиданным:

— Как только, так сразу. Здесь все в руках уважаемого Фомы Васильевича. Чудеса творить, производить кирпичи из воздуха, — иеромонах развел руками, — мы еще не можем.

Следующее утро мне пришлось посвятить занятиям психотерапией. Тайны женской психологии у меня всегда вызывали некоторую опороть, а у беременных женщин на порядок выше. Проснувшаяся одновременно со мной Машенька, сразу же разрыдалась и предьявила мне претензию, что опять хочу оставить её одну. Но через несколько минут она успокоилась и сказала, что все понимает, а вскорости началась вторая серия, а затем третья и четвертая. Сериал длился почти час, до прихода тестя. Его приход разрядил ситуацию, супруга разрыдалась просто крокодильими слезами.

— Ты, Гришенька, даже не представляешь, — сквозь слезы, чуть ли не по слогам, начала она говорить, — как мне страшно, когда ты уезжаешь один. Ты думаешь, я не поняла почему вы с Ерофеем Кузьмичом сломя голову понеслись к этим вашим урянхайцам?

Рыдая, она повернулась к отцу.

— Вы могли оставить меня одну. Эти тати могли вас всех убить, чтобы я тогда делала?

Леонтий погладил дочь по голове и поцеловал в лоб.

— Вспомни, доченька, что тебе матушка перед смертью говорила, — Леонтий смахнул набежавшую слезу. — И наш разговор ночью перед вашим венчанием.

Машенька подошла к большому зеркалу, привезенному Леонтием, вытерла слезы.

— Через полчаса пожалуйте завтракать.

В полдень я приехал на завод. После завтрака я пообщался с тестем и убедившись в его отличнейшем самочувствии, с чистой совестью отправился на завод. Леонтий поразил меня какой-то фантастической заряженностью на работу, энергия чуть ли не фонтаном била с него.

Капитан Пантелеев время даром не терял, свои семейные проблемы он решил радикально, вернее их решила Софья Васильевна. Токсикоз перестал отравлять ей жизнь и она просто поставила Ерофея перед фактом переезда на постоянное место жительства на завод, там где были её родители. Капитан возражать не стал, ближайшие дни и недели ему предстояло много времени находиться на заводе.

Заводской народ уже был в курсе наших проблем безопасности, без меня они успели посовещаться и начать работать. Петр Сергеевич со своими инструментальщиками занялся оставшимся у нас оружейным хламом. Наши кузнецы решили заняться ковкой ружейных стволов, Петр Сергеевич должен был потом превратить их в винтовочные, а пока он делал ревизию имеющихся стволов.

Но главным действующим лицом в нашей подготовке к грядущей большой войне стал Яков Иванович Миронов.

Капитан Пантелеев решил, что победить мы сможем, только превосходя наших будущим паротивников на голову в вооружениях. Пока я занимался медицинскими делами, он разобрался в тонкостях производства пироксилина и сильно озадачил Степана Гордеевича новыми горизонтами деятедбности. А затем отправился на завод, где развил бурную деятельность.

По его приказу с Мирского острога доставили две пушки и Ерофей предложил их усовершенствовать: сделать их казнозарядными. Заряжание раздельное, боевой частью сделать картечную гранату типа патрона Минье, а затем бумажная гильза.

Когда я прочитал предложенное капитаном, я в буквальном смысле потерял дар речи, только через семь лет в Англии будет создано первое шрапнельное ядро, а по настоящему казнозарядные артиллерийские системы появятся в Европе лет через пятьдесят-семьдесят.

В конторе завода мы расположились вшестером: Петр Сергеевич, Ерофей, Яков, Фома Васильевич, Василий Иванович и я.

— Что скажите, господа? — вопрос господам инженеру и химику.

— Пушки мы, я думаю, переделаем. Еще штук тридцать ружей будет из хлама. Два, может три десятка винтовок, опять же переделаем стволы, сколько-нибудь стволов сделают кузнецы. Дело все это непростое, — Петр Сергеевич начал первым. — Сотни полторы ружей и…

— Такого количества ружей и винтовок нам за глаза хватит, что бы перекрыть все тропы, — прервал инженера Ерофей.

— Да только людей у нас и так не хватает, — Петр Сергеевич остудил пыл капитана.

— Мы можем привлечь урянхайцев, двумя десятка разбавим наших гвардейцев. Если что, в одном месте можно будет сосредоточить полсотни стрелков, урянхайцы с ружьями, наши гвардейцами с винтовками, — развил свою мысль Ерофей.

— Я над этим тоже думал. Можно что-то такое сделать, но главная проблема в другом, — я вопросительно узрился на Якова.

Тот меня отлично мой немой вопрос.

— Степан Гордеевич научился делать из целлюлозы очень крепкую плотную бумагу. Она толстая и очень прочная. Из этой бумаги нарезаются заготовки и клеются бумажные гильзы. В них вставляются металлические донца с капсюлем, засыпается порох, вставляется пуля, гильза обжимается. Унитарный патрон готов, — Яков рассказывал, демонстрируя все на рисунке. — Обращаться с патроном надо будет аккуратно, бумага есть бумага.

Яков обвел присутствующих пристальным взглядом все ли понятно и затем продолжил:

— Дело это трудоемкое и требует аккуратности и точности. Пока удалось придумать только аппарат для точной насыпки пороха. Но главная проблема это получение пироксилина. Мне удалось получить его из целлюлозы. Если будет целлюлоза, будет и пироксилин. Фома Васильевич со своим внуком разработали линию по получению целлюлозы из дерева. Для производства бумаги её можно использовать, а вот для получения нового вида пороха нет.

— Не согласен я Яковом Ивановичем, не согласен, — возмутился Фома Васильевич, — если всё механизмы сделать из железа, еще как можно будет.

— Так в чем дело? — теперь уже возмутился Ерофей.

Василий Иванович в совещаниях и дискуссиях участвовал редко, а когда участвовал, говорил редко.

— Всё дело в том, уважаемый Ерофей Кузьмич, что железа у нас очень мало. Я вот как-то спрашивал у Григория Ивановича про запасы в озере, — начал было говорить Василий Иванович, но капитан прервал его.

— Василий Иванович, да помню я этот разговор, там в любом случае железа немного, раз-два и мы с носом остаемся. Что вы думаете, я не понимая ваших споров какую печь строить? ….

— Это всё разговоры ни о чем, — решил поставить точку Петр Сергеевич. — предлагаю начинать завтра на свежую голову решать этот вопрос. Мечтали в медвежий угол забиться, а попали вон в какой переплет. Я лично вот что думаю по этому поводу, — господин инженер сделал паузу. — Если у нас не будет хорошего оружия, нас уничтожат. Поэтому это на первом месте. Отобьёмся от китайце, в будет у нас железная руда.

Оставшись один, я долго думал над словами господина инженера о медвежьем угле. Получается я совершенно неумный человек, мечтая здесь спокойно жить. Цель моего попадания сюда великие дела, а не прозябание в медвежьих углах. Вот уж действительно, хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

Поздно вечером приехал Ванча. Он привез письмо от Шишкина. Ночевать Ванча остался у меня. Пока он ужинал, я прочитал письмо лейтенанта, главным в нем был рассказ о еще одной поездке па перевал и о важном решение Мергена. Урянхайцы решили послать нескольких человек к своему зайсану и прямо спросить, может, ли их род рассчитывать на поддержку.

Но для меня намного важнее был рассказ Ванчи. Наш неутомимый алтаец за месяцы проведенные в долине, достаточно прилично изучил Куртушибинский хребет и его северные предгорья, несколько раз он осторожно заходил и в урянхайские пределы. Его мнение для меня было определяющим.

По мнению Ванчи опасными для нас были три тропы. Первая, самая главная и опасная это идущая через Медвежий перевал. Это по большому счету и не тропа уже, а дорога, по которой можно пройти при желании и зимой. Вторая, это даже не тропа, а тропы, ведущие в Гагульскую впадину. Высоты хребта там были на двести-триста метров поменьше, а на перевале самой главной тропы, разница с окружающими горами была вообще почти пятьсот метров и была такой же, как на Медвежьем. Проходимость тропы естественно сразу улучшалась. Были еще относительно проходимые тропы, выходящие на реку Узюп. Была еще одна относительно опасная тропа, выходящая к истокам Золотой реки, но высоты хребта там были под две тысячи метров.

Главным для нас было, кто контролирует эти тропы с той стороны хребта. И здесь рассказ Ванчи был наиважнейшим. Шишкин, написав письмо, поехал смотреть пограничные тропы, ведущие на север к Хаин Дабану. И уже в его отсутствие через перевал пришли три урянхайца. Один из них был древний, но очень крепкий старик. Он недавно пришел с юга. Старик по матери доводился каким-то родственником Ольчею, его отец, как и отец Мергена, в свое время взял в жены девушку из одного южнотувинского племени.

После падения Джунгарского ханства прошло двадцать лет. Позади страшн ые перипетии в судьбе тувинского народа: войны, восстания, переселения в чужие края, массовые побеги, ссылки и казни вождей и просто «буйных». В 1759 году маньчжурские завоеватели начали административную реформу. Традиционные многовековые отоки, анги и цзисаи ушли в прошлое. Из них завоеватели централизовано сформировали военизированные территориальные административные единицы, которые соответствовали маньчжурским «знаменам», это что-то типа европейской дивизии, — хошуны, сумоны и арбаны.

Сейчас хошунов шесть. Верховным правителем Тувы или Урянхая, так называли край завоеватели, был амбын-нойон, который назначал правителей хошунов — угердов, ими были монгольские князья-нойоны. Сумоны управлялись цзангинами или чангы. Арбаны десятниками или арбан-дарга. Но тувинцы правителей сумонов и арбанов традиционно называли зайсанами. Тем более что и назначались они из их числа. И сейчас, когда в наших краях китайцы, а манчьжурских завоевателей создавших новую империю — империю Цин, именовали именно китайцами, и не было войн, главной функцией хошунов стал сбор пушного налога — албана.

Но было еще несколько сумонов — сборных остатков прежних отоков, которые еще сохраняли некоторую автономию в новой системе власти. И естественно пришел момент когда амбын-нойон решил пресечь эту вольницу и запретить тувинцам решать какие-либо вопросы в обход его ставки. Ненавистник Мергена гнев своего повелителя сумел направить и против сумона зайсана Мёнге-Далая. И то, что Мёнге-Далай исправно выплачивал пушной налог уже не играло никакой роли. Над нашими друзьями урянхайцами нависла смертельная опасность.

Пришедший с юга старик был посланником рода в котором родилась мать Ольчея. Они решили предупредить его, но как избежать опасности не знали. В рассказе Ванчи я отметил один «положительный» для нас момент, у зайсана Мёнге-Далая нет выбора, далекий амбын-нойон предложил ему два варианта: умереть от руки палача или карателя или умереть в бою. Так что в выборе отца Ольчея я не сомневался, он выберет третий вариант, еще неведомый амбын-нойону, вооруженный союз с нами.

Дорогу через Медвежий перевал сумон зайсана Мёнге-Далая пока надежно контролировал. Но уже тропы, выходящие на реку Узюп, были в пограничной зоне с другим сумоном, отношения с которым были напряженные. Костяк этого сумона составляли семьи тувинцев-маадов, одного из древнейших и коренных племен Тувы. Когда-то они кочевали даже севернее Саян и именно они первыми из тувинцев столкнулись с русскими. Именно маады сильнее всех пострадали от появления русских на юге от Красноярска. Особенно болезненным для них было вытеснение из Усинской долины и они просто готовы были рвать и метать, что соседи сумели сохранить охотничьи угодья по Иджиму. И именно маады контролировали тропы ведущие в Гогуль. Кочевья маадов были и севернее от Медвежьего перевала.

Но неприятные соседи сумона зайсана Мёнге-Далая на этом не кончались. Сразу же за Бий-Хемом или Большим Енисеем на реке Тапсу начинались земли племени чооду. Сильные и могучие роды этого племени проживали и на юге Тувы на границе с Монголией в окрестностях горы Огээ-Морен. С сумоном отношения были натянутые, но пока мирные. Одним словом положение Мёнге-Далая было еще то.

Утром Ванча повторил свой рассказ для Ерофея. Я за два приема почти дословно всё записал и нужное нанес на карту. Ерофей долго молчал, разглядывая мою карту. Затем спросил пространство:

— Юг Урянхая или Тувы как ты говоришь, это где? Эти самые чооду тоже на юге живут. Может быть они тоже как-то связаны с родом того старика.

Ванча пожал плечами.

— Это мелочи. Главное это ставка хана. Надо как-то подружиться с амбын-нойоном, — предложил Ванча самый радикальный вариант.

— Это самый верный способ, но я даже не знаю где его искать, — Ерофей развел руками.

— До Бога высоко, до царя далеко. Давайте готовиться бить тех, кто полезет к нам уже летом, — я подвел итог нашей беседы. — Надо поговорить с Лонгином, Леонтием и Ольчеем. И будем искать пути-дороги в ставку хана.

Глава 15

Чего только не снилось мне ночью после наших разговоров! Масса давно забытых людей, все мои женщины прошлой жизни, мои ученики фронтовые друзья и однополчане и конечно Михаил Петрович Сухов. Почему-то последнее время у меня не поворачивался язык называть его Мишей Колыванью. Утром каких либо подробностей сновидений совершенно не осталось, только щемящая грусть, что эти люди остались в моих воспоминаниях и снах.

Но времени предаваться разным сюсям-пусям не было совершенно, дорога была в буквальном смысле каждая минута.

За завтраком я размышлял об истории Тувы. Мои знания были поверхностными. Так сказать крупными мазками. И одним из этих мазков было знание, что вот-вот амбын-нойоном станет тувинец. Вот-вот это на самом деле пара лет или даже более. Но мой проснувшийся провидец подсказал мне, что решение проблемы где-то здесь. Это было хорошо и самое главное во-время, но другая его подсказка была совсем не хорошая, а очень даже плохая: не питайте, Григорий Иванович иллюзий, пока вы найдете путь в ставку хана и тропинку к сердцу тувинского зайсана, будущего амбын-нойона, вам придется серьёзно повоевать с вашими сосодями.

Птичка я был ранняя, но мои товарищи обскакали меня на лихом коне, было такое впечатление, что никто и не ложился спать. В заводских цехах все гудело, гремело и пыхтело, никто не сидел и не ловил мух.

Не успел я появиться, как ко мне подбежал какой-то чумазый малец.

— Ваш светлость! — он так спешил, что глотал буквы в словах. — Их благородие, Петр Сергеевич, велели передать, что вас ждут через час в конторе. А сейчас они очень заняты с дедушкой, — раздавшийся сильный грохот помешал мне услышать имя дедушки, но я все равно улыбнулся и кивнул мальцу, что я понял. Дедушкой на заводе называли только Фому Васильевича.

Имеющийся час я решил провести в обществе Лаврентия и Серафимы.

Лаврентий два дня назад справил новоселье. Его мастерская теперь была в большом просторном помещении и работал он не один, рядом всегда была теперь уже супруга, а немного поодаль были рабочие места пришедшего староверческого пополнения. И как везде на заводе, подрастающее поколение. Но здесь они не бегали, а важно и степенно учились рукодельничать и помогали своим наставникам.

Лаврентий меня увидел не сразу, наклонившись над столом, он что-то мастерил. Я поразился счастливому выражению его лица и несколько минут наблюдал за его работой. Но вот меня увидела Настя и что-то сказала. Лаврентий поднял голову, заулыбался. Слов его приветствия я не расслышал и поспешил подойти к нему.

— Вот, — мастер показал на свой рабочий стол, — ваша светлость, выполняем приказ Якова Ивановича. Велено все отставить и срочно делать патронную линию.

— Яков Иванович совершенно прав, дело это сейчас наиважнейшее. И каковы ваши успехи?

— Думаю, что справимся. Сильно тормозит недостаток резины. Илья обещает, но не понятно когда, — я знал, что добираются последние крохи одуванчикового сырья, а когда будет сырье из фикусов было не ясно.

— Сегодня я постараюсь это выяснить, — пообещал я.

— Если будет резина, мы сможем обойтись без многих пружин, которых тоже нет и быстро сделать макет, — пояснил Лаврентий. Я достал свою записную книжку и сделал пометку о резине.

— Мне правда, ваша светлость, приходиться много отвлекаться. То одно, то другое, особенно много приносят затворов к ружьям и пистолетам. А с ними возни бывает много.

— Лаврентий, но ты же должен понимать, почему все это.

— Я понимаю, ваша светлость, я же не ропщу, а просто рассказываю, — Лаврентий взял с полки над рабочим столом два ружейных механизма, — они должны работать как хорошие часы, точно и без осечек. Поэтому иногда долго с ними вожусь, — Лаврентий усмехнулся и покачал головой. — А еще приносят столько всякого хлама, Петр Сергеевич сказал, все надо пустить в дело.

— Не буду больше отвлекать тебя от дела, вот только Настю твою попытаю, — я повернулся к молодой жене. Она стояла рядом и буквально внимала, а не слушала.

— Настя, скажи честно, обижает? — жена и помощница заулыбалась.

— Что вы, ваша светлость, слова дурного не скажет.

— А ты его?

— Да его, ваша светлость, на руках хочу носить, а он, — Настя надула губы, — ругается на меня.

— Вот, Настя, обманула ты меня, то он слова тебе дурного не скажет, то ругается на тебя, это как? — Настя засмеялась и махнула на меня руками. Я же решил её добить. — А теперь, Настя, скажи мне как на духу, продолжение рода мастеров будет?

Зардевшаяся Настя закрыла лицо руками и только смогла выдавить из себя:

— Ваша светлость!

Покрасневший Лаврентий опустил глаза, а я погрозил им пальцем и поставил жирную точку в данном вопросе.

— Что бы к этому делу отнеслись сознательно и ответственно и не мешкайте.

После мастерской Лаврентия я направился в оранжерею. Серафима копалась с фикусами. Поздоровавшись, я первым делом спросил, когда ждать сырье для производства резины. Серафима выслушала меня и молча куда-то ушла. Вернувшись почти тут же она протянула мне стеклянную банку с чем-то белым.

— Это сок фикуса, я его собрала полчаса назад, сейчас должен прийти Яков Иванович и забрать его.

— Серафима, голубушка ты наша, — только и смог я сказать.

Радостная и довольная Серафима стала показывать мне снятый ею урожай картофеля и рассказывать о своих планах. Выращенный в горшках урожай составил целых двадцать восемь клубней пригодных к посадке и помимо этого сто двенадцать семян. Серафима тщательно изучила написанную мною инструкцию по выращиванию картофеля и даже сделала два ценных и дельных замечания. На самом деле слово изучила не совсем соответствовало истине, мою инструкцию Серафима выучила наизусть. Такого успеха в картофелеводстве я совершенно не ожидал, если все сложиться, то через год мы получим урожай достаточный, чтобы просто есть картошку, вареную и жареную, в мундирах и толченную, в супе и как гарнир. У меня от таких мыслей потекли слюни.

Я хотел еще о многом поговорить с Серафимой, но внезапно раздалось громкое конское ржание и просто громовой мужской голос закричал:

— Где князь?

Я выскочил из ворот завода и увидел как набежавшие мужики снимают с седла рослого гвардейца, в котором я признал егеря-следопыта Мирского острога.

— Ваша светлость, — гвардеец начал говорить, но силы оставили его. — Померла небось, — пробормотал он и потерял сознание.

Подбежавший Ерофей рвал привезенный гвардейцем пакет. На вложенном листе неровным, корявым почерком было написана, что умерла жена одного из гвардейцев Мирского острога.

Тихая и неприметная женщина, я её совершенно не помнил. Тридцать два года, четверо детей, старшему почти четырнадцать, младшей три года. Из яицких казаков-староверцев шедших в отряде чуть ли не с первого дня. Никогда никому не перечила и молча тянула свою лямку.

Через два часа мы: Осип, Евдокия и я начали вскрытие умершей. Мои помощники были слегка напуганы предстоящим, одно дело слушать рассказы об этом, другое дело самим это делать. Я видел, что Евдокия слегка трясется и у нее постукивают зубы. Но когда мы начали вскрытие и я начал объяснять, что мы видим, она успокоилась и всецело погрузилась в процесс. В процессе вскрытия я делал записи и зарисовки. Мой посмертный диагноз был гипертоническая болезнь и вероятнее всего непосредственной причиной смерти был геморрагический инсульт.

Когда мы заканчивали вскрытие снаружи появился какой-то шум и он потихоньку нарастал. Отдав распоряжения Осипу как заканчивать работу, я быстро помыл руки, снял шапочку и халат и поспешил на улицу. Сидящий у выхода Прохор был чем-то испуган.

— Ваша светлость, — мое появление застало его врасплох и он не успел ничего сказать.

Площадь перед госпиталем была заполнена людьми, несмотря на достаточно сильный мороз. Стояли почти молча, но в воздухе висел какой-то гул. С моим появлением установилась гулкая зловещая тишина, затем раздался пронзительный женский крик и в меня неожиданно полетел камень. Выпущенный ловкой и умелой рукой камень попал мне в голову. Я зашатался и упал, кровь стала заливать мне лицо. Толпа взревела, но тут раздались выстрелы, почти одновременно целых три.

Меня подхватили на руки и куда-то понесли. В мое уплывающее сознание ворвался знакомый женский голос:

— Не бегай попусту, дура, бинты давай.

Где-то в стороне, опять стояла эта же гулкая зловещая тишина, потом раздался какой-то непонятный звук. Я не сразу понял, что это человеческий голос. Кровь остановилась. Обладательница знакомого голоса стала вытирать моё залитое кровью лицо. Это моя помощница Евдокия. А вот голос там, в стороне на улице, и я ни как не могу его узнать.

— Ваша светлость, выпейте вина! — жестко и безапелляционно сказала Евдокия. Леонтий привез не только зерно и семена, еще он привез хорошего виноградного вина. Я выпил вкусную и сладкую красного цвета жидкость. В голове просветлело, слабость начала уходит.

— Евдокия, помоги.

Я сел и осмотрелся вокруг. Так это палата нашего госпиталя, рядом Евдокия в залитой кровью одежде и еще двое моих докторов.

Раздалось еще два выстрела, затем мощный короткий, как будто рот закрыли, крик. Прошло еще какое-то время. Голос на улице смолк. Отлетел в сторону полог, закрывающий вход. На пороге стоял тяжело и прерывисто дышащий капитан Пантелеев.

— Евдокия, как Григорий Иванович?

— Нормально, Ерофей Кузьмич, — ответил я и начал вставать. Капитан оказался шустрее всех и помог мне. Я встал, несколько мгновений тошнота и дурнота, очень сильное головокружение.

— Григорий Иванович, выйти сможешь?

Я молча кивнул. Подбежавшая Евдокия поправила повязку на голове. Капитан Пантелеев откинул полог юрты. На площади на коленях молча стояли несколько сотен мужиков и баб. Мне показалось, что над людьми марево, как в жаркий летний день.

Прошло несколько напряженных секунд и вдруг вся площадь как один человек повалилась мне в ноги.

— Батюшка, государь, прости нас!

Вечером Ерофей рассказал, что случилось. Неведомо как, но по Усинску разнесся слух о вскрытии умершей. К сожалению, в нашем стаде нашлось три паршивых овцы, молодая пара староверцев, присоединившаяся к отряду на Алтае и мужик-бобыль из заводских. Они каким-то образом взболмутили народ. Оставшийся вдовцом гвардеец, узнав о начинающейся смуте, бросился к своему капитану. Ерофей с двумя гвардейцами опоздали буквально на секунды, капитан взводил курок, когда мужик-бобыль кинул в меня камень. Это было последнее, что он сделал в жизни, сразу три пули остановили его.

Толпа застыла в оцепенении и гвардейцы унесли меня. В этот момент к госпиталю подбежали иеромонахи и отец Павел. Кто из них говорил и что, Ерофей совершенно не помнил. В какой-то момент он увидел. как из толпы выскочила молодая пара с обнаженными ножами, молодой даже успел замахнуться чтобы метнуть нож. Его застрелил капитан, женщину — гвардеец-вдовец. Площадь ахнула криком и все стали падать на колени перед иеромонахами и отцом Павлом.

Ерофей ушел, выставив караул возле нашей юрты. Машенька прорыдала всю ночь, я всерьез опасался что бы она не скинула, но Господь миловал. Три дня я пролежал в постели, ни жена, ни Евдокия, взявшая в свои руки моё лечение, ни Ерофей с Леонтием, взявшие бразды руководства в свои руки, никто не давал мне сказать даже слово, мне пришлось смириться и подчиниться их диктату. Смилостивились они однажды, допустив до моего тела нашего благочинного.

Отца Филарета очень интересовало, что помню из случившегося. Я подробно рассказал все свои воспоминания и то, что мне рассказал Ерофей. Иеромонах был очень доволен, что капитан не помнил кто и что говорил. Расставаясь. он сказал мне:

— Лишнее знание, Григорий Иванович, никогда не полезно. Это хорошо, что Ерофей Кузьмич не помнит. Если вы проявите настойчивость, то конечно найдете того, кто запомнил. Но вам это не надо знать, поверьте мне. В вашей голове и так достаточно всякого страшного знания.

Отец Филарет ушел, я абсолютно спокойно принял его совет. Проснувшийся после нескольких дней спячки товарищ в моей голове, советовал мне тоже самое, но непонятно почему он проигнорировал случившуюся ситуацию. Несколько раз до этого он уже спал, когда я был очень уставшим, но мне удалось поймать мой предел усталости. Но в этот раз я не был настолько уставшим, тогда в чем дело?

Почти сутки я ломал голову, пытаясь найти ответ. А потом меня вдруг осенило, а что бы было, знай я то, что меня ждет? Я что не вышел бы из юрты? Побежал бы? Стал бы прятаться? Или стал бы крутиться как вошь на гребешке, уклоняясь от камня? Или стал бы стрелять? Нет, нет и еще раз нет! Я сделал бы ровно тоже самое, что сделал, а там будь, как будет. Поэтому товарищ в моей голове и не дернулся, чего зря суетиться.

Эти мои умозаключения успокоили мою душу и ночь я спал как ребенок тихо и безмятежно, проснувшись утром совершенно здоровым и полным сил. И надо сказать очень даже во время. Поздно вечером в Усинск пожаловал наш урянхайский друг Ольчей.

Новости привезенные Ольчеем были просто потрясающие. Его отец скоропостижно умер и Ольчей стал зайсаном своего сумона. Конечно существовала какая-то вероятность, что угерд или нойон хошуна отдаст бразды правления другому, но Ольчей не верил в это. Все знали, что Ольчей еще прошлым годом оттеснил всех в сумоне от самого главного, сбора пушного налога для амбын-нойона. И можно было как-то решить любую проблему, было известно какие прегрешения сходили с рук некоторым князьям и чиновникам, но только не это. Наказание за не выплату пушного налога было одно — смерть. Перспективы карательного похода против его сумона, Ольчей расценил как пятьдесят на пятьдесят.

Все дело было в том, что напряженные отношения с соседскими сумонами были исключительно результатом деятельности его отца. Когда они вернулись из ссылки, то заняли по сути пустующие земли. Но отец Ольчея допустил ошибку, он не стал договариваться с соседями, а пользуясь их временной слабостью, захватил Медвежий перевал. Он в частности на этой почве поругался с родственниками жены. А тут еще пограничные казачьи караулы, они больше всего стали гонять соседей. Ольчею за последний год удалось по-доброму поговорить с соседями и они согласились установить мир если Ольчей поделиться с ними охотничьими трофеями. И что немало важно, еще не известно то, в чем амбын-нойона обвинит других, когда будет сорвана выплата пушного налога.

Говорил Ольчей долго и непривычно витиевато, в этот раз если бы не Ванча, я просто не смог бы понять речи Ольчея. Он произнес длинную тираду и замолк, ожидая перевода Ванчи и моей реакции.

— Ольчей сказал, что главная причина гнева хана, проблемы с пушным налогом. Из-за вражды сумонов налог меньше чем должен быть. Враг нашего рода говорит хану, что виноват во всем Мерген. А если не будет вражды, то пушной налог увеличиться.

— Ольчей, — Ерофей как и я, не совсем понимал логику нового зайсана. — Каким образом увеличиться пушной налог? Сезон охоты скоро закончиться, и вы не успеете добыть ни одной дополнительной шкурки. Неужели ваш амбын-нойон поверит вашим обещаниям? Ему пушнина нужна сейчас, почти сегодня, а не через год.

Ольчей оглядел всех нас, кроме меня и Ерофея были Леонтий и Лонгин.

— Наши земли подчиняются великому императору — богдохану. Он далеко и высоко. Богдохан назначает своего великого наместника, для него построили крепость там, — Ольчей махнул рукой куда-то на юг. — Но великий наместник никогда не приезжает в наши земли, он назначает амбан-нойона, который и правит нашими землями. Его ставка тоже в той стороне, но на наших землях.

— И пришедший к вам старик тоже с тех мест? — понимать Ольчея было довольно таки трудно, он был знатоком китайского и монгольского, а Ванче приходилось всё это еще и переводить на русский. Моих же познаний тувинского и монгольского языков было явно не достаточно.

— Да, моя мать была чооду.

— Ну тогда мне понятно, почему ты рассчитываешь помириться с соседями. Извини я тебя перебил, рассказывай дальше.

Ольчей политесам не был обучен, но мою учтивость оценил, доброта и вежливость, скорее всего все-таки врожденные свойства человеческой натуры.

— Великий наместник и наши ханы получают от богдохана, — Ольчей запнулся, у него не получалось подобрать нужное слово.

— По русски это называется жалование, — пришел я на помощь Ольчею, — деньги, дорогие ткани или еще что-нибудь.

— Да, да, именно это. Великий наместник выдает амбын-нойону почти тысячу лянов серебра, шелк и парчу, на его шляпе павлинье перо и у него есть печать, — Ольчей сделал паузу, давая нам возможность оценить размер жалования.

— И сколько это по-нашему? — спросил Ерофей.

— Килограмм тридцать, лян тридцать с небольшим гамов, — конечно, это было примерно, но понятен размер суммы.

— Ольчей, — хитро прищурился Леонтий, — ты хитрец известный. — Ольчей слова тестя принял за комплимент и улыбнулся. — Я думаю твой план таков, ты миришься с соседями. А твоему этому, как его, … амбын-нойону заносится серебро.

— Почему обязательно серебро, золото тоже пойдет, — прямо в лоб ответил новый зайсан.

Я посмотрел прямо в глаза Ольчею, хитрец однако.

— Твой план хорош, не спорю, но есть один вопрос и одна проблема. С чего начнем? — глядя в глаза тувинца я видел, что он понял мой вопрос.

— Я скажу тебе честно, князь. Про золото и серебро мне сказал Мерген. Он случайно услышал разговор людей, которые привезли ему зерно.

Момент был важнейший и во многом определяющий. Товарищ Нострадамус, вы где?

Где-то внутри родилось и заполнило всего меня чувство доверия к собеседнику. Я ведь очень боялся, что Ольчей меня обманет. Получать еще один предательский удар очень не хотелось.

— Ольчей, я тебе верю. Но предупреждаю, никогда не крути задницей и не ври мне. Лучше всего правда, какой-бы она не была. Я не хочу повторения, — я тронул повязку на голове.

Тувинец молча наклонил голову, я видел как заиграли на его скулах желваки. Ольчей поднял голову, прямо и открыто посмотрел мне в глаза.

— Хорошо, государь, я буду верно служить тебе.

Глава 16

Наступила гробовая тишина. Свое состояние я мог бы охарактеризовать одной аналогией, на меня что-то упало, возможно небо. Внешний вид моих товарищей был примерно таким же.

Затянувшееся молчание прервал Лонгин.

— Ольчей, — Лонгин смущенно кашлянул в кулак, — мне кажется, ты не всё нам рассказал. Как ты собираешься решить проблему врага Мергена?

— С юга пришел не только старик, о котором вы знаете. Через два дня пришли два монаха из южного монастыря. Один из них внук моего деда, сын старшего брата моей матери.

— Твой двоюродный брат? — уточнил Леонтий.

— Да, — Ольчей кивнул и продолжил. — Они уже знали о смерти отца. Если мы разобьем карателей, а амбын-нойон получит серебро или золото, то гнев амбын-нойона упадет на голову врага Мергена и он её потеряет.

— А если наместник в Улясутае узнает об этих шашнях? — хитро прищурился Лонгин.

— Если будет серебро или золото, тогда скорее всего будет другой амбын-нойон. Если не будет, полетят головы, но амбын-нойон останется, — Ольчей помолчал и добавил. — Зачем всё это надо, я не знаю. Но кто-то опять хочет на нашей шеи на вершину подняться.

Ольчей ушел отдыхать. Ошарашенные всем услышанным мы несколько минут молчали. Ерофей сосредоточенно разглядывал карту, на которую я нанес все, о чем говорил Ольчей. Масштаб конечно был приблизительный, но местоположение всяких рек, городов, гор, троп и так далее я постарался показать.

— Вот, Григорий Иванович, хотели в глушь забиться, что бы о нас забыли, а попали в такой переплет, того и гляди кости на дыбе затрещат.

— А ты не дрейфь, Ерофей Кузьмич, — неожиданно для меня заговорил тесть. Подмигнув мне он продолжил. — Отобьемся. Про этого паразита польского разве можно было предположить?

— Это что за польский паразит? — удивился я.

— Я, Григорий Иванович, потолковал с Панкратом и думаю, что это сиятельство, которое ему душу вынимало — лях. Акцент у него такой. Наш хорунжий такой акцент слышал на войне. Да только он нам теперь не страшен. Мы один раз обозом сходили, всё нужное у нас есть. Год-второй и сами сможем товар возить. По тропам с севера к нам большим войском не пройти, а пару караулов перебьём.

Леонтий посмотрел на меня, затем на Ерофея, согласны ли.

— Народу пока маловато и железа нет, но бабы нарожают, вон Мария говорит, баб уже столько понесли, только держись. От китайцев отобьемся, их конечно много, но на тех тропах, что к нам из Урянхая ведут, тоже не разбежишься. На Ольчея думаю теперь можно положиться. Сколько против нас пойдет, сотня, вторая? — Леонтий еще раз оглядел нас.

— Изловчимся, побьем и их. Ольчей тебя государем назвал, вот и будешь государем. Начнем монету чеканить. Возьмешь под свою десницу кой-какие племена за хребтом, там, где руды железные есть и всё.

— Да, Леонтий Тимофеевич, нарисовал ты, прямо картина маслом, — я от удивления только и смог, что развести руками.

— А что, нормальная картина, — неожиданно поддержал моего тестя Ерофей. — Я вот думаю, это вопрос времени. Мы тут действительно можем отбиться от всех. И что потом? Идти в ножки падать, государыня-матушка, прими нас неразумных под твой скипетр. Или к богдыхану пойдем. Одно из двух. Так что выбора у нас нет.

— А какая-нибудь республика? — закинул я демократическую удочку.

— Нет, Григорий Иванович, не пойдет. Ты и так всем мозги вывернул, все устои перевернулись. А если еще и республику предложить, вообще караул. Власть она от Бога, собрался народ, выбрал себе вождя, князя, царя, неважно как звать, и все. Получай Божье благословение и правь, детей своих воспитывай правильно. А тут что получается, то один, то другой и у каждого благословение. Да так и благодать закончиться, не успеем глазом моргнуть, — Ерофей произнес целую тираду, обосновывая свое мнение.

Молча слушающий Лонгин вернул нас на грешную землю.

— Ваша светлость, давайте я съезжу в стойбище Ольчея и поговорю с ламами. Мне почему-то кажется, я сумею разгадать этот ребус.

Ранним утром Ольчей уехал из Усинска, вместе с ним ехал Лонгин. Уезжая, новоиспеченный зайсан сказал, что я могу полагаться на его воинов из рода Мергена. Как говориться с языка снял.

Провожая Ольчея, я долго смотрел вслед ему и его воинам. Через несколько недель нам придется вместе сражаться, а мы не понимаем друг друга. Надо срочно организовывать языковой ликбез.

Ближе к полудню в Железногорск направились Ерофей, Ванча и Панкрат. Их задача была набрать среди воинов Мергена для начала хотя бы десяток, командиром которого станет Панкрат. Когда начнет сходить снег, они должны будут начать присматривать за тропами, ведущими в Урянхай-Туву.

Пан Казимир до этого дня постоянно находился при капитане Пантелееве. Ерофей внимательно присматривался к поляку, нам надо было понять, кто находиться в доставшейся нам табакерке.

На рассвете я вышел из юрты подышать свежим морозным воздухом. Наши жилищные условия по меркам Усинска были шикарными, отдельная юрта для нас с Машенькой, рядом юрта для Леонтия с Агрипиной и сыновьями, юрта для моих камердинеров и Христины. Проигнорировав мое мнение, Петр Сергеевич лично установил в нашей юрте одну из первых, произведенных на заводе печек-буржуек, а Кондрат установил нам два окна, а не одно, как всем. Правда надо сказать, я приказал в пантелеевской юрте установить тоже два окна.

Одним словом, грех жаловаться на жилищные условия, но как же хотелось утром сходить в душ, попить кофе. Телом я уже привык жить в 18-ом веке, но мозги еще хорошо помнили комфорт и уют покинутого мною времени.

На улице было достаточно морозно, мои воспоминания о былом закончились и я уже собрался вернуться в уютное тепло юрты, когда увидел выходящего на воздух Ерофея. Еще вечером мне пришла в голову идея послать пана Казимира в Красноярск на разведку и я решил, не откладывая в долгий ящик, обсудить это с капитаном.

— Доброе утро, Ерофей Кузьмич, как спалось?

— Хорошо спалось, Григорий Иванович, покойно как никогда. Обычно под утро раны ноют, а сегодня спал как младенец.

— Скажи мне друг Ерофей, как тебе граф Казимир? — капитан ухмыльнулся, тряхнул головой.

— Смел, умен, благороден. К предательству думаю не способен. Очень страдает без женского внимания. Главный принцип жизни, в штаны нагажу, но не поддамся, — я заулыбался, слушая Ерофея, особенно его последний пассаж. — Пора, наверное, молодца в поход отправлять.

— Пора, капитан, пора. Хочу я его, пока Енисей стоит, в Красноярск снарядить. Пусть он поищет это таинственное польское сиятельство, — я вопросительно посмотрел на Ерофея.

— Дело хорошее, а кто с ним пойдет? — вопрос был наиважнейший, спутник графа Казимира должен быть человеком наивернейшим.

— Вот это я у тебя хочу спросить, кого ты бы послал?

Ерофей ответил сразу, как будто ждал этого вопроса и был готов к нему.

— Харитона Карпова, первый кандидат по-моему.

— У него четверо останутся? — Капитан молча кивнул, внимательно оглядел покрытый снегом хребет.

— Старшему почти четырнадцать, к себе возьму, пусть служить начинает. Второму почти одиннадцать, посмотрю, может тоже с братом будет. Третьему семь, девке три. Пока отца не будет, Матреной приглядит.

— Ну что же, товарищ капитан, решено, только сам распорядись.

Когда я вернулся, Машенька уже не спала, она видать только что вытерла слезы, но я все равно увидел. Я наклонился к жене, поцеловал её и хотел что-то ей сказать очень нежное. Но замешкался и она опередила меня.

— Молчи, Гришенька, ты сейчас не то скажешь. Мне не нужен рассказ о любви. Я знаю, впереди много тяжелых дней и ночей. Расскажи, что нас ждет. Мне надо быть сильной, — из глаз Машеньки покатились крупные слезы. — Как ты говоришь, кто предупрежден, тот вооружен.

Я без утайки рассказал ей обо всем. Как мне не хотелось уберечь хрупкие плечи жены от наших забот, но другого выхода не было. Машенька была единственным человеком, кому я мог доверяться как себе. Еще был отец Филарет, но это, как говориться, другое.

Выслушав меня, жена вышла из спальни, я услышал, как она позвала Христину. Завтрак прошел в молчание. Когда мы опять остались одни, Машенька поцеловала меня и посмотрела в глаза.

— Не волнуйся, мой милый. Я не буду больше плакать, — глаза её были сухие, в них я увидел волю и решительность быть сильной, — как ты говоришь, буду твоим надежным тылом. Со мной, — Машенька попыталась улыбнуться, — можно идти в разведку.

Я позвал Прохора:

— Прохор, пригласи в штабную юрту капитана, Панкрата, Харитона Карпова и графа Казимира, да караулы пусть выставят подле юрты, что бы ни чьих ушей не было.

Граф Казимир даже радостно захлопал в ладони, когда услышал о предстоящем задании. Панкрат еще раз подробно рассказал о своем общении с неведомым сиятельством. Веселость поляка как рукой сняло, когда хорунжий начал свой рассказ. Слушал он внимательно, много раз переспрашивал о каких-то мелких деталях, особенно долго он выяснял про сиятельский акцент.

Дождавшись, когда он закончил свои расспросы, я спросил:

— И так граф, вы должны узнать, кто такой этот неведомый нам человек, зачем он здесь и что ему от нас надо. Едите вдвоем, вы и Харитон. Оружие: сабли, ножи и обычные пистолеты. У вас будет серебро и ассигнации, вам отдадут почти всё, что у нас есть. Никто не должен знать, откуда вы пришли. Вернуться вы по льду не успеете, пойдете или по нашей тропе от порога, Харитон её знает, — гвардеец молча кивнул, — или следующей зимой по льду. Всё понятно?

Будущие разведчики кивнули, понятно. Я продолжил:

— На крайний случай Панкрат даст вам пароль к одному верному человеку в Саянском остроге. Но к нему идти только в самом, самом безвыходном случае, — одному из казаков острога Панкрат доверял и надеялся, что с ним ничего не случилось. — А теперь, пан Казимир, последний, но может быть главный вопрос, мы в Петербурге больше служили по посольской части и в полку бывали редко?

Поляк рассмеялся.

— В полку я, ваша светлость, был дважды и сейчас даже, честно говоря, не упомню его названия, помню только что кавалеристский.

— Есть вероятность, что вы встретитесь со своими коллегами по службе?

— Ни какой, Земля на небо должна упасть, чтобы кто-нибудь в такой глуши оказался, даже в качестве арестанта, — граф Казимир усмехнулся, улыбка была очень ехидненькая. — И потом, тогда я был без этого мужского украшения, — он показал на свою щеку, — я ведь сначала подался в Польшу, но в первый же варшавский вечер случилась дуэль и я направил свои стопы обратно в матушку-Россию. Тем более, ваша светлость, я хочу стать графом Малевич, это фамилия моей матушки, её род пославнее.

— А вот это нехорошо, что вы утаили эту информацию от нас, — улыбнулся я.

— Я это решение принял только сейчас, ваша светлость.

— Не будем к этому возвращаться, пан Малевич, просто примем к сведению, — гибкость графа мне понравилась, умение переобуваться в полете для разведчика качество сверхценное. — Идите готовьтесь к походу, выступаем не мешкая, сегодня же. А с Харитоном нам надо еще пообщаться, у него здесь детки остаются.

Разговаривал с Харитоном его командир, помимо беседы об остающимся детях, Ерофей сказал своему гвардейцу быть бдительным с поляком. Стопроцентного доверия к нему еще не было, а после попытки бунта вопросы доверия заиграли новыми красками.

Харитон с Казимиром собрались быстро и мы, не мешкая, выступили в поход. Я рассчитывал, не особо задерживаясь на заводе, к утру быть на Енисее. Заранее извещенные Петр Сергеевич и Яков нас уже ждали. В дополнение к пяти тысячам ассигнационных рублей, разведчики получили сотню специально отлитых серебряных псевдомонет. Они представляли правильной формы кругляши размерами примерно как советский юбилейный брежневский рубль без каких-либо рисунков и надписей, весом около десяти граммов. Яков специально приготовил два опытных образца своих газовых фонарей. Газовые баллоны к ним Яков сделал двух видов, один металлический, другой стеклянный. Идея была попробовать освещать дорогу на ходу.

Стараниями сержанта Леонова дорога была прилично наезжена и мы к моему глубокому удивлению уже вечером были в Усть-Усе, так свое поселение стал называть Леонов. Нашему появлению он очень обрадовался и несмотря на достаточно поздний час, а мы приехали уже практически в темноте, предложил осмотреть мост и окрестности.

Фонари Якова работали достаточно прилично и я не смог отказать сержанту. Подойдя к мосту я понял почему он так настойчиво предлагал посмотреть на мост. Вокруг камня, выполнявшего роль опоры моста был сооружен деревянный кожух. Его установили на льду вокруг камня и опять же из камней сделали якорь. Расчет был прост, когда начнет таять лед, камни-якоря посадят кожух на дно и его быстро засыпят камнями, приготовленными на берегу.

— Если твоя идея сработает, то будет просто замечательно. Ты, мне сержант, вот что скажи. Насколько реальна дорога вдоль Енисея или получится обычный зимник?

Леонов задумчиво огладил свою бороду-лопату.

— До Каракерима дорога будет по-любому, все-таки сколько народу прошло. А вот до Тепселя сомнительно, конечно мы потихоньку будем выгрызать свое, за пару лет догрызем до порога, — я засмеялся, за пару лет через дебри Саян пробить дорогу, это смело.

— Вы, ваша светлость, смотрю не верите?

— Пойдем, устал я, а завтра день тяжелый. Вам никто здесь рубежи не рисует, до Каракерима уже подвиг, все равно, что при царе Петре город на болотах построить.

Газовые фонари Якова себя оправдали, недаром он с ними возился так долго. Если удастся наладить производство кокса, будет у нас газовое освящение. Во время позднего ужина все оценили достоинства газовых фонарей.

Ранним утром двинулись к Большому Тепселю, надо было спешить, Енисей река коварная и своенравная, а время нас поджимает. Шли весь световой день, делая короткие остановки минут на пять — десять, лишь однажды сделав получасовой привал.

На ночевку стали в месте нашей засады, там ничего не изменилось за прошедшие недели. Сна не было, в голове были только мысли, а правильно ли я поступаю, отправляя Каземира и Харитона в ледовый поход. Вдруг я ошибаюсь и они не смогут по льду дойти до выхода Енисея на равнину? Ни каких предчувствий у меня не было, все сам-сам.

Около полуночи поднялся ветер и я решил выйти освежить свою горячую голову. Около небольшого костра сидел Прохор, в ногах у него поскуливал четырехмесячный пес.

У нас была страшная проблема с собаками, когда мы спустились в долину, у нас осталось всего три кобеля, один из которых благополучно помер через месяц. Оставшиеся были по-братски распределены между нашими поселениями, одного поселили на заводе, второй последовал за Шишкиным на наши Севера. Ни староверцы, ни Савелий с сотоварищами наше собачье стадо не пополнили.

А вот Леонтий сумел привезти целый десяток трех-четырех месячных щенков. Когда их выпустили на волю, один из них сразу же подошел к Прохору, обнюхал его сапоги, зевнул и улегся калачиком, показав всем, кто его хозяин. От Прохора песель после этого не отходил ни на шаг, если где-то не успевал за спешащим хозяином, сразу начинал плакать, именно плакать, а не скулить. Сказать, что Прохор был рад, значит не сказать ничего, все свободное время он возился с псом.

Пану Казимиру то же не спалось и он вышел следом за мной.

— Не переживайте, Григорий Иванович, и не рвите сердце, — по имени-отчеству он назвал меня впервые, до этого он всегда называл меня светлостью. Говорил граф медленнее обычного и с очень сильным, чисто польским акцентом.

— Во-первых, мы дойдем. Панкрат сказал, что недели две у нас еще есть. Во-вторых, это наш выбор.

— Ветер поднялся, — я махнул вверх рукой, — и неизвестно, что будет на реке. Ветер может полностью расчистить лед, а может почти сравнять с горами. Конечно на такой ветер не похоже, но всё бывает. Давайте спать, ваше сиятельство, день завтра по-любому будет тяжелый.

Выйдя ранним утром к Енисею, я не смог сдержать радостного возгласа, насколько хватало взгляда, лед Енисея был чистым ото льда.

— Други мои, — меня потянуло на высокопарный слог, — Господь открыл нам путь. За день вы сможете проходить верст по тридцать, сегодня вы достигните Большого порога, обходить его надо по правому берегу. Все остальные пороги по ситуации. Идите как можно ближе к берегу, между вами должно быть расстояние саженей десять. До Большого порога вас проводят двое егерей-охотников сержанта Леонова, — С Богом!

Целый час я наблюдал как наши разведчики уходили на север, шли они бойко и за час прошли почти четыре версты. До речного мыса, за которым они скрылись, было чуть больше. Я решил подождать возвращения егерей-охотников на Большом Тепселе.

Два дня ожидания егерей-охотников я потратил на походы по окрестностям. Мы перешли Енисей и дошли до устья небольшой речушки Кара-Хем или Кем. В её устье в двадцатом веке был пост гидрологов из нескольких избушек. На левом берегу была терраса, где гидрологи посадили хороший сибирский садик: черемуха, смородина, малина, костяника. К моей радости терраса была на месте и можно было на ней поставить свой сторожевой пост и развести привычный мне садик.

Егеря-охотники вернулись под вечер следующего дня и они принесли интересные вести.

Глава 17

Вести принесенные егерями-разведчиками были просто не интересными, а очень и очень интересными. Казимир с Харитоном в сопровождении егерей быстро дошли до Большого порога и посовещавшись, решили в этот же день обойти его. Неожиданно это оказалось совершенно не сложно, ночной ветер расчистил не только лед Енисея, но и многие открытые места на его берегах, в том числе и террасу на правом берегу реки вдоль порога. До порога шли на лошадях, а обходили порог и пошли дальше на коротких охотничьих лыжах. Наст на обходной террасе был практически чистым от снега и наши разведчики через полчаса вновь оказались на енисейском льду, где за первым же речным мысом их ждал большой сюрприз: они практически нос к носу столкнулись с четырьмя мужиками, тоже идущими по льду Енисея, но вверх.

Встреча была совершенно неожиданной для обоих сторон, но быстрее всех среагировал пан Казимир. Он первым выхватил саблю и приставил её к горлу одного из мужиков, попытавшегося достать нож. Но в этот момент Харитон признал среди повстречавшихся мужиков одного из заводских, отколовшихся от отряда перед Енисеем.

Несколько мужиков, из ушедших из отряда, избежали смерти от преследователей и двое из них в итоге оказались в одной из деревень, где было много староверцев. В этой деревне компаньон Леонтия закупал зерно и один из его приказчиков ляпнул мужикам, что это зерно для купцов из Беловодья, которое среди Саянских гор. Несколько недель эта новость бурно обсуждалась, а потом решили отрядить на разведку четырех охотников (в смысле охотников-добровольцев на какое-нибудь дело) из самых бывалых. Именно с этими четырьмя охотниками и столкнулись наши разведчики на льду Енисея. В итоге пан Казимир и Харитон продолжили путь вместе с мужиками-охотниками, а егеря пошли обратно к нам.

— А не выйдет ли боком эта встреча нашим молодцам? — выслушав рассказ егерей, я снял меховую шапку-ушанку, сшитую по моему заказу, и повернулся лицом к легкому ветерку, весь день дувшего с юга вдоль Енисея. После ночного ветродуя, этот ветерок казался теплым и ласковым.

— Не думаю, ваша светлость, — ответил старший из егерей, он был из веткинских староверцев. — Они у их сиятельства спросили разрешения с глазу на глаз поговорить с Харитоном и по-всему разговором остались очень довольны и сами предложили идти вместе. А Харитон велел передать, что среди староверцев идет слух, что какие-то люди ушли в Саянские горы, где нашли Беловодье. С ними монах и попы Греко-Российской Церкви и какой-то князь. Староверцев они не притесняют и разрешают им служить по старым обрядам.

Я в буквальном смысле схватился за голову, как они могли это узнать. Егерь без слов меня понял и улыбнувшись сказал:

— Шила в мешке не утаишь. Харитон у них прямо спросил. А они ему говорят, вы возниц отпустили, а мы их встретили и они нам все и рассказали и про князя, и про попов, и про то, что староверцев не притесняете, — я сам слышал, как освобожденные нами возницы, спрашивали у гвардейцев-староверцев про притеснения и слышал ответы, монаха и священников они видели, обращение ко мне слышали. Ума большого не надо, что бы все это сопоставить, особенно этим двум из отряда, уцелевшим после разгрома.

В той местности, откуда эти мужики пришли, — продолжил егерь, — много веткинских поляков, — я хотел спросить, но вовремя вспомнил, что в Сибири поляками в 18-ом веке называли веткинских, кого государыня отправляла на местные «курорты», — и других, кто хочет соединиться. У них как в отряде перед Енисеем, до кровопролития дошло. Упертые стали дальше на восток уходить, остались единицы. А власти притесняют, давят двойными окладами, заставляют перекрещиваться. Вот они и думают, куда уходить.

Я опять подумал, забрались в медвежью глушь, а тут в реальности чуть ли не онлайн. Рояли правда на каждом шагу, но и история как наука 20-го века, явно к точным не принадлежит. Очень многое отнюдь не так, как там в умных книгах написано. И честно говоря, реальность, в которой я оказался, мне больше нравиться, чем её описание. Это как некоторые люди говорили, думаю, что в нашей реальности уже не скажут, что в СССР секса не было. Да секса не было, а вот половых отношений было как гуталина.

На этом мои размышления о текущем моменте закончились, пора дело делать. Я нахлобучил шапку, ветерок уже не казался мне теплым и ласковым и скомандовал:

— Господа, заканчиваем сборы, — было обговорено, что выступим немедленно, даже если егеря вернуться ночью. — Проверить еще раз факела, фонари, страховочные веревки и сразу выступаем.

Шли по льду до глубокой ночи и успели пройти до конца замерзшую опасную Тепсельскую шиверу и еще немного до узкого и скалистого речного коридора, где скалы с двух сторон сжали реку. Выбрав безопасное место в устье какого-то безвестного ручья, где его наносы образовали небольшую пойму, несколько часов подремали.

Ранним утром мы преодолели по льду это сужение речного русла, где крутые склоны гор, иногда вертикально опускаются в реку и практически нет ни поймы, ни террасы, лишь многочисленные ручьи, ключи и речки, впадающие в Енисей то слева, то справа, отложившие многометровые слои наносов. Тепсельская шивера и это сужение реки самые опасные места Енисея от Уса до самого Большого порога.

Пройдя Сагаташскую шиверу, мы к полудню вышли к камню Сагаташ, где вода бьет в два надводных камня в русле у левого берега, перегораживает волной все течение Енисея. Всё это было еще сковано льдом и мы безопасно прошли все эти опасные места. Напротив места, скалы с двух сторон сжали Енисей, на правом берегу за распадком Джимальского лога виднелась Джимовая гора, а вскоре мы прошли место где на левом берегу в Енисей круто падает река Сарла, здесь горы подступили Енисею. Они остепнены из-за крутизны и голые сланцевые скалы выходят на поверхность. У кромки льда по каменным осыпям вдоль берега — одинокие приземистые сосны.

И вскорости, против впадения на левом берегу речки Малая Керема, мы вышли к высокому острову с редкими группами деревьев, который почти на 1,5 км вытянулся по Енисею, а затем по правому берегу показалась широкая высокая пойма, летом она всегда поросшая зеленой травой. Там где пойма сходится с коренным берегом, растет густой сосновый лес. Красивое место, светлое, открытое!

Через час мы пили чай в юртах Усть-Уса и слушали как над Енисеем и Усом завывает ветер. Очередной подвиг закончился.

Пройдя по льду Енисею туда и обратно до Тепселя я еще раз убедился, что нужные нам тропы и дороги вдоль самого берега во многих местах не проложить, а вот как староверцы прошли от Каракерема, вполне можно. Хорошо изучить местность и проложить их через леса, а там где нельзя, вдоль берега Енисея.

Обратная дорога до завода заняла два дня, ехали не спеша, сил не было совершенно, ни физических, ни моральных. На заводе ни каких неожиданностей не было, кроме явления Лукерьи Петровны Она резонно рассудив, что пора готовиться к посевной, приехала в компании с Савелием Петровым и Никодимом Кучиным в гости Серафиме. Целый день они совещались, что, где и как надо будет выращивать и когда я приехал, эта теплая компания вручила мне разработанный ими план сельхозгода аж на пяти листах. Про выращивание картофеля из клубней Серафима написала с моих слов, а вот из семян уже исходя из своего опыта.

Что такое сельское хозяйство в конце 20-ого века я хорошо знал, а вот во второй половине 18-го смутно, поэтому прочитав наискосок бумаги нашего сельхозштаба и не найдя там видимых ляпов, я с чистой совестью вернул бумагу Лукерье, тем более что время у нас еще было и я рассчитывал, вернувшись в Усинск, в спокойной семейной обстановке еще раз всё это прочитать и подумать.

Потрясения последних месяцев, особенно полученный удар по голове, расстроили мое здоровье и вернувшись из похода по Енисею, я слег и оставшиеся дни марта лишь в меру сил занимался обучением своих сотрудников и написанием очередных воспоминаний о будущем. Первое апреля я наметил для себя рубежом начала новой жизни, вернее даже сказать стартом нового сезона.

Но возникающие текущие вопросы никуда не ушли и главным из них были приближающиеся роды Софьи Пантелеевой. По моим расчетам это событие должно произойти где-то в районе 20-го апреля, и где-то в этих же днях разрешиться и беременность жены Панкрата. Но течение её беременности последние дни вызывало у меня большое беспокойство, где-то с шестого месяца у нее начался токсикоз второй половины беременности и ребенок на осмотрах чаще всего оказывался в поперечном положении.

Наш медицинский коллектив насчитывал вместе с урянхайцами пятнадцать человек, для себя я решил, что это будут наши первые врачи и ежедневно или занимался с ними или писал, рисовал, чертил, создавая фундаментальный труд по медицине и биологии человека. Дальше всех продвинулись Машенька, Евдокия и Осип, причем если моя супруга специализировалась по акушерству и гинекологии, а у Осипа начал получаться чисто теоретический уклон, то Евдокия была универсальным сотрудником, везде, всегда и во всем. Причем такое распределение ролей им очень стало нравиться. Я правда возложил на жену еще общий контроль и проведение дополнительных занятий.

После очередного осмотра Рыжовой, я вернулся домой в глубокой задумчивости, Машеньки нездоровилось и она из госпиталя ушла раньше. Видя моё настроение, она против обыкновения, почему-то спросила меня, в чем дело.

— У нас скоро будет большая проблема с Рыжовой, — я не хотел беспокоить жену раньше времени, она тоже уже была на приличном сроке, но сейчас почему-то решил поделиться с ней своими опасениями.

— У неё опять поперечное положение? — супруга сразу же поняла в чем дело. Я кивнул, а Машенька продолжила. — И она не сможет сама родить?

— Не сможет, всё эти приемы поворота чушь, тем более я только слышал о них, — ответил я, каждое слово мне приходилось в буквальном смысле выдавливать из себя.

— А это не может быть связано с её переживаниями за отца? — отец Анфисы Рыжовой, Петр Евграфович Усольцев, бывший колываньский маркшейдер тяжело перенес приключение на Енисее и я распорядился положить его в госпиталь. Недаром говорят, в хорошей больнице и стены лечат. Госпитальная койка просто воскресила его, я с чистым сердцем два назад выписал его и Яков получил достойное пополнение.

— Нет, Машенька, это совершенно не причем и знаешь у меня складывается впечатление, что у Анфисы Рыжовой вот-вот начнется родовая деятельность?

— Так рано? — удивилась жена.

— Да не так уж и рано, тридцать четыре недели уже точно есть.

Машенька подошла и обняла меня, несколько минут мы сидели молча.

— А ты делал кесарево сечение? — я отрицательно покачал головой.

— Только однажды рядом со столом стоял, да в институте со стороны видел, — я улыбнулся и поцеловал жену. — Завтра с утра начнем готовиться к операции, тянуть нельзя. Само не решиться.

Утром я устроил экзамен жене, Евдокии и Осипу, результатом которого я остался очень доволен. Но появилось одно но, самочувствие моей супруги, после полутора часов занятий она опять почувствовала себя плохо и я отправил её отдыхать.

Вернувшись в госпиталь, я спросил у явно расстроенных своих докторов:

— Что думаем, господа, по этому поводу? Осип Андреевич, ваше слово первое.

Осип ответил сразу же, видно было, что он ожидал моего вопроса:

— Мы, Григорий Иванович, мы не можем больше рассчитывать на Марию Леонтьевну, по крайней мере за операционным столом и в непосредственной работе с больными. Максимум — работа с бумагами и обучение, — проще всего мне было общаться с Евдокией и Осипом, они все им преподносимое знание воспринимали как должное, я видел, что тех сомнений, что терзали Петра Сергеевича у них не было. Они как губка впитали привычную мне терминологию и манеру общения.

Другого от Осипа я и не ожидал, Евдокия на мой немой вопрос кивнула головой, соглашаясь с Осипом.

— Тогда мои дорогие, готовьтесь к операцию, думаю откладывать не придется. Осип, у меня к тебе еще вопрос есть, пойдем к тебе.

Осипу для работы мы оборудовали небольшое помещение, двум человекам там было уже тесновато, но в тесноте, да не в обиде. Работе Осипа это нисколечко не мешало.

— Рассказывай, есть успехи?

Осип достал из небольшого деревянного ящика-холодильника пробирку, закрытую резиновой пробкой. Осторожно откупорив, он поднес пробирку к моему лицо и дал мне понюхать. Я почувствовал легкий специфический запах пенициллина.

Осип научился получать из плесени грибок и размножать его. После фильтрации он получил мутную желто-коричневую жидкость. Для фильтрации он, как и французский аббат Ноле, использовал свиной мочевой пузырь. Я был «великим микробиологом» и знал четко три вещи: из чего можно получить пенициллин, после фильтрации получается нативный раствор или фильтрат культуральной жидкости, из этой жидкости и надо выделить нужный нам пенициллин.

— Я испытал эту жидкость, опытные среды остались прозрачными, не изменился ни цвет, ни запах, — Осип продемонстрировал мне лабораторные чашки своих экспериментов.

— И какой вывод ты делаешь?

— В этой жидкости содержится вещество, которое подавляет развитие вредоносных организмов. Вы их назвали бактериями. А это вещество антибиотиком.

— А ты? — спросил я. Осип задумался, потом улыбнулся:

— И я тоже.

Насколько я помнил в этом самом растворе антибиотика процентов пять, самое большое десять. Антибиотик, который условно получил Осип, скорее всего пенициллин. Именно им сильно пахнет этот самый раствор и именно из хлебной плесени можно его получить.

— Антибиотиков много, — я еще раз осторожно понюхал раствор, — но именно так пахнет пенициллин. Поэтому этот антибиотик мы так и будем называть, — Осип кивнул, соглашаясь.

— А как, Григорий Иванович, мы его применять будем?

— В этом-то и проблема. В желудке и кишечнике пенициллин быстро распадается и проку от него мало. Нагревать его сильно тоже нельзя, то есть кипячение отпадает. Да и содержание пенициллина в этой бурде, — я показал на пробирку с раствором, — маленькое. Тебе необходимо научиться выделять его в максимально чистом виде и добиться его стерильности. Вводить его надо будет в мышцу. Введешь не стерильным, получишь абсцесс.

Осип отлично понял все, что я ему сказал.

— Тебе помощники нужны?

— Нет, пока сам справляюсь. Нужны будут, попрошу, — я видел, что хочет Осип задать какой-то вопрос, но не решается.

— Давай, Осип Андреевич, не мучайся, расскажи что тебя мучает, — со смехом сказал я, надо же как-то его простимулировать. Осип смутился и вдруг покраснел, как красна девица.

— Ваша светлость, а как все это называть?

— Что это? — не понял я вопроса.

— Ну, процессы всякие, вещества, которые получаются? — я пожал плечами, хотя вопрос конечно резонный.

— Как хочешь, так и называй, ты же первооткрыватель всего этого.

Ко всем этим заботам, разрывающим на части мою голову, сегодня прибавилась еще одна маленькая безделюха. Я после возвращения с Енисея настолько погрузился в наши медицинские проблемы, что несколько дней совершенно не реагировал на то, как меня называют окружающие. Тем более что почти все свое время я проводил в госпитале. А сегодня утром несколько часов я провел на улице. И вдруг до меня доходит, что абсолютно все обратились ко мне или ваша светлость, или государь! Я потерял дар речи, когда до меня это дошло. За почти пять часов проведенных вне дома и стен госпиталя никто не обратился ко мне даже по имени отчеству!

На сон грядущий я решил обсудить эту тему со своей женой. Машенька меня внимательно выслушала и звонко рассмеялась.

— Государь мой, Григорий Иванович, вы настолько возвысились над нами смертными, что уже перестали замечать очевидное, — после чего поцеловала меня и неожиданно щелкнула меня по носу. — Гришинька, так люди тебя воспринимают. Цени это и никогда не возносись в небо, — Машенька еще раз поцеловала меня. — А нашим сотрудникам я обязательно скажу, что бы они в нашей среде к тебе обращались исключительно Григорий Иванович.

Я улыбнулся.

— Буду вам очень признателен, Мария Леонтьевна.

Ночью мне не спалось, из головы просто не выходила жена Панкрата, сумею ли я спасти её и ребенка, товарищ Нострадамус вечером однозначно дал знак: не надейся на авось и готовься, скоро. Не давало покоя постоянно плохое самочувствие Машеньки. Где Лонгин? Как там наши разведчики, ушедшие на север? Все может статься, может уже вздернули их на дыбе и из живых жилы рвут. Я не питал иллюзий, что благородное происхождение Казимира может кого-либо остановить.

Глава 18

Мартовские дни полубезделья благоприятно отразились на моем здоровье и за пару дней до намеченного мною времени «Ч», то есть первого апреля, я чувствовал себя великолепно и был полон сил. И вовремя, в середине дня тридцатого марта из Урянхая вернулся Лонгин.

Рассказ Лонгина оказался ниточкой, потянув за которую мы моментально размотали непонятный урянхайский клубочек. Буддистский монах, двоюродный брат Ольчея, раскрыл все карты перед Лонгином. Южным монастырем или хурээ, про который много говорилось, был Самагалтайский хурээ, построенный одним из зайсанов Оюннарского кожуна или хошуна. Этого зайсана звали Оюн Дажы, он был из местного княжеского рода. Он рассчитывал, что если карательная экспедиция будет неудачной, наместник в Улясутае вовремя все узнает и возможно сместит амбын-нойон. Если еще будет с нашей стороны и подношение амбын-нойону, то его сместят гарантировано, а новым нойоном Оюннарского хошуна и соответственно амбын-нойоном, станет он, Оюн Дажы, который будет с нами дружить.

— Я не знаю источник информации, но они уверены, что с нашей помощью им удастся в итоге избавиться от иноземного гнета, — закончил Лонгин.

— Пятьдесят моих гвардейцев могут помочь победить многотысячное войско? — усмехнулся Ерофей.

— Они, Ерофей Кузьмич, дальше глядят, — Лонгин покачал головой. — Русскую армию они высоко ценят и считают, что мы такие же воины. Мне не понятно, почему эти монахи меня так принимают и так откровенны со мной. Они рассказывают мне самые сокровенные планы.

— Я вот что-то не совсем понимаю, — вступил в разговор мой тесть, — то зайсан, то нойон, то какой-то угерд или как там его.

— У них там, в этом самом Урянхае сейчас черт ногу сломит, — я решил все сам объяснить. — Начнем с того с того, что Урянхай это пришло из Китая, так это край называют завоеватели. Сами себя они называют Тува, Тыва или Танну-Тыва. Что-то так. А вот всякие нойоны и зайсаны, тут просто темный дремучий лес. Китайские слова, монгольские, манчжурские, местные. Зайсан по-моему это местное. И сейчас, по сути, все их самые разные начальники — это зайсаны.

— Мы не какие-то там, что бы подражать узкоглазым, да и язык ломать не хочется. Давай, Григорий Иванович, поступим так. Местность ту будем называть Тувой, их самих тувинцами. Правителя называть амбын-нойоном. Делятся они на хошуны, правитель хошуна нойон, потом идут сумоны и зайсаны. А самые мелкие, арбаны и там сидят десятники, — предложил свою версию административного устройства Урянхая Леонтий.

— Ну ты, Леонтий Тимофеевич, даешь, — я деланно вытаращил глаза, как бы от изумления. Но неожиданно его поддержали Лонгин, молча кивнувший, мол соглашаюсь, и Ерофей, продолживший эту тему:

— А что, правильно Леонтий Тимофеевич говорит. Я поддерживаю. И монастыри надо называть хурээ, монастыри это у нас. Вот только как Мергена звать будем, десятник мелковато, у него этих самых арбанов сейчас по сути три. Зайсаном, Ольчей может обидеться, — Ерофей вопросительно посмотрел на меня.

— Пока просто Мергеном, а там видно будет. С Ольчеем сначала надо поговорить. Ты, товарищ капитан, скажи как обстоят дела с подготовкой войска? — я за время своего «отпуска» во многие тонкости не вникал.

Ерофей достал из своей сумки карту, Степан сделал несколько копий с моей карты, пачку исписанных листов и разложил все это на столе.

— Диспозиция такова. На Северах два десятка, командует там всем лейтенант Шишкин. В Мирском остроге и в станице десяток сержанта Пули. В Усть Усе сержант Леонов, с ним пять гвардейцев, пять охотников и десяток мужиков. Большинство из староверцев. На заводе еще пять гвардейцев, но они сейчас больше как заводские, — я внимательно следил за карандашом Ерофея, вникая в его записи и обьяснения.

Ерофей сделал паузу, заглянул в свои записи и продолжил:

— На заводе всем заправляет Петр Сергеевич, поэтому эти молодцы подчиняют ему. В Усинске еще десяток, — Ерофей еще раз посмотрел свои записи. — Теперь о резервах. Константина Москвина и Серафима Стрельцова я назначил сержантами в новые десятки. Гвардейцы там в основном староверцы. Они, как и все свободные от службы гвардейцы через день тренируются стрелять из переделанных ружей.

— Где они это делают? — спросил я, иногда слышались далекие выстрелы. Машенька сразу успокоила меня, сказав, что это Ерофей тренирует своих.

— Мы сделали стрельбища Железногорске и в Мирской станице, — капитан показал на карте где. — Теперь самое интересное, Панкрат и Ванча набрали два десятка этих, — Ерофей слегка запнулся, — тувинцев. Сейчас Панкрат муштрует их, обучает русскому языку, строю и командам, сабельному бою. Казимира не хватает, очень уж он хорош с саблей. Но есть два вопроса с ними. Кто будет сержантами и будем ли мы вооружать их ружьями?

— С сержантами сам решай, да и с ружьями тоже. Но мое мнение — луки и стрелы нас не выручат. А как у Ванчи с арбалетами? — я как-то совсем забыл про эту гениальную идею.

— Говорит скоро два будут готовы. Погоды они нам не сделают, — довольный моим ответом, Ерофей убирал свои записи и не сразу ответил на вопрос. — Подспорьем они будут хорошим, особенно в лесу, бесшумно и метко.

Наше совещание прервала Евдокия:

— Ваша светлость Григорий Иванович, — я, даже видя встревоженность Евдокии, не смог удержаться от улыбки. Машенька явно провела беседу. — Вы мне велели посмотреть Анфису…

Я прервал Евдокию:

— Хочешь сказать, мне надо идти смотреть?

— Да, Григорий Иванович.

Моя помощница еще раз продемонстрировала свое медицинское мастерство. Анфиса Рыжова пожаловалась на боли в животе, на белье была мазня, ребенок во чреве занял строго поперечное положение и затих. Сердцебиения плода правда были нормальные.

— Анфиса, когда он последний раз шевелился?

— Ой, барин, — под рукой я почувствовал сокращение матки. — Утром наверное еще кувыркался, а к обеду затих, а потом живот болеть стал.

— Вот так как сейчас?

— Да. Раньше такого не было. Просто на низ тянуло, постоянно облегчится хотелось.

— Ты, радость моя, рожать собралась, — Анфиса заплакала я погладил её по голове, вытер слезы. — Не плачь, все будет хорошо.

— Да как же не плакать, барин. Рано еще. Да и дитё поперек лежит, я же не дура. Не сможет он сам родиться, — Анфиса зарыдала в голос.

— Всё хватит мне здесь бабские истерики закатывать. Панкрат говорил, что ты ух, — я сжал кулаки, показывая какая она ух, — а ты вот какую истерику закатила.

Анфиса резко успокоилась, вытерла слезы.

— А что делать, ваша светлость?

— Вот это другое дело, так мне больше нравится. Рожать тебя будем, раз сама не можешь.

— Это как же? — недоверчиво спросила Анфиса.

— Живот тебе разрежем, достанем ребеночка и обратно зашьем.

— А разве так можно? — искренне удивилась Анфиса.

— Можно, только ты должна будешь помочь.

— Это как же? — голос тихий-тихий.

— Будет очень больно, ты должна будешь потерпеть.

— Хорошо, я потерплю.

Несколько дней назад я попросил Илью изготовить из первых партий фикусного каучука несколько резиновых изделий для госпиталя и сегодня наступил для них час испытания. В моем распоряжении было четыре мочевыводящих катетера, кружка Эсмарха и тонкие резиновые перчатки, целых четыре пары.

Еще вчера поздним вечером я вспомнил, что еще однажды видел кесарево сечение, мой ученик готовился к чему, уже совершенно не помню, и смотрел запись операции. Я целый час ночью и еще час рано утром, потратил, доставая из нижних подвалов своей памяти эти воспоминания.

Машеньке и Ерофею я поручил провести беседу с Панкратом, когда он вернется. А сам, сыграв общий сбор своим сотрудникам, начал готовиться к операции.

Новый медицинский инструментарий не подвел. И катетеры и кружка Эсмарха оказались удачно сделанными, то, что надо. Анфису подготовили к операции, дали ей выпить отвар коры ивы и половинную дозу нашей обезболивающей смеси.

Через полчаса она заснула, ассистировали мне Евдокия, Осип и Анфиса. Я подошел к стол, еще раз пошевелил пальцами, проверяя удобно ли в резиновых перчатках. Когда их привезли, мы попробовали в них вязать узлы. Причем я знал, что эта троица еще тренировалась самостоятельно. Это было главным, почему я их взял на кесарево сечение.

Я кивнул Евдокии, она подала мне скальпель. Не знаю, как это называлось в 20-ом веке, но я сделал поперечный разрез кожи ниже пупка, немного повыше лонного сочленения, углубил его до апоневроза, рассекая его, я действовал ножницами с тупыми концами. Риски не нужных повреждений должны быть минимальными. Дальше я действовал пальцами, освободил прямые мышцы живота, открывая доступ к париетальной брюшине. Мышцы и подкожно-жировую клетчатку я разводил одновременно. Брюшину я тоже вскрыл пальцами, растягивая её. В ране я увидел матку.

Анфиса лежит спокойно, изредко постанывает. Осип контролирует её состояние, перед ним минутные песочные часы, каждую минуту он докладывает, норма.

Евдокия опять подает скальпель, я разрезаю поперечно миометрий матки, стараясь не повредить плодный пузырь. Это мне удается. Затем пальцами расширил разрез.

Оперативное родоразрешение у нас преждевременное, поэтому я аккуратно извлек головку в целом плодном пузыре, затем плечики. Я закончил извлекать плод и передал его Евдокии, она вскрыла плодный пузырь и стала заниматься ребенком.

— Мальчик! — и тут же раздался его сначала писк, а затем крик.

Я тем временем, потягиванием за пуповину удалил послед и произвел ручное обследование полости матки. Всё, можно ушивать.

На несколько секунд я сделал перерыв, что бы перевести дух.

— Пересчитайте все, — Осип и Анфиса быстро все пересчитали.

— На месте, — я спокойно выдохнул, ничего не забыл в ране, и начал ушивать матку.

Через несколько минут операция была закончена. Анфиса жива, жив ребенок — мальчик.

Весь следующий день я был в страшнейшем напряжении: как Анфиса, как малыш. И лишь ближе к вечеру, когда в Усинск «прилетел» Панкрат, я наконец поверил в сделанное.

Анфиса чувствовала себя великолепно, она заявила, что у нее ничего болит и во время операции было совершенно не больно. Я ей конечно поверил, но больше я верил состоянию швов, отсутствию повышенной температуры, ровному пульсу и пришедшему молоку.

Малыш, хоть и родился раньше времени, был хорошеньким, весом был два с половиной килограмма и сразу взял грудь. Глядя на ликующего бывшего хорунжего, я подумал, как мало человеку нужно для счастья. Ведь я же был счастлив не меньше.

Вечером я пошел к нашему благочинному. Виделись мы практически каждый день, я регулярно причащался, но отец Филарет попросил прийти к нему по другому поводу, он хотел рассказать мне о своих планах.

А планы были обширные: четыре новых храма, в Железногорске, на заводе, в Усть-Усе и в Мирской станице. Со мной отец Филарет хотел все это обсудить и согласовать, почему было понятно без слов.

— Кого вы планируете в Усть-Ус? — предполагаемое заселение тех краев меня очень волновало, как говориться и хочется и колется.

— Отца Иннокентия, ваша светлость. Там уже сейчас много староверцев и думается мне именно они будут к нам идти и мало того, — отец Филарет сделал многозначительную паузу, — они будут стремиться селиться по тем диким местам.

Я ухмыльнулся, покачав головой. То, что сказал иеромонах совпадало с моими мыслями.

— С одной стороны я приветствую это, люди они упорные и могут горы свернуть, с другой стороны, они раскольники и могут привнести смуту, — отец Филарет молча кивнул, соглашаясь с моими словами. — Я завтра же озадачу Кондрата, пусть подготовит юрты для храмов. А в остальные храмы кто?

— Отец Серафим в Железногорск, отец Павел на завод. Храм в Мирской станицы будет, но служить там отец Никодим будет только по особым дням, а по большей части здесь в Усинске, — отец Филарет как продиктовал свое решение, в потом дал разъяснение. — Я буду часто отлучаться, а в храме здесь служба должна быть каждый день.

— Вам виднее, я в ваши дела вмешиваться не буду. Меня вот что интересует, а священные предметы, утварь для храмов, иконы? — спросил я.

Благочинный улыбнулся, видно было моя забота ему была приятна.

— Всё есть, Григорий Иванович. Что-то привезли отцы, а икон много у староверцев. Они у них все древние. Дело за малым, — я засмеялся, за чем дело было понятно.

— Я за время своей болезни упустил некоторые нити, но завтра же все обговорю с Кондратом.

— Я, Григорий Иванович, попросил вас прийти ко мне не только за этим, вернее совсем не за этим. У нас с вами должна быть симфония, не в музыкальном смысле, а как православный принцип.

Беседа с отцом Филаретом затянулась до поздней ночи, а ранним утром мы с Ерофеем помчались на завод.

Дела на заводе шли блестяще. Петр Сергеевич заверил нас, что две сотни гладкоствольных казнозарядных ружей, тридцать винтовок и столько же казнозарядных пистолетов будут готовы к первому мая. А вот пушки он предложил списать и использовать медь стволов для других целей, заверив нас, что к осени будут казнозарядные орудия, но со стальными стволами, в самом крайнем случае чугунные.

— Петр Сергеевич, завтра первое апреля, у нас начинается новая эра. С чем мы в нее вступаем? — мой перл по поводу новой эры лишил господина инженера дара речи и я поспешил его привести в чувство. — У нас родился первый ребенок, мальчик, не начинать же нам новую эру с 30 марта. Вот поэтому с отцом Филаретом и выбрали первое апреля, — говорить я заканчивал уже под дружный смех присутствующих, почти всех свободных заводчан.

Работа на заводе кипела, главная проблема оставалась той же, рабочие руки. Но тем не менее ударными темпами готовилось оружие, Фома Васильевич всеми правдами и неправдами ковал, точил, собирал машины и оборудование для линий своего внука.

Посмотрев на творения рук дедушки Фомы, я спросил его и господина инженера:

— А не кажется ли вам, господа, что Степану пора переходить на завод? А в Усинске пусть останется чисто канцелярия.

— Да я сам вам это хотел предложить, — поддержал меня Петр Сергеевич. — Степан сейчас в основном занимается производством бумаги, карандашей и всякой всячины. А как заработает производство целлюлозы, только этим и будет заниматься.

— Тогда не откладывайте это в долгий ящик, решите где разместить и в путь.

Готовились начать работу наши будущие горняки и шахтеры, порадовал меня староверец Савва Денисов, он стал предпочитать, что бы его звали так, а не Савватей. Вместе с сыновьями он создавал у нас типографию.

Но больше всего порадовал меня Яков, он наладил практически мелкотоварное производство патронов, Лаврентий все-таки соорудил задуманную машину и загвоздкой стало лишь производство пироксилина. У Якова закончились запасы каменного угля, но не переживал и с нетерпением ждал весны. С производством кокса он был теперь на ты и укротил светильный газ. Заканчивались все работы в нашем цветдрагмет цеху. Энергичного мужика средних лет, командовавшего возле будущей золотоплавильной печи я даже сразу не узнал, но приглядевшись просто ахнул, за несколько дней отец Анфисы Рыжовой, Петр Евграфович Усольцев совершенно выздоровел и помолодел.

Поздоровавшись с ним, я сказал несколько растерянно:

— Петр Евграфович, я думал вы в Усинске у дочери.

— К внуку я успею, а вот здесь не могу оставить работу ни на минуту. Запорем печи, придется ломать и всё снова делать. А это, ваша светлость, не один месяц работы, — стоящий рядом Фома Васильевич поддакнул. — Кирпича огнеупорного вон сколько надо, пока наделают.

Уже в лаборатории Яков сказал мне, что теперь главным геологом будет Петр Евграфович, но ему желательно в помощники отрядить Ванчу.

— Тебе виднее, Яков. Ванчу мы конечно отрядим к господину Усольцеву, он днями заканчивает с арбалетами и сразу подключиться.

— Время терпит, ваша светлость, снег еще лежит. Пойдемте я вам покажу занятную штучку.

Мы вышли с территории завода. Отойдя метров на пятьдесят, Яков попросил меня остановиться, а сам прошел вперед еще на метров тридцать. Наклонился и положил что-то в снег, затем резко выпрямился и побежал ко мне. Подбежав ко мне, Яков скомандовал:

— Ложись!

Я упал на снег и почти тут же раздался взрыв. Объяснять, что продемонстрировал мне Яков, совершенно не требовалось. Я был уверен: Яков получил нитроглицерин и создал динамит.

Глава 19

Яков недаром говорил, что в нашей долине есть почти все нам необходимое на первых порах.

Получить нитроглицерин ему не составило труда, после нашей большой лекции он представлял что и как делать. Инфузорную землю он нашел еще осенью и показывая её мне спросил, нужна ли она нам. Инфузорную землю или диатомит уже добывали в Симбирской губернии. У нас его было кот наплакал, Яков нашел небольшое месторождение диатомита на берегу какого-то небольшого озерца на правом берегу реки Терешкина буквально в километре от завода. Месторождением это называть было просто смешно, но на первое время нам хватит.

— Яков, как ты назвал эту взрывчатку? — Яков пожал плечами, типа не знаю.

— Давай назовем динамитом?

— Как скажете, мне, Григорий Иванович, все равно.

Я прищурился и с максимальной ехидцей спросил:

— Это наверное во время этих опытов, — я показал на воронку в снегу, — вы, сударь, повредили себе руку?

На левой руке Якова была повязка, он усердно прятал её в перчатке, но я все равно углядел.

— Вас, Григорий Иванович, неправильно информировали, — Яков улыбнулся. — Если бы не ваши слова, меня бы наверное в клочья разорвало. А так отделался легким испугом.

Техника безопасности была моей фикс-идеей. И надо сказать пока это работало. Серьезных травм еще не было, мелкие брызги.

— Насколько серьезно производство динамита?

— Будет диатомит, будет динамит. То, что нашел я, совершенно не серьезно. Но господин Усольцев мне не чета, он настоящий рудознатец и найдет в долине всё, что здесь есть.

— А как с каучуком?

— Потихоньку доим фикусы, но пока сильно опасаемся, надо размножить их, — легко сказать, но трудно сделать. Вернее не трудно, время, время, самое главное.

— Хочу к Серафиме сходить, компанию не составите? — не смог себе отказать в удовольствии съехидничать.

— Составлю, ваша светлость, с большим удовольствием.

Не доходя несколько метров до владений Серафимы, Яков неожиданно говорит мне:

— Григорий Иванович, Серафима Карловна приняла мое предложение стать моей женой.

— Поздравляю, Яков Иванович и безмерно рад за вас, — ответил я совершенно искренно.

В оранжерее все благоухало. За те дни, что я здесь не был, разрослись привезенные фикусы и Серафима начала укоренять два десятка черенков. Но помимо этого она посадила несколько семян огурцов, которые уже дали всходы, занялась укоренением черенков винограда и продолжила эксперименты выращивания картофеля из семян. Оранжерею я покинул в прекрасном расположении духа.

В этот момент на завод приехали наши иеромонахи, поэтому к Лаврентию я зашел только в буквальном смысле на минуточку, мне не хотелось его огорчать своим «невниманием».

До Усть-Уса мы добрались удивительно быстро, еще засветло. Енисей стоял пока незыблемо скованный льдом. Да и целом в Усть-Усе было намного холоднее, чем в Усинске. Я сразу вспомнил слова отца Филарета о природной аномалии нашей долины. Он тоже по-видимому подумал об этом же, когда многозначительно посмотрел на меня.

В Усть-Усе нас ждали и встретили очень радушно, насколько позволяла ситуация. Шел Великий Пост и к нашему приезду приготовили исключительно постные, но очень вкусные блюда из орехов, грибов и ягод. Я был этим потрясен, прожив полвека в этих краях полвека, никогда не представлял, что можно так готовить. Готовницей оказалась жена одного из добровольцев-охотников. Малых детей у них не было и она сразу же последовала за мужем.

Отец Филарет устройством храма занимался два дня, мы же с Ерофеем совершили несколько разведок на другой берег Енисея и вниз по течению, аккуратно пройдя семь километров до хорошо разработанной почти 200-метровой долины река Чинге-Хем, где вполне можно будет поставить сторожевой пост. Но все это в планах на будущее, а пока нас более интересовала дорога на север.

Леонов со своими мужиками совершил практически невозможное. Зимой, практически на ощупь, имея в руках одни топоры, они проложили вдоль Енисея вполне проходимую дорогу, именно дорогу, а не тропу, до подступов Джимовой горы, дойдя до какого-то безвестного ручья на середине расстояния до Каракерема. Конечно была использована та тропа, по которой выходили к Усу староверцы и теперь надо было решить, как идти дальше, по следам этой тропы или искать более удобный и проходимый путь.

Следующим утром мы покинули Усть-Ус. Все кто пережил на Енисее прошедшую тяжелую и суровую, физически трудную зиму, дружно заявили нам, что они желают жить в этих суровых, но таких прекрасных местах и при первой же возможности будут перевозить сюда свои семьи.

В20-м веке люди говорят, или правильнее сказать будут говорить, а может быть даже правильнее сказать говорили, затрудняюсь сказать как правильно. Да это и нее важно. Время якобы в тех веках, в том числе и в 18-ом, текло медленно, события происходили соответственно. Но не в нашем случае.

Две недели до Пасхи пролетели как один день. Усинск, завод, Железногорск, Семиозерки, Хаин Дабан, Медвежий перевал, Мирский острог и хребет, Усть-Ус. Перевооружение наших гвардейцев и вооружение тувинских десятков, ежедневные стрельбы, обучение сабельному бою, объяснение азов армейской субординации и дисциплины, опять переговоры с Ольчеем и Мергеном, попытки разведывательных вылазок в Туву, к сожалению пока безуспешных.

Светлое Христово Воскресение 16 апреля 1777 года мы всей семьей встретили в нашем усинском храме. Чему я был безмерно удивлен, товарищ Нострадамус просто стучал изнутри моей головы: жди известия.

Известие принес в пасхальный полдень гонец из Усть-Уса, принесший просто невероятную весть. На остров, ниже по течению Енисея, вышел обоз саней тридцать и два десятка верховых. На санях в основном бабы и дети. Всего около сотни мужиков и баб и сотни полторы ребятни. Дальше идти бояться, лед трещит.

А ближе к вечеру прискакал гонец от лейтенанта Шишкина с донесением, что Ольчею пришло с юга известие, со дня на день надо ждать гостей.

Вечером собрался военный совет, капитан Пантелеев, срочно приехавшие с завода господа Маханов и Миронов, мой тесть, которого и в глаза и за глаза стали называть комендантом Усинска, произведенный в лейтенанты нашей гвардии бывший казачий хорунжий Панкрат Рыжов, Степан Гордеевич, Лонгин и я.

— Какие мнения, господа и товарищи, — я решил свое мнение держать при себе до последнего, — начинаем по русской традиции с младшего, — чуть не ляпнул про суворовскую традицию, слава Суворова еще впереди. Искоса глянул на Ерофея, на самом деле есть ли такая традиция в русской армии сейчас или нет, не ведомо. Капитан сама невозмутимость, чисто выбрит, одет как франт, потрепанный мундирчик заменил на новенький почти с иголочки. Как и когда Анна Петровна сумела его приодеть? Загадка.

— Степан Гордеевич, твое слово, — Степан самый младший, ему и начинать.

Степан весь стал пунцовым, запылали даже кисти, встал, откашлялся и стараясь басить, заговорил:

— Я, ваша светлость, в военных делах мало смыслю и там, на Енисее не был. Проку от моего мнения мало. Что вы, — Степан запнулся, но быстро поправился, — мы решим, так и будет, я только могу сказать про наши запасы.

— Лонгин, твоя очередь.

— По льду, думаю, сейчас уже не пройдут. Ус местами уже вскрылся и кое-где даже лед сошел. Знаю только одно, медлить нельзя, судя по всему в половодье Енисей остров заливает, — я кивнул соглашаясь. Степан верно подметил зачем он здесь, Лонгин был по другой причине, он у нас стал главным контактером с тувинцами.

— Степан, сколько мы железных полос произвели? Я немного сегодня отвлекся, — Петр Сергеевич и Яков тихонько перешептывались и что-то чертили на листе бумаги. Они только что прекратили шептаться.

— Двадцать восемь, пять метров на ноль два и на ноль два, — длина пять метров, ширина и толщина по двадцать сантиметров, отметил я про себя.

— Вот что мы с Яковом Ивановичем предлагаем. Какое минимальное расстояние от берега до острова?

— Метров тридцать, точно не промеряли, — ответил Ерофей.

— Я шагами мерил, не больше шестнадцати саженей, — уверенно сказал Лонгин, когда он интересно успел?

— Шестнадцать саженей это тридцать четыре метра с хвостиком. Берем восемь полос, стягиваем болтами, ставим на ребро для прочности и закрепляем на берегах на высоте два метра, это сажень если кому не понятно, — пока Петр Сергеевич объяснял, Яков положил один чертеж передо мной, другой пустил по кругу. — Делаем деревянный квадратный короб, четыре на четыре, высотой полтора метра. Ставим на четыре или пять широких полоза, крепим к металлической полосе на высоте полтора метра и веревками тягаем туда-сюда, — Петр Сергеевич цепко и внимательно оглядел каждого, понятно ли. — Что бы не терять время кузнецы и токаря уже работают. К полуночи думаю полосы будут готовы, нужен короб, по хорошему два и скорее в Усть-Ус. Досок вот только на заводе сейчас нет, всё использовали.

— Степан, у нас здесь доски есть? — Степан кивнул, да. — Тебе идея понятна?

— Да, ваша светлость.

— Дуй к Кондрату, распорядись, на завод с факелами доски и мужики. Утром должны выступить.

— Григорий Иванович, вы решайте военные вопросы, Яков Иванович с вами, — господин инженер решил внести свои коррективы. — Я со Степаном к Кондрату, пока они все организуют, я на завод, что бы там успели.

— Хорошо, Петр Сергеевич, так даже лучше. А дорога как не развезло?

— Еще как развезло, да потом так подморозила, любо-дорого смотреть, даже жалко, что растает. Не будем терять время, разрешите, господа откланяться.

Господин инженер со Степаном почти бегом поспешили к Кондрату.

— Что с военными делами? — я посмотрел на капитана Пантелеева, который успел достать свою записную книжку, все свои листы он лично переплел, взяв урок у господина печатника.

— По личному составу, картина следующая, семь десятков, два из них тувинцы, особый десяток в Усть Усе, два лейтенанта и капитан. Четыре десятка вооружены винтовками, остальные ружьями системы Маханова первым номером. Лейтенанты и я винтовки, тувинские десятки ружья и луки. Тувинскими десятками командует лейтенант Рыжов. Отдельный десяток Усть-Уса пять винтовок и пять ружей, — Ерофей докладывал четко и быстро не глядя в свои записи, — системы Маханова номер два. Винтовками также вооружены Григорий Иванович, его камердинеры, мой адъютант-ординарец, Лонгин и Ванча. У него также на вооружении двуствольное ружье, арбалет, лук. У нас два десятка пистолетов. Личный состав тренируется стрелять, обучается сабельному бою.

— С патронами как?

— Это к Якову Ивановичу, — Ерофей перевел стрелки.

— Хорошо с патронами, — Яков заулыбался. — Лаврентий сделал машину, только нужен контроль на склеивании гильз и на капсюлях. Целлюлозы достаточно, свинца и меди тоже. Можем в сутки до полутысячи делать. Если пушки в переплавку пойдут, то попробую латунные гильзы делать.

— Давайте о самом главном. Что там Ольчей сообщил? — я повернулся к Лонгину, он стал самым доверенным лицом у Ольчея и еще пару раз ездил к нему.

— Он прислал своего человека, сообщает якобы кто-то из чооду пришел с юга. Монахи от Ольчея не ушли и допросили его. Он говорит, большое войско придет к нам и всех вырежут к концу лета. А как только в горах сойдет снег, они захватят все тропы и перевалы, — Лонгин хмыкнул. — Не то что-то тут, ваша светлость. Чем недоволен амбын-нойон? Больше всего вольностями, пушной налог он получает и даже чуть сверху. А вот вольности, — Лонгин тряхнул кистями и вскинул брови. — Завоеватели запретили с одного стойбища в другое ходить без разрешения, а тут целый род идет в русские пределы. Непорядок. Потом старик приходит, монахи ладно, им можно ходить. А тут еще один ходок появился. Что-то тут не то.

— Ну, а с занести как? — Лонгин специально ходил на переговоры с монахами и «пытал» Ольчея о возможности этого.

— А ни как пока, выслушать то меня выслушали, открытым текстом почти говорили. Но …, — Лонгин прищурился. — А что если мне еще раз в монастырь сходить? В этот …, как его, … хурээ в Самагалтае?

— Нет, Лонгин, это опасно, — тесть до этого момента молчал, внимательно слушая всех.

— Это я согласен, причем с обоими, и странно и опасно.

Молчавший до этого Панкрат кашлянул, как бы привлекая в себе внимание.

— Ваша светлость, разрешите?

— Давай, лейтенант, тебе давно пора речь держать, — капитан придвинул к Панкрату карту. Я знал, что тот много времени уделяет изучению этого дела и со слов Ерофея уже прилично ориентируется в наших картах.

— По Енисею они не пойдут, он со дня на день вскроется, а через два хребта не пройдут по любому. Там если снег сойдет, то только к лету. На Золотую реку враг не выйдет до лета точно, — Панкрат уверенно показал южные хребты и закрытые перевалы. — Теперь тропы ведущие на Узюп. Опасные? Вроде да. Но за ними и Ольчей смотрит, и Мерген, и Нелюбин, и отсюда из Усинска глаз за ними есть. Скрытно не пройти. А вот тут, — Панкрат ткнул карандашом в Гагульскую впадину. — Медвежий со дня на день проходим станет, то проползали, а вот-вот на лошадях можно будет. Высоты такие же, а вот мои тувинцы говорят, там иногда проход раньше открывается.

Панкрат замолчал, оглядел всех. До этого он непонятно почему-то робел, хотя выделялся и грамотностью и интеллектом. Возможно, тяготился своим участием в карательном походе прошлого года.

— Надо выдвигаться в Гогуль, Зайдут раньше, трудно будет их оттуда выбить. Опять же шахта там должна быть.

— И как же ты туда выдвигаться будешь, снега еще много лежит, — спросил Леонтий.

— У меня же не простая гвардия, а тувинская, я уже спросил их, пройдем или нет? Они же все воины и охотники. Как один сказали, надо идти, пора, — Панкрат помолчал, потом добавил. — В своих гвардейцах уверен, не подведут и не предадут.

— Это почему ты так? — уверенность Панкрата меня поразила.

— Я, ваша светлость, еще ни разу не ошибся. Бойца насквозь вижу и чувствую, — Панкрат ухмыльнулся. — А предатели и слабаки, … они по-другому пахнут.

— И чем же? — изумился Ерофей. Я тоже чувствовал, что мой рот хочет непроизвольно открыться.

— Говном, товарищ капитан, — отпечатал лейтенант Рыжов.

Несколько минут стояла тишина, потом тесть как-то робко и не смело нарушил её.

— Ваша светлость, я пойду, помогу, если что у Кондрата, — его слова сняли общее оцепенение.

— Да, конечно. Ерофей Кузьмич согласен со своим лейтенантом?

— Согласен, ваша светлость.

— Лейтенант, когда готовы выступить? — я вопросительно посмотрел на Панкрата.

— Через полчаса. Зайду Анфису поцелую, на мальца гляну.

— В ночь? — удивился я.

— Тувинцы не бояться ни темноты, ни леса. Патронами Яков Иванович нас снарядил.

— По пятьдесят штук на ствол, — подтвердил капитан. — Если командир уверен, то вперед, — я кивнул, соглашаясь. Ерофей еще раз внимательно посмотрел на карту, с ног до головы оглядел Панкрата. — Выполняйте, лейтенант.

— Есть, товарищ капитан.

После ухода Панкрата я долго смотрел на карту, как бы пытаясь понять, что день грядущий нам готовить.

— Лонгин, а ты дружок, вот что сделаешь. Двигай-ка ты завтра на Севера, а потом к Ольчею, потолкуй еще раз с монахами, с тем пришлым, глядишь еще кто-нибудь объявиться. Короче, займись разведкой и постарайся агентами своими там обзавестись. Понятно, кто такие агенты? — Лонгин кивнул. — Винтовку и пистолетики казнозарядные с собой не бери, мало ли что.

Лонгин тоже ушел, мы остались вдвоем.

— Ерофей Кузьмич, оставайся пока здесь. Все резервы под рукой и вся информация к тебе будет стекаться. Яков Иванович, ты по раскладу на заводе за старшего будешь, — Фома Васильевич слег, его прихватила спина. — Я на Енисей.

Глава 20

Утром восемнадцатого апреля мы были на правом берегу Енисея, напротив острова посреди реки. Каким-то чудом, рискуя каждую секунду оказаться в ледяной воде, по льду почти от самого Абаканского острога до острова дошел обоз с тремя сотнями человек. Больше половины были староверцы из деревень отправивших в нашу сторону разведку. Не дожидаясь её возвращения, часть народа решила на свой страх и риск идти по Енисея вглубь Саян. Со своими разведчиками они успешно встретились, поговорили с ними и продолжили путь. Один из разведчиков пошел с обозом, ему пан Казимир и Харитон постарались на пальцах объяснить про опасности дальнейшего пути.

До нашего приезда сержант Леонов переговорил с ними, всё выведал и объяснил. В обозе действительно было по сотне мужиков и баб и полторы сотни ребятни моложе шестнадцати. Пришли они не с пустыми руками: зерно, одежда, по десятку телят и поросят, десяток собак и кошек, инструменты, иконы, книги. Но все они и всё это на острове, до нашего берега действительно рукой подать, но Енисей не перейти, видно что река вот-вот вскроется.

Не доходя до места, наши мужики с речного утеса скатили большой валун, он покатился вниз, с грохотом проломил речной лед и тут же весь ушел под воду.

Оглядев округу, мы вчетвером спустились в самой кромке льда, до острова действительно рукой подать, слышны даже отдельные слова тех людей.

Я повернулся к Ванче:

— Давай дорогой!

Ванча достал стрелу с привязанной веревкой. Прозвенела тетива. Стрела воткнулась в дерево на острове.

— Тяните, только осторожно.

Через полчаса на остров на специально сделанной волокуше аккуратно перебрались Леонов и двое его добровольцев-охотников.

— Ваша светлость, лед еще ничего, волокуша вон прошла.

Температура почти ноль градусов, если не ветер, было бы прекрасно. Вчера был стабильный плюс. Мастеровые скрутили металлические полосы, к первой кузнецы приладили большое металлическое кольцо, в котором завязали толстую медную проволоку.

Четыре полосы скрутили в одну.

— Афанасий, — первый раз Леонова при мне назвали по имени, — тяни.

Через два часа стальная направляющая была смонтирована и надежно закреплена на обоих концах, на ней подвешен деревянный короб, три на три метра, на пяти широких полозьях. Если короб будет проламывать лед, то он повиснет на направляющей, погрузившись сантиметров на десять-пятнадцать в воду, мы рассчитывали, что направляющая выдержит вес груженого короба.

Мужики на острове, под чутким руководством Леонова, начинают тянуть короб на остров, в нем еще двое охотников, если короб будет застревать на стыках стальных полос, они должны будут поправлять направляющую.

За шесть часов все дети и женщины были успешно переправлены к нам на берег. Остались мужики и непосредственно сам обоз. Температура после полудня поднялась до плюс семи. Один из первых теплых дней здесь, на Енисее. По григорианскому календарю двадцать девятое апреля, уже почти май, Енисею пора освобождаться от ледяного плена. До темноты остается часа четыре, люди устали, но откладывать на завтра окончание переправы нельзя.

Уже в темноте переправа закончена. Если бы не лошади, то успели бы засветло. Последними с острова переправились Леонов и его добровольцы-охотники. Во время их переправы короб дважды ломал лед, а в метре от берега просто провалился. Намокший короб потяжелел, но его все равно удалось вытащить на берег. Трое охотников промокли до нитки, а одного Леонов вынес из короба на руках. К моему изумлению это оказалась женщина. Разглядеть я её в темноте не смог, да и не стремился.

Когда вытаскивали короб, я увидел, что местами лед начал трескаться и отходить от берега, но в темноте находиться у кромки льда было опасно и я отложил осмотр реки до утра.

Со мной в составе спасательной экспедиции были Осип, Анфиса, Никита Карпов и трое новеньких докторов, двое из которых были тувинцы. Двадцатилетний Никита был из моего первого набора, ни чем не выделялся, середнячок, как говориться, крепкий зачетник. Но последние недели две стал резко прогрессировать и даже проявлять какую-то инициативу. В только что поставленной госпитальной юрте, мои доктора осмотрели всех вновь прибывших. Ничего катастрофического они не нашли и моя помощь им не требовалась.

Около полуночи в леоновской юрте мы с Петром Сергеевичем расположились на поздний ужин. Мне как никогда захотелось чего-нибудь крепкого и Прохор достал что-то приготовленное Лукерьей на таежных ягодах. Напряжение последних дней уже и так ушло, а приятный на вкус и достаточно крепкий алкоголь просто подняли мое настроение до небес. На Петра Сергеевича напиток Лукерье произвел такое же действие и мы с ним просто были счастливы от того, что сумели спасти такую уйму народу. Для новеньких мы поставили два десятка юрт, их каркасы и войлоки были заранее доставлены в Усть-Ус и аккуратно сложенные они дожидались своего часа.

Вскоре к нам присоединились Осип и Леонов.

— Ну что молодцы, сначала ужин?

— Нет, ваша светлость, сначала доклад, — покачал головой Леонов.

— Хорошо. Осип, давай сначала об искупавшихся, — промокшие в ледяной воде тревожили меня больше всего.

— Думаю, ваша светлость, все обойдется. Промокли четверо, их быстро переодели, растерли и дали внутрь, и дали лекарство, всё как в вашей инструкции, — улыбнулся Осип.

— Эти люди, — Леонов кивнул в сторону размещения спасенных, — не то, что староверцы, они рисковали страшно, но была одежда и еда. Тулупы сразу на нас накинули.

Петр Сергеевич заулыбался.

— У них, Григорий Иванович, всем баба заправляла, которую Леонову на руках вытащил. Они с тулупами к ней бросились, а не к нашему Афанасию.

Я тут как-то упустил момент ознакомления с прибывшей публикой, они сразу попадали в руки докторов и Петра Сергеевича, который и руководил всем спасением на нашем берегу. Я же весь день провел у кромки енисейского льда.

— Сержант прав, — продолжил господин инженер, — эти люди хорошо подготовились к походу. Староверцев чуть больше половины. У многих паспорта и пропускные письма. У них есть зерно, одежда, обувь, инструменты, десяток маленьких поросят и несколько ягнят. Верховодит всем женщина. Ей двадцать три, дворянка.

— Это как? — удивился я.

— Звать её Ксения Ильина, её двадцать два года, — дальше начал говорить Леонов, сразу было видно что ему приятно рассказывать про эту женщину. — Её отца при Петре Федоровиче в Сибирь сослали, а вернуть забыли. Так он тут и остался. Жена с двумя детьми за ним, а через два года преставилась, уже здесь. Отец вскорости взял себе другую жену, из старожильцев. Старший сын вырос и подался в России, вроде как ему все права вернули. А она осталась с отцом и мачехой. Три года назад в одну и ту же зиму преставились её батюшка, мачеха, муж, свое дите и осталась баба с двумя братьями и сестрой на руках.

— Так она не из староверцев? — уточнил я.

— Не из староверцев, ваша светлость, — Петр Сергеевич, как и Леонов, время зря не терял и постарался сразу узнать побольше о нежданчиках. Так я для себя стал называть этих людей. — Их деревни были приписаны к Ирбинскому заводу, там всегда было много староверцев, а среди них всегда брожение. А последнее время опять много ссыльных погнали, а среди них чуть ли не все воры. Староверцы там не упертые, когда слух про нас пошел у них и забурлило. А когда уже по Енисею шли, возле Джойского порога раздоры начались. Тут Ильина и стала у них атаманом.

— Понятно, давайте, Афанасий, Илья по чарочке и ужинайте. А я на сон грядущий к отцу Иннокентию.

Отец Иннокентий, худой долговязый иеромонах, к моему приходу закончил все беседы с вновь прибывшими и вместе с иподиаконом Сергием, отец Филарет из трех оставшихся иподиаконов одного отрядил служить в Усть-Ус, пили вечерний чай. Видно было, что иеромонах доволен итогами дня.

— Мне, ваша светлость, отец Филарет поручил с каждым побеседовать, но не получилось, — в голосе священника не было сожаления по этому поводу. — Харитон с графом Казимиром провели подробную беседу с ихними разведчиками и к нам пришли только те, кто были согласны на наши условия. Требуемую бумагу подписали все.

Иеромонах пртянул мне шкакутулку с подписанными листами.

— Очень интересный человек их предводитель Ксения Степановна Ильина. Вы в курсе про эту даму? — я молча кивнул. Отец Иннокентий засмеялся. — Представьте себе, задает она мне вопрос, а что вы все так чудно говорите? Я удивился, говорю, что чудного ты услышала? А она мне в ответ, даже ухо режет, не Афоня, а Афанасий, да еще и по имени-отчеству величаете. И говорите как-то странно. Я спрашиваю, это как странно? — отец Иннокентий коротко со смешком хмыкнул. — А Ксения мне говорит, вас слышишь, как книжку читаешь и смотрит на меня, ответа ждет.

Иеромонах помолчал и сильно прищурился, посмотрев на свечу.

— Я ей в ответ, это наш князь светлейший такой указ выпустили, вот мы и выполняем, — отец Иннокентий замолчал, но еле заметным движениям губ я понял, что он читает молитву.

Осенив себя крестным знамением, он закончил:

— Думаю, добрые помощники они нам будут, люди совестливые, трудолюбивые. Для них главное сейчас справедливость и милосердие, устали они от притеснений и поборов.

Ранним утром мы с Петром Сергеевичем поспешили вернуться с Усть-Уса. Под утро с Енисея донеслись звуки настоящей канонады, звуки были как настоящие орудийные разрывы. Я сразу понял: вскрылся Енисей-батюшка. Но любоваться на завораживающее зрелище мощи сибирского гиганта времени не было. Я был уверен, надо спешить в Усинске.

Мои доктора остались на пару дней, что бы помочь Никите Карпову начать самостоятельную работу, мы решили, что в Усть-Усе должны быть свои доктора и он вызвался остаться здесь. Оставлять его одного или дать ему помощника, решение этого я поручил Осипу. Что делать с нежданчиками должны решить Леонов и отец Иннокентий. Перед нашим отъездом, сержант сказал мне, что многие хотят остаться здесь.

Подобное желание меня удивило, люди не видели еще долины, но выбор уже сделали. Ну, как говориться, вольному воля.

Петр Сергеевич остался на заводе, я же поспешил в Усинск. Новости были тревожные: хотя тропы еще не открылись, но Панкрат доложил о замеченных лазутчиках на гагульских тропах. Его дозоры насчитали не меньше десятка воинов, проверяющих проходимость троп. Дозоры наших тувинцев они не заметили и через несколько часов удалились. Снег на тропах тает стремительно.

Прочитав донесение, я спросил Ерофея:

— Ну что, капитан, какие планы?

— Ждать и наблюдать. При первой возможности провести разведку. В сторону реки Уюк и от нее на север и на юг. Гонцов в Железногорск и к нашим тувинцам я послал.

Потянулись дни ожидания. В конце недели вернулся Лонгин, как и предполагалось, второй ходок был не просто ходок, а лазутчик. Лонгину он показался странным и наш посланник решил устроить ему засаду. Приметив, что лазутчик за ним следит, Лонгин неожиданно на него напал и приставил нож к горлу. Сопротивления противник не оказал и сразу всё рассказал. Среди людей Ольчея оказался предатель, который должен выведать, сколько у русских воинов и чем они вооружены. Кто этот человек лазутчик не знает. Он в условленный день ходит на встречу в назначенном месте среди камней и не видит своего собеседника. Назначенный день был завтра от разоблачения лазутчика.

Лонгин произвел разведку местности, наметил место для засады и ночью незаметно выскользнул из юрты, где спал. Ему помогал соопровождающий воин Мергена. Предателем оказался один из десятников Ольчея. Он должен через неделю сказать лазутчику, сколько у русских воинов и какое у них оружие. Лонгин все рассказал Ольчею, предателя и зазутчика решили пока не убивать, организовать передачу дезинформации.

Лонгин, сломя голову, помчался в Усинск, надо срочно решить, что передать лазутчику. Посовещавшись, мы решили преуменьшить свои силы, у нас пятьдесят человек, половина вооружены старыми русскими ружьями.

Поздним вечером в штабной юрте собрались капитан Пантелеев, Леонтий, Степан и я. Мне хотелось услышать, что они скажут по поводу нашей геополитической ситуации.

— Леонтий Тимофеевич, — начать я решил со своего тестя, — как ситуацию оцениваешь?

— А никак. Могу только сказать только то, что бродит в моей голове.

Тесть по своей привычки огладил бороду, медленно и важно сделал два глотка чая.

— Маньчжуры и монголы воины серьезные, я их видел в деле. Их много, если подпустим близко, шансов у нас ни каких. Нам надо держать в узких местах тропы и перевалы. Дальность и скорострельность стрельбы наше единственное преимущество.

Леонтий замолчал и посмотрел на Ерофея. Тот оторвался от карты, которую разглядывал с каким-то упорством.

— Везде, где могут пройти наши враги надо поставить редуты, желательно каменные и кирпичные. У противника есть артиллерия, поэтому дерево не годится. Конечно я не думаю, что мы сразу столкнемся с такой армией, — капитан достал из сумки свои записи. — В редутах должно быть не меньше двух десятков гвардейцев. И три комплекта заряженных винтовок и ружей. Один десяток ведет огонь, другой заряжает. Огонь начинать с расстояния пятьсот метров, большая дальнобойность должна быть нашим секретом.

— Это ты маханул, Ерофей Кузьмич, в каждом редуте должно быть по шестьдесят ружей и винтовок. Да у нас всего-то их сколько? — Тесть повернулся к Степану.

— Сложно сказать, сколько на сегодняшний день окончательно готовых. Петр Сергеевич постоянно отзывает на завод уже вроде готовое оружие. Я только что приехал с завода. Господин инженер сказал мне, что к середине маю у нас будет две сотни ружей и около семидесяти винтовок. Ружья все переделанные, — Степан молодец, в курсе. — Яков Иванович испытывает динамитные и пирокслиновые гранаты, но склоняется к пироксилину. Петр Сергеевич три пушки решил пока не переплавлять, а приспособить их для стрельбы гранатами.

— И когда это будет? — живо спросил Ерофей, он занимался только текущими военными вопросами и совершенно был не в курсе дел нашего военно-промышленного комплекса. Степан хмыкнул и полушутейно, но с нескрываемой обидой ответил:

— Это вы, Ерофей Кузьмич, сами у них спросите. Яков Иванович сказали, что я им всю плешь проел уже своими вопросами и они желают зашибить меня.

Детская обида Степана была совершенной неожиданностью, но Ерофей не подал вида и серьезно заявил:

— Степан Гордеевич, ты не дрейфь. Я им всем покажу, — капитан сжал кулак и ткнул Степана под бок, — где раки зимуют и как маленьких обижать.

Все дружно засмеялись. А Ерофей продолжил:

— С китайцами или кто там будет, мы справимся. А вот ты, Григорий Иванович, не опасаешься недовольства русского начальства? — Капитан оглядел всех и продолжил. — Мы, Савелий со своими, староверцы это одно. А вот «нежданчики» как ты их назвал, это другое. Столько душ податного населения ушло сразу. Мне бы не хотелось воевать с казаками или солдатами.

— Мне бы тоже не хотелось. Проливать русскую кровь не камильфо, — согласился я. — Пока опасности этого нет, будем надеяться на пана Казимира. И не сводить глаз с Мирского хребта и пограничной тропы.

В последний день апреля просто и буднично Софья Пантелеева родила Кузьму Ерофеевича, в этом я не принимал ни какого участия, Евдокия великолепно справилась сама. Поздравляя счастливых родителей я подумал, что через месяц и сам наконец-то стану отцом.

Глава 21

Вечером первого мая в штабной юрте собрался наш военный совет. На этот раз мы заседали вшестером: Ерофей, Панкрат, Леонтий, Лонгин, Степан и я.

Панкрат был гвоздем нашей программы. Несколько часов назад он вернулся из Гагуля и мы с нетерпением ждали его слова.

Панкрат за несколько дней сделал почти невозможное, с двумя тувинцами прошел вдоль Куртушибинского хребта от Гогуля до Медвежьего перевала.

— И так, лейтенант, докладывайте, — капитан Пантелеев сама серьёзность.

Панкрат подошел к карте, висящей на специальном деревянном щите. И карта, специально для таких заседаний Степан изготовил большую карту, и щит для нее, были впервые предъявлены публике сегодня, новинка сразу же была оценена положительно.

— И так, господа Совет, мы прошли вдоль северных отрогов хребта от южной тропы, ведущей в Гагуль до Медвежьего перевала. Троп пять и две можно сказать дороги. Сначала о тропах. Тропы опасности не представляют, по ним можно пройти только пешим, да и то с трудом. Птицы и прочее зверье не даст незаметно пройти. Эти тропы надо завалить деревьями.

— Какие конкретно тропы ты имеешь в виду, покажи на карте, — попросил я.

— Южногагульская, — Панкрат начал показывать на карте, — сейчас она непроходимая, подсохнет можно попробовать пройти. Завалим никто не пройдет. Тропа ведущая на реку Макаровка, примерно такая же, но если потрудиться то можно расчистить, там есть горная ложбина, но кругом болота. Я считаю, место непроходимое, — я знал это тропу, чисто охотничья для больших энтузиастов. Панкрат прав. — Две тропы ведущие на Узюп. На самом деле тропа одна, другой нет. По ней можно соблазниться идти только из-за небольших высот хребта. Последняя тропа ведущая на Иджим. Все завалить и присматривать на всякий случай.

Панкрат сделал паузу, посмотрел на нас, все ли понятно.

— Остаются две хороших тропы, одна через Медвежий перевал, это не тропа, а дорога. На перевале нелюбинский редут, но там надо строить, как говорит товарищ капитан острог, вторая опасная тропа северная гагульская, она хоженая. Тоже нужен редут.

— А дальше к Енисею? — поинтересовался Леонтий.

— Как подсохнет мой тесть хочет пройти вдоль Куртушиба от Гагуля до Енисея.

— А сможет, годы-то немолодые и болел недавно, — засомневался я.

— Не сомневайтесь, ваша светлость, он помолодел и полон сил. Подобрал двух человек из нежданчиков, они имеют понятие в рудознатных делах. Ему бы еще Ванчу на первое время дать.

— А где он сейчас? — поинтересовался я.

— С Фомой Васильевичем готовят партию в Гагуль, — мне ответил тесть. Он на пару со Степаном «узурпировали» у нас власть. — Завтра выйдут. Среди нежданчиков два интересных мужика сыскались, вернее сами вызвались. Им по тридцать лет, двоюродные. Они из ссыльных, их на Ирбин пригнали с бабами и детьми. Эти как-то сумели на «вольные» хлеба уйти в деревни. Так вот, они оба из приписанных деревень и в каких-то уральских шахтах гнили несколько лет, пока к самозванцу не пристали, а дальше сами знаете, как со многими было. Этим еще повезло, не заклеймили и ноздри не вырвали.

Рассказ Леонтия напомнил нам о том страшном, что неотступно стояло за спиной каждого из нас. Воцарилась тягостная тишина. Говорить что-либо не хотелось.

— Игнат и Трофим Горбатовы, — продолжил Леонтий. — С ними пойдут два десятка мужиков. На подводах повезут кирпичи. Старшим пока пусть будет Панкрат. Они поставят редут и начнут строить шахту, угля надо поболее. А на Медвежьем, в Семиозерках и Железногорске пусть Шишкин строит, у него кирпич есть, надо только привезти им цемент да научить как с ним обращаться.

— А в Гагуле тоже будут цемент применять? — цементную история я немного пропустил, знал только, что Фома Васильевич добился в этом деле успехов. Цементную историю, а также бетонную как сказку в свое время рассказал господам инженеру и химику.

Степан Гордеевич молча пододвинул мне лист бумаги. Сверху печатными буквами было написано: цемент, бетон, железобетон и расписаны наши успехи в этом деле. Пробежав по вертикале текст, я понял что это все у нас стараниями Фомы Васильевича не просто есть, но мы можем и достаточно широко это использовать. Прежних затруднений при чтении и письме я уже не испытывал, да и моими стараниями наша долина говорила и писала так, как это стала делать Россия в середине века 19-го покинутой мною действительности. В этом деле больше всех помог мне Тимофей и Анна Петровна, главные наши учителя.

Вопросов по поводу цемента, бетона и тому подобному у меня больше не было.

Лонгин молча слушал нашу беседу. Как-то стало складываться, что он начал становиться нашей разведкой. Вот и сейчас, дождавшись окончания доклада Панкрат, он заговорил о разведке.

— Я вот долго думал, если наши враги начнут на нас наступать, то где они пойдут?

А ведь Лонгин задал резонный и важнейший вопрос, где пойдут наши враги. Я долго смотрел на карту, вспоминая местность в Туве.

— В любом случае они придут сюда, — я показал на карте место где из слияния двух Енисеев, Большого и Малого, собственно и начинается наш Енисей, там должен будет появиться город Белоцарск, а потом он должен стать Кызылом. Но всё может будет и не так.

— А почему ты так решил? — удивленно спросил Ерофей.

— А другого пути нет. Ставка амбын-нойона здесь. Они должны будут идти сначала сюда. А затем или вдоль Енисея, но там нет дорог, только по воде. Это глупость. Значит пойдут вот тут, здесь может пройти кавалерия, — я провел линию на карте, где в будущем 20-ом веке пролег Усинский тракт, — или вдоль Большого Енисея.

— Нет вдоль реки они не пойдут, — покачал головой Лонгин, — за рекой чооду, родственники Ольчея. Только здесь, через хребет. Поэтому надо как-то организовать разведку на этом Уюкском хребте.

— Я подумаю со своими тувинцами, — выслушав нас, пообещал Панкрат.

— Ну а ты сержант, что скажешь? — Леонов молча слушал нас только внимательно разглядывая карту. — Как у тебя?

— Мы вот здесь? — он ткнул в устье Уса. Я кивнул. — Всего пришло девяносто три семьи. Осталось сорок шесть, староверцы из них половина. Мы сделали короб вокруг валуна на Усе, который держит мост и заполняем его камнями. А когда будет много цемента, разведем и зальём. Так мне обьяснил Петр Сергеевич, он приезжал и объяснял, что нам делать.

Леонов посмотрел на меня, правильно ли он все говорит.

— Правильно все говоришь.

— Как вода сойдет, — продолжил Леонов, — перейдем на остров и, ту железяку на камни поднимем и вдоль нее тоже будем делать мост, а затем также и на другую сторону сделаем в межень или следующей зимой. Сани все уцелели, мы же их к деревьям привязали. Помяло некоторые только.

— А дорогу на север делаете?

— Делаем, ваша светлость, потихоньку делаем, Петр Сергеевич нам еще и динамиту привез, показал, как его взрывать. Мы будем им пробовать через скалы дорогу пробивать. Все вроде сказал. Ничего не забыл.

Леонов еще раз посмотрел на карту и неожиданно другим тоном сказал, немного смутившись:

— Мы с Ксенией через неделю решили обвенчаться.

— Молодцы, — у меня резко поднялось настроение, думы о возможной войне с соседями куда-то отодвинулись. Все заулыбались. — Только ты, Афанасий Петрович, на нас не серчай, ежели на свадьбу не приедем. Понимать должен.

— Не буду, ваша светлость, не маленький, есть понимание.

И так наступил месяц май. Я занимался исключительно подготовкой нашей гвардии к предстоящим сражениям, с Прохором и Митрофаном проводил последнею проверку поступающего с завода оружия, занимался сабельным боем, благо наш капитан был хорошим рубакой и многому мог научить.

Сам я обучал гвардейцев приемам боевого самбо, особенно много я занимался с молодыми гвардейцами. Посмотрев на мои занятия Ерофей предложил набрать группу подростков тринадцати — пятнадцати лет. Как-то незаметно начались отдельные занятия втроем: капитан, Лонгин и я. При первой же возможности мы провели инспекцию правого берега, потратив на это три дня.

Возможности съездить на завод и в Усть-Ус не было совершенно. Я всецело полагался на своих товарищей и подробные ежедневные отчеты канцелярии позволяли быть в курсе наших дел.

Каждый день приходили известия о появлении незнакомых тувинцев на тропах, ведущих в наши пределы. Мы завалили срубленными деревьями все подозрительные тропы и оставили там дозоры для наблюдения. В течении дней десяти на всех этих тропах появлялись лазутчики и убедившись в их непроходимости, уходили. Наши секреты ни разу не были обнаружены, по крайней мере лазутчики не пробовали напасть на них. К середине мая стало понятно, что страхи Мергена и Ольчея и наши опасения не беспочвенны.

Лонгин не зря все нажимал на разведку. После передачи нашей дезинформации, он еще раз съездил к Ольчею и поездка его оказалась сверхплодотворной. К предателю-десятнику с юга пришел еще один посланник. Он был схвачен и доставлен в наш острог на Медвежьем перевале. По своей инициативе Шишкин построил на перевале не редут, а острог. Внешний вид наших гвардейцев на пленного произвел ошеломляющее впечатление и он рассказал абсолютно всё, что знал. А знал он не мало.

Причина вражды действительно была какая-то давняя обида. Но главным было не этого. Пленный рассказал, что враг Мергена и Ольчея не в ставке амбын-нойона, а в ставке Салчакского кожуна или хошуна и реально на нас могли двинуться только силы двух или трех сумонов, лежащих как раз вокруг места слиянию двух Енисеев. Даже не все сумоны этого хошуна были готовы выступить в карательный поход на север. И идти они могли только тем маршрутом о котором я и говорил.

Сумоны Ольчея и южных соседей маадов оказались в какой-то серой зоне, и по факту не подчинялись ни одному правителю хошунов. Они платили правда пушной налог Салчакскому нойону. Но когда Мерген со своими людьми без разрешения Салчакского нойона откочевал в наши пределы, нойон расценил это как бунт и дал негласное добро на карательный поход, но только силами части сумонов. Он в случае провала похода как бы в стороне.

Когда Лонгин рассказывал все эти хитрости, у меня было в буквальном смысле ощущение взрыва мозга. Но при взгляде на Ерофея я готов был рассмеяться. Наш капитан был готов взвыть от изложения тонкостей этих интриг местного значения, вот уж действительно пауки в банке. Когда Лонгин сделал паузу, Ерофей задал уточняющий вопрос:

— Лонгин, я тебя правильно понял, это междоусобица двух тувинских племен?

— Да, типа того. Сумон это не племя и не род, но что-то наподобие. Главное — каждый зайсан или нойон может распоряжаться только в своем владении и только своими силами.

— И против нас, самое большое, выступят пятьсот воинов, так? — Ерофей вопросительно посмотрел на Лонгина. Тот отрицательно покачал головой.

— Меньше, зайсан маадов не даст своих воинов. Он не будет мешать проходу наших врагов к гакульской тропе и к владениям Ольчея, но его воинов на поле боя не будет.

— А что вы сделали с этими пленными? — поинтересовался я.

— Отпустили, — со змеиной улыбочкой ответил Лонгин. — У каждого из них есть своя тамга. Я записал рассказы всех троих и предателя-десятника и двух лазутчиков. Они поставили свои тамги и отпечатки двух пальцев.

— И у тебя есть своя агентура в Салчакском хошуне, — задумчиво констатировал Ерофей.

— Надеюсь на это. Если им конечно не открутят головы.

— Лонгин, последний вопрос, вернее два, — мне все было действительно ясно, кроме двух вещей, — причем тут монахи и когда нам ждать противника?

— С монахами всё просто, есть местные ламы и они хотят вытеснить отсюда чужаков, они поэтому готовы даже с нами дружить. А конкретно эти ламы, так они еще и кровные родственники Ольчея, — Лонгин сделал паузу, поправил огарок свечи. Кто-то из молодых химиков получил стеарин и уже в небольшом количествах на заводе вырабатывали настоящие свечи. — Через месяц самое раннее. Маньчжуры покорили Китай, Монголию, разбили Джунгарское ханство, России тоже досталось от них лет сто назад. Но сейчас они уже не те и все подчиненные народы тоже. Быстро не соберутся. Месяц, а то и более.

Вечером Лонгин неожиданно зашел пожелать мне спокойной ночи, конспирация шитая белыми нитками.

— Я, Григорий Иванович, не стал говорить при всех, монахи ушли от Ольчея, но не надолго. Скоро кто-то опять придет к стойбищам нашего друга и он принесет весточку.

— Где тебе лучше находиться, здесь или ближе к Ольчею? — я серьезно рассчитывал на Лонгина.

— На Медвежьем или в Семиозерках. Я думаю надо набрать еще пару десятков у Ольчея.

— А сколько всего он может выставить воинов? — эта мысль мне тоже приходила в голову и я не удивился предложению Лонгина.

— Я спрашивал его. Не густо, это один из слабейших сумонов. У них всего сто пятьдесят — сто шестьдесят мужчин. Когда они вернулись сюда болезни, особенно корь, выкосили многих мужчин, Воинов реально не больше ста двадцати.

— Это с людьми Мергена?

— Да, у самого Ольчея наберется самое большое сотня, — Лонгин задумался. Интересно, что он еще придумал.

— Давай, не томи. Что ты еще придумал, — мне ужасно хотелось спать, в голове стоял гул после. целого дня проведенного на стрельбище на Срединном острове. Вода уже сошла и мои молодцы оперативно привели его в порядок. Накануне пришла с завода последняя партия переделанных ружей и надо было срочно отстрелять каждое. Да еще и вечерний военный совет.

— Во время эпидемии мы успешно использовали световой телеграф. Надо сделать его снова и что бы был постоянно, а там где не получиться, сигналы дымами.

— Вот ты этим и давай займись, будешь у нас не только начальником разведки, но и связи, — странно, что эта здравая идея ни кому не пришла в голову раньше.

Машенька не спала и ждала меня, она не роптала, но я видел, как ей плохо оставаться одной. В мое отсутствие они с Евдокией штудировали мои записи и занимались обучением персонала. Особенно много времени уделяли тувинцам. Мы решили, что к концу мая их первоначальная подготовка должна закончиться и они уедут к себе, а на их место приедут другие.

Нежно поцеловав меня, супруга погладила свой животик.

— Малыш сегодня ведет себя очень спокойно, наверное готовиться появится на свет Божий.

— Машенька, почему ты говоришь малыш, а не малышка?

— Потому что это малыш, — она еще раз поцеловала меня, — а не малышка. Ты, Гришенька, оказывается совершенно не разбираешься в этом.

— Ты еще скажи, что точно знаешь, когда он появиться, — со смехом сказал я.

— День точно не знаю, но тебя не будет. Если хочешь что бы я поскорее родила, езжай куда-нибудь. Вот например в Гагуль. Тебе ведь туда обязательно надо съездить? — я кивнул в знак согласия.

А Машенька продолжила, толи в шутку, толи всерьез.

— Тебя не будет два дня, я за это время управлюсь. Евдокия Васильевна мне поможет.

Машенька как в воду глядела. В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое мая от Панкрата прискакал гонец: к Гагулю вышел неизвестный отряд и не приближаясь к построенному на гребне хребта редуту, встал лагерем на поляне в нескольких сотнях метров от нашей позиции.

Сон как рукой сняло. Через полчаса в штабной юрте собрался наш военный совет: капитан Пантеллев, Лонгин, мой тесть и я. У Панкрата сержантами тувинских десятков были русские гвардейцы и один из них, средний сын Василия Ивановича Карп, с двумя тувинцами прискакали к нам.

— Давай, Карп Василич, докладывай.

— После обеда мы заметили несколько конных в лесу. Я сходил в разведку, вот здесь, — Карп как и все сержанты прошел ликбез по топографии и мог показать на карте что и как, — на поляне встал лагерем десяток воинов. Наши тувинцы говорят они не местные, скорее всего из-за Каа-Хема. Один из них вероятно маад, он скорее всего проводник. Мы видели, как его били.

— Это как же вы все разглядели?

— Мы, ваша светлость, подползли саженей на двадцать, да еще и трубу подзорную Панкрат дал, — не без гордости ответил Карп.

— Уверен, что не обнаружили? — строго спросил Ерофей.

— Вот он, товарищ капитан, — Карп показал на одного из тувинцев, — может к зверю подходит рукой достать. Так маскируется на местности, рядом лежит, а ты не видишь, — нашего сержанта я слушал чуть ли не открыв рот.

Да, капитан Пантелеев хороший военный педагог. Мало того, что он сам усвоил все то, что я написал в своих воспоминаниях о будущем, так он еще этим премудростям и своих людей обучил. По крайней мере комсостав. И Лаврентий молодец. Я еще не видел в деле его творения, Ерофей как говориться сразу в войска отправил, но в отчетах я прочитал, что он сотворил три подзорных трубы и две стереотрубы. Как он сумел это сделать, для меня было загадкой. Принцип артиллерийской стереотрубы я знал, даже в школе с ребятами проходил такую тему по оптике. Но нарисовать это на бумажке одно, а сделать другое.

— У вас в редуте есть еще и стереотруба?

— Есть, ваша светлость, но деревья мешают. А та, что поменьше хороша, глядишь и они прямо перед тобой, — сержант довольно покачал головой.

— Ваша светлость, если вопросов нет пусть отдыхают? — предложил капитан.

— Да, только накормите, — накормите относилось к Леонтию.

— Уже, Григорий Иванович, пока собирались, я и накормил и напоил.

Карп со своими бойцами ушел отдыхать. Я оглядел своих «боевых» товарищей.

— Какие предложения?

Глава 22

Карп со своими бойцами ушел отдыхать. Я оглядел своих «боевых» товарищей.

— Какие предложения?

— Атаковать, взять пленных, допросить. Тувинца маада освободить. Дальше по ситуации, — свой план Ерофей изложил коротко и ясно.

— Ну что, я согласен. Только без обсуждения, в Гагуль еду я. Ерофей играй тревогу для всех. Остаешься здесь. Лонгин к утру план по связи, и завтра как освободишься, догоняешь нас. Леонтий Тимофеевич, ты занимаешься своими делами и связью, — я решил ехать на Гагуль сам. Надо на противника собственным глазом глянуть. — Ерофей Кузьмич, наши вооружены как договаривались?

— Да, три винтовки, двадцать ружей, два арбалета. Патронов полтысячи.

— Гранат нет? — Яков сотворил два десятка снаряженных пироксилином осколочных гранат. Их привезли в Усинск вместе с последней партией ружей. Навыка бросать гранаты еще ни у кого не было.

— Гранаты только-только привезли, никто еще не бросал.

— Десяток с собой возьмем, мало ли что, — я сделал паузу. — как говориться, последний довод королей. И Лонгину пару гвардейцев, по лесам нечего в одиночку шастать.

С последней партией оружия в Усинск прибыли и пять газовых фонарей, поэтому из Усинска мы выехали еще затемно. В течение зимы заводчане для своих нужд валили лес по течению реки Терешкина и поэтому основную дорогу в Гагуль Петр Сергеевич решил проложить вдоль нее, а не вдоль Теплой. Я эту идею поддержал по одной единственной причине, Гагульская впадина таким образом оставалась в стороне от нашей дороги.

К полудню мы были в Гагуле. Задержавшись у шахтеров буквально на минутку только что бы спросить, есть ли у них срочные проблемы, мы двинулись дальше и вскорости были в гвардейском лагере, в пятистах метрах от редута. В лагере была полнейшая тишина, все говорили шепотом, лошади были размещены так, чтобы не было слышно их ржания. Из-за этого от лошадиного стойла до лагеря пришлось идти пешком. По дороге в лагерь я оценил мастерство маскировки гвардейцев Панкрата. Зная, что мы должны пройти мимо секрета, я шел, будучи весь внимание. Но слова, ваша светлость на ломанном русском, раздались сзади. Обернувшись, я увидел довольного и улыбающегося гвардейца-тувинца, поднявшегося откуда-то из под земли.

Панкрата в лагере не было, он был на редуте и мы поспешили туда.

— Здравия желаю, ваша светлость, — при моем появление Панкрат оторвался от стереотрубы. — какую хорошую штуку придумали наши умельцы, плохо только что лес мешает, а так смотришь, вот они рядом.

Я подошел к стереотрубе и стал смотреть на противника. Зрелище действительно было завораживающим. Казалось, что лагерь незваных гостей вот он рядом. Сразу было видно, что один из них был пленником, на его ноге было железное кольцо с цепью и гирей. Что бы сделать пару шагов, несчастный поднимал гирю. Кроме него в лагере было еще ровно десять человек. Панкрат шепотом объяснил мне, почему его гвардейцы решили, что это южане.

Выслушав его, я сказал:

— Ладно, это не суть важно. Что думаешь делать?

Панкрат еще раз посмотрел в трубу и изложил свой план.

— Мои молодцы залегли в пятнадцати саженях от их лагеря. Там их пятеро. Эти сегодня будут еще тут стоять, почему не знаю, возможно ждут подкрепления, но я больше склоняюсь к тому, что этот с гирей не хочет их вести дальше. Они его постоянно бьют.

Панкрат замолчал, еще раз посмотрел в трубу и показал мне рукой, смотрите. Да, скорее всего он прав. Трое воинов избивали этого несчастного.

— Бьют его каждый час. Сейчас эти трое уйдут в юрту и будут отдыхать после трудов. Потом им займется другая тройка. Они поставили две юрты и получается к них постоянно вне юрт у них всегда трое. Еще трое моих молодцов выдвинуться в сторону их лагеря, кто вооружены винтовками и арбалетами на кромку леса для подстраховки. По сигналу, вперед. Их десять, моих восемь, но пока они сообразят, что к чему, троих мы завалим. И будет семь на восемь. Ружей у них нет. А если кто дернется со своими луками, стрелять по рукам, как тогда на льду.

План мне понравился и я решил взять на себя командование стрелками. Панкрат свою винтовку передал одному из тувинцев и мы вшестером начали выдвигаться на кромку леса. Как действовали тувинцы я не видел. Свежая зеленка совершенно скрыла нас и я не боялся быть обнаруженным. Двое арбалетчиков выдвинулись еще почти на пятьдесят метров ближе. Изготовившись к бою, мы стали ждать сигнала, среди нас его знал пошедший стрелком тувинец. До противника было не более трехсот метров и мы отлично видели все происходящее. В лесу сзади нас раздался крик какой-то птицы и наш тувинец поднял сжатый кулак левой руки. Сигнал!

Как я не смотрел, но выдвижение тувинцев я не увидел, лишь в какой-то момент мне показалось, что я вижу шевеление травы. А затем возле каждого караульного поднялись по два наших воина и практически беззвучно и одновременно сняли их. После этого также молча, они атаковали одну из юрт. На этот раз бесшумно не получилось, на звуки борьбы из другой юрты выскочили трое воинов, но наши арбалетчики уже встали из травы и изготовились к бою. Двое выскочивших из юрты упали, получив по стреле в руки, державшие сабли. Третий сам бросил саблю и упал на колени лицом в землю. Это послужило сигналом прекратить сопротивление тем, кто еще дергался. Бой закончился.

Первым делом мы допросили несчастного с гирей на ноге. Он действительно оказался пленником карателей и они требовали что бы он провел их в Гагуль. Ни наш редут, ни секреты противник не обнаружил. Самое печальное было в том, что еще десяток врагов захватили стойбище-аал этого тувинца и грозились убить всех. Аал состоял из пяти юрт, это был целый арбан сумона маадов, а несчастный пленник был их десятником. Когда тувинец понял, что произошло с его мучителями, он неожиданно разрыдался и начал что-то быстро говорить.

Один из наших тувинцев очень сносно говорил по-русски и сразу объяснил в чем дело.

— Он, ваша светлость, говорит что теперь всех его людей убьют, — стоящий рядом Панкрат осклабился.

— Ваша светлость, позвольте я доеду до этого аала, — я махнул рукой, давай. Наши тувинцы, не дожидаясь команды, уже раздевали пленных, а один, самый шустрый, даже начал одеваться во вражескую одежду. Панкрат, еще трое гвардейцев-тувинцев, освобожденный десятник-маад стали изображать захваченных пленных.

До стойбища маадов был примерно час неспешной езды. Панкрат естественно выдвигаться начал по-быстрее. За ним двинулся и я, прихватив с собой еще и Карпа. Но наша помощь не потребовалась. Военная хитрость и внезапность сработали замечательно, да еще и десятник маадов оказался молодцом. Когда Панкрат дал сигнал атаки, он крикнул своим людям, что бы они нападали на захватчиков. В итоге двух врагов застрелили из пистолетов, остальные были пленены, убитых с нашей стороны не было, а вот раненых было двое: наш гвардеец и одна из женщин маадов.

Лонгин подоспел во время и я с чистой совестью поручил ему работу с этой пленной публикой, а сам занялся ранеными. Гвардеец получил стрелу в правое бедро, а женщина в левое плечо. Я обработал их раны и после этого занялся ранеными пленными. Надо было видеть их глаза, когда я оказывал им помощь, в местных краях не было принято лечить раненных пленников.

После боя освобожденный десятник собрал своих людей и они о чем-то бурно говорили. Затем к ним подошел наш гвардеец-тувинец. Приняв какое-то решение, десятник и гвардеец направились ко мне.

— Ваша светлость, Доруг-оол, — наш тувинец показал на бывшего пленника, — просит разрешения уйти в наши пределы. Они оставаться здесь боятся, за этими людьми придут другие и их всех вырежут.

У меня до этого не было возможности просто внимательно посмотреть на этого десятника. Я его видел впервые и зрелище было не из приятных. Достаточно высокий, по крайней мере выше среднего тувинца, неопределенного возраста, весь в синяках и кровоподтеках, лицо практически один синяк, но глаза целые, на ноге, где было кольцо, кровоточащая рана. Одежда какие-то лохмотья.

Пока я разглядывал несчастного, наш гвардеец молчал, а затем продолжил:

— Сам Доруг-оол с двумя старшими сыновьями просит взять его на службу лично к вам, ваша светлость.

— Ваша светлость, — стоящий сзади Митрофан без команды протянул мне медицинский ящик.

Пока я обрабатывал раны и ссадины десятнику, Лонгин закончил допросы пленных и подошел ко мне. Митрофан сделал жест рукой, что бы все отошли и тоже удалился от нас.

— Принципиально нового они ничего не сказали. Идут силами трех сумонов, человек триста- триста пятьдесят. Грызутся между собой. Дорога, та какую вы показали. Маады колеблются, но от греха подальше откочевывают в сторону. Эти просто не успели. Идут очень медленно, тут будут дней через десять не раньше. Вернее тут они вообще не пойдут.

— А зачем эти здесь оказались?

— Пограбить, страху навести, они злые очень были, все кочевья на их пути пустые стояли. Сейчас постараюсь на карте показать, — Лонгин достал карту и начал аккуратно раскладывать на земле. Подошедший Митрофан для этой цели протянул ему какую-то холстину. Как же сейчас выручает мое многолетнее учительство, хорошая память и умение рисовать! Мои карты получаются пока вполне адекватные и без грубых ошибок.

— Они сейчас идут через Уюкский хребет. Выйдут они в конечном итоге вот сюда, — Лонгин показал на карте место на берегу реки Уюк, выше места впадения в него реки Туран. — Устье Турана очень болотистое, затем болот становится поменьше, а дальше выше по Уюку до предгорий Куртушибинского хребта сплошные болота. И если наши враги не пойдут вниз по течению Уюка, что бы обойти болота, то форсировать Уюк они будут в одном единственном месте.

— Ты хочешь сказать, что самое удобное нам ударить здесь и первыми? — это было логичным продолжением рассуждений Лонгина.

— Да. Панкрат со своими тувинцами спускается по этому ручью, — Лонгин показал на ручей у нас за спиной, — до Уюка. Скрытно идет по предгорьям хребта и выходит в тыл противника. Связь кострами. Мы основными силами идем с севера, когда они начинают переправу, мы выходим на бой и требуем сдаться. Враги отвергнут наше требование и пойдут на прорыв. Шансы прорваться у них будут железные, вернее они так будут думать, наша гвардия будет в засаде и они будут видеть перед собой только неполный сумон Ольчея. Первые стрелы должны быть с их стороны. А вот тут наша гвардия вступает в бой и пользуясь дальнобойностью и скорострельностью нашего оружия, громит их. А тут еще и Панкрат вступает в дело.

От нарисованной Лонгином картины у меня даже дух перехватило. Несколько минут я молчал, обдумывая сказанное нашим начальником разведки.

— Делаем так, нет сначала позови Панкрата, — пока Лонгин ходил и искал Панкрата, я еще раз обдумал его предложение.

— Ваша светлость, — подошедший Панкрат вероятно хотел доложить о прибытии, но я махнул рукой, не надо.

— Лонгин, расскажи нашему лейтенанту свой план, а я пойду, пообщаюсь с Доругом и его сородичами, — надо срочно выяснить, чем они дышат на самом деле и лишь потом решать.

Судьбу Доруг-оола для себя я уже решил, чем более что товарищ в голове проснулся от многодневного сна и однозначно сказал, да. Но я приметил еще и старенького тувинца, к нему все относились с почтением, видимым даже на расстоянии.

И я не ошибся, Тегюй-оол, а именно так звали старичка, оказался старейшиной не только этого кочевья, но и всего рода или сумона, в этих местных хитросплетениях ноги переломаешь, но всё равно не разберешься. Но мне всегда удавалось каким-то образом не вляпываться и обходить острые углы, даже когда я иногда такой огород городил, что мама дорогая.

Тегюй-оол уже полностью разобрался во всем и четко и ясно изложил мне свою программу. Я в буквальном смысле рот от удивления открыл.

Доруг-оол с двумя сыновьями будут мне служить пока я их сам не отпущу, за плохую службу наказание смерть. Брат Доруг-оола поведет всех на север к кочевьям зайсана Ольчей-оола и будут просить принять их и защитить. Сам Тегюй-оол с двумя молодыми воинами поедет по кочевьям племени и расскажет, что орусы спасли их от воинов, пришедших с юга. Он сразу заявил мне, что его племя или сумон, даже не знаю как правильно, не будет воевать с нами.

Закончив эти переговоры, я подозвал Прохора:

— Эти трое теперь будут у нас служить. Пока в твое распоряжение, приведи их в божий вид.

Панкрат в моё отсутствие разобрался в тонкостях предлагаемой компании и уже зубрил дымовые сигналы, разработанные Лонгином.

— И так господа-товарищи действуем так. Лейтенант Рыжов, — бывший хорунжий сразу вытянулся в струнку, — вы со своими десятками возвращаешься в расположение, то есть в редут и дальше бдишь службу и готовишься к походу. Одного из сержантов с двумя гвардейцами посылаешь в Усинск с докладом к капитану и срочным приказом лично прибыть на Медвежий. Если твой раненый боец сможет сам ехать, отправляй с сержантом, если нет, то отдельно, — я сделал паузу, ожидая возможного вопроса. — Старик Тегюй-оол уходит к своим соплеменникам для переговоров. Есть шанс, что местные будут за нас или нейтральными. Я, Лонгин с двумя гвардейцами, Прохор, Митрофан, Доруг-оол с сыновьями идем к Ольчею. Конвоируем пленных и сопровождаем уходящее с нами кочевье Доруг-оола.

Через час все выступили в поход. Мы шли и ехали не спеша, с ранеными, женщинами и детьми не разгонишься и стойбищ Ольчея достигли в середине следующего дня. Уже предупрежденный о нашем приезде, он уже ожидал нас в одном из южных кочевий своего сумона.

На далеких окраин Урянхайского края или Тувы, административное устройство насаждаемое Маньчжурской империей Цинь еще не успело оформиться и Ольчей, как и его отец, хоть и считался правителем сумона, не имел еще канцелярии как в других сумонах северо-востока Цинской империи и правил иногда опираясь на мнение старейшин своего племени. Но за несколько десятилетий войн, ссылок, восстаний, побегов и прочих испытаний в этом полуживом племени была только одна власть — зайсан. У соседей Ольчея манчжурская система власти уже почти сложилась.

Поэтому я знал, что главное договориться с Ольчеем. Я хорошо помнил его слова о признании моей власти над ним. Подъезжая к его кочевью и видя знамя Ольчея, я подумал, что наступает момент истины. Прохор, Митрофан, Лонгин и его двое гвардейцев были готовы к возможному бою, мало ли как сложиться.

Но мои опасения были беспочвенны. Ольчей пригласил меня, Лонгина и нашего толмача гвардейца-тувинца в свою юрту, демонстративно отослав своих воинов и оставшись с нами практически один на один. В юрте было двое: буддистский лама, вероятно родственник Ольчея по матери и тот старик, который приезжал к нам с Ольчеем. Он был очень сдал за эти месяцы, но увидев меня улыбнулся и неожиданно медленно сказал по-русски:

— Здавтуй, кязь! — я предполагал что то такое, поэтому не удивился.

— Это дядя моего отца, Дозур-оол, — Ольчей наверное решил раскрыть все свои карты. — Много лет назад когда наш народ прогнали из родных мест он пропал и все считали его погибшим. Но потом он нашел нас. От смерти его спасли какие-то русские, отбив у монголов где-то в горах. Хотя нам и удалось вернулись сюда, Дозур-оол сказал, нас все равно убьют, потому что мы теперь везде чужаки и нас слишком мало, — Ольчей замолчал, две молодых женщины внесли подносы с угощением.

Ольчей дождался, когда они вышли и предложил нам самим выбирать блюда. Я выбрал чай с молоком, Ольчей подсолил свой, а мне предложил мед. Затем он показал на другое блюдо, там был тувинский сыр курут и пельмени.

Скрыть свое удивление я не смог и Ольчей засмеялся:

— У нас есть, кому подсказать, как встречать дорогого гостя, — а затем продолжил свой рассказ:

— Когда здесь появились вы, он сказал отцу надо дружить с вами, только это спасет нас, но нам придется подчиниться вам и перенять многое у вас. Лукавить не буду, отцу это не очень понравилось, но я помнил, как умирали наши женщины и дети, как на части рвали наших воинов.

Ольчей сжал от ярости кулаки так, что они побелели.

— Завоеватели уничтожили огромное множество людей нашего народа. Дозур-оол сказал, что русские не вмешиваются в жизнь наших племен, оставшихся там за горами, где правит ваш царь. А платить дань все равно придется, — я засмеялся, пока что, мы по сути платим дань амбын-нойону.

— Мне от тебя дань не нужна, то, что ты поможешь нам взять в ваших землях, пойдет вам на пользу.

— Поэтому я и признал твою власть над собой.

Несколько минут мы молча наслаждались угощением, пельмени оказались отменными, насколько я помнил чисто тувинские пельмени были несколько другого вкуса. Покончив с чаем, Ольчей продолжил.

— Это мой дядя, — он показал на ламу, — брат моей матери. В наших хурээ есть ламы, которым не нравятся завоеватели.

Ольчей налил себе еще чая с молоком, подсолил. Мне приходилось пить подсоленный и я, честно говоря, предпочел бы с сахаром.

— Я, князь, уже знаю о твоем бое. Что прикажешь, князь, делать с пленными и теми людьми?

— Пленных пока подержи над присмотром, главное, что бы не сбежали. А эти несчастные, пусть побудут пока твоими гостями. Когда вернется их парламентер, решим. А сейчас давай двигаться на перевал, надо решать, где будет следующий бой.

Глава 23

На Медвежьем перевал капитан приехать не успел и мы проследовали до Семиозерок, где мы и встретились с ним и лейтенантом Шишкиным.

Видеть Ерофея и Шишкина мне было очень приятно, казалось, что с последней нашей встречи прошла тысяча лет. Через несколько минут к нам присоединился Ермил Нелюбин и я рассказал им о событиях в Гагуле.

— Всё это хорошо, особенно то, что они не видели в деле наши ружья и винтовки, но есть одно но, — щелкнул языком Ерофей.

— Ты хочешь сказать, плохо, что первым выстрелили мы?

— Да, конечно нам нельзя сидеть в глухой обороне, но это плохо, — тут с капитаном не поспоришь. — Но если они ударят первыми, то нам будет плохо. Поэтому надо опять бить первыми. Мы не можем терять вообще ни кого.

— Лонгин, давай рассказывай, — наш начальник разведки разложил свою карту и приготовился излагать свой план. Говорил он долго, особенно когда рассказывал о придуманной системе связи, неожиданно оказалось много вопросов, особенно по действиям воинов Ольчея, но его еще не было и остались только вопросы. Наш зайсан остался заниматься пленными и должен был подъехать позже. Моим же товарищам план понравился и все его одобрили.

— Ерофей Кузьмич, давай но личному составу и вооружению.

— С десятком Леонова у нас их ровно десять, плюс десять, если Ванча прибудет.

— Это как ты посчитал? — по моим подсчетам выходило девять.

— Вас трое, я со своим Фролом, пять, двое лейтенантов, семь, Лонгин, Ванча и Леонов, он сверх своего десятка, — капитан насчитал десять. — Теперь по вооружению. Двести ружей и восемьдесят винтовок. Ну ружей чуть больше. Гранаты, но они еще не испытаны. Яков Иванович конечно их испытывал, — про Якова капитан сказал с раздражением. — Я, ваша светлость, поругался с ним. Надо ему запретить проводить такие испытания. Он один у нас такой.

Ерофей пристально посмотрел на меня, я прочитал в его взгляде: «И вам тоже не надо участвовать в боях».

На этом наш военный совет был прерван громогласным криком:

— Где князь? — распахнулась дверь, ворвавшегося, я даже не успел разглядеть.

— Сын, ваша светлость, Мария Леонтьевна родила.

С такой скоростью по нашей долине наверное еще никто не ездил, на сменных лошадях я через три часа был в Усинске. Счастье впервые обретенного отцовства просто захлестнуло меня. Машенька ждала меня, очень похудевшая, осунувшаяся, с синяками под глазами, она кормила мальчика, когда я примчался к ней.

До утра я не отходил от жены и сына. Но утром Машенька с трудом сдерживая слезы сама сказала мне о делах.

— Гришенька, я не хочу с тобой расставаться даже на секундочку. Но тебе пора, не забывай, я светлейшая княгиня, и в курсе всех дел. И не задавай мне никогда вопросов, откуда я все знаю.

В мое отсутствие Ерофей приказал всем гвардейским десяткам форсированным маршем выдвинуться в Семиозерки, Якову снарядить караван с патронами и гранатами, В Усть-Усе осталась Ксения Леонова с пятью ружьями, на Мирском перевале Леонтий послал пятерых мужиков с Усинска, Гагуль решили охранять силами шахтеров, Медвежий перевал — Илья Михайлов с мужиками Железногорска. Пушки решили не использовать, Петр Сергеевич заявил, что стволы не выдержат стрельбу пироксилином.

К сожалению мы понесли неожиданную потерю, временную, но потерю. Мерген охотясь на марала был ранен матерым самцом и лежал раненый в Железногорске. Я дважды осматривал его и надеялся на его скорейшее выздоровление.

Через пять дней мы сосредоточились в Семиозерках и на Медвежьем перевале. Ольчей собрал сотню кавалеристов вооруженных луками, копьями и саблями. Своих сабель ему не хватило и мы помогли чем могли, но как раз этого хватило. У нас саблями оказались вооружены я, офицеры, три десятка старой гвардии, так мы стали называть первые гвардейские десятки и тувинцы.

23 мая мы выступили в поход. Буквально за час до выступления примчался вооруженный до зубов Ванча. Его появление подняло мое настроение до небес, алтаец сразу положил глаз на Доруг-оол с сыновьями. Сказать, что я ничего не имел против, значить ничего не сказать.

Панкрат выступил на три дня раньше. Просигналив нам первым вечером, дальше он пошел, соблюдая маскировку. Мы рассчитали, что на исходные позиции будем выдвигаться пять суток, а Панкрат неделю. К концу первого дня мы всей армией были на южной границе владений Ольчея.

Там нас ждал сюрприз по имени Тегюй-оол. Известия принесенные им были для нас благоприятными, нападение на их кочевье не понравилось тувинцам-маадам и они решили даже частично встать на нашу сторону, помогая нашим разведчикам. И еще меня порадовало их решение «раскурить трубку мира» с Ольчеем. Заканчивая разговор, старик хитро посмотрев на меня и в лоб спросил:

— Господин князь, отдаст нам спорные южные пастбища?

Я просто растерялся от такого прямого вопроса. Медвежий угол начинает расширяться, причем за счет оттяпывания земель у государства, которое может выставить миллионную армию. Но назвавшись груздем, будьте любезны в кузов. И не моргнув глазом, я изрек:

— Да, но при одном условии, вы будете мне верными союзниками.

Ванча быстро нашел общий язык со своими новыми подчиненными. На Доруге все зажило буквально за три дня, он готовил отвары каких-то своих трав и через несколько дней был полон сил.

Лонгин взял нашего алтайца под свое крыло и ушел в разведпоиск. К исходу четвертых суток мы вышли к горе Хай-Бар и сосредоточились в лесу на её склонах. На северном склоне горы трое докторов во главе Оосипом развернули госпитальную юрту. Ближе к ночи вернулись разведчики и доложили, противник выходит на южный берег Уюка и становиться лагерем. Но это я и сам видел в сереотрубу, а вот другое известие было просто потрясающим: Ванча с сыном Доруг-оола скрытно переправились через Уюк и нашли лейтенанта Рыжова.

Панкрат со своими гвардейцами сосредоточился с лесу на склонах какого-то холма в нескольким сотнях метров от лагеря врагов. Вместе с Панкратом Ванча убедился, что наши враги во второй половине дня вышли к Уюку и начали готовиться к переправе. Сам Уюк был даже не рекой, а речкой и форсировать его можно было на раз-два, но плотно заросшие болота по берегам, с многочисленными озерцами и остатками весеннего половодья представляли достаточно серьезную проблему. Командир противника явно был не дурак и решил форсировать реку всеми своими силами. В стереотрубу мы насчитали около трех сотен воинов, вооруженных луками, копьями и саблями. Ружей мы не увидели.

Стрелять из луков тувинцы умеют в совершенстве, поэтому мы решили, что триста метров это минимальная дистанция, на какую мы можем их подпустить. А огонь открыть с дистанции пятьсот метров, сначала из винтовок, а затем и из ружей.

Командирами ночных дозоров пошли Лонгин, Ванча и Ермил. Ночь прошла спокойно, противник жег костры, не подозревая о нашем присутствии. Мы же стоически переносили тяготы и лишения воинской службы, наши лошади остались в глубоком тылу вместе с воинами Ольчея, он в конном строю по сигналу должен будет выдвинуться на свою позицию.

На рассвете наши десятки скрытно, местами ползком начали выдвигаться на заранее обозначенные разведкой огневые позиции, от них до кромки болот было от трех до двухсот метров. Чтобы бумажные патроны не намокли, каждый десяток получил от Якова по две специальные прорезиненные сумки. Туман, поднимающийся от реки, помог нашей маскировке. Я, несмотря на возражения капитана, был в стрелковой цепи. Наши дозоры начали отходить к стрелкам, Ванча со своим напарником вышел на меня, что меня откровенно порадовало. Страха не было, лишь холодок волнения. Солнце взошло стремительно, по крайней мере мне так показалось. Наступило 27 мая.

Противник не спешил выступать, хотя я видел с трубу как они плотно подтягивались к реке. Лишь когда солнце высушило утреннюю росу, вражеские сумоны тремя колоннами начали осторожное движение на север.

Первый сигнал Ольчей получил когда враги начали подтягиваться к реке, а когда они двинулись через болота на другом берегу Уюка, капитан дал сигнал: «Вперед».

Первые воины противника начали выходить на сухие места на нашем берегу Уюка, когда воины Ольчея тремя колоннами прошли через нашу цепь. Для этого в цепи были специальные разрывы. Миновав нас, они развернулись в цепь и остановившись в сотне метров от противника, выходящего из болотной растительности, сразу же начали засыпать врага стрелами. Но те не растерялись и тут же ответили тем же.

Слева от меня появляется капитан Пантелеев. Командовать будет он, я всего лишь командир четырех стрелков, моих камердинеров и Ванчи с напарником.

— Раздать патроны, — слышу шепот Ерофея. Роса высохла и можно не бояться намокания патронов. Команда тут же передается по цепи.

Я вижу, как один из воинов Ольчея клонится в седле, начинает разворачиваться и отъезжает в тыл. Тут же с седла падает другой воин. Ольчей гортанно кричит и его воины начинают передвигаться вдоль нашего фронта, стреляя на ходу.

Сумоны противника почти полностью втянулись в болота на той стороне и начинают массово выходит из них на нашей. Сейчас начнется избиение младенцев, то есть Ольчея. Воины противника лучше экипированы, у них почти у всех кожаные щиты, которыми они умело прикрываются от стрел воинов Ольчея, которые практически не имеют никакого защитного снаряжения.

— Заряжай, — и почти тут же, — целься.

Заливистая трель свистка раздается внезапно. Для всех нас это команда. Мы три раза провели учения и воины Ольчея мгновенно выполнили свой маневр. Разделившись надвое, они вдоль стрелковой цепи стремительно уходят вправо и влево.

— Пли! — раздается команда капитана и следом. — Заряжай, беглый огонь!

Тренировки на стрельбищах не прошли даром, потери противника от первого залпа просто колоссальные, думаю не меньше полусотни. И тут же начинается беглый винтовочный огонь, стрелки с ружьями не стреляют, они должны будут вступить в бой в случае прорыва противника к нашей цепи.

Но не о каком прорыве речь не идет, на всем фронте боя может быть десятка два попытались атаковать нашу цепь, но прицельным огнем почти все были уничтожены. По приказу капитана огонь начали вести все десятки, плотность огня резко возросла и через несколько минут началось бегство противника. Ерофей хладнокровно руководил боем и засек время — четыре минуты.

В тот момент, когда вражьи воины начали выходить из болотных зарослей другого берега, они попали под прицельный огонь десятков Панкрата. После первого залпа, кто-то из его гвардейцев предлагает противнику сдаться. Предложение о сдаче мне переводит Ванча, у него изумительный слух и он слышит намного дальше меня.

Над полем боя воцарилась тишина. Мы лежим в траве, воины противника в пойме реки тоже лежат, никто не шевелиться. Вот я вижу как впереди поднимается рослый гвардеец и размахнувшись кидает гранату. Это такая задумка капитана, под прикрытием стрелкового огня подползти поближе и бросить гранату. Граната долетает до болота и взрывается. Вверх летит грязь и слышны вопли.

Это добивает ваших врагов. С правого берега раздается истошный вопль. Вражеские воины тут же начинают выходить, а некоторые даже выбегать на берег, падать на колени лицом в землю и закрывать голову руками.

— Ванча, — позвал Ерофей, — скажи им, так не годиться, пусть возвращаются в болота, сдаваться надо с оружием. Луки в одну кучу, сабли в другую, щиты и копья в третью. Затем пусть вытащат всех убитых и раненых. Командиры или кто там у них: зайсаны, десятники, все сюда с поднятыми руками.

Ванча выполнил приказ капитана, на том берегу его услышали и кто-то из тувинцев Панкрата продублировал.

— Гвардия слушай мою команду, кто будет дергаться — огонь на поражение, — эта команда капитана в этом бою наверное последняя.

Мы с Ерофеем осторожно отползаем в тыл. Он передает по цепи: сержанту Москвину с десятком отойти в его распоряжение.

Отойдя метров на пятьдесят, спокойно встаем, при любом раскладе это за пределами дальности стрельбы из лука. Метров в ста от нас сосредотачиваются воины Ольчея, заметив нас, он со своими коневодами ведет нам лошадей.

Я не спешу садиться на лошадь. Зову Ольчея, он спешивается и подходит ко мне.

— У тебя есть потери?

— Есть. Один убит и двое раненых, мы их отправили в твою юрту.

Потом он что-то еще очень быстро говорит, Ванча слушает, но не переводит. Когда Ольчей заканчивает говорить, Ванча его длинную тираду передает несколькими словами.

— Ольчей сказал, что вы с капитаном великие воины, а погиб тот, кто упал с лошади. После того как эти сдадутся, воины Ольчея прочешет болота. Он просит, что бы наши стрелки были наготове.

Через два часа все вражеские воины вышли на противоположный сухой берег, вынесли всех убитых и раненых и все оружие. Я приказал всем пленным стоять на коленях с руками, заложенными за голову. Мне совершенно не хотелось, что бы кто-нибудь из наших людей получил подлый удар ножом, метать ножи умели все народы. Воины Ольчея дважды прочесали болота и выгнали из них целый десяток хитрецов.

Потери противника были действительно колоссальные. Пятьдесят три убитых, восемьдесят шесть раненых, сто восемьдесят уцелевших в этом бою, это оказались самые шустрые, при первых выстрелах они просто залегли на болотах, а потом сдались. Правителям сумонов сильно не повезло: двое были убиты, а один ранен.

У нас оказался еще один раненый, каким-то образом был ранен один из стрелков десятка Василия Пули, стрела на излете попала ему в голову и застряла в ухе.

Всю ночь я со своими докторами пытался оказать помощь раненым поверженного противника. Раненому правителю сумона повезло, если можно употребить это выражение в его случае. Пуля попала ему в грудь, сломала два ребра и по касательной покинула его тело. Настоящий везунчик, легкое повреждено не было.

Общение с сержантом Леоновым было не для слабонервных. Не отвечать человеку с клеймом на лице желающих не было и на все свои вопросы, он тут же получал ответы. Афанасий был неимоверно силен и когда допрашивал кого-либо, обычно брал в руки какой-нибудь металлический предмет. Если на его вопрос не отвечали, то предмет гнулся, скручивался или еще что-нибудь. Это очень способствовало удлинению языка и обучению соловьиному пению допрашиваемых.

Плененный правитель сумона оказался очень покладистым и сообразительным. И он сразу же поведал, что их нойон, правитель Салчакского кожуна зайсан Эринчин. Сей товарищ находится не в своей ставке в нижнем течении реки Бурень, а ожидая окончания карательного похода, в месте слияния двух Енисеев.

Допрос этого субчика внес окончательную ясность в то, что произошло в Гагуле. Треугольник между Верхним, Большим Енисеями или Улуг-Хемом и Бий-Хемом и Куртушибинским хребтом оставалась серой зоной, где сумоны были, но железной, твердой власти еще не было. И не было стройной структуры этой власти. Особенно севернее Уюкского хребта, который был серединой этой зоны.

Кроме сумона племени байкара, кочевья которого находились в месте слияния двух Енисеев. В этом сумоне все было уже правильно с цинской точки зрения. Зайсана этого сумона недруг Мергена и Ольчея и подбил на эту авантюру. Его воины составляли большую часть карателей. К нему присоединились воины собственно Салчакского сумона. Тут я совершенно ни чего не понял, вроде этим сумоном должен непосредственно править сам нойон, но по факту получалось, что западная кочевья этого племени были самостоятельным сумоном. Разбираться в этих хитросплетениях было уже не с кем, эти зайсаны были убиты.

А вот третьим зайсаном был правитель сумона лежащего ниже по течению Верхнего Енисея до русского пограничного знака Кем-Кемчик-Бом. Основные их кочевья были между Уюкским хребтом и Енисеем. Этот зайсан считал себя обиженным, так как казаки вытеснили его из нашей долины, в южную часть которой его люди захаживали охотиться. А наше появление это вытеснение зацементировало. Тропы, ведущие оттуда к нам были совершенно дикие и малопроходимые, за последние годы вообще заросли.

Этот господин тоже решил подсуетиться и половить рыбку в мутной воде. Два десятка его прошли через Уюкский хребет и вышли на тропу ведущую в Гагуль. Эта была разгадка ребуса с попыткой нападения на Гагуль. К карательному войску, эти люди отношения не имели, просто обычные грабители и разбойники. Сам же зайсан к своим «товарищам» прибыл с огромным войском, целым десятком воинов. Но ему доверили самый важный участок операции, командование всяким сбродом набежавшим с разных сумонов, кроме северных, из Тоджинского хошуна не было никого. Эта сборная солянка, по иронии судьбы понесла наибольшие потери. А вот этот зайсан уцелел, его же «товарищам» не повезло, оба погибли.

Подобное было сложно представить, цинская власть запрещали тувинцам без разрешения переходить из одного кочевья в другое, а тут ватаги воинов шляются оп дорогам и тропам. Это было возможно в одном единственном случае: амбын-нойон не только все знал, но и одобрил это предприятие.

Глава 24

Вечером капитан Пантелеев с пятью десятками форсированным маршем ушел в долину, которая осталась практически беззащитной. А мы уже знали, что желающих покусать нас предостаточно. Панкрат с одним своим десятком ушел в Гагуль. Если там все в порядке, я разрешил ему взять отпуск и ехать к жене и сыну. Со мной осталось четыре гвардейских десятка, один из которых был тувинским и Ольчей.

Победить мы победили, а что делать дальше? А если далекий наместник в Улясутае решит что мы напали на империю и начнет воевать с нами по-настоящему? Пока еще у Цинской империи сильная армия, а нас слишком мало и когда нас перебьют в наших редутах, это вопрос времени. Маньчжуры погонят тысячи под наши пули и рано или поздно возьмут редуты. Задача, надо договариваться с этими китайцами, маньчжурами или монголами, поди в них разберись.

После ухода Ерофея, в поставленной для меня трофейной юрте, собрались Лонгин, Ольчей, Ванча и я.

— Лонгин, тебе первое слово. Ты придумал, как победить, давай теперь говори, как снять с этого сливки, — о своих сомнениях я решил пока ни кому не говорить.

— А тут и думать нечего, ваша светлость. Снаряжаем посольство сначала к этому нойону или зайсану Эринчину. И требуем капитуляции, затем едем договариваться к амбын-нойону, — Лонгин еще не полностью отошел от боя и казалось, что был навеселе.

— Ты не шуткуй, а серьезно говори, — улыбнулся я. — Что на твой взгляд делать надо?

— Я, с Ванчей и шестью гвардейцами еду сначала к зайсану, потом к амбын-нойону. Зайсану говорим, что выдает нам зачинщика всего этого и тихо сидит, ожидая своей участи. Я дальше еду к амбын-нойону и договариваюсь с ним, — я только развел руки от удивления.

— Как ты просто все расписал! А ты не думаешь, что он просто возьмет и прикажет тебя казнить? — Лонгин говорил конечно уверенно, но мои сомнения все увеличивались.

— Нас будет восемь человек, семь винтовок, одно ружье и пистолетов возьмем кучу.

— Он прикажет вас из засады стрелами положить и все, — я продолжил высказывать свои сомнения.

— Нет, пленного зайсана мы вообще-то с собой возьмем, он поедет вперед и обьяснит своему господину, что не надо делать глупости.

— Хорошо, — согласился я. — А что ты скажешь этому амбыну?

— Мы становимся хозяевами на землях севернее Уюка, до…до…, — Лонгин начал водить пальцем по карте, не зная где провести северную границу.

Я решил ему помочь:

— Река Ожу. Ну и по Би-Хему. Только не по реке, а по Уюкскому хребту. Новый хошун, нойоном которого будет Ольчей. Дань как была, так и остается и даже больше, можно серебра пообещать. Тысячу лян серебра в год, например. Кроме дани больше ничего. И в хошуне Ольчея мы хозяева. Наши законы и все прочее. И что бы для нас добывали каменный уголь, вот здесь, — я показываю три месторождения около места слияния двух Енисеев-Хемов, — и железную руду, вот здесь, где речка Ча-Холь. За это будем платить.

Я посмотрел еше раз на свою карту и мне пришла в голову интереснейшая мысль.

— А вот здесь, на реке Сесерлиг или на горе построить монастырь-хурээ. И поедешь ты туда с десятком гвардейцев, Ванчей и одним из тувинцев, они по-русски уже все более-менее. А как граница будет я тебе к утру нарисую.

Лонгин сразу засобирался в поход, мне же предстоял еще разговор с Ольчеем.

— Ольчей, все понял, что мы говорили? — Ольчей сидел молча и внимательно слушал Ванчу, который переводил ему.

— Да, князь, я все понял.

— Добавить не хочешь?

— Не-ет, — протяжно ответил Ольчей. — Только покажи, как ты хочешь провести границу?

— Ты, понимаешь, что тут нарисовано? — я ткнул в карту. Когда мы выдвигались, я дважды занимался с Ольчеем топографией.

— Ну, вот смотри, это мы в долине, это Енисей, это твои кочевья, а мы сейчас тут, понятно?

Ольчей кивнул.

— Граница пойдет от русского пограничного знака по Енисею, затем по Эжиму, по вершинам Уюкского хребта, затем по речке Сесерлиг и по Бий-Хему. А там по речке Ожу.

— Понятно. Но надо до реки Хут, кочевья маадов до её берегов.

— Хорошо. Теперь давай решать, как жить, — этот вопрос мне лично был слабо понятным. Я совершенно не хотел оставлять своих новых «подданных» вариться в собственном соку.

— Давай так решим для начала. С пушным налогом твоему амбыну тебе все понятно? — Ольчей кивнул. — Нам от вас никакие меха не нужны. Сейчас вообще ничего не надо. Когда будет надо, договоримся. Правишь по справедливости, своих людей не обижаешь. Жизни без нашего решения ни кого не лишаешь. Кочевья распределяешь по справедливости. Если кто хочет жить у нас, не препятствуешь. И если наши люди будут приходить на ваши земли, не мешаешь. Но мы наглеть не будем.

Бедный Ванча даже вспотел, пока всё перевел Ольчею. Тот слушал очень внимательно и кивал соглашаясь. Я же почувствовал легкое головокружение, надо же мне пришлось решать как будет устроена жизнь нескольких тысяч людей.

— Согласен, князь, а что делать с теми пленными? Ты будешь судить или отдадим маадам? Нам они ничего не сделали.

— Их кочевья где? Сможешь показать?

— Они сказали напротив Ча-Хола, — Ольчей несмело показал место на карте.

— Тогда получается тебе судить, это теперь твои владения.

— Но амбын-нойон еще не отдал эти земли, — засомневался Ольчей.

— Ты знаешь, мне что-то подумалось, что зря мы их боимся. Сразу большое войско они не наберут, а пока наберут, мы наделаем ружей да пушек, наберем твоих людей да маадов и побьем и их.

Сказал я все это, что бы вселить уверенность в Ольчея. Сам же в этом сильно сомневался.

— А маадов спроси, если кто не желает жить в новом хошуне скатертью дорога, пусть уходят.

Ты, надеюсь, не собираешься их притеснять? — Ольчей заулыбался и отрицательно затряс головой, язык жестов и движений поневоле освоишь. — Вот еще что забыл. Воины мне твои не нужны, но, — я сделал паузу, ожидая перевода Ванчи, — если кто пойдет на нас войной, защищаться вместе, как сегодня. И не препятствовать тем воинам, кто захочет пойти на службу в нашу армию.

Так, вроде бы все сказал. А теперь самое неприятное.

— И так, что ты решил с теми пленными? — Ольчей загадочно заулыбался, интересно что сейчас выдаст.

— Я их отпущу, если согласятся служить мне. Но если я хотя бы раз засомневаюсь с их преданности, я их казню, — Ольчей говорил медленно, чеканя каждое слово и я почти все понимал. — Если они не захотят мне служить, я их отдам маадам.

— Твое дело. Хотя стой, — как я мог упустить такое, — эти люди с кочевий напротив Чоа-Хола? — Ольчей в недоумении утвердительно кивнул. — На этой реке и вокруг есть руда, которая мне нужна. С неё получают железо. Мне нужна эта руда, а еще лучше уже крицы. Ванча, объясни Ольчею, что такое крица.

Ванча знал, что такое крица и сумел объяснить это нашему зайсану.

— Так вот, если они сумеют наладить нам доставку криц или породы, я им все прощу. Будет у нас много железа, мы наделаем оружия и отобьемся от любого врага, — отобьемся я за несколько минут сказал дважды, но теперь я говорил уже серьезно.

Ольчей надеюсь понял, что нам надо. Как же я мог это забыть, только что толковал с Лонгином.

— А с сегодняшними пленными что, князь, будем делать? — после паузы спросил Ольчей.

— Пусть уходят, с голыми руками, без обоза и лошадей. Раненых и убитых пусть несут на себе. И пусть знают, если кто еще раз попадет в наши руки, то будет казнен. Им всем обьявить, где наша граница, — я говорил и сам удивлялся своей жестокости. — Надо бы побыстрее их отсюда сплавить и как-то решить с охраной здешних наших рубежей.

— Как только эти уйдут, я поеду по кочевьям маадов, договариваться и устанавливать мир. Два десятка моих воинов останутся тут присматривать.

Следующим вечером берега Уюка опустели. Лонгин ранним утром оправился к амбын-нойону. Визит к зайсана Эринчину был на самом деле абсолютно не нужен, но надо было схватить виновника торжества. Туда-обратно Лонгин рассчитывал управиться за неделю, может дней за десять.

На нашей предполагаемой границе Ольчей оставил два десятка своих воинов и поехал по кочевьям своего предполагаемого хошуна.

Я естественно задерживаться не стал и мы быстренько направились в себе в долину. Летели домой мы как птицы и через два дня были в Усинске.

После триумфального возвращения домой мы с Ерофеем попали в плен. Наши жены организовали заговор, их поддержал тесть и не только, а весь наш народ. Караульную службу наши мобилизованные мужики несли образцово, ни каких опасностей не предвиделось. И всем гвардейцам и их верховному руководителю, то есть мне, было решено предоставить отпуск. Спорить и возражать было совершенно бесполезно.

Я на самом деле был совершенно не против, только попросил Леонтия еще раз проверить Гагуль и при возможности дать отпуск и Панкрату и его тувинцами. Панкрат к жене и сыну примчался на следующий день, а на Гагульскую заставу тесть просто отправил подкрепление.

Сержанты Леонов и Пуля со своими десятками задерживаться в Усинске не стали, их семьи были в Усть-Усе и Мирской станице.

Я лично отдыхал целых два дня. Это были просто дни блаженства и счастья. На третий день мы окрестили своих сыновей, я стал крестным сыновьям и Ерофея и Панкрата, Ерофей крестил моего сына. Нашей кумой стала Анна Петровна, а кумой Пантелеевых Агриппина. А Панкрат в крестные сыну позвал матушку Ольгу, жену отца Никодима. Агриппа и Лукерья по этому поводу закатили пир на весь мир.

Утром четвертого июня мой отпуск закончился, на взмыленных лошадях прискакали двое заводских. Сержант Леонов прислал известие, на Усть-Ус готовятся напасть какие-то люди, приплывшие на плотах и лодках сверху по Енисею.

Через час я выступил со своими камердинерами и тремя тувинцами, Митрофан за последний месяц очень преуспел в изучении тувинского языка и стал фактически их непосредственным начальником. Ерофей с двумя гвардейскими десятками должен был выступить следом. Но на заводе нас встретил другой гонец с Енисея: произошел бой и в итоге остатки неизвестного отряда заблокированы на острове южнее Усть-Уса.

Стараниями заводских и леоновской братии до Усть-Уса была уже не тропа, а вполне приличная грунтовая дорога, по которой спокойно можно было двигаться на телегах, а верхами достаточно свежим аллюром. Искусно проложенная по левому берегу Уса, она конечно прилично петляла по лесу, было много резких спусков и подъемов. В нескольких местах дорога была подсыпана землей и укреплена камнем. На закате солнца мы были на Енисее напротив острова.

Рано утром третьего июня, дозор высланный сержантом на юг от Усть-Уса заметил, что по реке на больших лодках и плоте сплавляются какие-то люди, вооруженные луками, копьями и саблями. Достигнув устья Уса, эти люди попытались пристать к берегу. К этому времени они были уже пересчитаны, равно пятьдесят воинов.

У Леонова было шесть винтовок и шестнадцать казнозарядных ружей. Когда незваные гости приблизились к берегу, его гвардейцы и еще десяток мужиков с Усть-Уса залегли на берегу и приготовились к бою. За время похода сержант освоил некоторые тувинские слова и когда незнакомые лодки приблизились к берегу, он вышел из-за укрытия и спросил кто они такие. В ответ полетел град стрел, хотя ни одна стрела до сержанта просто не могла долететь. Судьбу Леонов испытывать не стал и скомандовал «пли».

Стрелковая позиция была выбрана идеально, нападающие были видны как на ладони, а наши стрелки все были укрыты. Леоновские стрелки оказались мастерами своего дела, двумя залпами они отбили у врагов желание высадиться. Трое убитых вывалились из лодок и после окончания боя их тела вытащили на берег. Они были вооружены и экипированы как те воины, которых мы разбили на Уюке.

Непрошенные гости оказались неугомонными, они продолжили спуск по Енисею, зачем-то пуляя в наших из луков. Смысла в этой стрельбе не было ни какого, а вот гвардейцы винтовочным огнем угомонили несколько человек к моменту их высадки на островке южнее Усть-Уса. Но главные потери они понесли от умелых действий сержанта Леонова. Вдохновленный броском гранаты на Уюке, он попросил снарядить его пятью гранатами, предварительно взяв урок бомбометания у Якова. И вот в один из моментов этого боя, если это можно было назвать боем, сержант решил, что дистанция позволяет ему метнуть пару гранат. И он их метнул. Первая граната взорвалась в воздухе в рядом с первой лодкой, разнеся в щепки её борт. Вторая угодила точно в другую лодку, разнеся в клочья и её и тех, кто был в ней. А итоге на причалившем к острову плоту осталось десятка полтора врагов, с перепугу они бросились прятаться а густых зарослях и плот тут же унесло течение, вскорости он был разбит на камне Сагаташ.

Леонов выставил караулы и стал спокойно ждать меня. Вечером того же дня на противоположный берег Енисея вышла стая волков. Два крупных самца как хозяева расположились у самой воды, остальные были поблизости, периодически обозначая себя коротким воем.

На ночь наши люди разожгли костры на берегу, волков все немного побаивались, тем более когда они так странно себя ведут.

Весеннее половодье повредило железную направляющую перекинутую зимой на остров, но не унесло. Леоновские умельцы отремонтировали её и надежно закрепили её концы. Поэтому я решил её использовать для пленения непрошенных гостей.

Митрофан с помощью Доруг-оола предъявил им ультиматум: без промедления сдаться и выйти на наш берег. Наш тувинец показал на практике как это делать, страхуясь с помощью железяки.

До наступления темноты оставшиеся в живых одиннадцать вражеских воинов перебрались на наш берег и сдались, к моему удивлению раненых среди них не оказалось. Леонов с двумя своими молодцами успел переправиться на остров и прочесать его, обнаружив там трупы семерых тувинцев с перерезанным горлом. У всех были огнестрельные ранения.

Моим первым желанием было пристрелить тех, кто это сделал. Зачем добивать своих раненых?

Пока эта публика не пришла в себя, мы жестко их допросили. Я абсолютно не блефовал, когда заявил этим горе-воинам, что пристрелю их, если будут молчать. Когда закончилось их «соловьиное пение», я был, как принято говорить в покинутом мною времени, в шоке.

Подлец зайсан, взятый нами в плен, обманул нас и рассказал не все. Он не сказал нам, что этот проклятый амбын-нойон был не просто в курсе всего, но и участвовал в этом. И рейд этого разгромленного отряда был его делью.

Как это не удивительно, но тувинцы практически не использовали лодки, они с ними просто не были знакомы. Среди налетчиков было три китайца из ставки амбын-нойона и под их руководством сначала были построены лодки. Отряд должен был подняться по Усу и напасть на нас с тыла. Меня конечно позабавило, что этот монгол, а амбын-нойон был именно им, посчитал возможным такими силами захватить Усинск. Но победу мы похоже решили праздновать рановато, похоже все самое интересное впереди.

Но самым главным было не это, Лонгин со своими бойцами вероятно оказался в страшной опасности. Какой-либо возможности предупредить его не было и всё, что я мог сделать, это скорее вернуться в Усинск и организовать новый поход в Туву, рассчитывая, что Лонгин сумеет разобраться в ситуации и просто во время повернуть назад.

А сейчас быстрее закончить всё дела здесь в Усть-Усе, организовать тут надежный тыл. Пан Казимир, где ты? Как же нужна твоя информация и твоя сабля!

Глава 25

Троих самых ценных субчиков я решил взять с собой, остальных под конвоем, со связанными руками и завязанными глазами, было решено на телегах доставить в Усинск, а затем к Мергену. И уже там решить их участь. Троицу же, также со связанными руками и завязанными глазами, перекинули через седла и приготовились везти как тюки. Связанные руки понятно, а вот глаза я решил им завязать потому, что убивать их не хотел, но что бы они не поняли сколько нас.

Выступать я решил не мешкая, Леонов дал мне восьмерых сопровождающих, они должны будут освещать дорогу факелами и газовыми фонарями Якова. Усть-Ус он оснастил не только гранатами, но и тремя газовыми фонарями.

Пока поковали пленных, я посмотрел стройку моста. На самом деле я слабо верил в возможность превратить валун посреди Уса в полноценную опору моста, да и цемент с бетоном дедушки Фомы я еще толком не видел. Все, что происходило в нашем народном хозяйстве, было пущено на самотек. Я только читал отчеты Степана и всё. Оставалось надеяться на Совет, да на Якова с тестем.

Но я недооценил нашего сержанта Леонова и Фому Васильевича. Стоя на нашем мосту, я с изумлением рассматривал настоящую опору моста. Каким-то образом леоновские мастера сумели соорудить деревянную опалубку вокруг валуна, притом так, что вода внутрь не поступала, воткнуть вокруг валуна десяток специально изготовленных толстых арматурин, засыпать все это камнями и начать заливать раствором бетона. Всю подготовительную работу сделали пока стоял лед, не афишируя, а вдруг не получиться.

— Афанасий Васильевич, ты что-то хочешь у меня спросить? — я уже собирался дать команду «вперед», но что-то остановило меня.

— Ваша светлость, а зачем их к Мергену везти? — вопрос сержант задал конечно интересный. — Если вы их не хотите сразу отпускать, то пусть они у меня работают, рабочие руки нам не помешают, дел к меня вон сколько. Мост надо доделывать, дорогу на север вести, караулы по Енисею ставить, — Леонов хищно прищурился. — А убежать, они у меня не убегут. Да и некуда им бежать. Места тут дикие, просто так не пройдешь, даже если ты и местный. Следопытов у нас тоже хватает, сразу поймем кто куда подался. По дороге на завод только, да там быстро догоним.

Я подумал и согласился. Какую такую информацию они могут еще дать? По большому счету уже ни какую, и так все ясно.

Троицу распаковали и я поехал налегке. Утром мы были на заводе, где я решил задержаться на пару часов, что бы поговорить с нашими инженерами и мастерами.

Собрания и совещания проводить было некогда, да и отвлекать от дела никого не хотелось. Поэтому я решил просто посмотреть то, что меня интересовало в первую очередь.

— Петр Сергеевич, объяснять не буду почему, но оружие, оружие и оружие.

— Григорий Иванович, все понятно, — Петр Сергеевич покачал головой. — Да, и тревожно. Воевать с целым Китаем, страшно подумать.

— Глаза бояться, а руки делают. Так что делается? — времени было мало, мне нужна была конкретика.

— Мало железа. Кроим, как можем. Сейчас делаем только винтовочные стволы и пушки.

— Конкретно объясните, ходить смотреть не когда, — подробности как делается меня сейчас не интересовали.

— За неделю при удачном раскладе делаем два-три ствола, Василий Иванович с компанией колдуют со сталью. Говорит, сегодня-завтра отольют нужный ствол для орудия, за неделю доведем до ума. Казенную часть похоже придумали. У нас среди новеньких пришел очень башковитый и рукастый юноша. Ему семнадцать лет, грамоте, письму, счету обучен. В деревне все звали его Игнатом Курицей и говорили что не от мира сего, — начал рассказывать инженер. Я почувствовал важность вопроса и решил не торопится и выслушать. — Он технический гений, а его за это часто били. Игнат тщедушный, сдачу дать не может. Я приказал записать его Игнатом Федоровичем Курочкиным. Мы с Яковом каждый день с ним по часу занимаемся, он знания просто впитывает. По заводу приказ дал, Игната не то, что обижать, косо смотреть на него нельзя, лично пороть буду, — вот уж не думал, что наш Петр Сергеевич может быть таким жестким.

— А родители его кто?

— Отца нет, темная история какая-то, ворошить пока не хочу. Мать убогая, больная старуха. Они были соседями Ксении Леоновой, она его собственно и обучила всему, как могла, защищала и помогала. Поэтому и собой взяла.

— Хорошо, а к чему этот рассказ? — я решил аккуратненько тему закруглить.

— Игнат и придумал надежную казенную часть орудия. Жаль не удастся вам с ним познакомиться. Он с Лаврентием заперлись, что-то там мастерят, а что бы ни кто не мешал, даже караул затребовали, — засмеялся Петр Сергеевич. — Соваться к ним упаси Боже.

Я от изумления чуть рот не открыл, что же такое они делают?

— Жаль конечно, но в другой раз. Мешать не будем. Ствол орудия как я понял, будет нарезным? — мне даже не верилось в возможность этого.

— Да, трехфунтовая пушка, в метрической системе калибр ствола 76 миллиметров. Снаряд как унитарный патрон, но это к Якову Ивановичу, — господин инженер показал в направлении химической лаборатории.

— Якова Ивановича обязательно навещу, но еще два вопроса. Первое, как дела с новой паровой машиной?

— Делаем, но медленно. Но проблемы те же, рабочие руки и железо. А второй вопрос — жалоба товарища капитана? — я кивнул. — Он очень с Яковом ругался, я Ерофея Кузьмича поддержал, ну прям как мальчишка. Но вы не переживайте, он совершенно подкаблучный человек, — заулыбался Петр Сергеевич. — Серафиме он не возражает, а она мне сказала, что такое больше не повториться.

Да, новости я интереснейшие узнал, но это хорошая новость, на подобные темы с Яковом мне разговаривать не хотелось.

— Я, Григорий Иванович, покину вас, Василий Иванович срочно ждет.

— Больше отвлекать вас не буду, да и не когда. Прохор я думаю, уже лошадей переседлал. Пара слов с Яковом и вперед.

С Яковом хотелось бы перекинуться не парой слов, да и к Серафиме заглянуть хотя бы на минутку, но …

Яков меня ждал, он был в курсе происходящего и очень коротко доложил все, что меня интересует.

— Степан со своим дедом наладили производство целлюлозы, так что пироксилин есть. Динамитом сейчас не занимаемся, некогда. Гранат делаем по пять — семь штук в неделю. Хулиганить больше не буду, — деловой тон доклада сменился на оправдательный, — все испытания будет проводить Леонов. Про боевое применение гранат знаю, надежность гранат гарантирую, только надо строго выполнять все действия, — у Якова на столе лежала шпаргалка и он по пунктам зачитывал написанное. — Патронов в сутки можем производить до полутысячи, но пока бумажные. На самое необходимое резины из фикусов пока хватает, на голодном пайке, но ничего.

— Как говориться, всё для фронта всё для победы, — почему-то мне вспомнился лозунг двадцатого века.

— Типа этого, Григорий Иванович, — согласился со мной Яков.

— Ты в курсе, что делают эти двое? — я был бы удивлен отрицательному ответу. Но естественно он был в курсе.

— Новый взрыватель, при ударе будет взрываться, — Яков ударил кулаком в ладонь, демонстрируя действие.

У дверей лаборатории раздался шум, а затем голос Прохора:

— Ваша светлость, готово.

— Яков Иванович, прости, более задерживаться не могу, дорога каждая минута. Один только вопрос: Серафима беременна?

— Беременна, — Яков улыбнулся добро и застенчиво.

8 июня я и капитан Пантелеев встали лагерем у горы Хай-Бар. С нами было четыре русских гвардейских десятка, два тувинских под командованием Панкрата и новый десяток под командованием Мергена. Он не совсем выздоровел, рана еще болела, особенно при верховой езде. Но категорически заявил, что больше не будет сидеть дома и в боевом походе скорее станет здоровым. Мы ожидали Ольчея и Лонгина, от воинов Ольчея пришла весточка, что Лонгин жив и идет к нам. От самого Ольчея мы также получили весточку и гора Хай-Бар для соединения наших сил была идеальным местом.

Лонгина ждали вечером. Мои опасения оказались напрасными, наши сумели разобраться в ситуации и найти достойный выход.

* * *

После сражения на берегах Уюка, освобожденные пленные уходили домой по двум маршрутам. Те, кому надо было за Енисей, сначала шли до Большого Енисея, а затем вдоль него до места слияния двух Енисеев, где должны были переправиться и расходиться по домам.

Другая часть пленных должна была компактно пройти через Уюкский хребет, дойти до Эрбека и только когда он выйдет на равнину, начать расходиться по родным кочевьям. Но пятнадцать тувинцев ждала другая участь. Они были из кочевий ниже слияния Енисеев. Лонгин, Ванча и Нордуп-оол, прикомандированный тувинский гвардеец, предложили им, пока естественно не афишируя, служить нам. Для начала они получили по две трофейные лошади, в случае опасности им была гарантирована защита в наших пределах. А вот предателей Лонгин пообещал карать сразу же и жестоко.

К этой идеи я отнесся с большим скептицизмом, но мешать не стал. К моему удивлению нужных людей они отобрали очень быстро и не мешкая, ушли к Енисею. Лонгин хотел опередить освобожденных пленных.

К Енисею отряд вышел быстро, но весть о разгроме на Уюке шла быстрее. Везде их встречал страх перед неведомой силой, о сопротивлении ни кто и помышлял. А вот в тылу отряда ситуация сразу менялась. Лонгин обходил встречающиеся кочевья, стремясь скорее выйти к реке. Два раза он специально остановился и обратился в рядом, стоящие кочевья. За оказанную помощь он щедро расплатился лошадьми и несколькими лянами серебра. Настороженность тувинцев исчезала и они охотно помогали Лонгину.

К Улуг-хему или Верхнему Енисею вышли ниже впадения ручья Биче-Баян, сразу же за большим островом на реке и Лонгин приказал сделать привал. Ему совершенно не хотелось форсировать реку вплавь, тем более что он опасался за здоровье раненого зайсана. Вода была холодной, а намокнуть все равно намокнешь, даже при форсировании на лошадях. Тувинцы еще не знали лодок и через реки переплывали вплавь на лошадях или иногда на плотах. Поэтому я и был так удивлен попыткой налетана Усть-Ус. Откуда взялись лодки? Разгадка правда тут же была, три китайца из ставки амбын-нойона.

Работая весь вечер и посменно всю ночь, они к утру сделали приличных размеров плот и тут же тридцатого мая переправились на другой берег Угуг-Хема. Проведя еще раз воспитательную беседу, Лонгин отпустил по домам пленных тувинцев, но двое пожелали идти с ним дальше. Ванча посоветовал взять их с собой, у них были крепкие родственные связи на левом берегу.

Нордуп-оол заявил Лонгину, что он знает, где ставка салчак-нойона и предложил идти напрямик. Ночь провели, вернее покемарили несколько часов, пока отдыхали лошади, в окрестностях соленого озера Чедер. Дурные вести разносятся ветром, во всех встречающихся кочевьях уже знали о случившимся на Уюке, и о походе Лонгина.

В полдень начали осторожно продвигаться по какому-то логу к истокам пока безвестного для нас ручья. Тувинцы утверждали, что ставка зайсана на реке Бурен около устье этого ручья. Оставив справа какую-то гору, отряд начал выходить из небольшого леска к неширокому логу, ведущему к нужному ручью. И неожиданно нос к носу столкнулись с небольшим отрядом тувинцев. Шестеро мужчин, женщины и дети. Еще один мужчина, в дорогой одежде воина со связанными руками и ногами и с кляпом во рту, ехал в качестве тюка, привязанного к седлу. Сопротивления тувинцы не оказали, сразу бросив на землю три сабли и два лука. Другого оружия у них не было.

В двух из них Лонгин сразу узнал тех лазутчиков, которых он недавно раскусил и пообещавших помогать ему. Обещание они сдержали и действительно помогли.

Вести о разгроме и походе отряда Лонгина быстро дошли до ставки салчак-нойона. Не мудрствуя лукаво, он решил бежать под крыло своего повелителя амбын-нойона. Но перед бегством зайсан решил учинить расправу над своими лазутчиками, резонно обвинив их в случившимся. Но эта парочка оказалась шустрее, они со своими семьями бежали и мало того, умудрились прихватить с собой ценный трофей, врага Мергена, который решил дождаться результатов похода в ставке салчак-нойона.

В момент встречи с Лонгином они были в совершеннейшей панике, погоня шла по следу и их поимка была вопросом времени. Лонгин думал не долго, двенадцать винтовок все таки грозная сила. Нордуп-оол с тувинцами отошли в глубь леса, а наши разведчики заняли боевую позицию на опушке леса. Ждать пришлось недолго. Вскоре показался отряд воинов, человек двадцать. Заслышав в лесу лошадиное ржание, предводитель заулыбался и что-то крикнул своим воинам. В подзорную трубу Лонгин разглядел его и воинов, а само главное посчитал их. Подпустив врагов на сто метров, гвардейцы открыли огонь.

Стрелять вслед убегающим Лонгин не стал, резонно решив экономить патроны. Отходить он решил другим маршрутом, рассудив, что с женщинами и детьми быстро передвигаться сложно и погоня быстро настигнет их. А против его небольшого отряда можно было поднять все кочевья на левом берегу Енисея.

Через час Лонгин с Ванчей, находясь на опушке небольшого леса севернее безвестного лога, теперь они правда знали его тувинское название — Улуг-Чага, с удовлетворением наблюдали, как на запад прошел большой отряд воинов. Лонгин же со своими людьми устремился на север.

Еще дважды нашим людям пришлось огнем отгонять врага, но оба раза отряды преследователей были не большие и предпочитали отходить. Ночного привала почти не было, полтора часа и в путь. Во время привала Лонгин допросил пленного сановника амбын-нойона. Перепуганный и измученный старик, рассказал все, что интересовало нашего начальника разведки.

Сановник амбын-нойона подтвердил, что его шеф был в курсе всего происходящего и был инициатором этого похода. А самое главное, разрешилась коллизия — кто же враги Мергена и Ольчея. Скорее всего, у нас произошла путаница из-за погрешностей перевода. Это оказался один и тот же человек. Когда через несколько дней Лонгин рассказал мне эту историю, я подумал, что прямо как в дешевых сериалах, одного и того же чела дважды кинули, как под копирку, два брата. А Ерофей нашел аналогию с историей Панкрата. Но это будет потом.

Дополнительный допрос пленного зайсана оказался бесполезным, он правда рассказал об отряде отправленном на плотах по Енисею, но для Лонгина все это было не актуально. На рассвете пленники совершенно неожиданно попытались сбежать и караульный гвардеец, не раздумывая, застрелил обоих. Прав ли он был, Лонгин выяснять не стал, рассудив, баба с возу кобыле легче.

Вечером второго мая, выйдя к Ка-Хему напротив речки Бай-Сют, наш отряд переправился на лошадях через реку и поднявшись вверх по речке, резко развернулся и направился на запад к Би-Хему.

Во второй половине седьмого мая отряд Лонгина вышел к Би-Хему напротив устья Сесерлига, переправился через неё и сразу же встретился с дозором воинов Ольчея. Обошлось слава Богу без инцидентов, обе стороны сразу признали друг друга. Поднявшись немного вверх по реке, Лонгин решил встать на привал. Недельный марш без сна и отдыха вымотал всех, особенно маленьких детей. Идти местами приходилось по непроходимым дебрям правобережья Ка-Хема.

Следующим утром, уже восьмого июня, отряд Лонгина поднявшись еще немного по Сесерлигу, развернулся и пошел на север, на соединение с нами. Бывшие лазутчики остались на Сесерлиге. То место, где они повернули на север, очень понравилось Лонгину и он решил, что здесь будет буддистский монастырь — хурээ. Тувинцам было велено обживаться здесь, забыть о кочевой жизни и готовиться к появлению монахов.

На север к горе Хай-Бар отряд Лонгина двигался со скоростью примерно черепахи, в буквальном смысле из последних сил. Дважды Лонгин чуть не падал с лошади, засыпая на ходу. Решив не испытывать судьбу, он спешился и какое-то время шел рядом с лошадью, держась за стремя.

* * *

Я пригласил прибывшего Ольчея на вечерний чай. Ерофей сказал, что они с Мергеном присоединятся к нам через несколько минут, надо было завершить проверку готовности нашей маленькой армии к дальнейшему походу. Поэтому мы с Ольчеем решили молча насладиться ароматным напитком, конечно у каждого был свой чай. Но не получилось. Раздался радостный вопль Прохора:

— Ваша светлость, их благородие господин Лонгин!

* * *

Дорогие читатели. Книга закончена. Продолжение по ссылке: https://author.today/work/225698

Content

Михаил Шерр
Светлейший князь 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25