Михаил Шерр

Светлейший князь 3

Глава 1

— Ваша светлость, их благородие господин Лонгин!

Прохор не кричал, а вопил, как оглашенный. Я от радости готов был пуститься в пляс, во мне все возликовало.

Через два часа чистые, накормленные и напоенные, Лонгин и Ванча расположились в моей юрте и начали рассказывать о своей неудачной дипмиссии, превратившейся в военный поход. Я лично не считал это неудачей, мы не питаем больше никаких иллюзий по поводу этого самого амбын-нойона, получили первый положительный опыт работы с населением на территории противника и провели глубокую разведку за Енисеем. И самое главное у меня был план дальнейших действий. В моем плане было только два слабых места: верность двух тувинцев — Ольчея и Мергена.

Ванча переводил Ольчею, а Мерген уже и сам прилично понимал по-русски. Мне рассказ Лонгина был по большому счету не важен, главное они вернулись живые и здоровые. Намного интереснее, что скажет Ольчей, но мои товарищи мой настрой не разделяли и Лонгина слушали внимательно, особенно Панкрат, а затем был вечер вопросов и ответов. В итоге целый час Лонгин говорил, говорил и говорил. И только потом свой рассказ начал Ольчей-оол. Оол в его имени я отдрасывал. Как и уМергена, для своего удобства.

Ольчей обьехал все кочевья в намеченном нами треугольнике. Тегюй-оол не обманул нас, маады перешли на нашу сторону. Власть Ольчея признали все кочевья до реки Хут. И даже несколько родов чооду между Уюком и Сесерлигом приняли нашу сторону.

Ольчей успешно разгадал одну небольшую загадку. Мы с Ерофеем не могли понять, кто же несколько недель все пытался разведать дорогу в Гагуль. Оказалось, что зайсан маадов вел двойную игру и именно его люди тревожили нас на гагульских тропах. Сохранять нейтралитет он решил чуть ли не в последнюю минуту. Но это уже не имело никакого значения. Когда я спросил Ольчея, где этот зайсан, он помолчал и ответил, что его больше нет. Я решил не выяснять, что произошло, был просто уверен, что через несколько дней Доруг-оол расскажет, что произошло между Ольчеем и зайсаном маадов.

Ольчей рассказал еще интереснейшую деталь последних событий, можно сказать последний штрих в целостность картины. Сумоны маадов и чооду составляли не большой, но самый настоящий хошун. По непонятной причине, его зайсан или нойон, устранился от всех дел и последние года полтора в хошуне правил салчак-нойон и поэтому мы полагали, что именно он правитель в землях наших соседей. А здесь же этот тайный зайсан, вдруг решил предьявить свои права, но встреча с Ольчеем на берегах Би-Хема, разделяющего земли чооду на две части, закончилась для него ничем. Кочевья чооду на правом берегу перешли под крыло нашего зайсана.

Все взятые под контроль кочевья, Ольчей разделил на четыре сумона, собственно свой, чооду и два маадов, северный и южный. Спорные земли маадов с разгромленными южными сумонами, от реки Уюк до линии вершин хребта, Ольчей отдал маадам. Свою ставку он решил сделать около горы Хай-Бар. И за кадром остался род Мергена, который не собирался уходить из наших пределов. За прошедший неполный год, тувинцы на наших землях буквально встали на ноги. Благодаря Фане, первоначальная взаимная настороженность исчезла, тувинцы и русские сдружились, да еще и возникшее боевое братство. А тут вдруг исчез и дамоклов меч пушного налога амбын-нойону и налогов зайсанам. Когда Мерген начал формировать дополнительный десяток, Ерофей сказал что, семьи тувинских мужчин, пошедших служить в нашу гвардию, будут освобождены от всех налогов и более того, будут получать жалование. В покинутом мною времени люди бы сказали — фантастика!

Заканчивая свой рассказ, Ольчей-оол улыбнулся и спросил меня:

— Ваша светлость, — обратился он ко мне по-русски, медленно и тщательно выговаривая каждую букву, — вы, подтверждаете, что на Сесерлиге будет наш хурээ?

— Конечно, Лонгин не с бухты-барахты это ляпнул, — Ольчей заулыбался еще шире и продолжил:

— Скоро мой брат опять придет к нам и я скажу ему об этом.

— Решай это сам, — в этот момент мне пришла в голову интересная мысль. — Только одно условие, ваши ламы не будут возражать если вдруг наши монахи когда — нибудь пожелают основать рядом свой монастырь.

— Я думаю, они не будут против.

Несколько минут мы сидели молча и я опять вспомнил про желание забиться в медвежий угол. Хорош медвежий угол получился. Теперь уж точно мы создали свое государство.

— А теперь господа хорошие, внимание! Между собой мы как-то разобрались, нам понятно, кто светлость, кто сиятельство или благородие, есть также господа и товарищи. А кто у нас Ольчей-оол и Мерген-оол? — я уже несколько раз думал, как обращаться к Ольчею и Мергену. Не солидно по-прежнему по именам. Все-таки большие люди стали.

— Как на Востоке обращаются, — неуверенно, как бы размышляя, начал говорить Ерофей, — нам не годиться, не гоже нам говорить, повелитель, да мы и не попугаи. Вот помниться мне, наши генералы всяких таких ханов и князьков кавказских, кликали высочествами и величествами. Смотря у кого какой ранг. Пойдет?

Ванча о чем-то оживленно начал говорить с тувинцами. Закончив разговор, все трое довольно заулыбались и начали кивать головами.

— Зайсан Ольчей-оол повторил, что князь Григорий Иванович его Государь, он так и впредь будет к нему обращаться. И как вы обращаетесь, ваша светлость и Григорий Иванович, он не знает, когда как можно так обращаться, — говорил Ванча коряво и даже смешновато, но понятно. — Как вы будете к ним обращаться, решайте сами, как принято у вас. Среди своего народа к нему все должны будут обращаться в переводе на русский повелитель.

— Короче так, официально будем Ольчея именовать Его Высочество Господин Зайсан или просто Господин Зайсан, по ситуации. Все пишется с большой буквы. В общении господин зайсан, можно имя добавлять, а если личные отношения позволяют, то просто по имени, кто не согласен? — молчание знак согласия, продолжаю.

— Всех тувинских начальников, кто господину зайсан Ольчею будет подчиняться, тоже именовать зайсанами. Официально господин зайсан. Теперь про Мергена. Ну, он вроде как перешел на нашу службу, поэтому господин Мерген и чтобы авторитет был среди своих, тоже зайсан. Ванча, спроси Ольчея, он не против? А то обидится, скажет, половину народа отжали.

Ванча быстро протараторил по-тувински. Я медленную речь более-менее понимал, но Ванча говорил очень быстро и я ни слова не понял. Ольчей покачал головой и медленно, но очень правильно ответил:

— Не п-ро-тив.

— Ну что же господа, наш зайсан Ольчей создал новый хошун. А вместе мы по факту считай новое государство. Давайте поздравим его и выпьем шампанского за общее процветание, Прохор шампанское! — Леонтий привез несколько бутылок шампанского и последнюю, оставшуюся после крестин, я захватил с собой.

Ольчей и Мерген шампанское пили естественно первый раз, но в грязь лицом не ударили.

После этого мы договорились с его высочеством зайсаном Ольчеем, что возможно пушной налог амбын-нойону придется все-таки платить, по ситуации, как карты дальше лягут. А после этого мы приступили в решению главнейшего русского вопроса: что делать?

— И так господа, война, надо думать, продолжиться, — я достал и расстелил карту. — Может статься, что через пару месяцев надо ждать нового нашествия. Большая маньчжуро-монгольская армия собраться быстро не сможет, а вот поскрести по сусекаМ и выставить пару тысяч против нас амбын-нойон вполне может. Какие мнения?

— Мы с лейтенантом Рыжовым этот вопрос уже обсудили, — первым заговорил капитан Пантелеев. — Если нашей границей будут два Енисея, Большой и Верхний, то у нас будет шанс отбиться даже от большой армии. Форсирование таких водных преград задача сложная. Вдоль рек должны ездить ходить постоянные дозоры. А разведка должна заранее доложить, если на нас пойдет большая армия или отряд. Если мы будем успевать сосредотачивать сотни полторы-две стрелков и перехватывать противника на переправах, то тысячи две-три шанс отбить есть. Но это до зимы, зимой тут по льду кругом одни дороги.

Других мнений не оказалось, да и какие еще могут быть другие мнения.

— Тогда ты, Ольчей подчиняешь себе все земли до Енисея. И там устраиваешь еще два сумона. Южной границей их является Улуг-Хем. Восточной Бий-Хем. Граница между ними река Эжим, — всё, что говорил, я показывал на карте. — Северная граница западного сумона Куртушибинский и Уюкский хребты, восточного сумона Уюкский хребет и Сесерлиг. Налоги в своем хошуне установи самые маленькие и не запрещай людям свободно ходить и ездить по хошуну. Главной обязанностью всех мужчин должна быть защита от врагов.

Я сделал паузу чтобы перевести дух, не просто быть учредителем нового государства и все делать практически с нуля.

— Вот здесь, — я показал на карте, — на реке Чаа-Хол, — это напротив будушего западного сумона на другом берегу Енисея, — есть железная руда. Она нам нужна, сейчас нужна. Западный сумон должен будет наладить торговлю и покупать эту руду. Восточный сумон должен наладить добычу каменного угля на своей территории и за Енисеем. Где конкретно, потом обсудим, когда все устаканится.

Зима подойдет, не успеешь глазом моргнуть, но я после разговора с господином инженером очень надеялся на появление у нас серьезной артиллерии, а это решение всех проблем.

— Теперь, то, что касается зимы. Об этом попозже поговорим, мысли у меня кой-какие есть. И вот, что еще я хочу предложить нашему уважаемому господину зайсану Ольчею. Он сказал, что здесь будет его ставка, давайте здесь же разместим наш военный лагерь, госпиталь и всё прочее. Тут вроде как центр получается, отсюда удобнее всего во все концы поспеть.

Ольчей не стал ничего откладывать в долгий ящик и несмотря на поздний час, решил начать действовать немедленно. В помощь он попросил десяток Мергена.

Когда тувинцы ушли мы продолжили приятную беседу, правда уже о не очень приятном.

— Как, мои хорошие, вы оцениваете наши шансы? Только честно.

Первым ответил Панкрат.

— Я человек служивый, мне что велят, то и буду делать. Только на войне, ваша светлость, всякое бывает. Вон Александр Македонский, с персами как бился? — да, Панкрат еще раз меня удивил, простой казак со знанием древней истории.

— Древнюю историю мы знаем, — Ерофей погрозил кому-то пальцем, — и это правильно подмечено. Если их упреждать и встречать огнем, хотя бы с полверсты до реки, да Енисей, везде ширина о-ог-го. Каждый стрелок успеет по пять раз выстрелить, а то и более. Две-три сотни противник потеряет, а если стрелять на предельную дальность, то и больше. Это самое маленькое.

Ерофей сделал паузу, доставая из сумки свои записи, я свою очередь взял свои рабочие заметки и написал — полевая сумка. Нам они крайне необходимы. Капитан тем временем продолжил.

— А в воде еще и паника начнется. Тувинцы плавать или вообще не умеют или плохо. И лошади под огнем не подарок. Далее. Все помнят бросок гранаты? — Ерофей с прищуром обвел всех взглядом. — Оружие мощное, надо их поболее и гвардейцев обучить бросать. Но самое главное надо больше винтовок и ружей. И нужны пушки.

— Хорошо Ерофей Кузьмич, — вступил в разговор Логин. — А скажите, не рискуем ли мы, вооружая тувинцев казнозарядным оружием? Как только что-то попадет в руки противника, сделают такое же. На самом деле это очень просто. А в том же Китае мастеров хватает.

— Вопрос стоит о доверии Ольчею и Мергену, — я даже был удивлен, что Лонгин так долго молчал. — Конечно, война есть война, но главная опасность их …, скажем так неверность.

— Измена или предательство, если говорить прямо, — уточнил Панкрат. — Но я в это не верю. Своим тувинцам я доверяю полностью. А это люди Мергена.

— Наши ружья и винтовки в руки недругов рано или поздно попадут, — капитан Пантелеев сказал, как отрезал. — Но без тувинцев мы не отобьёмся от большой армии.

Ерофей вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая моё мнение. Истолковав мое молчание как согласие, он продолжил:

— Я не сильно сведущ в науках, но считаю, что важнее не ружья и винтовки, а порох и патроны Якова Ивановича. Вот эту тайну надо охранять, — глаза Ерофея вдруг стали злыми и жестокими. — А предательство всегда надо держать в уме, иначе получаешь или кинжал в спину или …

— Или камнем по голове, — закончил я фразу капитана. Но он привел еще один пример.

— Или гетмана Мазепу.

— Спасибо други за беседу. Пора отдыхать, — я кивнул головой на Ванчу, который не участвовал в нашей беседе, а сладко спал, заснув сразу же после ухода наших зайсанов. — И последнее. Уже не в качестве обсуждения. Лонгин на тебе разведка и связь.

Ночью мне не спалось, да и сложно было заснуть. Если наши гвардейцы отдыхали, то лагерь Ольчея просто кипел. Прохор пару раз ходил на «разведку» к тувинцам и доложил мне, что воины Ольчея за ночь разделились на три отряда, два больших и один маленький.

Когда начало светать большие отряды снялись и покинули лагерь. Ольчей остался с десятком воинов и Мергеном с его людьми.

Панкрат остался в нашем военном лагере заниматься рутинными вопросами его оборудования, Лонгину решено было дать еще сутки отдыха. Мы с Ерофеем занялись изучением долин Уюкско-Туранской котловины. Я несколько раз бывал в этих краях и мне не составило труда быстро найти интересующие меня озера Белое, Кислое и Аржан. Эти озера были интересны тем, что их воды были богаты различными солями и я рассчитывал кое-что из них получать для наших нужд. Мы набрали озерной воды и вернулись в лагерь под горой.

Следующим утром эта вода поедет на завод к Якову вместе с моим письмишком. В нем я попросил скорее прислать бригаду кирпичных дел мастеров, Ванча нашел целых два небольших, но перспективных, месторождений глины и мы с Ерофеем решили срочно построить небольшой кирпичный заводик. Место для него выбрали километрах в двадцати от нашего лагеря и будущей ставки Ольчея выше по течению на правом берегу реки Туран, близ устья речки Билелиг, где уже начинались леса.

Суровые северные степи произвели сильное впечатление на Ерофея, когда мы выдвигались для боев, капитан не очень-то разглядывал окружающие красоты. Но в этот раз он был очень впечатлен этой суровой красотой. Пару раз он горестно вздохнул, оглядываясь вокруг.

— Ерофей Кузьмич, что так вздыхаешь тяжко, — решил я осведомиться по этому поводу.

— Да вот, Григорий Иванович, смотрю на это всё и думаю, не дай Бог здесь бой принять. Тут у нас шансов не будет.

— Тут надо остроги ставить, а держать оборону на Енисее. Там где лагерь, надо поставить небольшую крепость и до самого Медвежьего несколько острогов. В острогах избы или дома кирпичные. Наши друзья быстро оценят преимущества избы если с умом построить. В острогах вышки светового телеграфа.

— Ты, Григорий Иванович, сколько таких вышек хочешь поставить? У нас и людей — то для них нет, — засомневался Ерофей.

— А мы предложим оседлый образ жизни нашим друзьям-тувинцам. Сколько месяцев Мерген уже в наших краях? — я вопросительно посмотрел на Ерофея. — И он заметь и не собирается никуда откочевывать.

Я оглянулся назад. Прохор специально изготовил три в одном, стол-стул-барабан, всегда возил его с собой и сейчас тут же поставил его на землю. Я расстелил на нем карту.

— Смотри, вот здесь, на речке Тарлаг, надо основать свою станицу, — я не знал, как правильно называть наши поселения: село, деревня просто не подходили на мой взгляд. Станица, я решил, будет оптимально.

— Так её и назовем Тарлаг. Где будет кирпичный заводик тоже нужна станица, её назовем Билелиг. Как речка. Там кстати земли неплохие считай почти до самой горы.

— Давай, Григорий Иванович, место, где наш лагерь и ставка Ольгея, будем называть Тураном.

Я кивнул и молча склонился над картой, в покинутом мною времени в этом месте тоже возник город Туран.

Глава 2

Я на память мог нарисовать карту долины и её окрестностей. А вот с картой Тувы было похуже, так точно и подробно я её не знал. Но основная масса названий в Туве в том времени были местными и я решил поступать также. Расспрашивая тувинцев, я выяснял как они называют свои реки, озера, горы и прочее и наносил на свою карту, если там не было моих названий. Вот и сейчас я поступил именно так и на карте появились три новых названия, правда все они для меня знакомые и привычные. Правда город Туран появится на сто лет раньше.

Ожидая Ольчея с Мергеном, которые ближе к полудню тоже выступили в поход, Лонгин с Ванчей полдня разговаривал со стариком Тегюй-оолом, зятя которого зайсан Ольчей избрал в правители северного сумона маадов. Сумон этот получался слабым и малочисленным, его основные кочевья были между реками Хут и Ожу. После того как южные кочевья маадов получили земли до Уюкского хребта, кочевьям северных маадов Ольчей отдал верховья Турана и долину ручья Ховалыг.

Новый зайсан этого сумона Суван-оол, зять Тегюй-оолом, свой личное стойбище-аал поставил в месте впадения Ховалыг в Ожу. Восточной границей этого сумона был малый Енисей или Бий-Хем.

А вот где на севере кончались владения этого сумона, было не понятно. На севере Тувы, в Тоджинской впадине и окружающих её горах жили тувинцы-тоджинцы, выделенные в отдельный хошун. Тоджинцев было очень мало, жили они не в юртах, а в чумах летом и полуземлянках зимой. Тодхинцы были в основном охотники и оленеводами и в отличии от других тувинцев ловили рыбу. Их женщины на зиму собирали много луковиц лилии-сараны. В середине котловины было много озер и где-то там была ставка Тожу-нойона. Основной транспортной артерией для этого хошуна был Бий-Хем. Это был самый большой, самый малочисленный и самый бедный хошун. Но среди них были искусные столяры и кузнецы. Где-то в горах Восточного Саяна они добывали руду и плавили её.

Вот с этими тоджинцами, по поручению Лонгина, старик Тегюй-оол должен был установить мирные, добрососедские отношения и наладить с ними торговлю. Нас интересовало только железо. Ближе к вечеру старый тувинец покинул наш лагерь.

«Завоевательный поход» наших зайсанов длился три дня и закончился успешно. И Лонгин сразу же послал двух авторитетных стариков из кочевий нашего нового Западного сумона в ставки Даа- и Бэззи-найонов. Их повелителем был не амбын-нойон, а сайн-нойон — один их четырех ханов Халхи, собственно Монголии. Отпущенные Ольчеем на свободу пленники гагульского боя, показали на двух авторитетных стариков своих стойбищ и Лонгин после длительных бесед одобрил их кандидатуры. Ольчею он предложил сделать ход конем, сына одного старика сделать зайсаном этого сумона. Сыну другого Лонгин предложил служить в нашей гвардии. С этими доморощенными послами Лонгин беседовал полдня.

Стоя на берегу Енисея, мы наблюдали как наши посланники разъезжаются от места переправы: один налево, другой направо. Каждого сопровождали двое молодых тувинцев по их выбору. Думать о неудаче совершенно не хотелось.

— Григорий Иванович, не переживайте. Они справятся. Как вы говорите, на все сто. Я уверен в этом, — Лонгин говорил с такой уверенностью, что просто хотелось ему верить.

— Здесь очень трудно держать оборону, — я кивнул на множество островов в русле Енисея. — Но нам это и не потребуется. Большие массы кавалерии по нашему берегу здесь просто не пройдут. А зимой только по льду. Поэтому твоя разведка для нас наиважнейшее значение имеет.

Мою просьбу выполнили очень быстро и через четыре дня десяток мужиков приехали в Туран, пятеро из них были кирпичниками и тут же начали строить кирпичный завод в намеченном месте.

Но самым главным были письма от Машеньки, тестя, с завода и неожиданно для меня от Шишкина. Всё, кроме него писали, что ждут меня, каждый конечно по-разному и для разного. В моё отсутствии по нашей дороге от Большого порога пришло две семьи, еще две по пограничной тропе. Пришедшие от порога были староверцы. Стать единоверцами они отказались и просят пропустить их дальше.

А вот Шишкин прислал письмо с совершенно неожиданным предложением, он предложил Панкрата отправить в Усинск, а его назначить на постоянную службу в Туран. И всему этому предшествовало просьба дать ему разрешение на женитьбу. Ерофей установил в гвардии строгое армейское требование, получение от начальства разрешения на женитьбу. В жены Шишкин решил взять молодую девицу, какую-то родственницу наших зайсанов. Когда и где он её приметил было непонятно.

Как нам не хотелось скорее вернуться в Усинск, но до конца июня мы с Ерофеем ни на минуту не могли уехать из Тувы. За это время мы объехали почти всё от Енисея до реки Ожу. Не побывали мы только на перевалах Куртушиба, ведущих к нам и на Енисее, где он устремляется по Саянскому коридору.

На берегу Турана гвардейцы и мужики, а их приехало за это время еще два десятка, начали возводить острог двести на двести метров. Лес для острога везли от кирпичного завода, где уже вовсю кипела работа. Ольчей две недели без сна и отдыха мотался по кочевьям и стойбищам и добился своего, всё тувинцы северо-запада Тувы признали его власть. Наш план был целиком выполнен и даже более того, Тегюй-оол распространил власть своего сына, зайсана северного сумона маадов, до реки Сейба. С тоджинцами удалось договориться и через два месяца на реке Сейба была намечена первая торговая встреча. Четыре сумона были обязаны выставить по требованию Ольчея по сто воинов-кавалеристов, вооруженных луками, копьями и саблями.

По моему совету Ольчей ввел один единственный налог в своем хошуне, который был равен прежнему албану, налогу в пользу амбын-нойона. Все остальные налоги он отменил. Два раза в год он установил сбор выборных от каждого амбана для совета по важным вопросам, в том числе по введению или отмене налогов. Этот сбор Ольчей назвал Великим Хуралом. В своей власти он оставил назначение правителей сумонов и все военные вопросы.

В середине июня из-за Енисея пришли трое лам, во главе с родственником Ольчея. Он поставил им отдельную юрту, монахи закрылись в ней и три дня не выходили из неё. Через три дня наш зайсан сказал, что они приняли мое предложение и на Сесерлиге будет хурээ. Две семьи бывших лазутчиков, поселенные там Лонгином, стали служить ламам. Около этого хурээ Ольчей наметил проводить свои хуралы.

Двадцать восьмого июня Ольчей провел свой первый Великий Хурал. Он как бы придал легитимность всему сделанному и утвердил первый налог. Я присутствовал на нем в качестве самой верховной власти. Собравшиеся тувинцы кстати не возражали, на их памяти первый раз с них сняли всего одну шкуру, таких низких налогов никто не помнил. Я вдобавок ко всему еще сказал, что пыток не будет, а смерти мы будем предавать только предателей и убийц и у нас всё тувинцы могут свободно ходить и ездить.

Уже имеющиеся три тувинских десятка нашей гвардии так и остались, но для своих целей Лонгин сформировал еще четыре, по десятку от каждого сумона. Подчинялись они исключительно ему и соответственно мне. Я специально переговорил на эту тему с Ерофеем, не будет ли он обижен таким раскладом. Капитан Пантелеев меня не разочаровал, он искренне ответил, что нет, лишь бы это было на пользу общему делу. Лонгин также попросил передать ему тот гвардейский десяток, с которым он ходил на амбын-нойону. Убыль этого десятка из гвардии мы наметили компенсировать набором нового десятка.

Лонгин за эти недели стал как щепка. Каждый день, каждый час и каждую минуту он занимался только одним: разведкой и связью. Его разведчики-тувинцы несколько раз сходили на другую сторону Енисея и Лонгин с уверенностью сказал мне, что незаметно к Енисею никто приблизиться не сможет. Десятки тувинских разведчиков мы решили пока ружьями не вооружать и еще дополнительно к ним приглядеться.

От Турана до Медвежьего перевала и до Гагульской заставы Лонгин проложил две линии светового телеграфа. Он разработал целую систему сигналов и разместил на разных возвышенных местах, в основном на многочисленных горах, сигнальные посты. Около каждого поста Ольчей поселил тувинские семьи, по одной на каждом. Первый пост был на вершине горы Хай-Бар, сигнал с неё передавался сразу на обе линии во избежание ошибки. Пробная передача сигнала в Усинск и получение ответа заняла шесть часов через Медвежий перевал и девять через Гагуль. Пока что мы не могли передавать настоящие сообщения, а только определенные сигналы, разработанные Лонгином, но в случае появления врага сигнал тревоги приходил очень быстро.

Тридцатого июня с молодой женой приехал лейтенант Шишкин Архип Иванович. Ранним утром первого июля я помчался в Усинск. Следом за мной в Усинск тронулись гвардейские десятки и Ерофей с Панкратом. С лейтенантом остался десяток Ермила Нелюбина и тувинский десяток Карпа Кузнецова.

Вечером я был дома. Машенька как ребенок радовалась моему приезду, она прыгала и кричала от радости, тесть уронил скупую мужскую слезу, а вот радость Агриппины была грустной, видно было она грустит по сыну. Ерофей и Панкрат вернулись уже ночью.

Утром мы с женой пошли на воскресную службу. Наша скромная юрта-храм во время Литургии мне показалась величественнейшим храмом и я просто отдохнул душой от всех тревог и забот, а отдых моему телу несколько часов назад организовала супруга.

Одним словом после воскресной трапезы я был полон сил и готов к следующему подвигу. Каким он будет я еще не знал, а пока надо было срочно заниматься делами, рутинными и не очень.

По нашей Мирской и пограничной тропам в долину пришло двенадцать семей. Все семьи были большие, по восемь человек в среднем. Пять семей оказались твердокаменными староверцами, но от беседы с нашим благочинным они не отказались, она прошла тихо и мирно. После этого с ними дважды беседовал мой тесть и как говориться, решил все технические вопросы.

Староверцы захотели поселиться где-нибудь в совершенной глуши и Леонтий предложил им поселиться где-нибудь в Туве. И они согласились. Окончательное решение отложили до моего приезда. Но к моему приезду они уже все сами решили, какими-то неведомыми мне путями староверцы выведали, что есть за хребтами дикие места, где никто не живет и куда лишь иногда заходят тувинцы-охотники.

Когда я приехал в Мирскую станицу, меня встретил седой старец Михаил Морозов. Другого слова просто не пришло в голову, именно старец, несмотря на двухметровый рост и сохранившуюся огромную физическую мощь. Я знал, что он столбовой дворянин, до двадцати пяти лет служил на Балтийском флоте, а потом внезапно бросил службу и ушел в раскол. Пять лет провел в кандалах в крепости, но от своего решения не отказался.

Из крепости ему удалось бежать и где-то на Севере прибиться наконец к каким-то староверцам. Там он обзавелся семьей и после тридцатилетних скитаний по России оказался у нас. Вмести с ним пришли его пятеро взрослых сыновей. Собственно они представляли одну огромную семью.

Выйдя мне навстречу старец Михаил поприветствовал меня легким наклоном головы, как равный с равным.

— Приветствую тебя, князь.

— И я тебя приветствую, господин Морозов. Мне передали, что вы всё для себя решили и просите с миром пропустить вас в горы, — я был несколько озадачен и не совсем понимал, как разговаривать с этим человеком. Он как открытую книгу прочитал мое смущение, это я увидел по мелькнувшей в его глазах улыбке и тут же бывший флотский решил прийти мне на помощь.

— Меня звать Михаил Максимович. Ваш священник сказал, что нас никто не будет принуждать отказываться от нашей веры. А ваш тесть, Григорий Иванович, показал мне вашу карту. Мы хотим поселиться в горах между Енисеем и Куртушибинским хребтом и просим пропустить нас туда.

Я много слышал про подвиги староверов и видел зимний поход наших староверцев, но такой просьбы я не ожидал.

— А вы, Михаил Максимович, уверены, что сможете там выжить?

— На всё воля божья. Мы признаем вашу власть, как правителя этих мест, и будем защищать эти перевалы, если потребуется. Но нас никто не должен принуждать отказываться от нашей веры.

— Хорошо. Наши проводники помогут вам туда уйти. Леонтий Тимофеевич даст вам всё, что у нас есть, чтобы вы там выжили. Вы получите пятнадцать ружей и по триста патронов на каждый ствол. Условия такие. Первое, ни ружья, ни патроны не должны попасть в чужие руки, — я достал карту и расстелил её на столе-барабане, который оперативно принес Прохор.

— Второе, вы становитесь хозяевами от Енисея до гор среди этих вершин, — я показал на превышающую две тысячи метров гору Бура Уюкского хребта за речкой Элиг-Хем, гору Беделиг и тропы через перевалы, ведущие к реке Золотой. — Здесь никто не должен прийти через хребты на север. Через перевал и тропу вдоль реки Золотая будете сообщаться с нами. Ни каких налогов от вас не надо.

Следующим утром твердокаменные ушли в Туран, а уже оттуда Лонгин должен будет проводить их, как говориться, на место. Я же направил свои стопы на завод, где меня заждались.

Машенька одного меня не отпустила и мы по-семейному поехали в нашем вардо. Наш малыш плакал все время пока мы собирались, но стоило нам проехать несколько метров как он заснул, притом так крепко, что мы с женой спокойно разговаривали. И даже покрикивания Прохора на козлах не мешали ему спать.

Я знал в общих чертах, что происходит на заводе, Степан Гордеевич свое дело знал и в Туву еженедельно приходили отчеты. Но видеть всё своими глазами было совсем другое.

По большому счету ничего нового я не увидел, только новые заводские стены, заметно поднялись от прежнего моего визита. Даже работы над новой паровой машиной шли просто черепашьими темпами. Завод был занят одним: клепал оружие. Причем некоторые делали это в буквальном смысле. Петр Сергеевич остановил работы даже на золотом участке.

А вот везде, где хотя бы пахло производством оружия, работа кипела. На двух универсальных токарных и одном фрезерном станках, день и ночь шесть дней в неделю кипела работа, рядом Петр Сергеевич устроил участок окончательной сборки. У Кондрата пятеро мастеров освоили премудрости работы ложниками и бесперебойно снабжали завод своими изделиями. Взвесив все за и против, наши «генералы» производства решили, что ложа ружья должна быть цельной. Но две недели назад приклады были усовершенствованны.

Лейтенант Шишкин предложил делать приклады с пистолетной шейкой, съемным затыльником и нам гребне делать специальный выступ, к которому стрелок прижимается щекой при прицеливании. Кондрат подумал над предложением Шишкина, побеседовал со своими работягами и на завод начали поступать модернезированные ложа.

Пять казнозарядных ружей и одна винтовка — такова была производительность нашего участка стрелкового оружия, когда я приехал на завод.

Еще два станка, токарный и фрезерный, работали на другом оружейном участке, участке производства артиллерийских стволов. Петру Сергеевичу я как-то рассказал историю создания литых стальных стволов крупповских и обуховских. Я естественно не открытым текстом говорил, а как бы предложил ему, попробуйте то, да попробуйте это. Тем более мои познания были на уровне «хочу все знать». Тонкостей и подробностей технологии я естественно не знал.

Но Петр Сергеевич за идею ухватился и к моему приезду для первых испытаний был подготовлен первый литой стальной ствол, казнозарядный с клиновой затвор, прочно запиравший казённик ствола и он был нарезным. Ствол был размещен на усиленном металлическими пластинами прочном деревянном лафете на двух деревянных колесах. Никакого противооткатного устройства не было, при выстреле подразумевался простой откат орудия, на стволе был прицел по типу ружейного для стрельбы прямой наводкой и устройство вертикального наведения с углом около 15 градусов.

Глава 3

Для будущих артиллерийских испытаний стрелковый полигон был расширен и переоборудован. С него можно было вести огонь как через Ус, так и в сторону Куртушибинского хребта. Была оборудована огневая позиция и орудие уже было на ней установлено.

Поприветствовав нас, Петр Сергеевич без проволочек предложил проехать на полигон. Машеньку сразу же увлекла с собой госпожа Маханова, капитан задержался, осматривая ружья и винтовки. Что происходит на заводе я увидел мельком, когда мы шли к ожидающей нас коляске. Я естественно знал о работе над новой пушкой, но без особых подробностей, там, в Туве было не до них.

На берегу Уса была подготовлена идеально ровная забетонированная площадка. Ствол был размещен на усиленном металлическими пластинами стандартном деревянном лафете, принятом в русской артиллерии в 18 веке. Станком лафета был толстый и широкий деревянный брус, к которому были жестко прикреплены две станины, их концы были дополнительно соединены еще одним коротким брусом. В середине концевого бруса был установлен металлический крюк для транспортировки орудия.

Никакого противооткатного устройства не было, при выстреле подразумевался простой откат орудия, на стволе был прицел по типу ружейного для стрельбы прямой наводкой и устройство вертикального наведения с углом около 15 градусов.

Справа рядом с колесом стояли снарядные ящики, накрытые прорезиненной тканью. Около орудия стояло трое гвардейцев, надо полагать это наш первый орудийный расчет. Слева от орудия в пятидесяти метрах был оборудован наблюдательный пункт: окоп глубиной полтора метра и широким полуметровой высоты бруствером. Вход в окоп был со стороны противоположной огневой позиции. В окопе была установлена стереотруба для наблюдения за стрельбой. Напротив, за рекой были установлены мишени, специально подготовленные каменные кучи.

Кроме нас еще никого не было, должны быть члены нашего Совета, Яков, Илья и наш молодой технический гений.

— Петр Сергеевич, пока ожидаем наших господ-товарищей, расскажите мне об этом, — я показал на орудие. — Читать знаете одно, а видеть воочию.

Господин инженер заулыбался, видно было как он доволен сделанной работой.

—— Первоначально думали о другом калибре, о четырехфунтовой пушке, в пересчете на миллиметры 122. Но почти сразу стало ясно, что такой ствол не сможем сделать. Сначала отлили три коротких ствола, на них провели испытания казенной части и толщины ствола. В успехе я не сомневался, но рассчитывал на десяток испытаний, не менее. Но наш юный гений, — Петр Сергеевич улыбнулся, — справился за три. Пока он доводил до ума казенную часть и затвор, мы отлили ствол.

— Какая длина ствола в калибрах, — спросил я.

— Двадцать пять. Главная проблема были нарезы ствола, но мы справились. И теперь осталось только провести испытания.

— А кованые стволы пробовали? — сейчас надо было не как лучше, а как быстрее, поэтом я и поинтересовался другой технологией.

— Как это не удивительно, нам проще стволы отливать и потом пытаться насверливать нарезы. Если не получилось, сделали бы гладкоствольную пушку. Главное казенная часть. Это всё равно даст скорострельность и дальность. А кованые стволы делать дольше, хуже и больше расход металла. Да и кузнецов у нас для этого маловато.

Я молча кивнул и сразу пошел навстречу спешащим на полигон Якову с сотоварищами. Среди них я сразу выделил совсем юного незнакомого молодого человека, наверное, именно его господин инженер назвал юным гением. Сзади всех шел наш капитан.

Руководство испытаниями сразу же взял на себя Фома Васильевич.

— Григорий Иванович, давай ты с кадрами, — он кивнул на молодого человека, — потом пообщаешься. А сначала давайте стрельнем, посмотрим, получилось ли. Ерофей Кузьмич, командуй.

Капитан засмеялся.

— Нет, командовать я буду в другом месте, а тут пусть другие командуют.

Яков молча шагнул вперед и скомандовал неожиданно хриплым севшим голосом:

— В укрытие, — и показал нам на наблюдательный окоп. Когда все любопытствующие спустились в окоп, он скомандовал орудийному расчету:

— К орудию!

Я из наблюдательного окопа смотрел за действиями расчета. Вот гвардейцы подошли к орудию.

— Приготовиться к стрельбе! — голос Якова непривычно хриплый. Один из гвардейцев достает из ящика снаряд и подходит к орудию. Внешний вид снаряда очень похож на привычный для меня.

— Заряжай! — клацанье открывающегося затвора, второй гвардеец перехватывает снаряд и наклоняется к орудию. Опять клацанье затвора, но теперь запирающегося.

— Готово! — это уже крик заряжающнго.

— Цель — мишень один. Целься! — двое гвардейцев отбегают от орудия и прыгают в окоп сзади и сбоку от орудия.

Наводчик целиться долго и тщательно. Вот он кричит:

— Готово! — и отбегает метра на три назад, растягивая пусковой шнур.

— Пли!

Наводчик изо всех сил дергает шнур. Выстрел!

Я вижу как летит снаряд, он врезается в основание одной из каменных куч.

Орудие откатилось метра на три. Яков командует:

— к орудию!

Гвардейцы закатывают орудие на исходную.

— Приготовиться к стрельбе!..

Всего из орудия было сделано десять испытательных выстрела. Сказать, что все были довольны проведенными испытаниями значит, ничего не сказать. Особенно довольным был молодой человек.

— Игнат Федорович Курочкин, надо полагать? — с улыбкой спросил я. Пора знакомиться, дурацкая ситуация вообще-то, мы до сих пор даже не виделись.

— Он, Григорий Иванович, — Радостный Яков стиснул и приподнял юношу, — он. Честно скажу тебе, Григорий Иванович, если бы не Игнат, мы бы ковырялись еще долго.

Игнат смущенно улыбнулся.

— Ваша светлость, мне бы надо туда, — он неуверенно показал на огневую позицию.

— Конечно, сначала дело, — я сделал шаг в сторону, пропуская молодого человека.

Игнат выскочил из окопа и побежал к орудию. За ним к моему удивлению поспешили Василий Иванович, Фома Васильевич и Илья. Господа Маханов, Миронов и капитан Пантелеев остались со мной.

— Игнат, Гигорий Иванович, действительно технический гений, — Петру Сергеевичу похоже доставляло удовольствие хвалить юношу. — У него еще маловато знаний. Работать с ним одно удовольствие. А учить его просто сказка. Почти все усваивает с первого раза и готов заниматься круглые сутки.

— Я с Ксенией Леоновой разговаривал, она там, в деревне его соседкой была. Он с малолетства все что-то придумывал и мастерил. За это часто бывал бит. Они как там привыкли, так и здесь пытались, — вступил в разговор Яков. — бить не били, а надсмехаться продолжили. К нам пришло несколько взрослых и десяток отроков. Через пару дней иду к прокатному стану и слышу, как они со смехом говорят, Игнашка, курица наша опять что-то придумала, давно не били видать.

Яков замолчал, покрутил головой, видно было рассказывать этот ему удовольствия не доставляло.

— Одним словом, Игнат углядел что-то там на прокатном стане, а над ним по привычке два лба смеяться стали. Мне разбираться не когда было. Я попросил Фому Васильевича вникнуть в это дело. Ну, он и вник.

По интонациям Якова я понял, что было дальше.

— Дедушка Фома в гневе страшен, — засмеялся Петр Сергеевич.

— Если бы один Фома Васильевич, — продолжил Яков. — Наш Петр Сергеевич тоже хорош. Игнашка курица в итоге стал Игнатом Федоровичем Курочкиным. Лбов хотел выпороть, да Василий Иванович спас их. Он собрал заводской сход и разъяснил всем почему так нельзя. А этих двоих Ксения Леонова забрала. Она же, кстати, Игната на завод сосватала.

— Рассказ ваш, господа хорошие, не спорю, познавательный и интересный, Но давайте о деле, — Ерофей строго посмотрел на нас. — Сколько здесь до мишеней?

— Ровно три километра, стреляли прямой наводкой, — ответил Яков. — По навесной траектории будет больше.

— Нам и три километра хлеб. Сколько выстрелов в минуту получилось? — продолжил «допрос» капитан.

— Три.

— О! — Ерофей поднял верх указующий перст. — А главное действие по времени — возвращение орудия на исходную после выстрела. Три человека в расчете мало.

Я кивнул соглашаясь.

— Но главное не это, — капитан сделал паузу. — Главное какой будет снаряд. Крепости нам пока не брать, должно быть что-то типа картечи. А так, вот что скажу. Даже в таком виде эта пушка, то, что нам надо.

— Пойдемте на завод, там продолжим, — предложил Яков. Он посмотрел на огневую позицию, там шла жаркая дискуссия. — Эти господа надолго. Они к нам попозже присоединяться.

Вернувшись на завод, мы пошли не в лабораторию Якова, как ожидалось. Рядом с ней была построена большая мастерская, намного больше химической лаборатории. В мастерской кипела работа, но когда мы зашли сразу наступила чуть ли не гробовая тишина. Трое мальчишек и девчонка как по команде, молча выстроились в шеренгу.

— Вот это, ваша светлость, помощники нашего Игната Федоровича. Мы решили построить отдельную мастерскую для него. Игнат сразу же попросил себе помощников, свою сестру, — Петр Сергеевич показал на девочку, — и двух своих деревенских дружков. Они оказывается вместе в деревни что-то мастерили, да вот шишки одному Игнату доставались. И среди наших заводских ребят одного приметил, Егора Пулю, — инженер показал на самого маленького. — Он среди них самый старший, ростом просто не вышел.

Я оглядел сподвижников нашего технического гения, надо полагать они ему под стать.

— Ну что братцы, все помогали Игнату пушку делать? — без Игната я решил не начинать работать, а пока познакомиться с ребятами.

— Все помогали, ваша светлость, — ответил за всех Егор.

— Молодцы, пушка получилась, — молодежь довольно заулыбалась. — Давайте знакомиться. Я князь Григорий Иванович Крылов. Ты Георгий Васильевич Пуля, твой отец сержант в Мирском остроге? — Пуля-младший кивнул, а потом неожиданно очень недовольным тоном сказал:

— Я хотел с батяней быть, да он велел на завод идти. Сказал, саблей и дурак махать может, а ему с товарищами хорошие ружья нужны. Велели мне на завод идти, ружья делать.

Я ошарашено посмотрел на Егора.

— И ты?

— Собрался и пошел, как было велено. Батя бумагу написал на завод.

Господин инженер подошел к нам и дополнил рассказ юноши.

— Десять дней назад в одиночку пришел на завод, нашел меня, подал мнеотцовское письмо и говорит, я пришел делать ружья. Пришлось взять. С Игнатом сразу общий язык нашли.

— Сколько тебе лет, Егор?

— Шестнадцать, ваша светлость.

— Ты говорят самый старший. Давай, Георгий Васильевич, знакомь меня со своими товарищами.

Егор не заробел, откашлялся и важно начал представлять своих коллег.

— Это Марфа, сестра Игната, ей пятнадцать лет. Это Никанор, тети Ксении сын, ему тоже пятнадцать. Это Филя, … нет … Филимон Кошкин, ему скоро будет шестнадцать. И Ваня, брат Фили, ему четырнадцать. Они были в деревни соседями Игната.

В этот момент в мастерскую зашли Игнат и Илья. Я повернулся и пошел к ним.

— Давайте знакомиться Игнат Федорович, — наш технический гений смутился, видно ему было еще диковато обращение к нему по имени-отчеству и на вы. — Вы тут такое творите, дух захватывает, а мы еще даже не знакомы. Давайте знакомиться. Господин Маханов, вы как член нашего Совета Лучших Людей, представьте нас друг другу.

Петр Сергеевич подошел ко мне и указав на меня правой рукой громко и размеренно провозгласил:

— Светлейший князь Григорий Иванович Крылов, Верховный правитель и председатель Совета Лучших Людей Общества нашей долины, — я сделал легкий поклон головой. Петр Сергеевич повернулся к Ерофею и когда тот надел свою треуголку, представил и его. — Господин Ерофей Кузьмич Пантелеев, член Совета Лучших Людей Общества нашей долины, командующий нашей гвардии, товарищ капитан, — Ерофей как военный человек отдал честь.

Затем Петр Сергеевич подошел к молодому человеку, тот стоял вытянувшись в струна и был красный как рак.

— Господин Игнат Федорович Курочкин, — Игнат помедлил несколько секунд, а затем сделал глубокий поклон головой.

— Всё, церемонии заканчиваем, — я резко развел руки в стороны. — Теперь о деле. Кто у вас тут оружейный барон: Петр Сергеевич, Яков Иванович или Игнат Федорович?

— Пока никто, ваша светлость, все по чуть-чуть, — засмеялся господин инженер. — Хотя я уже постольку-поскольку. Я уже во многих делах просто как управляющий.

— Это не правильно и плохо, Петр Сергеевич. Мы это потом обсудим. Здесь, — я рукой обвел пространство мастерской, — кто командует?

— Наверное я, — неуверенно сказал Игнат.

— Негоже нам вот так столбами стоять. Где у тебя тут столы и стулья?

Столы и стулья нашлись. Игнат и Яков пошушукались и слово взял Яков.

— Надеюсь, что скоро Игнат будет бал править, но пока давайте я, — Яков оглядел всех, как бы спрашивая согласия. — Я конечно могу ошибаться, но как я понимаю, даже в таком виде пушки это то, что надо.

Яков замолчал, ожидая моей реакции и Ерофея. Я посмотрел на капитана, твое слово первое.

— Да, главное их должно быть достаточно. Расчеты нужно увеличить, что бы быстро подкатывали на исходную. Скорострельность, я полагаю, может быть четыре-пять выстрелов в минуту. Дальность огня прямой наводкой была три километра, а навесной огонь будет километров на пять?

— Думаю да, — подтвердил Яков.

— Поэтому главное, чем стрелять и прочность стволов, что бы казуса в бою не случилось.

— Игнат, давай сначала про прочность стволов, — Яков решил начать со второго. Игнат немного замешкался и начав говорить, дал петуха.

— Мы, — Игнат откашлялся и увереннее продолжил, — мы, Василий Иваныч, дедушка Фома и я, посмотрели и решили, что ствол десять выстрелов хорошо выдержал. Они сейчас его на завод привезут и еще раз осмотрят. Пока всё.

— А как они будут его осматривать?

— С этим у них есть секреты. Тут главный Ферапонт Пучков, — начал обьяснять Петр Сергеевич. — На Урале для этого была специальная комната. Там должна быть тишина. У Ферапонта есть специальные молоточки. Он ими обстукивает железо, слушает и говорит, если литье или поковка плохие.

— С этим понятно, давай Яков Иванович, что там с боеприпасом? — решил я переключить разговор на первый вопрос. Яков подозвал юных помощников.

— Несите боеприпасы.

На стол ребята положили три боеприпаса к орудию. Два были знакомым мне унитарным снарядом, один был с металлической гильзой, другой с бумажной. Третьим была граната, только продолговатой формы бутылочной формы. Яков начал с гранаты.

— Это граната, только бутылочной формы. Запальная трубка деревянная с небольшим количеством пороха. Корпус гранаты очень хрупкий чугун. Внутри порох и пули, шарики, даже мелкие камни, — Яков показал саму гранату и запал. — Заряжается в два приема. Сначала граната, затем бумажная гильза.

— С этим всё понятно, — с нетерпением прервал объяснение Ерофей. — Давай переходи на те штуки, — капитан показал на унитарные снаряды.

— Тут нет никаких запальных трубок. Гильза с капсюлем, сам снаряд, а вот тут, — Яков показал на головку снаряда, — вставляется взрыватель. Это тот же капсюль. Снаряд ударяется носиком, взрыватель срабатывает и снаряд взрывается. Внутри то же, что и в гранате. Это придумали Игнат с Лаврентием.

— Хитро, — хмыкнул Ерофей. — А всегда будет взрываться?

— Всегда, — ответил Игнат. — Даже если боком упадет, все равно сработает.

— А не взорвется, если просто уронить? — засомневался капитан.

— Нет, важна скорость полета, ну или высота падения, — Яков развеял сомнения Ерофея. — Они почти сто испытаний провели. Теперь о гильзах. Это обычная бумажная гильза. А это, — Яков взял в руки снаряд с металлической гильзой, — латунная гильза. Она не боится влаги. Но делать их сложно.

— Испытания с боевыми снарядами и гранатами еще не делали?

— Не делали.

— Давайте, Яков Иванович, проводите скорее испытания снарядов и гранат. Пушки нам нужны срочно, — я решил подвести итоги нашего совещания. — Петр Сергеевич, как можно быстрее нужны новые орудия.

Все занялись своими делами, я же решил обойти весь завод и всё осмотреть, на дворе всё-таки июль месяц. Начал я с мастерской, интересовали меня сами ребята. Целый час они рассказывали мне о себе, о своих семьях. Игнат рассказывал, что всегда, сколько себя помнил, что-нибудь мастерил, с ним всегда была заодно его сестра, а немного попозже трое соседских ребят. За это неоднократно бывал бит, причем били и за то, что других детей «сбивал с пути истинного». И лишь тетя Ксения не ругалась, а смеялась, всегда защищала и учили грамоте и счету. Когда часть округи собралась уходить в Беловодье, она пришла к матери Игната и категорично заявила, что без неё Игната тут забьют до смерти и поэтому они пойдут с ей.

Забитая жизнью и соседями вдова никуда уходить не собиралась. Мужа она потеряла десять лет назад, он замерз в лесу во время метели, детей осталось двое, остальные умерли. С Ксенией спорить она не решилась и покорно пошла за ней. Вернее пошел Игнат с сестрой, а их матушка, у которой от переживания отказали ноги, поехала в санях. У нас она осталась с семьей Ксении и поднялась на ноги.

Выслушав горестный рассказ молодых людей, я спросил, где они живут на заводе.

— Марфуша с девочками, у нас тут две юрты для тех, у кого здесь нет семей. А я мужиками.

Глава 4

Среди пришедших недавно к нам, оказался один мужиченка, который сразу подошел к Леонтию. Тот пригляделся и ахнул. Изможденный мужик неопределенного возраста, опирающийся на палку чтобы не упасть, оказался его иркутским приказчиком, Денисом Караваевым. Он поведал горестно, что уже через неделю после отъезда Леонтия, налетели со всех сторон стервятники и раздербанили и дом, и хозяйство, и лавку. Приказчика чуть не убили, что бы не мешал. Два месяца отлеживался, а потом пошел, куда глаза глядят. Два раза власти ловили его, но оба раза убегал. Так и прибился к каким-то людям и с ними пошел искать Беловодье.

Леонтий прослезился, слушая Дениса и сразу взял его к себе, человеком он был вернейшим и Леонтия никогда не подводил. Через неделю бывший приказчик отложил в сторону палку, на впалых щеках появился румянец и прежнее здоровье и сила стали возвращаться к нему не по дням, а по часам.

Рассказывая мне о своем приказчике, тесть вспомнил свои прошлогодние раздумья и сомнения.

— Вот, Григорий Иванович, как я прав то оказался. Агриппина все плакала, хотела вернуться. И что бы меня там ждало? — Леонтий покрутил головой, подергал плечами, видно представил свое будущее, если бы вернулся в Иркутск. — Я недавно был на заводе, порядки мне там не понравились. Петр Сергеевич там и инженер, и всем хозяйством заправляет. Это не порядок.

— И что ты, Леонтий Тимофеевич, предлагаешь? а я и сам об этом как-то задумывался, но в потоке дел все недосуг.

— Конечно, Петр Сергеевич должен быть там управляющим, властью на заводе должен быть он. Его инженерные дела само собой. А вот на хозяйстве должен быть особый человек. Вот как я здесь.

— И кого ты предлагаешь? — ответ я знал, но для порядка решил спросить.

— А вот Дениса Трифоныча и предлагаю. Не пожалеешь, человек вернейший и преданный. Умен и расторопен, такого поискать надо. У него спина похлеще твоей будет, — тесть, когда увидел в баню мою спину, даже дар речи потерял. — Его лет пять назад за меня чуть до смерти не запороли. Да он не выдал, а пока розыск был, я обернулся и сам уцелел и Дениса выдернул. Оно и в этот раз его за ту историю хотели убить, да Господь миловал, — Леонтий повернулся к иконам и перекрестился. В глазах его стояли слезы.

Тридцатилетний Денис мне понравился, он почти никогда не поднимал голову, но разговаривая со мной, голову не опускал и смотрел в глаза. И я решил последовать совету тестя. Тут же написал на завод и спросил их мнение. Положительный ответ пришел с тем же посыльным. И на завод я поехал, прихватив кандидата в заводские коменданты. На заводе он, молча как тень, ходил за мной, внимательно присматриваясь ко всему.

И вот выслушав Игната, я повернулся, будучи уверенным, что Денис рядом. И действительно он, молча с каменным лицом, стоял и слушал рассказы молодых людей. Перед поездкой на завод бывший приказчик побрился и подстригся. Я поразился его преображению. Цепкий, но спокойный взгляд, решительные волевые губы и подбородок. Сильный, уверенный в себе человек и добрый — таким было мое впечатление от его нового образа.

— Денис Трифонович, вот тебе первое мое поручение. Срочно улучшить жилищные условия господам Курочкиным и выписать сюда их матушку. Займитесь этим немедленно.

Поздним вечером в заводской конторе собрались члены нашего Совета, Яков, Степан Гордеевич, отец Анфисы Петр Евграфович Усольцев и я с Денисом. У дверей как каменное изваяние естественно стоял Прохор.

Обходом завода я был не просто доволен, увиденное привело меня в полнейший восторг. Везде на заводе было много молодежи, у нас все старше шестнадцати лет считались взрослыми, но и подростки с двенадцати — тринадцати лет вовсю помогали взрослым. И было немыслимое в 18 веке: женский пол активнейшим образом участвовал во всем, кроме службы в гвардии, но среди молодежи уже шли разговоры, почему девушкам нельзя служить в гвардии.

Конечно, какой-нибудь англичанин или эффективный менеджер из 21-го века поднял бы нас на смех, особенно нашу металлургию, да я сам пару раз терял дар речи. Но факт оставался фактом, наша плавильная печь, больше всего ей подходило название блауофен, исправно выдавала нам нужное количество чугуна, затем кричные горны, кузнечная обработка, в том числе и паровым молотом, и прокатка. Полученные полуфабрикаты попадали опять же в руки кузнецов и инструментальщиков и на выходе мы имеем нарезной орудийный стальной ствол, новые ружейные и винтовочные стволы, линию по производству целлюлозы и много еще чего. Вторая большая паровая машина чего только стоит, пусть по чуть-чуть, но она тоже строиться.

Наш вторцветдрагмет участок тоже потихоньку и золотишко, и серебро, и платину выдает. А самое главное: медь, свинец, цинк и далее по списку, латунь например.

Химическая лаборатория таковой являлась по названию, моя задумка с большой лекцией по химии для Якова сработала. Он начал оперативно образовывать своих помощников, дополнительно самообразовываясь по ходу обучения своих ребят. В итоге я у нас произошел настоящий прорыв в химии и технологиях.

Едкий натр, сода, чистая сера, азотная и серная кислоты, кокс и светильный газ, целлюлоза, пироксилин, нитроглицерин, просто глицерин, стеарин и свечи из него, каучук и резина. На подходе похоже анилин и многое другое, как только наши химики чуть-чуть освободятся от моих военных заказов, они такое на гора выдадут. Я все-таки учителем химии был и в этом деле понимаю.

В стекольном цеху Яков показал мне экспериментальную ванну с расплавленным оловом. Он всерьез рассчитывал получать оконное стекло флоат-способом. Но и без этого все наши потребности в стекле худо-бедно удовлетворялись. И мало того завод был освещен газовыми фонарями, Яков неустанно экспериментировал со светильным газом и от его планов просто захватывало дух.

Кирпичный завод исправно безостановочно выдавал нам различные кирпичи, керамику и различную глиняную посуду. Но Фома Васильевич на этом не остановился и с гордостью продемонстрировал мне горку мешков с цементом, которая должна была отправиться в Усть-Ус. Последние дни он занимался разработкой технологии производства железобетона.

Семья Денисовых потихоньку клепали свою книгопечатную машину и заверили меня, что к осени сделают. Заводская оранжерея поразила меня количеством фикусов. Серафима укоренила все, что можно и почти пятьдесят растений готовились начать снабжать сырьем нашу резиновую промышленность.

И последний мой визит был конечно к Лаврентию. Больше всего меня поразили не его производственные успехи, а то, что с тростью он медленно, но сам, сам ходил по своей мастерской. Сделав два-три шага, Лаврентий останавливался и отдыхал, закрывая при этом глаза и радостно улыбаясь. Ходьба видимо доставляло ему огромное удовольствие. Рядом с Лаврентием естественно была его супруга.

Успехи его мастерской тоже были впечатляющие, слово «нет» из его уст практически не звучало, он со своими мастерами выполнял практически все заказы, весь вопрос был только во времени. И работал Лаврентий теперь ни один. В его мастерской теперь работал десяток мастеров и подмастерьев различного возраста. Как и везде на заводе в его мастерской была молодежь и конечно девицы.

Особенно впечатляющими были успехи в оптике. Настя наверное знала какое-то слово, из её рук быстро выходили почти идеальные различные стекла, простые и не очень. Только благодаря её таланту в нашем распоряжение появились хорошие подзорные трубы и артиллерийская оптика.

Одним словом в контору я пришел в приподнятом настроении.

— Господа, снимаю шляпу, — с легким поклоном я изобразил это действие. — Я конечно читал отчеты Степана Гордеевича, но действительность превзошла все мои ожидания. Теперь я могу сказать всяким мандаринам и богдыханам, ребята давайте жить дружно.

Все засмеялись. Общее настроение было приподнятое: испытание пушки прошли успешно и Ферапонт Пучков сказал, что ствол в отличном состоянии.

— А теперь господа, давайте подведем итоги. Только сначала маленький вопрос, еще раз хочу спросить, все ли согласны с идеёй назначения на завод коменданта, — я сделал паузу, ожидая возражений, затем продолжил. — Поясню, всё остается как есть, комендант в помощь Петру Сергеевичу для решения текущих вопросов. Подчеркиваю, в по-мощь. Пример, сегодня были испытания новой пушки. Её надо было вывезти на полигон, установить там, разметить мишени и многое еще. Затем увезти обратно. Вот всем и этим и должен заниматься комендант. Подчиняться он будет естественно господину Маханову и мне.

Все дружно подтвердили свое согласие, особенно Петр Сергеевич, последнее время он сильно раздражался по поводу всякой текучки, ему хотелось заниматься чисто инженерными делами, а тут решай, например, где сгрузить очередную партию угля. Степан неоднократно писал мне об этом.

— В таком случае, разрешите представить господина Дениса Трифоновича Караваева. С этой минуты он комендант завода. Прошу любить и жаловать.

Денис Трифонович до этого тихо и скромно сидел на стуле в уголочке, когда я начал говорить о нем, встал и поклонился наклоном головы. Я показал ему на свободное место за столом, вокруг которого мы сидели.

— Время позднее, все устали, поэтому давайте я выскажусь. Ну, а вы дополните при необходимости, — я лично просто уже с ног валился и хотел только одного, спать.

— Первое, продолжать испытания орудия. Колесо, — я хотел сказать велосипед, но вовремя вспомнил, что его еще не придумали, — заново изобретать не будем. Если не будет неприятных сюрпризов, то в таком виде и принимаем это орудие на вооружение. Возражения есть? — возражений не последовало. — отлично. Яков Иванович, сколько артиллерийских боеприпасов в наличие?

— Сотня гранат и полторы сотни унитарных снарядов, латунных десять.

— Завтра делаем сто выстрелов, по пятьдесят штук. Яков Иванович, ты наверное будешь руководить?

— Конечно я.

— Заодно отработаешь оптимальный состав расчета. И начни завтра же подготовку двух расчетов. Как закончишь, орудие к Ферапонту и вечером окончательно решаем.

Я замолчал, посмотрел на Якова и Ерофея. Не забыл ли что сказать.

— Второе. Петр Сергеевич, у нас какие шансы по дополнительным станкам?

— Никаких, ваша светлость, все мои запасы кончились. Теперь только новые делать. Но для этого нужно железо, которого у нас нет. Через пару дней встанет всё. Нет ни грамма лишнего железа. Все уходит на орудийные стволы.

— А сколько их будет, — спросил Ерофей, опередив меня.

— Не больше четырех, после этого будем стоять не меньше двух недель, пока наберем руду.

— Понятно. Петр Евграфович, ваше мнение, что у нас есть, чего нет.

Отец Анфисы, Петр Евграфович, зачем-то пригладил волосы на голове, неспешно достал два листа бумаги с какими-то своими записями.

— Всякие поделочные камни для нас сейчас не важны. Кроме золота, серьезных полезных ископаемых у нас нет. На другом берегу Уса между Сосновым и Шиштыком есть немного меди, по Куртушибинскому хребету асбест, достаточно глины, песка, известняки всякие. Добыча золота даст нам попутно необходимое пока количество меди, свинца, олово, цинка и серебра, — про платину горный инженер промолчал. — То, что касается железа. Разработка Железного озера даст самое большое десять тысяч пудов, а скорее и того меньше. Если спустить озеро, то десять тысяч гарантировано. Болотного железа нет. То, что вы назвали диатомитом есть во многих местах, но месторождениями это не назовешь, тысячу пудов наскребем, не больше. Каменного угля тоже немного, пласты скудные, брать особо нечего, только Якову Ивановичу для его экспериментов. Соль есть.

Петр Евграфович почему-то очень проникновенно посмотрел на меня с Ерофеем и продолжил.

— Я по мере возможности расспросил тувинцев, думается мне там, в их краях, есть и железо и каменный уголь.

— Да, думаете вы правильно, — подтвердил я. — И надеюсь, в ближайшее время начнем получать оттуда кричное железо. Я очень рассчитываю на торговлю с тувинцами. А уголь надо начать добывать самим.

Сообщение о возможности торговли кричным железом сразу вызвало оживление. Но пора заканчивать наше совещание.

— И последнее. Я думаю, наш технический гений заслужил улучшение жилищных условий. Я распорядился поставить для его семьи отдельную юрту и привезти сюда его мать, если она пожелает. Денис Трифонович мое поручение выполнено?

— Выполнено, ваша светлость, юрта поставлена, гонец к Леонову поехал.

— Тогда у меня всё. Кто хочет дополнить, пожалуйста.

Следующий день я посвятил инспекции заводских окрестностей: с Петром Евграфовичем мы посетили наш золотой прииск и другой берег Уса между Сосновым и Шиштыком, где наш горный инженер нашел медные руды. Поездка на золотой прииск сопровождалась артиллерийской канонадой доносящейся с нашего полигона. Поздним вечером уставшие, но довольные мы вернулись на завод. В конторе меня ожидала еще более довольная троица: господа Маханов и Миронов с товарищем капитаном.

— Господа, по вам и накрытому столу, делаю вывод об успешности проведенных испытаний, — на застеленном новой скатертью столе стояли изящные стеклянные бокалы, две бутылки вина из ягодного ассорти и бутылка очень качественного напитка, который через два года станет ягодным бренди, произведенные уже здесь в долине. Красиво нарезанные колбасы, копченая рыба, сыр, жареное мясо, пшеничные лепешки, соленые грибы. Но вишенкой на торте были две еще дымящиеся отварные картофелины!

— Испытания, Григорий Иванович, прошли успешно, — серьёзный вид Якова был совершенно несвойственен ему. Вот что значит военное дело. — Произведено сто двадцать выстрелов за один час двадцать минут. Темп стрельбы до шести выстрелов в минуту. Осечка на унитарном снаряде, две гранаты были забракованы при осмотре перед выстрелом. После осмотра никаких дефектов ствола не обнаружено. Дальность стрельбы прямой наводкой до трех километров, навесным огнем до пяти. Практически подготовлено два расчета. Состав расчета семь человек. Составлены таблицы стрельбы. Вот отчет об испытаниях и таблицы.

Яков протянул мне отчет и составленные им таблицы стрельбы. Я быстро, по диагонали, пробежал их, проблем с чтением написанного от руки у меня уже давно не было. Когда я протянул отчет капитану, Яков закончил.

— Мелкие замечания по лафету я не счел нужным сюда вносить, Игнат, я думаю, уже все устранил. Мой общий вывод такой: мы имеем сейчас в наличие артиллерийское орудие готовое к немедленному вступлению в бой. И последнее, Игнат Федорович Курочкин полностью готов к самостоятельной работе с нашей артиллерией. Он больше и лучше меня разбирается во всех этих вопросах. Единственно где я могу с ним поспорить, это взрывчатые вещества.

Яков стал еще более серьёзным, хотя казалось куда еще.

— Это действительно гений. Нам надо как можно быстрее передать ему все наши знания.

В конторе воцарилась тишина. Как-то не хотелось ничего говорить после слов Якова. Ещё одна гигантская задача, сколько их. Мне пришлось усилием воли заставить себя продолжить.

— Петр Сергеевич, какие перспективы с последующими орудиями?

— Второй ствол отлит. Через неделю отольём еще два. Напряжемся и через две недели, самое большое полторы, будут готовы все четыре, — Петр Сергеевич выглядел очень уставшим. Утром он сказал, что появление коменданта завода для него просто спасение и он мечтает только об одном, выспаться. — Но я вчера ошибся, стоять мы будем не две недели, а больше.

— А если будет железо? — спросил Ерофей.

— Завод наверное будет работать, но я всё равно буду спать, — дружный смех накрыл последние слова Петра Сергеевича.

Капитан Пантелеев открыл бутылки и наполнил бокалы.

Глава 5

Наш комендант решил улучшить жилищные условия не одному Игнату. Для их светлостей он распорядился тоже поставить юрту, к которой мы с нашим мальчиком и разместились. Машенька не спала и ждала меня. Мальчик спокойно спал в люльке.

Наш мальчик был на удивление спокойным ребенком, в отличие от малышей Панкрата и Ерофея. Особенно беспокойным был ребенок у Рыжовых. Если он просыпался за ночь меньше пяти раз, Анфиса была счастлива. Мой крестник был поспокойнее, но ночами бывало всякое. А наш Ванечка сразу же после крещения решил, что по ночам надо спать, а не куролесить. Поэтому мы смело вместе поехали на завод и наш мальчик нас не подвел.

Митрофан с Христианией разместились в переднем отделении нашего вардо. У них всё шло к свадьбе. Прохор расположился у входа в юрту. После того пресловутого попадания камня в мою голову, кто-нибудь из камердинеров обязательно находился подле моей особы. По их заказу на швейке сшили коврики, которые всегда были приторочены к седлам их лошадей. При необходимости они расстилали их для отдыха. В Усинске все было проще, ночью около «правительственного» квартала выставлялся караульный. Когда же я отъезжал из Усинска, они всегда по очереди располагались рядом на ковриках. Сегодня была очередь Прохора.

— Гришенька, я хотела на тебя обидеться, — жена изобразила обиду, театрально надув свои прекрасные губки, — почему так поздно, но потом вспомнила, как сегодня утром громыхала ваша пушка. Это было так страшно, я ведь раньше никогда не слышала пушечных выстрелов. А еще больше мне становиться страшно, когда я вспоминаю этот проклятый Китай, как мы пробирались через него, — в глазах Машеньки я увидел набежавшие слезы и поцеловал жену. — Ты не представляешь сколько их, как муравейник.

— Представляю, Машенька. Поэтому и тороплю с этими пушками. Иначе не отобьемся, когда полезут. Я ночам из-за этого не сплю. Все эти люди за мной пошли, я сказал, что здесь медвежий угол, где можно спокойно жить. А на деле что оказалось? Где Казимир с Харитоном? Вдруг я их на смерть послал? — Я закрыл глаза и обхватил руками голову. Машенька поцеловала мои руки и стала гладить меня по голове.

— Они вернуться, батюшка с Лонгином вернулись и они вернуться.

— Ты знаешь, Машенька, очень всё подозрительно. Люди должны идти к нам, а сколько недель никого нет. Думаю тропы к нам все перекрыты, — я еще раз поцеловал жену. Она без слов поняла меня.

— Я завтра с Ванечкой вернусь в Усинск. Мы с девочками совещались тут как-то, — объяснять кто девочки мне не надо, это жены Ерофея и Панкрата, — распорядись нам оставить десяток ружей и патроны. Мы наберем молодых девок и научим их стрелять. Если придут китайцы, вы выгребите всех мужиков, а перевалы надо будет закрыть. С севера могут прийти казаки и возьмут нас тепленькими, пока вы будете биться с китайцами.

Утром из Усинска приехал Ванча и Доруг-оол с сыновьями. Ванчу с тувинцами и Митрофаном я тут же отрядил сопроводить Машеньку в Усинск. Сам же направился в Усть-Ус. Капитан Пантелеев поехал в Мирский острог. Посовещавшись, мы с Ерофеем решили провести глубокую разведку Мирской тропы. К Илье Михайлову, он остался за Шишкина начальником в Железногорске, помчался гонец с приказом усилить караулы на пограничной тропе.

К Леонову мне надо было срочно. Из отчетов я знал, что он со своими людьми совершает просто немыслимые трудовые подвиги. Помимо отдельного гвардейского десятка, в Усть-Усе осело почти тридцать три семьи, двадцать из них были староверцы. Они соорудили опору для моста через Ус, пробили тропу до Каракерима и принялись сооружать мост через Енисей.

На острове посреди Енисея они из камней выложили пирамиду высотой выше разлива реки, по периметру забили восемь шестиметровых арматурин, затем сделали вокруг этой пирамиды деревянный короб и залили его раствором цемента. То есть сделали то же самое, что и на Усе.

После этого они закрепили на этой опоре металлическую струну, собранную нами зимой, разлив Енисея не смог её унести. С завода Леонов привез дополнительные железные полосы, они ими удлинили и укрепили натянутую струну. Нам зимой крупно повезло, осенью Енисее замерз в малую воду и в эту зиму не было осеннего разлива, когда вода начинает идти поверх замершей реке. Поэтому до острова с нашего берега и было такое просто невероятно маленькое расстояние. Затем они натянули такую же железную нить до другого берега Енисея. Концы этого «моста» мужики закрепили среди скал на берегах реки.

Длина этого железной мостовой струны составила двести сорок метров, сто с нашего берега до опоры и сто сорок от опоры до другого берега. В сильный ветер она ходила ходуном и гудела.

Когда я читал описания этих «трудовых» подвигов, у меня было одно желание, поскорее проснуться, это просто не могло быть правдой, сон в лучшем случае, ну или какой-нибудь бред. А потом я вспоминал опору через Ус, которую я видел собственными глазами и еще и еще перечитывал написанное.

Последний раз я читал все эти отчеты утром в конторе завода после отъезда Машеньки. Видя мои мыслительные страдания, Петр Сергеевич спросил с улыбкой:

— Что вы по этому поводу думаете?

— Не знаю что и думать, честно говоря, — Петр Сергеевич ухмыльнулся на мои слова.

— Вот и мы с Фомой Васильевичем не знали, что и думать. Когда они делали опору на Усе, это одно. Фома Васильевич только-только начал делать цемент и на такое дело было не жалко.

— Эту опору мы видели зимой, когда горемык с острова снимали, — напомнил я.

— Да и поэтому я подумал, молодцы, навалились и такое дело сделали. Но потом Леонов попросил отдать ему все готовые железные полосы и всю арматуру. Я честно скажу сначала не вник в это дело и приказал отдать. А когда я понял, что они делают, то волосы дыбом встали.

Петр Сергеевич даже разволновался, рассказывая мне всё это. Он подошел к окну и несколько минут молча смотрел вдаль.

— Помните, мыс вами говорили, как нам повезло с малой водой на Енисее?

— Конечно помню, но сейчас там не тридцать пять метров, — я хотел сказать метров сто, но промолчал.

— От нашего берега до острова семьдесят пять метров. Они нашли на скалах следы самого большого разлива Енисея и подняли пролет еще на метр выше. Длина пролета от нашего берега до опоры, которую они соорудили на острове ровно сто метров. Ну так вот. Волосы дыбом встали не у одного меня. Фома Васильевич просто полетел в Усть-Ус. Когда он туда примчался, Леонов со своими молодцами удлинили нашу железную нитку и усилили её, сделав двойной. Между двумя полосами они сделали деревянные перемычки, прочность от этого возросла.

Петр Сергеевич отошел от окна и сел за рабочий стол.

— К приезду Фомы Васильевича они еще и заканчивали набивать камнями деревянную опалубки опоры на острове. Хорошо хоть этого добра на острове и в воде около него завались. А по этой струне они таскают туда-сюда люльку, в нее сажают двух человек. И по воде паром пустили.

— И вам пришлось поверить, что все это правда? — мне тоже придется поверить, подумал я.

— Да, пришлось поверить, — Петр Сергеевич ухмыльнулся и покачал головой. — Так мало того, пришлось даже кое-что притормозить, что бы отлить для них дополнительные полосы железа и арматуру. А Фома Васильевич устроил аврал, что бы выпустить нужный цемент.

— Все заявки Леонова выполнили? — уточнил я.

— Выполнили, Григорий Иванович, абсолютно все выполнили. Представьте, если они правда сделают мост. Они же хотят его потом вантами укрепить.

— Это как? — удивился я.

— Не знаю. Вернее не понимаю, это вам они, я думаю, на местности покажут. Знаю только, что Фома Васильевич с Игнатом разговаривал по поводу машинной вязки металлических канатов. Но мне сейчас не когда вникать во что либо. Главное орудийные стволы.

Так что поводов для размышления, когда я ехал в Усть-Ус, у меня было очень много. На половине дороги нас с Прохором догнали Митрофан с тувинцами. Они сопроводили Машеньку до Усинска и тут же вернулись.

Вечерело, когда мы подъехали к Усть-Усу. Перед мостом я спешился и пошел пешком. Временка превратилась в добротный деревянный мост с перилами, достаточный по ширине для проезда подводы и прохода пешеходов. На середине моста я остановился, что бы рассмотреть его опору. Валуна не было. На его месте была бетонная опора в виде почти правильной усеченной пирамиды. Опалубка с неё была снята и кое-где из стенок выступали камни. На расстоянии около метра вокруг опоры была установлена другая очень высокая опалубка. Сделана она была очень тщательно и аккуратно, вода через неё не проникала и вокруг опоры было сухо.

Юрты Усть-Уса были на обеих берегах реки и стоящий на въезде караульный заметил нас еще на подъезде и когда я рассматривал опору сержант Леонов подошел ко мне.

— Здравия желаю, ваша светлость.

— Здравствуй, дорогой, рад тебя видеть. Вот смотрю на творение рук ваших. Это всё, чем можете удивить или еще что-нибудь есть?

Сержант рассмеялся.

— Конечно есть чем вас еще удивить. С дороги потрапезничаете или желаете полюбопытствовать?

— Желаем, желаем, — я повернулся к Прохору. — Давай-ка мне мою лошадку.

Пару километров проехали быстро и вот мы на берегу Енисея. Я осторожно спустился к реке. День был тихий и гладь Енисея была ровной и спокойной. Где-то далеко впереди шумела крутопадающая со скал левого берега река Сарла. Её не видно, но хорошо слышно. Посредине острова возвышается деревянная башня высотой семнадцать метров с ровной плоской крышей. Но это не башня, внутри залитые цементом камни, люди еще не успели снять с неё деревянные одежды.

На ней лежат две металлические нити, связывающие остров с берегами Енисея. Ширина металлических полос была 20 см. Они поставлены на ребро. От острова до нашего берега нить двойная. До острова семьдесят метров. Я смотрю на эту мощь и понимаю как нам повезло зимой. Если бы прошлой осенью ледостав был хотя бы на средней воде, мы бы не успели натянуть спасительную стальную нитку и народ на острове погиб бы на наших глазах.

Я слышу как сзади кто-то подходит. Это разумеется Прохор и Леонов.

— Рассказывай, Афанасий Петрович.

— Мы, ваша светлость, удлинили железную нитку. Благо кузнецы свои есть, — в Усть-Усе была своя кузница, где работали отец и два сына. — Потом вторую протянули. Между ними поллоктя. Снизу подшили доски. Получился короб. В него кладем арматуры. Всё это дело обвязываем проволокой. Потом будем заливать цементом. А потом сделаем еще один короб пошире, в него опять положим арматурины и снова зальем. Получиться плита шириной полторы сажени и толщиной поллоктя. А потом натянем с берегов ванты.

Я в буквальном смысле потерял дар речи и молча разглядывал эту инженерную конструкцию. Леонов спокойно стоял рядом, ожидая моего вердикта.

— А ветер не разнесет вашу конструкцию? — прочность конструкции вызывала у меня огромные сомнения.

— Не разнесет, два раза такой ветер поднимался, деревья валил, а наш мост стоит. А ходить и ездить начнем, когда зальем и натянем ванты с двух берегов.

— А как же вы короб сделали, как доски подшили? — Леонов хитро улыбнулся, ему доставляло удовольствие меня удивлять.

— А мы, ваша светлость, сначала сделали все, а потом тихонько подняли, концы веревками обвязали и подняли.

— А арматуру как сейчас протягиваете? — этого вопроса Леонов явно ждал и с удовольствием стал рассказывать.

— У Ксюши младший брат подобрал в лесу раненного горностая и выходил его. Так вот эта тварь божья от него ни на шаг не отходит. Мы сделали ему уздечку, привязали к ней веревку и отпустили. А Алешка на остров переправился и давай звать зверюшку. Он как услышал, как бросился по желобу, только и видели, — сержант всплеснул руками и довольно закончил. — Вот так, ваша светлость, веревочку и таскаем. А уж за неё и арматурину, — я покачал головой и рассмеялся.

— Как говориться голь на выдумку хитра. А кто же всё это придумал? Стой, дай подумать. Когда Игната на завод забрали?

— Он придумал, ваша светлость. Мы с Ксенией даже поругались из-за него. Она за него горой. Говорит мне, он второй Ломоносов, его учить надо. А наши изуверы готовы были до смерти забить, — сержант замолчал, улыбку как сдуло. Лоб пересекла глубокая горестная складка.

— А когда мы начали делать все это, Фома Васильевич приехал, он поговорил и увез Игната.

Я еще раз все осмотрел всю конструкцию, происходящее у меня просто в голове не укладывалось.

— Ну что же давайте пробовать. Только у меня одно уточнения, заливать надо все сразу И по краям пустить еще по струне.

Вечером я проинспектировал своих эскулапов и полночи разговаривал с отцом Иннокентием. Меня больше всего интересовала именно его оценка положения дел в Усть-Усе. Меня настораживало уж очень благостное положение дел у нас. Везде огромные успехи и свершения, одни рояли в кустах, а то и целые оркестры.

Ничего настораживающего от иеромонаха я не услышал, тишь да благодать, планы по осени начать ставить деревянный храм. Отец Иннокентий не успокоил меня, а еще больше насторожил. Ну, через чур все хорошо!

С первыми лучами солнца я с Леоновым отправился смотреть дорогу до Каракерема. Мне стоило большого труда скрыть свою озабоченность от сержанта. Если не моя нарастающая с каждым часом тревога, я бы был в восторге от увиденного. Еще бы вдоль Енисея была проложена не тропа, а настоящая дорога, по которой можно проехать даже на телеге, не без проблем конечно.

В Усть-Ус мы вернулись на закате солнца. Ужинать совершенно не хотелось, но обижать Ксению я не стал. После ужина Ксения ушла на ночную службу в храм, Прохор и Митрофаном без слов вышли из юрты.

— Слишком всё у тебя хорошо, Афанасий. Даже чересчур хорошо. Боюсь, как бы гости опять не пришли.

— Я, ваша светлость, по ночам в полглаза сплю, — тяжело вздохнул сержант. — Мои охотники без устали по лесам, да горам шарят. Я запретил по одиночке ходить, особенно в лес. Хочу попросить вооружить у меня всех мужиков. Зимой на Каракереме пост надо поставить. Я, ваша светлость, почему за этот мост ухватился? — Леонов посмотрел на меня, понимаю ли я его мысли. — Когда придется обороняться от непрошенных гостей, хорошо бить там, где не ждут. А с того берега никто удара ждать не будет.

— А ты думаешь, что казаки то же придут? — это меня интересовало больше всего.

— Придут. И с юга то же придут. Пришли раз, придут и второй, — уверенно сказал сержант. — Эти тувинцы, что мы в плен взяли, у нас прижились. Назад не желают. Один даже хочет креститься. Семьи свои правда хотят сюда притащить. Так вот они много интересного мне рассказали про своих ханов. Но сначала надо ждать разведчиков.

— Это ты уже и язык освоил, — удивился я.

— Нет, ваша светлость, это они по-нашему учатся. Жить-то хочется, — философски и многозначительно сказал Леонов.

— А гадости какой-нибудь не боишься?

— Я? — сержант покачал головой. — Не боюсь, ваша светлость. Они у меня всегда под присмотром.

— А выше по Енисею пост не хочешь поставить? — если ставить пост ниже по течению, то логично и выше.

— Обязательно поставлю. Там верст десять выше есть хорошая терраса, на ней пост поставим, мост вот укрепим и поставим. Тропу только сначала туда надо будет пробить.

Нарастающий лошадиный топот прервал наш разговор и мы поспешили выйти на улицу. Остановив взмыленную лошадь, с седла наземь, соскочил один из заводских гвардейцев.

— Ваша светлость, к Хаин Дабану вышел казачий караул, они гонят связанных раздетых и босых графа Казимира и Харитона.

Глава 6

В полдень того дня, когда князь поехал в Усть-Ус, капитан Пантелеев отправился в Мирский острог. Ни каких плохих предчувствий у него не было, наоборот. После проведенных испытаний новой пушки у Ерофея было великолепное настроение.

Неожиданно пришлось задержаться в Усинске, адъютант упал с лошади и пока страдальца доставили в госпиталь, наступил вечер. И капитан решил выезд отложить до следующего утра, по этому поводу он не испытал никаких угрызений совести. Ерофей был даже рад, он очень скучал по жене и новорожденному сыну в своих частых отъездах.

Посреди ночи капитана с постели поднял гонец, прискакавший с Железногорска. Гвардейский разъезд около пограничного знака Хаин Дабан почти столкнулся с казачьим разъездом. Гвардейцы учуяли запах костра и по тайне, памятуя инструкции капитана, решили выяснить, откуда он.

Каково же было их изумление, когда они увидели многочисленный казачий разъезд, состоящий из пятнадцати хорошо экипированных казаков. Каждый казак был при ружье, сабле и двух пистолетах. Но главным было не это.

С разъездом шли пан Казимир и Харитон, в одном исподнем и босые, привязанные веревками к лошадям. Было видно, что их сильно били. Харитону досталось видимо поболее, лицо и разорванная рубаха были в запекшейся крови. Гвардейцы видели, как казаки закончили привал и двинулись дальше. Харитон еле шел, часто падал и казаки несколько раз просто волокли его по камням.

Вечером Ерофей с двумя егерями-следопытами и Ванчей осторожно подкрались по тропе к лагерю казаков. Восемь спешившихся гвардейцев с не меньшей осторожностью шли в паре сотен метров сзади. Еще один десяток шел в глубоком тылу по тропе вдоль Уса, другой десяток перекрыл тропу ведущую к пограничному знаку от Семиозерок.

К лагерю казаков Ерофей со своими бойцами вышел перед самым рассветом. Капитан с егерями поползли к казачьему лагерю. Ванча, готовый к бою, остался в лесу, метрах в двадцати.

Ночная тьма начала рассеиваться и Ерофей увидел пленников сидящих возле большого валуна, привалившись к нему спиной. В паре метров от них маячил караульный казак, других караульных не было видно. Казаки неподалеку вповалку спали возле почти затухшего костра. Немного поодаль похрапывали привязанные к деревьям лошади. Подобравшись к караульному, Ерофей беззвучно снял его, бросился к пленникам и быстро перерезал их веревочные путы. Харитон был без сознания, и его надо было нести.

Капитан жестом показал своим егерям отходить с пленниками к Ванче. И тут внезапно, словно из-под земли, перед ними выросли два казака. Они стреляют из пистолетов и убивают одного из егерей. Ерофей почувствовал толчок в правое плечо и в то же мгновение огнем обожгло всю руку. Он успел перехватить левой рукой падающую на землю саблю и каким-то чудом уклонился от рубящего сабельного удара ближайшего казака.

Сделав шаг назад, Ерофей прислонился спиной к валуну. Боль затмила ему взор, теряя сознание, он пырнул саблей пустоту перед собой. Тут же раздался дикий крик. Капитан, ткнув наугад, попал в лицо одному из казаков и убил его. Его дикий предсмертный крик вернул Ерофея из бессознательного небытия.

От костра уже бежали разбуженные выстрелами казаки. Капитан бросил саблю и потянул из-за пояса пистолет. С момента начала схватки прошла пара минут, но как-то внезапно рассвело, Ерофей четко видел набегающих казаков и в этот момент раздался знакомый протяжный свист, затем второй и третий. Трое казаков рухнули на бегу, хрипя со стрелами в горле. И тут же справа ударил гулкий винтовочный выстрел, чуть подальше другой, затем подряд два ружейных. Они практически слились в один длинный и гулкий. Ерофей осел около валуна, не глядя, выстрелил из пистолета и потерял сознание.

За считанные секунды Ванча и второй егерь наповал уложили семерых казаков. Промазать с такой дистанции было сложно и постоянные стрельбы дали свой результат. Егерь быстро перезарядился и еще одним выстрелом уложил казака поднимающего пистолет, что бы добить капитана. Этот выстрел был решающим.

Казаки бросились врассыпную, уже не помышляя ни о каком сопротивлении. Если бы Ерофей не потерял сознание, то возможно итог боя был бы иным. Но капитан лежал без движения около валуна и Ванча с егерем, не сговариваясь, просто перестреляли разбегающихся казаков, всех до одного.

Ванча встал с земли и осторожно пошел к полю боя, держа наготове свою двустволку. Егерь бросился к капитану.

— Ванча, капитан жив.

Разорвав медицинский пакет, егерь начал перевязывать раненого капитана. Пан Казимир подполз к валуну и попытался встать. Ванча наклонился над телом второго егеря. Пуля попала ему в голову и не было никаких сомнений в его гибели. Алтаец скрипнул зубами и повернулся к Харитону. Он по-прежнему был без сознания, но тихо постанывал.

В это время к месту боя подоспели другие гвардейцы. Первыми были братья Стрельцовы. Серафим, оценив ситуацию, приказал одному из гвардейцев скакать за подмогой, а Ванче с егерем, не мешкая, везти в Железногорск раненого капитана. Остальным гвардейцам он приказал собрать убитых казаков. Сам же склонился над Харитоном, а Федор начал помогать пану Казимиру.

Неожиданно для Серафима у Харитона и Казимира не оказалось страшных ран или переломов. Братья дали бывшим пленникам выпить несколько глотков эликсира Евдокии и он тут же оказал на них чудотворное действие. Пан Казимир своих спасителей узнал сразу же, но вот говорить сначала не мог, только хрипел от радости. Но два глотка эликсира вернули ему речь.

— Серафим, как я рад вас видеть, — голос поляка необычно задрожал. — Я уже думал, что мой путь закончиться у этого валуна. Как капитан?

— Кровь остановилась. Но он без сознания. Ванча повез его в Железногорск.

— А как, — пан Казимир больше не смог говорить и лишь повернулся к Харитону. Тот уже сидел, привалившись к валуну, и улыбался.

— Я вроде живой, ваше сиятельство, — не сказал, а прошептал Харитон. — Даже не вериться.

— Пан Казимир, сколько было казачков? — спросил Серафим.

— Пятнадцать.

— Всех побили, — констатировал Серафим и прокричал. — Кончай поиск. Все ко мне.

К удивлению гвардейцев через несколько минут граф Казимир поднялся с расстрелянной на земле кошмы и принялся искать среди трофейных седельных сумок свою и Харитона, снятые с них сапоги и одежду. Несколько дней они с Харитоном со связанными руками ехали на лошадях. На привалах им разрешали пить и есть. Но позавчерашним утром казаки неожиданно избили их, раздели, разули и привязав к лошадям, безжалостно погнали по тропе. Найдя нужное имущество, Казимир пошел к ручью, протекающему метрах в десяти от тропы. Ледяная вода не помещала ему смыть кровь и грязь. Гвардейцы просто ахнули от удивления, когда чистый и нарядный пан Казимир подошел к ним, только вот синяки на лице, да разорванный рукав камзола, говорили что тут что-то не чисто. Казимир принес воды, помог Харитону смыть грязь и кровь, а затем и переодеться в чистое.

Через час гвардейцы выступили в Железногорск. Убитых казаков как кули погрузили на лошадей, привязав для надежности. Двое гвардейцев ехали впереди, двое сзади. Тело погибшего товарища и Харитона бережно несли на носилках. Харитон сам идти еще не мог. Граф Казимир вместе со всеми ехал верхами.

Часа через три гвардейцы Стрельцова встретились с шедшим навстречу другим десятком. Харитона заботливо переложили на телегу и продолжили путь в Железногорск.

По дороге капитан Пантелеев несколько раз приходил в себя, но от дикой боли в руке тут же снова терял сознание. В Железногорск Илья срочно вызвал в помощь Ульяне докторов-тувинцев и они подготовив все для срочных операций, лихорадочно читали свои конспекты и мои методички.

Неожиданно для Ульяны из Усинска приехал Осип с двумя докторами. Леонтий Тимофеевич решил послать подкрепление железногорским докторам. Осип вез три флакона с жидким антибиотиком. Он добился повышения концентрации пенициллина в нативном растворе почти до пятидесяти процентов и в такой форме хотел применит его, если нужно будет спасать кого-нибудь из раненых.

Гонцы со сменными лошадями были готовы мчаться в Усинск и на Медвежий, сигнальщики с любую минуты могли запустить специальные дымы.

Раненого капитана без промедления занесли в госпитальную юрту и доктора начали его осмотр. Илья, выслушав Ванчу, с перекошенным лицом повернулся к двум гонцам:

— Передать, был бой с казаками. Капитан ранен. Один егерь убит, — и дико закричал. — К князю, вперед!

Лошадей гонцам выделили самых лучших и они уверенно, с места, взяли в карьер, а Илья поспешил к госпитальной юрте. Услышав его голос, из нее вышла Ульяна.

— Капитану надо срочно надо делать операцию, Григория Ивановича ждать не будем.

* * *

Следующим утром я был в Железногорске. Фонари Якова и факела конечно освещали дорогу, но ночные скачки по тайге удовольствие еще то. На полпути к Усинску нам встретились гонцы и известиями о бое с казаками и его результатах.

Сменив лошадей мы помчались в Железногорск. Товарищ Настрадамус впервые путался в показаниях и был крайне не уверен. Ерофей стал для меня близким и родным человеком и от одной мысли, что я могу его потерять хотелось выть.

На рассвете мы сделали короткий привал напротив устья Таловки, надо было сменить лошадей. Коневоды подвели свежих лошадей. Дальше я поехал только со своей свитой, камердинерами и тувинцами. Коневоды остались на месте, сменным лошадям был нужен отдых.

Товарищ Настрадамус успокоился и настраивал меня на позитив. Поэтому я не удивился, увидев спокойно идущих навстречу Илью Михайлова и Осипа. Бросив поводья подбежавшему гвардейцу, я огляделся вокруг. В Железногорске непривычно было многолюдно, казалось он заполонен нашими гвардейцами.

— Докладывайте, господа, — обратился я к подошедшим Илье и Осипу. Первым начал доктор Павлов.

— Ерофея Кузьмича прооперировали. Извлекли пулю, ушили ранение какой-то вены, какой, Григорий Иванович, не разобрались. Капитана очень грамотно перевязали, остановив кровотечение. Образовавшаяся гематома по-видимому давила на нервы, поэтому были постоянные интенсивные боли от которых раненый терял сознание. Суммарная кровопотеря миллилитров семьсот-восемьсот. Рана обработана противовоспалительным отваром и раствором антибиотика. Я привез три флакона с концентрированным нативным раствором. В ране установлены дренажи. Ерофей Кузьмич спит.

— Хорошо, кто оперировал?

— Я с Ульяной, остальные помогали.

— Харитон с Казимиром как?

— Серьезных повреждений нет. Мелкие ссадины и ушибы. Харитон в госпитале, а с пана Казимира, — Осип улыбнулся, — как с гуся вода. Он сейчас, не поверите, своим гардеропом занят, камзол ремонтирует.

— Замечательно, что капитан спит, а Казимир камзол зашивает. Где Ванча?

— Он взял трех следопытов и пошел опять к Хаин Дабану.

— Ванча молодец, ему не надо говорить, что делать. Илья, докладывай.

Илья подробно доложил обо всем. Ну что же, для полноты картины нужен рассказ графа Казимира. Но сначала к Ерофею и Харитону.

Капитан уже не спал и ждал меня, непривычно бледный с осунувшимся лицом, но с улыбкой на устах.

— Ерофей Кузьмич, друг сердечный, какое счастье тебя видеть, как твое самочувствие?

— Отличное, Григорий Иванович. По сравнению с тем, что было, ничего не болит, отличное настроение, — улыбка исчезла с лица капитана, лицо резко осунулось еще больше. — Ваша светлость, как с казаками?

Ерофей, как и я, очень переживал, что приходиться проливать русскую кровь и его вопрос был совершенно не удивителен. Я вздохнул, капитан без слов все понял.

— Всех?

— Да. Когда тебя ранили, Ванча с егерем сразу же положили семерых. Когда ты упал, а казаки начали разбегаться, то перебили остальных. Егерь уложил троих, один из них тебя хотел добить, а Ванча всех остальных. Как он стреляет, ты знаешь, — я замолчал, что-то перехватило горло и заныла грудь. — Отец Филарет сам приедет отпеть их. Похороним казаков здесь. А егеря нашего конечно в Усинске.

— Надо с русскими властями договариваться, не дело друг друга бить, не басурмане чай.

— Согласен, но как? Надо сначала поговорить с паном Казимиром и Харитоном.

— Да, Григорий Иванович, иди. Если ситуация проясниться, это будет лучший бальзам для меня.

Харитон спал, а графа Казимира я нашел на берегу Иджима, он меланхолично пускал по воде блинчики, найдя для этого подходящую заводь.

— Не ожидал увидеть сиятельного графа за таким занятием.

— Я, ваша светлость, всегда любил эту забаву. Она меня всегда успокаивает. Давайте я вам все расскажу, а вы решите, правильно ли мы действовали, — Казимир пустил еще один камень, сделав целых пятнадцать блинчиков.

— Нет, давай немного попозже. Сначала отдохни, — я видел, что поляк держится только на своем национальном гоноре. Как говориться обос…, обделаюсь, но не поддамся. Такой финал был понятное дело для него страшным потрясением.

— Я думаю, вернее знаю, — товарищ в моей голове был очень категоричен, — твоей вины в таком финале вашей миссии нет. А потом, какая была ваша главная задача? Узнать кто это неведомое нам сиятельство? Так?

Пан Казимир кивнул.

— Ты знаешь кто это?

— Да, граф Валенса.

— Мне это ничего не говорит, но ты-то знаешь, кто он. Дальше. Вы вернулись живыми, потрепали вас, не спорю, но не дотрепали. Что-нибудь там, в русских пределах, погиб?

— Вроде нет, — подумав, ответил Казимир.

— Погибших казаков жаль, не спорю, братскую кровь лить не хорошо. Наш погибший егерь очень плохо, но это неизбежно. Так что пошли, отдохнешь, капитан с Харитоном немного сил поднаберутся и расскажите все подробно.

Когда я закончил говорить, граф Казимир стал похож на сдувшийся воздушный шарик. Он наверное не ожидал такой моей оценки, мои слова просто убили его национальный гонор, который был его защитой. Прохор, по моему приказу проследил, что бы Казимир в госпитальной юрте лег в постель и передал приказ Осипу мою рекомендацию напоить графа успокаивающей настойки.

Вдохновленная эффектом бабушкиного эликсира, Евдокия разработала свою рецептуру. Её лекарство работало блестяще, 30–50 капель погружали в сон любого, а державшийся из последнего пан Казимир погрузился в сон после приема двадцати капель.

Для меня почему-то самой большой загадкой было странное поведение казаков, пусть связанные, но Казимир с Харитоном ехали на лошадях, а затем почему-то были избиты, раздеты и разуты. И мало того, казаки дальше погнали их таким бесчеловечным способом. Ведь если пленник падал, шансов подняться не было и впереди была мучительная и не быстрая смерть.

Я решил тщательно осмотреть тела убитых казаков, их вещи и снаряжение.

Убитые казаки были аккуратненько выложены в линейку позади юрты-храма. Навстречу мне вышел железногорский настоятель отец Серафим.

Когда я обратился к нему с просьбой разрешить осмотреть тела погибших казаков, он улыбнулся и … отказал мне.

— Это, ваша светлость, совершенно не нужно делать. Вы ничего не найдете на их телах или в вещах. Но я могу ответить на интересующий вас вопрос. Пойдемте.

Моему удивлению не было предела. Отец Серафим подошел к телам казаков и указал на одного из них.

— Этот человек не казак. Харитон сказал, что именно он командовал казаками. Но казаком он стал года три назад. Он поляк и более того, он иезуит. В Россию он прибыл лет пять назад, может быть четыре, но абсолютно точно появился у нас до 1773 года, когда папа запретил орден в Европе.

И так, появились проблески в мраке тайны окружающей неведомое сиятельство. Он польский граф, наиболее вероятно его фамилия Валенса. Появился он у нас недавно года два-три. Человек влиятельный, вероятно имеет очень больших друзей в Питере. И скорее всего он иезуит. Потому что казак, пытавшийся убить Казимира, был иезуитом.

Глава 7

Вечером в заводской конторе Железногорска собрались Илья Михайлов, Казимир, Харитон и я. Капитан Пантелеев был еще слаб после операции. Осип с Ульяной постоянно были с Ерофеем. Направляясь к Илье, я еще раз поговорил с отцом Серафимом, меня интересовал его источник информации о казаке-иезуите.

Все оказалось очень просто. Три года назад отцу Серафиму показали этого человека в Тобольске и конкретно сказали, что он поляк и иезуит. Ошибиться он не мог, правая кисть у этого человека была изуродована, отсутствовали два пальца: безымянный и мизинец.

Граф Казимир и Харитон отдохнули и были полны сил. Даже не верилось, что еще утром Харитон не мог стоять на ногах.

— Мне всё более-менее ясно, для полноты картины расскажите, что с вами произошло, — обратился к Казимиру и Харитону.

— Мы, ваша светлость, в Саянский острог заходить не стали. Расставшись с нашими временными попутчиками, мы обошли острог по правому берегу Енисея и пришли в Абаканский острог как бы с Таштыпа. Мой паспорт не вызвал никаких подозрений и мы направились в Красноярск. А там не успели сделать и сотни шагов, как нос к носу сталкиваюсь с графом Валенсой. Саблю я успел выхватить, но против шести пистолетов мы оказались бессильны. Граф Валенса как и его отец всегда были врагами России. Мой дед служил еще царю Петру. Он убил на поле боя отца Валенсы, тот убил моего отца, а я в той схватке в Варшаве, — Казимир показал на свое лицо, — убил его племянника. И Валенса знал это. Но наши беды на этом не кончились. Валенса дознался кто такой Харитон. Схватили одного из мужиков. с которыми мы шли от Большого порога. Он все рассказал, меня сразу же и опознали. Валенса понял кто мы и зачем пришли. Но нас почему-то просто посадили под арест, не били, не пытали, даже не допрашивали. А месяц назад ночью к нам пришел купчина, тот, что с Леонтием Тимофеевичем имел дело. Караулу он большие деньги дал, его и пустили к нам. Купчина рассказал в чем дело. Валенса появился здесь года два назад. Всю местную власть он подмял под себя. В Петербурге у него большие покровители, чуть ли не государыня. Что ему здесь надо, никто не знает.

Отпущенные вами бандиты перед Саянским острогом разбежались. Приказчик к купцу явился тайно и он спрятал его. Валенса когда понял, что его провели, рвал и метал. Особенно он бесился из-за исчезновения Панкрата с семьей. Даже хотел купца схватить, но кишка тонка оказалась. У того заступники в Иркутске и Тобольске оказались. Валенса со своими приспешниками у всех местных поперек горла стоит. Поэтому купец и пришел к нам. Он прямо сказал, что рассчитывает, что мы открутим голову графу. Смешновато все это выглядело, мы ведь под арестом сидели.

А потом купец нам сказал, что по пограничной тропе пойдет караул. Караул весь из верных Валенсе казаков, их немного, но есть. Казаки в основном графа ненавидят, он им поперек горла стоит. В карауле будет двое доверенных людей графа. Караулу приказано нас взять с собой, зачем он не знает. Казаки должны нам предъявить ультиматум. Если мы его не примем, то в долину придет сотня казаков.

В карауле двое было не русских один поляк, другой немец. На привале я подслушал их разговор. Все дороги в долину перекрыты казаками. За поимку, пытающихся пройти, обещана награда. Немец спросил у поляка, а зачем графу эта долина нужна. А тот ему ответил, что графу известно, что там есть золото и люди которых он туда направил, должны ему платить дань, как и те беглые с Урала. А потом немец спросил, а зачем всё это графу нужно. Он уже стар, сидит безвылазно в Сибири столько лет. Поляк говорит ему, у Валенсы в Китае братья есть. Он хочет отторгнуть от России часть Сибири и со своими братьями что-то там в Китае сделать.

Немец вскорости с двумя казаками пошел обратно, как только он ушел нас начали бить, раздели и разули. Вот и весь мой рассказ.

Казимир замолчал, я посмотрел на Харитона.

— Добавить есть что? — Харитон отрицательно покачал головой.

— Отец Серафим сказал мне, что этот поляк иезуит. Он несколько лет назад случайно узнал об этом в Тобольске, — рассказ графа помог мне выстроить картину происшедшего. — Несколько лет назад, в 1772 или 1773 году римский папа распустил орден иезуитов. Но в некатолических странах, точно в Пруссии и России, где папская власть не была признана, его указ проигнорировали. И мало того, русская императрица разрешила иезуитам и дальше действовать на территории империи. В Китае тоже сохранилось несколько миссий иезуитов. Вот вам и разгадка всех тайн. Публика эта страшная, мстительная, у них много секретных агентов. Граф Валенса иезуит. Каким-то образом они узнали о богатствах нашего края и возможно решили создать здесь свое государство, такой фокус им удался в Америке, в Парагвае.

Ванча вернулся следующим вечером, он с егерями прошел по пограничной тропе на север и верстах в двадцати от Хаин Дабана наша разведка наткнулась на казачий караул. Сержанту Пуле приказ о разведки Мирской тропы я послал проезжая Усинск и к возвращению Ванчи вернулись и его разведчики. Казачий караул они обнаружили на Казыр-Суке, там где тропа сворачивает на Табель-Сук.

Ерофей чувствовал себя хорошо, признаков воспаления не было и я решил ввести его в курс дела. Выслушав меня, капитан спросил:

— Долго меня мариновать тут будут твои, как их звать-то,… эскулапы?

— А что ты уже здоров? — я не удержался и спросил ехидным тоном.

— Как бык, ваша светлость. Да мне от лежания еще хуже. Тут такое твориться, а я.

— Лежи и не ворчи, ранение ты серьезное получил. Я к тебе за советом пришел. Вот смотри что получается. Наш враг в России граф Валенса. Воду здесь он мутит. Государыня уже гнев на милость сменила, — увидев удивление Ерофея, я спросил его. — В каком году ты из-за Урала сюда пришел?

— В 1775-ом.

— Про казнь Пугачева знаешь? — Ерофей молча кивнул. — Так вот, друг мой рассказываю как дело было. Судьи решили колесовать и четвертовать самозванца. 10 января 1775 года на Болотной площади в Москве Пугачев был казнен. Перед этим его и других осужденных на смерть священник отлучил от церкви. Емельян взошел по лестнице, его положили на эшафот, и «по ошибке» палач отрубил ему сначала голову, и только потом руки и ноги. Голову самозванца насадили на железный шпиль. Казнили пятерых ближайших соратников Пугачева, еще часть били кнутом, рвали ноздри, клеймили, везли в ссылку и на каторгу. С семьей Пугачева обошлись жестоко, двух его жен и детей сослали в Кексгольм и заключили в крепость. Дом Емельяна сожгли, а родную станицу Зимовейскую перенесли в другое место и переименовали. Реку Яик переименовал в Урал, восставших яицких казаков в уральских, их столицу — в Уральск. Но уже 17 марта 1775 года Екатерина объявила об амнистии всех повстанцев и приказала предать «все прошедшее вечному забвению и глубокому молчанию». Вскоре был восстановлен и запрет смертной казни, — я как на уроке истории рассказал всё это Ерофею и сделал многозначительную паузу.

— Но до царя далеко, а до Бога высоко. И здесь, сам знаешь, никаких амнистий нет. А причина этого граф Валенса. Скажи мне честно, мы сможем воевать с Россией?

— Конечно нет. Пободаемся на перевалах и тропах немного, а потом всё равно прихлопнут. Это не с китайцами воевать.

— Правильно, — я поставил указательным пальцем в воздухе точку, — я то же так считаю. И нам надо договариваться с российскими властями.

— А мешает это сделать этот самый граф, — закончил мою мысль капитан.

— Вот именно. Сепаратизм в Сибири был всегда. Даже первого губернатора Сибири — князя Матвея Петровича Гагарина в этом обвиняли. И золото тут всегда искали и находили. Первыми русскими в наших краях были «бугровщики», русские поселенцы промышлявшие вскрытием «бугров» — курганов и других захоронений, оставленных прежними обитателями края. Целыми деревнями уходили на раскопки. И это не легенды, у царя Петра была целая сибирская золотая коллекция.

— И как нам от этого графа избавиться? — капитан закончил и эту мою мысль.

— Пока плана нет, — честно признался я.

— А у меня есть. Это у вас забот полон рот, а я лежу и думаю, — Ерофей хитро прищурился. — . Я, вы уж не обессудьте, ваша светлость, своей властью призвал Ванчу и расспросил его. Вот что я предлагаю сделать. Казачий караул севернее Хаин Дабана, наверное ждет известий от тех, кто пошел в долину. Про разгром пограничного караула они не знают. Надо срочно взять их всех в плен, всех до одного, ни один не должен уйти. Кто-то из них на связи с графом и знает где его логово.

Я ухмыльнулся, план капитана был понятен.

— А кто пойдет в самое логово? — у меня все похолодело внутри от одной мысли об этом. Посылать других на верную смерть надо еще уметь.

— А почему на верную смерть? — Ерофей как прочитал мои мысли. — Я так не считаю. Во-первых, мы не знаем, как поступят пленные. Скорее всего они не в восторге от своей службы и кто-то согласиться нам помогать. Во-вторых, у нас есть огромное преимущество, дальнобойное и скорострельное оружие. Сколько у Валенсы может быть людей под рукой? Десяток, ну два. Не больше. Ванча вдвоем с егерем положили полтора десятка на раз-два.

— Хорошо, и кто пойдет с Ванчей?

— Твои тувинцы и граф Казимир. Ванча уже обучил их стрелять из винтовок. А граф для опознания. Они смогут, как нож в масле, быстро и незаметно пройти по лесам. Казимир отпустит бороденку и при необходимости за тувинца сойдет. Приоденем соответственно.

Капитан говорил жестко и решительно. Глаза его были неприятно колючими. Я заметил, они всегда становятся у него такими, когда он отдает боевые приказы.

— И ты уже все решил и поговорил со всеми?

— Да, нужно только твое согласие.

— Хорошо.

— Тогда позови Казимира, Ванчу и Серафима Стрельцова и отдай им приказ лично и проинструктируй Казимира.

Через час граф Казимир, Ванча с тувинцами и Серафим Стрельцов со своими гвардейцами выступили в очередной боевой поход. Товарищ Настрадамус не подавал никаких плохих сигналов, но настроение у меня было отвратительное.

Через трое суток благополучно вернулся Серафим Стрельцов со своими гвардейцами, приведя пятерых пленных казаков. Со слов Серафима все произошло быстро и буднично. К спящему лагерю казаков вышли на рассвете, казаки не успели и слова сказать, как их всех повязали. В одном из казаков граф Казимир признал знакомого, немца шедшего с пограничным караулом. Появление нашего поляка живым и здоровым, да еще и с такой свитой, потрясло его и он честно ответил на все заданные вопросы. Немца звали Отто Шольц.

Он согласился провести наших доморощенных диверсантов в Красноярск, на одной из окраин которого был дом графа Валенсы. Шольц рассказал, что у графа с десяток людей, русских среди них нет. Все католики и иезуиты. Он приехал из Пруссии год назад и привез тайное письмо генерала ордена иезуитов Лоренцо Риччи, заточенного в Риме в замок Святого Ангела с тринадцатью видными иезуитами, среди которых были его секретарь и пять помощников, ведавших делами ордена в Италии, Польше, Испании, Португалии и Германии. Письмо Лоренцо Риччи написал незадолго до своей смерти в ноябре 1775 года.

На допросе пленные казаки рассказали нам, что только последний год Валенса стал появляться на людях, до этого почти никто в Красноярске не знал о его существовании, хотя в здешних местах он появился года три назад. Любви никто к нему не питал, а за последние полгода многие стали просто ненавидеть графа. Он откровенно начал подминать под себя всех и вся. Несколько человек, имевших «счастье» помещать Валенсе, просто исчезли.

Все дороги к нам были перекрыты по его приказу. Казаки почти поголовно недовольны тем, что их вынуждают служить этому человеку. Они рассказали мне, что помимо Мирской тропы караул выставлен и на Большом пороге, что бы исключить попытку пройти по Енисею. Все пленные заявили, что не против пойти служить нам, но опасаются за свои семьи.

Посовещавшись мы с Ерофеем решили освободить пленных казаков и отправили их домой по Мирской тропе. Что-то нам подсказывало, что они сагитируют караулы на тропе и около порога идти домой.

В отсутствие Мергена тувинцы в наших пределах напрямую подчинялись Илье Михайлову. Языкового барьера уже не было, многие тувинцы сносно говорили по-русски, а некоторые наши люди прилично овладели тувинским. Илья для охраны наших рубежей привлек почти всех тувинцев и все тропы на Северах и по реке Таловке стали надежно контролироваться гвардейскими нарядами, усиленными тувинцами.

Ерофей успешно выздоравливал и закончив все наши дела в Железногорске, мы вернулись в Усинск. Перед отъездом я еще раз заглянул на местный завод. Кирпичное производство процветало, а вот с добычей железа становилось все хуже. Невооруженным глазом было видно, что скоро озерное месторождение иссякнет.

В Усинск я вернулся уже затемно. Машенька естественно ожидала меня, Ерофей с Осипом приехали раньше и она знала о моем возвращении. Увидев меня он совершенно неожиданно для меня разрыдалась.

— Гришенька, родной, я так боюсь за тебя. Соня, вон целый день прорыдала, пока известие не пришло, что Ерофея прооперировали и он жив. Я, Гришенька, хочу быть слабой женщиной, как вот ты рассказывал в том времени, — я много рассказывал о покинутом мною времени и Машенька не раз говорила, что завидует многим сторонам жизни женщин конца 20-го века. — Я устала быть светлейшей княгиней, хочу быть просто твоей женой и мамой Ванечки.

Если бы кто-нибудь записал всё, что я в ту ночь сказал своей жене, то наверное это было бы величайшее произведение о любви! Не даром говорят, что женщина любит ушами. А так как я не только говорил, то настроение моей супруги быстро поменялось. На рассвете я правда физически был как выжатый лимон и жутко хотел спать. Но после двух часов утреннего сна под крылышком любящей женушки я был свеж, бодр и полон сил.

Утром я поделился с Машенькой тем, что просто не давало мне покоя, почему наши люди так самоотверженно живут, работают и служат? Почему все беспрекословно выполняют все, что от них требуется?

— Гришенька, ты еще всё оцениваешь с позиций того времени. Это там у людей есть свободное время, как ты говоришь личная жизнь, — Машенька опять воспользовалась моими рассказами. — Спроси у тех, кто работал на заводах, сколько часов там длился их рабочий день. Люди не знают другой жизни, везде был тяжелый, каторжный труд. Унижения, побои, издевательства, постоянный страх. Они так жили всегда и везде. А здесь над людьми никто не издевается, не бьет и не принуждает ни к чему. Люди не боятся жить.

Машенька скорее всего права. Я еще многое не понимал в людях, окружающих меня, в жизни, которой жил. Только сейчас у меня стало появляться понимание, что выжить в Сибири в 18-ом веке можно было при одном условии: каждый день, каждую минуту и секунду жить, работать и служить с самой полной отдачей всех своих сил. Неисчислимые богатства, сила и мощь этой земли открываются только самым трудолюбивым и терпеливым людям.

Настроение после ночи проведенной в любви и ласке, и утренних умных философских разговоров было просто великолепное. Я наметил первую половину дня посвятить экскурсии по нашему Усинску, посмотреть наконец-то на наши поля и огороды, фермы и стройки. Я знал, что все идет хорошо, урожай зреет, скотина наша успешно размножается, закрома заполняются и прочее. Но очень хотелось посмотреть на всё своими глазами, сходить в коровник, посмотреть на жующих коров, вдохнуть воздух наполненный запахом парного молока! Как я соскучился по всему этому, ведь мне даже сны снились соответствующие.

И я знал, что мне надо спешить, товарищ Нострадамус предупредил меня, скоро, очень скоро, труба позовет меня в поход.

Глава 8

Товарищ Нострадамус не просто предупреждал меня, он выносил мой мозг, поедом ел весь мой организм.

Машенька быстро поняла моё настроение и как настоящая слабая женщина подставила мне свое плечо. По окончании завтрака, а он был семейным, она поцеловала меня и прошептала:

— Гришенька, прости мою слабость, я просто очень испугалась за тебя.

За десять дней я побывал везде в нашей долине и остался очень доволен увиденным.

Самым главным и приятным для меня было видеть и слышать два десятка новоиспеченных мамаш с детками и множество беременных в самых разных сроках. От этого душа ликовала и пела. К сожалению не обошлось без смертей. На нашем кладбище появилось три свежих могилки. Две бабы и мужик умерли естественной смертью, неожиданностью это не было. Более удивительным было то, что это не произошло раньше.

Осип продолжал свою научную деятельность и я всерьез рассчитывал вскорости получить в наше распоряжение антибиотик. Я по данному вопросу написал абсолютно все, что знал, все его запросы на заводе удовлетворялись после оружейных в первую очередь.

Я много писал по всяким разным предметам и максимально старался заниматься со своими докторами. Они успешно справлялись с лечением наших людей и моего вмешательства к счастью пока не требовалось.

Тимофей везде ходил гордый и важный, ему удалось совершить чудо, всех наших людей он обучил читать, писать и считать. А помимо этого он подключился К Денисовым и они совместными усилиями запустили у нас типографию.

Всё самые смелые сельхозпланы успешно претворялись в жизнь. Ни одна культура из привезенных за зиму не погибла, мало того у нас появились пчелы, одна из семей, пришедших весной вместе со староверцами Морозовыми, принесла с собой три улья. Пчелы сумели пережить такое путешествие, прижились у нас и начали размножаться. Замечательно обстояли дела на наших фермах, душа порадовалась на нашем конезаводе, так я стал называть коневодов Мирской станицы. Кондрат готовился осенью начать ставить первые деревянные дома. Сюрпризом для меня оказалось строительство двух больших теплиц в Усинске. Никто уже не ходил в обносках, все были одеты и обуты, по моему эскизу сделали первую партию полевых сумок. Карандаши, перьевые ручки, тетради, чернильницы и естественно чернила производились в достаточном количестве..

На Николу летнего и на Петра и Павла были заложены первые наши храмы в Усинске и на заводе. Потряс своими очередными успехами Леонов, он успешно прокладывал дорогу до речки Каракерем и проложил тропу на юг до перспективной террасы, где начал ставить острог. На островок посреди Енисея, с нашего берега соорудили пешеходный мост, а на правый берег надежную металлическую струну и готовились укреплять и усиливать её. А на острове начали строить острог на высоких сваях. Даже в таком виде, начала строительства, все это делало непреступным устье нашего Уса. Успешно строились остроги на Мирской тропе и в Гагуле.

Замечательно всё обстояло на заводе, в первых числах августа артиллерийская батарея из четырех 76-ти миллиметровых орудий была передана капитану Пантелееву и Ерофей с головой погрузился в пушечные дела. В голодном железном пайке оказались и определенные плюсы для завода, появившееся свободное время очень продуктивно использовалось для учебы.

Наш расчет на пленных казаков оказался верным, они успешно дошли до своих товарищей и через два дня казачьи караулы снялись и ушли.

Машенька настойчиво потребовала предоставить ей десяток ружей и винтовок. Группа дам-активисток решительно была настроены обучиться стрелять и я у был вынужден уступить.

Десятого августа Лонгин прислал весточку: тоджинский нойон, или тожу-нойон, прислал на обмен первые крицы: десять штук общим весом больше тонны. К нашему огромному удивлению за них он попросил серебро, за первую партию полкилограмма. Лонгин счел эту цену вполне приемлемой и послал гонца в Усинск. Посовещавшись, мы решили такое предложение принять и пятнадцатого августа я с десятью килограммами серебра был на Медвежьем, где встретил двух гонцов спешащих из Турана, они везли важнейшее известие: вернулись наши послы. Даа- и Бэззи-найоны не хотели воевать, как и их повелитель сайн-нойон. Это была просто потрясающая новость, получалось что начавшаяся война была личной инициативой амбын-нойона и далекий наместник в Улясутае может и не поддержать своего вассала. А если это так, то не всё благополучно в Датском королевстве, то бишь в Цинской империи.

Но вторая немного противоречила этому. На юге Тувы амбын-нойон собирает армию для похода против нас.

На следующий день я был в Туране и сразу же созвал военный совет, пригласив на него Лейтенанта Шишкина, Лонгина и наших зайсанов.

Ожидая зайсанов, я рассказал Лонгину и Шишкину о всех усинских новостях и происшествиях. Шишкина естественно больше всего интересовали пушки и происшествие на Хаин Дабане, а вот Лонгин проявил больший интерес к очередной миссии графа Казимира. Шишкин вышел узнавать нет ли вестей о зайсанах и Лонгин откровенно спросил меня:

— Вы с капитаном решили, что единственный выход — уничтожение осинового гнезда?

— Да, только убийство графа Валенсы может решить нашу проблему. Пока он жив, мы не можем рассчитывать на мир с Россией.

— Задачу Казимиру ставили лично вы?

— Я. Капитан Пантелеев присутствовал.

— А Ванча?

— Ванче я поставил такую же задачу, — я тяжело вздохнул, вспоминать мне это было очень тяжело и неприятно. Неизвестно как всё сложиться и вернуться ли наши посланцы.

Лонгин помолчал, но продолжил расставлять точки над и.

— Это было решение ваше и капитана Пантелеева, остальные члены Совета к этому решению не причастны и вы их даже не информировали, также как и благочинного?

— Да, Лонгин, именно так, — подтвердил я.

— А вы, Григорий Иванович, уверены, что всё дело в Валенсе?

— Не уверен, возможно среди иезуитов есть и серый кардинал, — согласился я.

— Но тогда надо убивать всех иезуитов, — жестко и безапелляционно сказал Лонгин.

— Да, ты прав.

— И Казимир с Ванчей получили именно такие инструкции?

— Да Лонгин, все было сказано открытым текстом. И они согласны с нашим решением, вернее согласен Казимир. Он не испытывает ни тени сомнения и готов для этого отдать даже свою жизнь, польский гонор у него сейчас на первом месте. Он принадлежит к тем полякам, для которых честь превыше всего. А вот Ванча, — я горестно вздохнул. — Ты знаешь, Лонгин, в моей жизни было много тяжелых моментов, но этот один из самых. Как представлю, что он может не вернуться.

Я махнул рукой, что-то опять перехватило горло и заныло в груди. Только сейчас я понял, как мне дорог этот алтаец. Лонгин горестно вздохнул и наклонил голову.

— Тяжелое решение вам пришлось принимать, но вы, Григорий Иванович, именно поэтому стали светлейшим князем и государем, а не атаманом шайки бандитов, — Лонгин помолчал и добавил. — Простите, если я что-то не так сказал.

Несколько минут мы молчали, мне совершенно не хотелось говорить и совершенно не хотелось принимать такие решения. И во все века это наверное было не просто, только глупые люди могут думать, что вот когда-то лишить другого жизни было просто. Раз и нет человека. Я только наполовину человек восемнадцатого века и понятны мои сюси-пуси. Но Ерофей и Лонгин целиком люди этого века, но они понимают мои душевные терзания и сами также страдают.

— Самое для нас печальное, — я решил ситуацию обговорить до конца, — если окажется, что за спиной Валенсы в Красноярске стоит кто-то из русских уездных или губернских начальников.

— А с графом Казимиром вы поделились своими сомнениями?

— Конечно поделился.

— И что он? — прищурился Лонгин.

— Казимир сказал, что он попытается это выяснить.

Подошедшие зайсаны и Шишкин прервали наш разговор, да собственно дальше и обсуждать было нечего.

Собравшемуся военному совету Лонгин доложил, что его разведчики принесли весточку. На юге Тувы собирается новая армия. Собирает её амбын-нойон, но опять чужими руками. На этот раз армия собирается под знаменем убежавшего от Лонгина салчак-нойона. Всего собралось около тысячи, только половина воинов была из владений амбын-нойона. Остальные пришли из хошунов ему не подвластных. Есть монголы и даже китайцы, вооруженные фитильными мушкетами. Артиллерии не было. Наиболее вероятно что со дня на день эта армия выступит в поход и недели через две подойдет к Енисею.

Когда наш начальник разведки закончил доклад, мы несколько минут рассматривали карту, на которой Лонгин нарисовал предположительный путь неприятеля до Енисея. Наши зайсаны уже хорошо разбирались в топографии, Лонгин регулярно занимался с ними.

— Лонгин, почему ты думаешь, что они будут здесь форсировать Енисей? — спросил Шишкин. Лонгин место предположительного форсирования реки обозначил выше реки Элегест.

— Здесь на Енисее много островов и это очень облегчит переправу. Тувинцы как и монголы реки форсируют вплавь и ширина реки для них очень важна, — Лонгин посмотрел на Ольчея, согласен ли он.

— Я бы тоже выбрал это место, — поддержал Ольчей нашу разведку.

— Хорошо, с этим понятно. Если я тебя правильно понял, то ожидать противника можно уже через две недели? — уточнил я.

— Самое раннее, — подтвердил Лонгин.

— А не могут они форсированным маршем выйти раньше?

— Нет, ваша светлость, это исключено. Они будут выдвигаться от реки Нарын, вот отсюда, сейчас они там собираются, — Лонгин показал на карте район сосредоточения. — Достаточно далеко, и это не равнина, а горы. Салчак-нойон еще только туда идет.

— И как будем воевать? — я осмотрел свой военный совет.

— Как капитан Ерофей предлагал. Стрелять когда начнут переправляться, — предложил Ольчей.

— Ну что же давайте на этом остановимся и начнем готовиться, — подвел я итог нашего военного совета — Утро вечера мудренее, я, честно говоря, очень устал.

Ссылка на усталость выглядела вполне естественно, но на самом деле я решил схитрить и обсудить некоторые вопросы с одним Лонгином.

На ночь я расположился у Лонгина, Прохор с Митрофаном обеспечили секретность нашего разговора.

— Лонгин, главный вопрос, можно ли доверять тувинцам и вооружать их ружьями? — как не странно, но я не мог определиться с этим вопросом.

— Можно. В своих людях я уверен. С Мергеном на эту тему мы откровенно беседовали. Он сам завел этот разговор. Ему и его людям можно доверять полностью. Да и Ольчею тоже. Назад у него пути нет, — категорично заявил Лонгин. — А потом ружья и винтовки это одна сторона медали, а другая это патроны. А где они возьмут? Ни где. Тем более пироксилиновые. Так что риск минимальный.

Лонгин сделал паузу, еще раз посмотрел на свою рабочую карту.

— Да и сложно без тувинцев справиться, ваша светлость. Сила идет не малая. Как я понимаю, два десятка гвардейцев становятся пушкарями?

— Артиллеристами.

— Не суть важно. Как их не назови, в бою они участвовать не будет, а артиллерию мы будем применять в последнюю очередь. Так?

— Так, — согласился я.

— Это минус два десятка. Где мы их возьмем? Ни где. У нас и так вон сколько мужиков отвлечено от дел. Конечно они не совсем отвлечены, но тем не менее.

— Хорошо, уговорил. А расскажи-ка ты мне друг милый, как у вас тут дела обстоят?

— Хорошо, Григорий Иванович, у нас дела обстоят. Острог строим, сами видели. Кирпичный завод уже работает. Наладили работу настоящего светового телеграфа, на Медвежий и в Гагуль настоящие письменные сообщения шлем.

— Это как так ты смог?

— Я попросил Ольчея около каждой башни или столба поселить по тувинской семье и назначил им жалование. Ольчей стал настоящим правителем, мои соглядатаи говорят и мыслей нет ему не подчиняться. Мерген со своими рыскает по нашим берегам Енисеев, изучает местность, особенно в западном сумоне.

— А там настроения как? Потери ведь они понесли немалые, как и в восточном сумоне, — этот вопрос очень тревожил меня.

— Так ведь Ольчей за погибших воинов семьям заплатил, лошадей им дал. Даже за тех дал, кто по Енисею поплыл.

— А хурээ?

— Ламы пришли, начали строить. Им бы показать как мы из дерева строим, — предложил Лонгин.

— Увидят скоро, — ухмыльнулся я. — Как начнем строить, тут и увидят. А сколько ружей давать, как думаешь?

— Моим всем. Сумону Ольчея сто. Самому Ольчею винтовку. Маадам по три десятка. Остальным по десятку.

— То есть на самом деле ты полностью еще им не доверяешь? — я усмехнулся и покачал головой.

— Не в доверии дело, ваша светлость, просто наше доверие еще надо заслужить.

— В этом ты прав. А не мало будет, все таки не шуточная армия идет. Если сумеют Енисей форсировать нам может не поздоровиться, — засомневался я.

— Так остальные будет с луками и стрелами. А если дойдет до ближнего боя, то сабли. Ольчей почти полтысячи может выставить, если всех подгребет. Между прочим от нас за Енисей ушло три семьи, а пришло почти тридцать, — помахал Лонгин указательным пальцем.

— Убедительно ты говоришь, очень хочется верить тебе. Ладно, ты мне во еще что скажи. Как староверцы ушли в горы? — судьба этих людей меня очень интересовало.

Лонгин засмеялся.

— Если бы. Они не ушли в горы, а убежали. Был я у них. Можете, ваша светлость, не сомневаться, по тем тропам никто не пройдет. Они их надежно перекроют. Главное не встревать в их жизнь.

— Лонгин, твои слова прямо бальзам на душу. Один еще вопросик выясним и спать, я действительно устал.

— Я весь внимание, ваша светлость, — Лонгин изобразил легкий поклон.

— Ты про бой у Леонова знаешь?

— Конечно знаю.

— Большинство там побили, но несколько человек взяли в плен и они сейчас все хотят остаться у Леонова, один даже крещение принял. Так вот, просят они семьи свои выписать.

— Легко, ваша светлость, только знать бы кого.

Я достал список семей. Ксения Леонова два дня потратила на беседы с тувинцами, а затем подробно все описала, чтобы не ошибиться.

— Вот тебе список, организуй, только с Ольчеем переговори.

Ранним утром гонцы полетели в Усинск. Еще раз на свежую голову обсудив все с Лонгином и Шишкиным, я решил срочно перебросить в Туву все силы, оставив гарнизон Мирского острога и десяток в Железногорске. Пока есть возможность я предложил Ольчею съездить на север его хошуна и познакомиться с тожу-нойонам. У меня были планы на Тоджинскую котловину, я надеялся, что староверцы к нам пойдут и всем упертым предлагать селиться в ней. На примере Морозовых я был уверен, что если не совать свой нос в чужой вопрос, с ними можно будет договариваться и жить дружно.

Мы послали весточку и не спешно направились в место условленной встречи. Тожу-нойон нас не обманул, как и договаривались, его доверенное лицо привез нам обещанное количество криц, взял килограмм серебра, половина плата за крицы, а половина мой подарок, внимательно выслушал нас. В случае постоянного товарообмена я пообещал за каждую такую партию полкилограмма серебра.

Через четыре дня мы вернулись в Туран и увидели первые привезенные ящики с ружьями и патронами. Ольчей в тот же день привлек но десятку с каждого сумона для обучению стрелковому делу. А свой сумон он начал обучать поголовно, причем и женщин тоже.

Еще через пару дней подошел Панкрат со своими десятками, обучение тувинцев сразу пошло быстрее. Через десять дней все десятки сосредоточились в Туране, в артиллерийская батарея прошла Медвежий перевал.

В Туране наша артиллерия была через неделю и в этот же день пришло донесение разведки: противник появился в районе соленого озера Дус-Холь.

Глава 9

Наша армия сосредоточилась в Туране двадцать пятого августа. в её состав входили семь русских гвардейских десятков, два тувинских лейтенанта Рыжова, десяток Мергена и артиллерийскую батарею. Тувинские десятки мы с Ерофеем решили тоже вооружить винтовками, винтовками был вооружен и личный десяток зайсана Ольчея, а двести воинов ено хошуна были вооружены нашими ружьями. Винтовки и ружья у нас и у Ольчея носились в специальных чехлах.

Десятки Ольчей денно и нощно патрулировал берега Енисеев, а Лонгин со своими людьми не спускал глаз с левого берега Енисея, где сосредотачивалась очередная вражеская армия, которая постепенно приближалась в Енисею. Каждый день её численность увеличивалась и к концу августа превысила полторы тысячи воинов. Несколько раз небольшие отряды и отдельные разведчики пытались переправиться через реку, но воины Ольчея отгоняли их, но с каждым днем неприятель приближался к Енисею.

Тридцать первого августа тайный агент Лонгина сообщил, что на рассвете следующего дня вражеская армия выйдет к реке и начнет переправу. Мы решили, не мешкая, выдвинуться навстречу неприятелю и вечером выдвинулись к Енисею.

На рассвете вражеские воины стали приближаться в Енисею. Лонгин оказался прав, форсировать Енисей они решили выше устья реки Элегест, напротив реки Ээрбек впадающей в Енисей с нашей стороны. В русле Енисея в том месте много больших и маленьких островов, что существенно облегчало переправу.

На военном совете поздним вечером мы решили, что первыми в бой вступят воины Ольчея, когда неприятель начнет переправу. А наша гвардия будет резервом и только при необходимости вступит в бой. Применение нашего секретного оружия — артиллерии предусматривалось только в самом крайнем случае.

Сражения как такового не получилось. Воины салчак-нойона дружно вышли к Енисею и разделились на две части. Одни начали переправляться на острова, а затем на наш берег, другие стали пытаться достать своими стрелами воинов Ольчея, сосредоточившихся на другом берегу и открывших ответный огонь.

Мы обучили их обращаться с нашими ружьями и провели несколько учебных стрельб, но им было далеко до наших гвардейцев. И несмотря на достаточно большие потери неприятелю удалось переправиться на самый большой остров на Енисее. Ситуация становилась угрожающей и я уже готовился отдать команду нашей гвардии.

Но исход боя решил маневр Ольчея. Он прекратил огонь и приказал своим воинам сосредоточиться напротив острова. И когда неприятельские воины изготовились к броску на наш берег, Ольчей отдал команду стрелять залпами. Противников разделяло двести-триста метров и кинжальный огонь сумонов Ольчея произвел опустошение в рядах неприятеля. Они дрогнули и после третьего залпа побежали. Бой был закончен.

Лонгин со своими разведчиками контролировали фланги Ольчея и и в бою не участвовали, как и наша гвардия. Преследовать отступающих мы не стали, Ольчей как и мы с Ерофеем, был не в восторге от войны с соплеменниками.

Через несколько часов мелкие неприятельские отряды несмело приблизились к месту боя и собрали убитых и раненых. После этого я приказал Ольчею и Лонгину переправиться через Енисей. Наша начавшаяся переправа послужила сигналом и воины неприятеля в панике начали разбегаться. Причем не в фигуральном, а в буквальном смысле. Очередная войнушка закончилась полной и безоговорочной победой. Вечером Лонгин со своими разведчиками настиг салчак-нойона. Испуганный и жалкий, он сразу же подписал обязательство больше не воевать с нами, согласился стать посредником в переговорах с амбын-нойоном и как поверженная сторона обязался выплатить Ольчею контрибуцию, несколько сотен лошадей. Формально земли на левом берегу Енисея не перешли под контроль Ольчея, но фактически после этого стали подчиняться ему.

Пленных мы брать не стремились, давая возможность отступающим уходить. Но вместе с салчак-нойоном отступали два десятка китайцев. Это были не воины, а ремесленники. Они не захотели возвращаться и попросили Лонгина взять их в плен.

Лонгин был удивлен такой просьбой и пленил их. Мы быстро допросили китайцев и выяснили интереснейшие вещи.

Оказывается из уничтоженных Леоновым лодок, несколько человек сумели спастись. За несколько недель эти горемыки вернулись в ставку амбын-нойона и тот решил повторить попытки речного набега. Сдавшиеся в плен китайцы должны были опять построить лодки. Я в очередной раз убедился в неверности многих представлений исторической науки покинутого мною времени, восемнадцатый век оказался довольно таки динамичным.

Салчак-нойон об этих планах не знал и эти китайцы были ему большой обузой. Они вполне резонно опасались за свою жизнь и при первой же возможности сдались в плен.

Таким исходом маленькой войны я был очень доволен: мы не потеряли ни одного человека, противника разгромил Ольчей и нам не пришлось применять наших козырей: винтовки и артиллерию. А в предстоящей войне с Цинской империей я был уверен. Но сейчас в наших южных пределах наступил мир.

Вместе с армией в Туву пришел и наш геолог Петр Евграфович. Он время не терял и успел обследовать местность возле речки Ээрбек. В тринадцатом веке завоевавшие Туву монголы создавали здесь поселения, и в них присылали ремесленников из Китая и в Туве появились металлургическиЕ мастерские, где использовался каменный уголь с Элегестского и Ээрбекское месторождений, который тогда добывали чаще открытым способом. Потом китайские ремесленники уехали, их поселения были заброшены и потихоньку разрушились. Петр Евграфович, используя мои подсказки, быстро нашел следы старого китайского поселения и угольного карьера на реке Ээрбек. А после нашей победы мы вдвоем обследовали Элегестское месторождение. Я знал, где там в СССР были угольные шахты. Геологи и шахтеры находили следы старых угольных разработок и показывали их моим ученикам, когда мы несколько раз там бывали. Поэтому мы с Петр Евграфович сразу же их нашли.

Пленные китайцы умоляли меня не прогонять их, они опасались гнева своих хозяев. Мы решили оставить их и поручить добывать уголь. Так в устье реки Элегест возник поселок с таким же названием.

Китайцы за несколько дней раскопали старый карьер, две штольни, восстановили их и начали добывать каменный уголь. Угольная проблема была успешно решена. На енисейском левобережье оказалось много желающих работать на нас и добываемый уголь тувинскими обозами доставлялся в Туран и Гагульский острог. Добыча угля в Гагуле естественно прекратилась и часть шахтеров поселилась в остроге. Они стали охранять тропу и доставлять угольные обозы на завод. Теперь надо было наладить снабжение нашего завода железорудным сырьем.

Мы сделали хитрый и на мой взгляд очень мудрый ход. Посланцы Ольчея еще раз заверили правителей Даа- и Бээзи-хошунов что мы не претендуем на всякие там пушные налоги и интересующую нас железную руду будем покупать. А всякие шалости, типа попыток речных набегов, мы на первый раз простим за какое-то количество руды. Руду я решил доставлять по Енисею на больших прочных плотах. Также по моему проекту китайцы начали строить две большие грузопассажирские баржи. У меня возникла интересная идея как наладить речное сообщение по Енисею.

Когда Петр Евграфович предложил пятнадцать лянов серебра за тонну кричного железа и пять за руду, то стороны сразу ударили по рукам. И мало того, через неделю зайсаном Западного сумона в Усть-Ус была отправлена первая партия кричного железа с левобережья Енисея. На этих же плотах поплыли и семьи тувинцев, решивших остаться у Леонова. После этого Петр Евграфович вернулся в Туран, он решил максимально обследовать Туву. Шишкин получил строжайшее указание обеспечить охрану господина Усольцева.

Наша гвардия без промедления вернулась в Усинск. В Туране остались два русских десятка и один тувинский лейтенанта Рыжова. Мы решили его десятки каждые два месяца менять в Туране. Сам же Панкрат стал начальником гарнизона Усинска.

В Усинск мы с Лонгином вернулись через перевал Куртушибинского хребта по заброшенной тропе, выходящей на Золотую реку. Проводником был один из староверцев Морозовых. Они уже успели освоиться в этих глухих местах. Староверцы вырыли себе землянки, в них они предполагали прожить два года. Я поразился тому, как они успели наладить свой быт. Все тропы, ведущие к нам от Енисея были ими изучены и надежно контролировались.

Лонгин со староверцами договорился о подаче дымами костров сигналов тревоги и просьбы о помощи. Он подобрал себе трех толковых помощников и смело оставил все дела в Туве на них, разделив их обязанности: один ведал разведкой, второй контрразведкой, третий стал связистом. Ему было поручено достроить вышки светового телеграфа и обеспечивать их работу. Среди тувинцев даже возникла конкуренция на места связистов. Они сразу оценили преимущества оседлой жизни около вышек, им было за службу назначено жалование. Свои десятки Лонгин распускать не стал, а временно разместил в Туран, передав их в распоряжение Шишкина.

Поломав голову над вопросами контроля за выданным тувинцам оружием, мы нашли на мой взгляд элегантное решение: я распорядился сдавать по счету медные донца использованных гильз. А учебные стрельбы проводить под контролем Шишкина.

На заводе нас встретили чуть ли не с лозунгами и транспарантами, завод работал с полной отдачей, две тонны уже поступившего кричного железа и ожидаемые первые партии железной руды расшевелили всех. Быстрыми темпами шли работы над новой паровой машиной и новым орудийным стволом, мы решили следующую батарею вооружить орудиями с длиной ствола в тридцать калибров. Яков похвалился двумя первыми отпечатанными листами химической энциклопедии, которую он начал писать по моему совету. Но задерживаться на заводе мы не могли, надо было скорее в Усинск: по пограничной тропе шли люди, десятка два. Пятеро взрослых мужчин были вооружены до зубов и они потребовали срочной личной встречи со мной.

В Усинске я в буквальном смысле на минутку заскочил домой, расцеловал жену и сына, Лонгин поцеловал матушку и поменяв лошадей, мы помчались на Севера.

Пришельцы встали лагерем около Хаин Дабана и ждали меня. Метрах в ста лагерем встали и наши гвардейцы. Командовал у нас Серафим Стрельцов. Он попал с корабля на бал, отдохнув после похода несколько дней, его десяток направился в Железногорск и в первом же наряде к пограничному знаку встретил пришельцев.

Бросив поводья Прохору, я поспешил к нашему караульному. Им оказался сам Серафим. Наш пост был оборудован среди еловой поросли. Серафим стоял среди густых молодых елок и разглядывал пришельцев в подзорную трубу. Немного сзади стояли двое готовых к бою гвардейцев.

— Ваша светлость, — я взмахом руки прервал Серафима и протянул руку за трубой.

Пришельцы расположились около трех костров, они уже провели здесь две ночи и собирались проводить третью. Спутанные лошади паслись рядом. У двух больших костров я насчитал двенадцать женщин, детей и подростков. У третьего костра сидело пятеро мужчин, за поясом у каждого было по паре пистолетов, в пирамиде стояло пять ружей. Мужчины жарили мясо. Один из них периодически вставал и внимательно осматривал окрестности. Лицо одного из мужчин показалось мне знакомым, лет сорока, уверенный в себе человек, добротно одетый, по всему старший среди наших гостей.

Я обернулся и жестом подозвал Прохора. Протянув ему трубу, я сказал:

— Знакомое лицо, но не могу вспомнить.

Прохор в трубу смотрел буквально секунду.

— Это, ваша светлость, купеческий приказчик, с которым золотом расплатились. Вы его просто не узнали. Леонтий Тимофеевич его кликал Ипполитом.

Точно, как только прозвучало его имя, я сразу вспомнил. Редкое имя, зимой он был как оборванец, трясущийся и запуганный.

— Прохор, сходи позови его, а вы берите их на мушку, мало ли что.

Выйдя из ельника, Прохор пошел к кострам. Мужчины вскочили на ноги и выхватили из-за пояса пистолеты. Появления Прохора было для них неожиданностью, сидя по всему они не подозревали, что мы рядом.

Прохор остановился и громко спросил:

— Ипполит, узнаешь меня?

Один из мужчин сделал шаг вперед. Да, Прохор прав. Теперь я тоже узнал его.

— Ты Прохор, слуга князя?

— Верно, иди к нам, светлейший тебя ждет. Только брось пистолеты. Да своим скажи, пусть уберут оружие от греха подальше. Мы вас, если что, положим в момент.

Ипполит повернулся к своим, что-то тихо сказал, бросил свои пистолеты на кашму около костра и пошел к Прохору.

Подойдя к нам Ипполит, заулыбался, узнав меня. Я показал жестом, чтобы все отошли.

— Ваша светлость…

— Здравствуй, Ипполит.

Не откладывая в долгий ящик, Ипполит достал из-за пазухи помятый конверт.

— Письмо вам от вашего пана.

Я быстро достал лист бумаги. Почерк графа Казимира я знал и сразу узнал его почерк.

«Ваша светлость. Первое выполнено. Нас везде ищут».

— Это все?

— Нет, ваша светлость, остальное велено передать на словах. Бумагу можно перехватить.

— А человека заставить говорить, есть такие мастера, любой петь соловьем начинает. Рассказывай.

— Ваши посланцы перестреляли всех. Ваш граф лично застрелил старого злодея. Их очень ищут, Никанор Поликарпович спрятали их в своем доме. Меня к вам послал. Их всех, — Ипполит показал на своих спутников, — Валенса держал на цепи. Никанор Поликарпович велели всем уйти от греха подальше.

Никанором Поликарповичем звали купца, сотоварища зятя. Именно он приходил к Казимиру и Харитону в их заточении.

— Я правильно понимаю наши люди не могут уйти?

— Да, в тот день когда ваши люди пристрелили Валенсу, приехал из Тобольска какой-то чиновник. Его не тронули, но, — змеиная улыбка промелькнула на лице приказчика, — перестреляли всех у него на глазах. Он приказал найти стрелков и допросить с пристрастием. Уже многих похватали. Но Никанор Поликарпович велели передать, с ним можно договориться.

— Это каким образом?

— Так этот чиновник беситься больше не из-за того, что убили Валенсу, а из-за золота.

— Это как понять?

— Валенса золото лопатой греб, а властям ничего. А тут вообще все концы в воду. Валенса никому не доверял, и никто не знает откуда к нему золото приходило и сколько. Его люди знали только свое дело, если кто-то начинал любопытствовать, сразу могли убить. Эти несчастные почему на цепь попали?

Ипполит сделал паузу, вопросительно посмотрев на меня.

— Они на свою беду случайно слышали разговор Валенсы со своим гостем. К нему приезжал какой-то не русский. Слышать они толком ничего не слышали, но Валенса испугался и приказал схватить всех. Когда ваши стрельбу устроили он приказал казнить их почему-то на глазах у посланника губернатора, — мой собеседник хмыкнул и покачал головой.

— Они клялись и божились, что ничего не слышали, да кто же им поверит. Вот Никанор Поликарпович и велели им брать баб да ребятню и бежать к вам, благо казачий караул вы тут разогнали. Самого Никанора Поликарповича почему в оборот ни Валенса, ни этот губернский не трогают.

На этот вопрос я как не странно, ответ знал. Конечно золото, но интересно что сейчас скажет Ипполит.

— Валенса конечно узнал что вы расплатились золотом, но я сразу спрятался. Да он и не знал точно, кому вы золото отдали и сколько. Вот Валенса и боялся тронуть Никанора Поликарповича. И этот тоже поэтому не лезет. Обложил все кругом своими соглядатаями, не выйти.

— А обратно пойдешь с моим посланием?

Ипполит горестно вздохнул, потрогал свою шею. Я усмехнулся.

— Небось подумал, что я тебя в петлю сую.

— Не без этого, ваша светлость. Да только выхода у меня нет.

Глава 10

Четверо мужчин, пришедших вместе с Ипполитом, были простыми жителями Красноярска оказавшимися в ненужное время в ненужном месте. Они даже не могли толком рассказать где и какой разговор они случайно услышали. В том времени таких называли бригадой строителей. Их схватили на улице и не успели они глазом моргнуть, как оказались в каком-то подвале на цепи. Недели через две несчастных вывели из подвала и попытались убить, но вмешались наши люди. Валенса все его люди были застрелены, присутствующий при этом чиновник из Тобольска потерял сознание. Мужики разбежались по домам и попытались спрятаться. На следующий день их опять попытались схватить, собственно дальше все было уже не интересно. Ничего для нас полезного в их рассказах не было. Решить дальнейшую судьбу их и их семей я попросил отца Филарета.

Мне же надо было решать, как спасти своих товарищей. На совет собрались Ерофей, Лонгин, мой тесть, Панкрат и Денис Караваев и я. Кого-либо еще привлекать, я не видел смысла. Заводским членам Совета и Якову я послал письмо и они мне тут же ответили. С Лукерьей я просто переговорил.

До того как собраться в штабной юрте все выслушали еще раз рассказ Ипполита. Оснований ему не верить не было, он как и строители-бедолаги пришел со своей семьей, женой и двумя детьми-подростками.

Первое, что меня интересовало, что за человек этот купец Никанор Поликарпович, можно ли ему верить и какой его интерес.

— Никанор крепкий купец, — первым начал говорить мой тесть, — сам он из под Архангельска. Лет ему около пятидесяти. В купеческое сословие при царе Петре записался его дед. Торгует по всей Сибири. Слово свое всегда держит. Лет десять назад овдовел, а потом случилась у него любовь с дочерью одного красноярского купца. Купчишка так, мелочь, того и гляди из купечества взашей попрут. Младшая дочь писаная красавица была. Никанору не отказала, по любви или по расчету не знаю, врать не буду. Поговаривали, что её отец в огромных долгах был. Но после замужества дочери сразу у него дела в гору пошли. Никанор после женитьбы в Красноярске и осел. Дело с ним можно иметь.

— Леонтий Тимофеевич, а интерес у него какой? — спросил Ерофей, — я не встречал купцов-бессребреников.

— Интерес я думаю простой, у него нюх есть на барыш. А этот Валенса ему поперек горла. Никанор сразу понял, что у нас есть золото. А если оно через него потечет? Никанор может с властями договориться. Если мы властям пуд золота будем отдавать, нас оставят в покое. Ипполит у него один из самых верных людей. Никанор ему всего конечно не говорит, но во многое посвящает.

— Ты хочешь сказать, что Никанор Поликарпович хочет и может договориться с властями о нашем помиловании и установлении каких-то отношений? — договорил за тестя Лонгин.

— Вот именно, — указательным перстом Леонтий поставил точку, — а себе попросит всю торговлю с нами.

— А почему вы думаете, что с нами кто-то хочет договориться — засомневался Ерофей.

— Я уверен в этом. Ипполит мне рассказал, что губернский чиновник страху конечно натерпелся, но почему-то не сильно не расстроился. И даже доволен, что Валенсы нет, — Лонгин перед советом еще раз беседовал с Ипполитом. — Наших людей он хочет схватить не потому, что наказать хочет. А что бы козыри у него были. Ипполит сказал, что чиновник чуть ли не открыто это сказал.

— А чиновник этот, кто такой? — спросил Панкрат.

— Чиновник для особых поручений при губернаторе Аксенов Семен Николаевич. Кто слышал о таком? — спросил я собравшихся. Ответа к сожалению не последовало.

— Денис, ты знаком и с Никанором и с Ипполитом, как они тебе? — спросил тесть своего бывшего приказчика.

— Знаком. У Никанора Поликарповича убытков не бывает и человек он совестливый. Вел бы дела как все, был бы в числе первейших российских купцов. А Ипполит, — Денис пожал плечами. — Ничего про Ипполита не могу сказать. Знаю только, что он мальцом к Никанору Поликарповичу пришел и вот до сих пор.

— Ну что господа, мое мнение такое, — услышав все для меня нужное, я решил подвести итог. — Ипполит согласен идти в Красноярск. С ним пойдет Лонгин с десятком добровольцев. Все будут вооружены винтовками, по два пистолета и гранаты. Золота дадим двенадцать килограмм и два килограмма серебра. Да, и еще пять динамитных шашек. По-хорошему, конечно, надо идти мне, но …

— Вот именно но, — бесцеремонно перебил меня Ерофей. — Григорий Иванович, от вас слишком много зависит, вы у нас человек незаменимый, давайте без глупостей.

Воцарилось неловкое молчание. Через пару минут Лонгин коротко кашлянул и заговорил как о об уже решенном.

— А какое послание вы можете написать? — Я пожал плечами. — Послание — это наше золото. Надо спешить, поэтому выступить можно будет на рассвете. Людей я успею набрать. Патроны с завода успеют привезти и Ипполит выспаться успеет.

— Ну что же, как скажешь. Если будет возможность полюбовному решить, сообразишь.

Я помолчал немного, настроение после нотации Ерофея было прескверное.

— Денис, срочно возвращайтесь на завод. У Якова есть патроны с латунными гильзами. Все сюда и тысячу бумажных патронов. И золото с серебром естественно.

Подготовка к походу у Лонгина заняла немного больше и выступили после полудня. Среди добровольцем был и Харитон.

Потянулись дни томительного ожидания. Я рассчитывал на возвращение наших товарищей примерно через месяц.

* * *

В пленение казачьего караула граф Казимир, Ванча и тувинцы не участвовали. Казимир издалека узнал среди казаков знакомого немца. Стремительно подойдя к связанному пленному, он схватил его за грудки, резко поднял и с силой прислонил к дереву.

— Ты, прусская морда, жить хочешь? — Казимир был выше и сильнее немца. Вдобавок он схватил его за шею и немного придушил. Но и этого оказалось достаточно. Немец всхлипнул и заплакал. Казимир засмеялся и отпустил пленного. Тот как куль упал на землю. Граф присел над немцем и очень медленно начал говорить.

— Мы с тобой русским хорошо владеем, так что смотри, не вздумай сказать, что не понимаешь, — Казимир опять схватил немца за грудки и немного приподнял. — Если поможешь мне, то будешь жить и уедешь отсюда. Я тебе даже золота дам, немного правда. Договорились? — немец молча кивнул.

— Как тебя звать?

— Отто Шольц.

— Скажи Отто, кто этот старик?

— Граф Лех Валенса.

— Ты знаешь где его логово? — Шольц молча кивнул.

— Молодец Отто. Теперь главный вопрос. Ты нам покажешь это место? Быстро, да или нет.

— Покажу.

— Да ты и правда жить хочешь. А скажи-ка теперь, сколько у графа людей?

— Пятнадцать человек.

— Откуда такая точность?

— Племянник графа сказал, у меня с ним дружеские отношения.

— А племянник это кто? Тот, что нас гнал? — Казимир махнул рукой в сторону тропы.

— Да.

— Он перестал быть твоим другом. Догадайся почему? Быстрее соображай, морда немецкая!

— Вы его убили?

— Да, его убили. И если ты будешь плохо себя вести, то убьем и тебя.

Задерживаться не стали и вскорости граф Казимир со своими товарищами двинулись дальше. Пленного немца привязали к седлу и вели на привязи его лошадь. Ехали, а местами шли очень осторожно, избегая ненужных встреч, и до Красноярска добрались в итоге через три недели. Всю дорогу немец отвечал на вопросы пана Казимира.

Шольц не обманул и привел к логову Валенсы. Его дом стоял особняком на северо-восточной окраине города. Большой деревянный дом и хозяйственные постройки были окружены добротным тыном. Ворота были одни, над ними была караульная башня, а вокруг забора постоянно ходили двое караульных.

До окраины города было версты полторы. Со всех сторон усадьбу окружал лес. Примерно сотня метров дороги в Красноярск шло по краю леса. За забором лаяли собаки, но Ванча и тувинцы знали как обхитрить четвероногих сторожей. В ветвях одного из лесных великанов был оборудован наблюдательный пост, с которого Казимир целый день наблюдал за иезуитским логовом. Обитателей логова граф насчитал двенадцать человек, но главная цель ни разу не показалась.

Утром следующего дня из Красноярска в логово приехали добротная бричка с откинутым кожаным верхом. Одним из пассажиров брички был купец Никанор Поликарпович, вторым был кто-то в офицерском кафтане с офицерской треуголкой на голове. На козлах сидел кучер и по всей видимости купеческий приказчик. Гости зашли в дом, а через два часа вышли обратно и с ними вышел граф Валенса. Разговора было не слышно, но было видно что шел на повышенных тонах. К бричке купец пошел один, офицер остался с Валенсой. Казимир дал своим сигнал приготовиться, а сам быстро спустился с дерева и бросился наперерез отъезжающей бричке.

Купец Никанор Поликарпович возвращался от графа Валенсы в совершенно дурном настроении. Проклятый поляк за последнее время подмял под себя все городские власти, отношения неуклонно ухудшались, а сегодня дело дошло до прямых угроз. Но самым скверным было не это. Присутствовавший при этом губернский чиновник для особых поручений не проронил ни слова, а потом еше и остался с какой-то непонятной целью.

Неожиданно из-за ближайшего дерева вышел вооруженный ружьем человек и поднял руку. Кучер остановил лошадь, а Никанор Поликарпович, приглядевшись, узнал в этом человеке засланца от его торгового агента, еще недавно сидящего в арестантской.

— Доброго здравия, Никанор Поликарпович, — вооруженный человек изобразил легкий поклон, не спуская глаз с купца. Никанор Поликарпович ответил:

— Здравствуй, мил человек, — и вышел из брички, сделав приглашающий жест, отойдем в стороночку.

— Тебя Казимиром звать?

— Да.

— И ты свободен, а твой товарищ?

— С ним всё хорошо.

— И ты пришел побеседовать с нашим общим другом Лешиком? — купец показал на винтовку в руках Казимира.

— И не только с ним, — усмехнулся Казимир.

— И когда ты хочешь с ним беседовать?

— Сейчас.

Никанор Поликарпович скривился и тряхнул головой.

— Ты не один?

— Не один.

— А справитесь?

Казимир выпятил сжатые губы и кивнул головой:

— Справимся.

— Ну как управитесь, подходите, я вас вон на той опушке буду ждать, — купец показал рукой. — Поедем ко мне обедать, чай проголодаетесь. Офицерика, что со мной приехал, не трогайте.

Казимир быстрыми шагами направился на свою позицию, а Никанор Поликарпович сел в бричку и приказал отъехать подальше. В условленном месте он велел остановиться, распорядился поднять кожаный верх брички, достал из ящика два заряженных пистолета и приказал приказчику Ипполиту зарядить еще два.

Старый граф Лех Валенса был в отвратительном состоянии духа. Так великолепно начавшееся предприятие, последние полгода буксовало. И все началось с бегства девки этого проклятого хорунжего. Графа при воспоминании об этом даже начинало трясти. Потом этот скользкий купец, ну ни как его не ухватить. А четыре любопытных идиота, это как? Последней каплей был этот непонятный офицер от губернатора.

Граф приказал поставить большой зонт от солнца и накрыть чайный стол.

— Господин поручик, я сегодня припозднился с чаем, не составите компанию?

В извращенном мозге старого иезуита возникла блестящая, на его взгляд, идея: во время чаепития казнить четверку любопытных идиотов. Сцены казней всегда улучшали ему настроение, а тут ещё и офицерика повяжет кровью.

Казимир поднялся на свой наблюдательный пункт, отдышался, взял подзорную трубу и чуть не ахнул от изумления.

Посредине двора, под большим зонтом, за накрытым чайным столом, сидели Валенса и приехавший с купцом офицер. На столе перед губернским чиновником была опрокинутая чашка, а сам он сидел с открытым ртом.

Перед ними на коленях стояли четыре связанных мужика с завязанными глазами и кляпами во рту. Сзади с двух сторон к ним подходили двое с длинными изогнутыми ножами. Позиция Ванчи и одного из тувинцев была рядом, немного впереди и Казимир их хорошо видел. Он опустил трубу и бросил взгляд на своих стрелков. Ванча с товарищем были готовы к бою.

Один из палачей перехватил нож и потянулся схватить несчастного за волосы.

— Пли! — не громко, но слышно Ванче и тувинцу, скомандовал Казимир.

Три винтовочных выстрела практически слились в один. Валенса уткнулся лицом в чашку чая, разбив её, из прострелянной головы на скатерть потекла кровь. Застреленные палачи упали рядом со своими жертвами. Справа ударили ещё два выстрела, караульные на вышке и у ворот получили свои порции свинца.

Созерцание убийства было любимым зрелищем всех приспешников Валенсы и они дружно вышли во двор. После первых выстрелов их всех одолел столбняк, а стрелки успели перезарядить винтовки. После второго не дружного залпа, оставшиеся в живых иезуиты начали разбегаться, но тщетно. Один успел взбежать на крыльцо, другой добежал до ворот конюшни.

Выстрелы стихли, во дворе логова лежали подстреленные граф Валенса и одиннадцать его подельников, возле ворот и на вышке лежали еще двое. Второго караульного стрелки не видели и он пополз в сторону леса. Достигнув ближайших кустов, караульный поднялся и пригнувшись, побежал в сторону города. Достигнув опушки леса, он увидел бричку купца, узнал её и бросился к ней. Но добежать не успел, из брички вышел Никанор Поликарпович и почти в упор разрядил в беглеца два пистолета.

Казимир с молодыми тувинцами подбежали к воротами и двумя гранатами разнесли их. Трое иезуитов были живы. Возле чайного стола лежал раненый в грудь седой иезуит. Казимир подошел к нему.

— Сколько вас было? — ненавидящий взгляд просто обжег Казимира. Он ухмыльнулся.

— Ты все равно умрешь. Но если ответишь, то быстро. Не ответишь, твое право, но я прострелю тебе руки и ноги и ты будешь умирать медленно и мучительно …

— Пятнадцать.

— С Валенсой?

— Да.

— Отлично. Ну что, как договорились?

Казимир достал из-за пояса пистолет, взвел курок и выстрелил иезуиту в голову. Потом достал второй и разрядил его в уже прострелянную голову Валенсы. Сзади раздалось два пистолетных выстрела, вскорости ещё два. Казимир пересчитал убитых, четырнадцать. Один ушел.

Вдалеке ударили два выстрела. Казимир понял и вслух сказал:

— Вот и пятнадцатый, — и громко крикнул своим. — Уходим.

Развернувшаяся на его глазах действие просто парализовало поручика. Расширенными от ужаса глазами он наблюдал всё происходящее. Когда Казимир перерезал пленникам веревки, они начали шевелиться и это вернуло к жизни поручика.

— Убирайтесь, пока целы, — Казимир развернулся и пошел к выходу.

Через несколько минут стрелки подъехали к купеческой бричке.

— Сколько всего побили?

— С этим пятнадцать, — Казимир показал на тело в траве.

— Офицерик как?

— Чай допивает, — усмехнулся Казимир.

— Садись ко мне и ты тоже, — купец жестом позвал Ванчу. — Ипполит, Селиван, вы со стариком верхами домой и огородами. Он за хакаса сойдет, если что. А вы двое на козлы, — последняя команда относилась к молодым тувинцам. — Ко мне обедать едем.

Чиновник по особым поручениям поручик Аксенов только следующим утром осознал, что произошло на его глазах. Ему доложили, что четверых странных мужиков задержали, но они оказались местными и их пришлось отпустить. Повторная попытка окончилась фиаско, мужики и их семьи, ночью исчезли. Про стрелков вообще ничего. Представший пред светлыми очами Никанор Поликарпович только покачал головой, ничего не знаю, ничего не слышал, ничего не видел.

Поручик приказал хватать всех незнакомых и подозрительных. Ему первый раз поручили тонкое и деликатное дело, а тут такое. А самое главное все концы в воду, в золотом деле. Страшно представить, что будет когда доложат императрице.

Глава 11

Отто Шольца Казимир освободил сражу же после возвращения из логова Валенсы.

— Ты, Отто, молодец, вел себя хорошо и правильно. Вот тебе золотишка чуток, — в немецкие руки лег крепкий кожаный мешочек. — Тут два фунта небольших золотых слитков. Мы сейчас уедем, а ты не спеша оседлаешь свою лошадку и прямым путем вон туда, — Ерофей показал на запад, — в Европу. И забудь о нас и со своими друзьями иезуитами завязывай. Лучше всего тебе в Америку податься. Прощай.

Неожиданно набежавшие тучи разразились проливным дождем и поэтому до купеческого дома проехали по безлюдным улицам. Из конюшни в дом вела крытая галерея. Никанор Поликарпович отстранил подбежавшего конюха.

— Иди у калитки гостей встречай. Ипполиту скажи, гостей пусть разместит во флигеле и накормит первым делом.

Никанор Поликарпович сам распряг лошадей и отвел их в денники. Казимир с Ванчей в это время зачехлили винтовки и уложили патроны с гранатами в подсумках.

— Ружья у вас чудные, никогда таких не видел, — Никанор Поликарпович управился раньше и с интересом смотрел на невиданное оружие.

— А такого больше ни у кого нет, — ответил Казимир, застегивая гранатную сумку.

Подошел приказчик Ипполит. Ванча узнал в нем приказчика, с которым расплатились за обоз, но виду не подал.

— Ипполит, отведи гостей во флигель, а как разместятся проводи в столовую. Приглашаю господа со мною отобедать.

Для гостей купец распорядился отвести большую комнату во флигеле. Граф Казимир одел чистую сорочку, камзол, подпоясался, пристегнул саблю и одел портупею с двумя ольстрядями. Слово кобура еще не появилось в русском языке. Ванча переоделся быстрее и ждал графа. Тувинцы остались во флигеле, а Казимир с Ванчей вложили в ольстряди пистолеты и вышли к ожидавшему приказчику. Они хорошо понимали, что купец пригласил их не на простую трапезу, а на переговоры.

Начинать серьезный разговор Никанор Поликарпович не спешил, просто хотел приглядеться к гостям. Любую трапезу он заканчивал чаепитием.

И только закончив с чаем, Никанор Поликарпович решил все-таки начать разговор о насущном.

— По округе разговор идет, что далеко в Саянах заповедное Беловодье. Казаки конечно говорят, что там никакого Беловодья нет, но кто им верит. В этом Беловодье спрятались сподвижники казненного самозванца. Там есть золото, которым со мной расплатились, — в этот момент купец передумал и решил говорить покороче и по делу. — И Леонтий Тимофеевич и ты граф пришли оттуда. Я не знаю, кто такой этот Валенса, но человек он был страшный и сумел многое под себя подмять. До губернатора донесли, что мимо казны идет много золота и он послал сюда своего чиновника, поручика Аксенова Семена Николаевича. Но тот повел себя странно. Я не знаю, как ты граф освободился, но ты вернулся и убил своего врага и его шайку.

Никанору Поликарповичу редко приходилось так много говорить и он сделал паузу, во рту у него пересохло и купец решил промочить горло домашней наливочкой. Граф Казимир от наливочки тоже не отказался.

Никанор Поликарпович закусил соленой рыбкой, из всех закусок он предпочитал рыбу.

— Миссия господина Аксенова почти провалена, он конечно прикажет вас искать, да толку от этого. А губернатор с него спросит. Вас у меня искать не будут, просто побояться. И так разброд и шатание идет. Ваш князь чего хочет? Думаю, что бы вас оставили в покое. У вас есть золото. Надо предложить поручику сделку, вы обязуетесь ежегодно в казну отдавать полпуда золота, — Казимир подумал, что надо обязательно выяснить, откуда купец знает про князя, про его отношения с Валенсой, как дознались про Харитона и почему полпуда золота. — За это получаете амнистию, которую от вас утаили, гарантии, что в вашу жизнь никто не будет смешиваться и возможность свободно торговать.

— А торговлю вести в основном через вас, — улыбнулся Казимир, он хотел добавить ещё кое что, но решил, что не с купцом это обсуждать. Никанор Поликарпович прикрыл глаза и развел руками.

— Ну естественно, должен же я за свои хлопоты что-то иметь, — и кивком головы указал на пистолет на портупее графа.

— Хорошо, а как практически это сделать?

— Вам соваться к господину поручику ни как, он скорее всего вас запомнил. Я завтра закину ему удочку, он конечно согласиться. Вы напишите записку и Ипполит едет к вашим.

Следующим утром пришедший в себя губернский чиновник начал действовать. Первым делом, памятуя острый разговор о золоте купца с графом Валенсой и полученные в Тобольске рекомендации, он призвал к себе Никанора Поликарповича, но тот только развел руками, да поохал. А во время обеда господину поручику доставили пакет очень интересного содержания.

* * *

Я немного погорячился, положив Лонгину на все про всё месяц. Хотя ничего невероятного в этом нет. Достаточно проезжие пограничные тропы и дороги до Абаканского острога, а затем до Караульного позволяли делать на сменных лошадях за сутки по пятьдесят-семьдесят верст, а то и по сто. Одиннадцать винтовок с кучей патронов в умелых руках наших закаленных гвардейцев, исключали какие-либо проблемы при встречах с казаками. Намеченное Лонгином на утро выступление было отложено главным образом для обучения обращению с гранатами и проведения учебных бросков. Каждый гвардеец, Лонгин и Ипполит бросили по три гранаты. Причем третий бросок был групповым. Впечатление было просто ошеломительным. В реальном бою это будет что-то страшное. Так что каких-либо проблем с казаками или еще с кем-нибудь я не ждал.

А вот от Караульного до Красноярска прямых дорог не было, путь по Енисею я исключил. Но это уже была равнина, где встречались участки лесостепи. А безлюдность правого берега была плюсом. Так что вполне возможно и уложиться в две недели.

А пока можно спокойно заняться рутинными повседневными делами, хотя конечно многие из этих дел далеко не рутинные, а такое прогрессорство, что оё-ей.

* * *

Для графа Казимира потянулись дни томительного и тревожного ожидания. Убивцев такого человека, как их сиятельство граф Валенса, взялись искать не на шутку и Никанор Поликарпович от греха подальше решил отправить четырех недотеп с семьями в долину. Старшим в этой компании стал Ипполит, который повез письмо Казимира и многое было велено передать на словах.

Смерть Валенсы разверзла такую бездну коррупции и лихоимства во всем уезде, что у губернского чиновника волосы дыбом встали. За несколько лет Валенса сплел такую паутину, что почти все чиновники уезда запутались в ней. Для многих из них он был благодетелем и чуть ли не родным отцом, а сейчас они горели жгучим желанием найти и покарать.

Интересное предложение поручик Аксенов получил, но как к нему подступиться он не знал. Успокоившись после пережитого потрясения чиновник трезво расценил ситуацию и решил привлечь к решению этой проблемы Никанора Поликарповича. Перед отъездом из Тобольска ему порекомендовали купца Томилина с самой лучшей стороны. А тут еще сразу же выплыла история с золотом, якобы полученным Никанором Поликарповичем от непонятно кого.

На третий день после расстрела Валенсы, поручик по необходимости заехал к купцу. Никанор Поликарпович пригласил гостя отобедать и после этого господин Аксенов стал регулярно заезжать в гостеприимный купеческий дом.

Прошло две недели. Заточение Ванчи и тувинцев закончилось, алтаец стал торговым компаньоном из Хакасии. Тувинцы соответственно его людьми. А вот Казимир пока проводил все время в четырех стенах во флигели. Сабельная отметина на лице всем бросалась в глаза и его сразу же бы опознали. По совету Никанора Поликарповича он отпускал бороду, но она еще недостаточно скрывала шрам на лице.

В один из дней поручик Аксенов заехал к Никанору Поликарповичу по какому-то придуманному им поводу, резонно рассчитывая получить приглашение на обед. Он решил более откровенно поговорить с купцом.

После употребления изумительной домашней наливки, когда казалось тепло и благодушие разлились по всей столовой, чиновник решился задать интересующий его вопрос.

— Любезнейший Никанор Поликарпович! Ответьте мне честно на один интереснейший вопрос, — . любезнейший внутренне улыбнулся, наконец-то, сколько можно размышлять над дважды два. — Покойный граф Валенса обвинил вас в отношениях с бунтовщиками. Вы якобы организовали для них обоз с товарами и они расплатились с вами золотом. И золота было не мало.

— Это правда, Семен Николаевич. Среди этих людей случайно оказался один из сибирских купцов. Эти люди были в бедственном положении и он вызвался пойти в обжитые места, что бы купить необходимые товары. Расплатились они со мной золотом.

Никанор Поликарпович улыбнулся и очень добро посмотрел на собеседника.

— Все эти люди, абсолютно все, попадают под амнистию, объявленную государыней-матушкой аж в марте 1775 года, почти два с половиной года назад. Граф Валенса хотел заставить этих людей платить ему дань, или четверть пуда золота в год или половину. Они согласились, но графу этого показалось мало. Амнистию от них утаили.

— И эти люди убили графа и всю его шайку, — поручик засмеялся. — Я не буду спрашивать знаете ли вы кто убил графа. Мне это всё равно.

Разговор на этом прекратился, но через три дня поручик рассказал о сделанном ему предложение и спросил совета что делать. Никанор Поликарпович сделал для приличия паузу, а потом категорично ответил:

— Ждать.

— А чего ждать, Никанор Поликарпович?

— Переговорщика. Путь не близкий, самое раннее полтора месяца.

Еще через несколько дней господин чиновник спросил, а что им предложить? Никанор Поликарпович несколько раз обсуждал эту тему с графом Казимиром и был готов к подобному разговору. Светлейший князь перед последней командировкой Казимира в Красноярск подробно и обстоятельно объяснил ему что надо ему от российских властей.

— Первое, это амнистия. Второе, империя не вмешивается в их жизнь, не навязывает им свои законы. Третье. Не препятствует желающим переселиться к ним. Четвертое. Не мешает им торговать с нами. Пятое. Что бы впредь не было такой коррупции и лихоимства, создать особый округ. Он будет как бы буфером.

Чиновник рассмеялся.

— Никанор Поликарпович, вы говорите совершенно невозможные вещи. Да за одно только предложение подобного любой пойдет под суд.

— Позвольте не согласиться с вами, Семен Николаевич. Казна будет за просто так получать полпуда золота, да за каждые пять ушедших душ еще по фунту. Это будет поболее некоторых рудников и сравнимо например с Нерчинском. А потом давайте реально посмотрим на ситуацию. Кому эти люди сейчас подчиняются? — Никанор Поликарпович вопросительно посмотрел на собеседника. — Правильно, никому. Вся власть империи над теми краями заключается в проходе пограничного караула. То, что я вам предложил это всего лишь признание реального положения дел. Но за это казна будет получать золото. А воевать с ними дело последнее. Эти люди пришли сюда с Урала и многократно били и казаков и солдат. Какие они стрелки, вы сами видели. Дорог туда нет, одни горные тропы.

Больше разговоров на эту тему поручик не заводил. Никанор Поликарпович очень опасался этого разговора. Ведь по сути это было его признание, что он, мягко выражаясь, всё знал, всё слышал и всё видел. Никанор Поликарпович никогда не ввязывался в авантюрные предприятия, но здесь он просто недооценил риски сделки с Леонтием Тимофеевичем, а потом проклятый польский граф в такой оборот взял, что другого выхода не было. Господин Аксенов всё отлично понял и он был почти уверен что недавно появившийся торговый компаньон был не из Хакасии. Но предложение купца давало ему какой-то шанс выполнить поручение губернатора, провал же будет крахом карьеры. Поэтому теперь уже чиновник сделал вид, что он ничего не знает, ничего не слышал и ничего не видел.

Добровольное заточение графа Казимира после этого закончилось, да и густая, окладистая борода надежно спрятала шрам на лице и он начал выходить из своего флигеля.

Тропы и дороги были хорошо проходимы и Лонгин со своими гвардейцами через четыре дня были в окрестностях Абаканского острога. Ни каких не нужных встреч не было, лишь проезжая Кебецкий караул, издалека посмотрели на казаков.

От Абаканского острога дело пошло веселее и в три дня достигли Караульного острога, а на четырнадцатый день достигли окрестностей Красноярска. Достигнув цели, Лонгин с гвардейцами остановились в купеческой заимке на правом берегу Енисея. Сторож заимки бросился топить баню, а Ипполит помчался к хозяину.

После десятого сентября поручик почти перестал заезжать к Никанору Поликарповичу. Суматоха и поиски злодеев как по мановению волшебной палочки прекратились, о графе Валенсе прекратили даже просто упоминать в разговорах, лишь на один день все всколыхнулось, когда его логово внезапно сгорело, остались одни головешки. Никто не знал, где и как похоронили убитых.

Среди разного чиновничьего и служивого люда господин Аксенов набрал себе какую-то непонятную команду, человек двадцать. В основном мелкота, которую обычно даже и не замечают, но на которых держится вся бюрократическая машина огромной империи.

На закате двадцатого пятого сентября господин поручик нанес визит купцу Томилину. Никанор Поликарпович и граф Казимир удобно расположились в гостиной и купец рассказывал своему гостю о том как много лет назад судьба злодейка занесла его на Камчатку, а затем на Аляску. Когда доложили о господине поручике, граф Казимир хотел уйти, но Никанор Поликарпович махнул рукой, сиди мол.

— Рад вас видеть, Семен Николаевич. Вы последнее время редко нас посещаете.

— Дела и заботы уважаемый Никанор Поликарпович. Я все-таки на государевой службе нахожусь.

— Позвольте вам представить моего гостя, графа Казимира Малевича.

Граф Казимир сделал легкий поклон головы.

— Чиновник для особых поручений поручик Аксенов Семен Николаевич, — Никанор Поликарпович представил губернского чиновника. Господин поручик сообразил, кто такой граф Малевич. Он должен был опрометью броситься на улицу, крикнуть солдат и полицейских и тут же арестовать графа Казимира.

Но ничего этого поручик делать не стал. Он также сделал поклон наклоном головы и приветливо улыбнулся. Он получил ответ губернатора и если его условия будут приняты, граф Казимир будет помилован в числе прочих.

— Вы оказались правы, Никанор Поликарпович. Губернатор согласился с тем, что вы говорили, правда он внес одну не большую поправку — пуд золота.

В этот момент вошел лакей и что-то прошептал на ухо хозяину.

— Замечательно, зови.

Почти тут же в гостиную вошел Ипполит.

— Никанор Поликарпович, ваше поручение я выполнил. Посланник светлейшего князя приехал.

— И кто? — живо спросил Казимир.

— Господин Лонгин. Мы остановились на правом берегу в заимке.

— Замечательно, господа.

— Тогда не будем откладывать и проедем на заимку, вы не против господин поручик?

Через два часа Лонгин поставил свою подпись на бумаге, прибывшей из Тобольска. Господин Аксенов не стал мудрить и изложил в письме губернатору то, что сказал ему купец. Губернатор согласился, но внес небольшую поправку — пуд золота ежегодно. Из южной части уезда организуется особый округ, правда пока без границ и названия. Руководить этим округом будет господин Аксенов, должность его тоже пока без названия, временно окружной начальник. Золотом расплачиваться в первых числах ноября. Последнее слово конечно будет за государыней, но губернатор не сомневался в положительном решение. Пуд золота очень весомый аргумент. Да и получать золото за разбегающихся раскольников и просто буйных для казны большой прибыток.

Лонгин даже на несколько минут потерял дар речи, это превосходило все самые смелые ожидания. Такая же реакция была у новоявленного окружного начальника, когда Лонгин передал ему двенадцать килограмм золота.

Задерживаться в Красноярске не стали и на рассвете следующего дня устремились домой, в свою ставшую родной Усинскую долину.

Глава 12

Вся усинская компания утром двадцать шестого сентября устремились домой, в свою ставшую родной Усинскую долину.

Накануне, сразу же после того как ударили по рукам, Никанор Поликарпович велел накрыть стол. Настроение у купца было великолепное, ещё бы, он первый раз в жизни так рискнул и выиграл.

За господский стол сели свежеиспеченный окружной начальник, купец Томилин, Лонгин, граф Казимир Малевич, Ванча и Харитон, командовавший в походе гвардейским десятком. После покушения на нападения на светлейшего и первого похода с графом Казимиром он и так пользовался огромным уважением и авторитетом, а во время похода Лонгина его авторитет возрос до небес.

Никанор Поликарпович Харитона признал сразу же и не удивился, увидев его за их столом. После общения с Ванчей, он понял, что неведомый светлейший князь страдает очень большим недостатком, полным отсутствием сословных предрассудков. Лонгина Никанор Поликарпович видел зимой и сейчас перед ним был совершенно другой человек. Граф Казимир сбрил бороду и окружной начальник окончательно убедился, что Никанор Поликарпович всё знал, всё слышал и всё видел. Но вида не подал, хотя холодок ощутил вспомнив предыдущую встречу с этим поляком.

С первых минут общения с прибывшими, господин Аксенов понял, кто в этом доме хозяин. Властный и уверенный в себе и своих людях Лонгин произвел на него большое впечатление. А уважение, которое пришедшие с долины выказывали Ванче, просто потрясло его. То, что Ванча далеко не прост, он понял еще раньше, но что бы так ….

За поздним ужином обсудили чисто рабочие вопросы будущего совместного существования, но первым и самым главным вопросом интересующим обитателей долины, стало подписание указа императрицей.

— Не переживайте господина. Наш губернатор генерал-поручик Дени́с Ива́нович Чиче́рин пользуется огромным уважением и доверием государыни и если он категорично сказал да, то будьте уверены. И даже более того, указ государыни будет к Рождеству.

— А скажите, Семен Николаевич, а какими будут пределы округа? — спросил Лонгин.

В кармане у него лежал лист бумаги, где светлейший описал желаемые границы округа, точно такие у будущего Минусинского уезда образца середины 19-го века.

— Сложно сказать, пока это вообще не обсуждалось, — новоявленный окружной начальник говорил сущую правду.

Лонгин протянул господину поручику написанное князем.

— Вот здесь светлейший князь обозначил желаемые границы округа. Центром округа предлагается сделать село Минусинское и округ соответственно так же обозвать. Почему не знаю, их светлость это не объяснили. А нашими границами считать реку Енисей, реку Большой Тепсель, Араданский хребет, реки Араданка и Тихая и Куртушибинский хребет.

Лонгин достал ещё одну бумагу.

— Здесь изложены обстоятельства похищения во младенчестве князя Григория Ивановича Крылова. Записано со слов свидетеля, кучера его родителей. Григорий Иванович Крылов на восстановление имущественных прав в Российской империи не претендует. Только признание дворянства и княжеского достоинства. А здесь, — Лонгин достал ещё один лист бумаги, — поименный список лиц, подлежащих амнистии. Мы оцениваем благосклонность при рассмотрении этих вопросов в пятьдесят пудов серебра в течении десяти лет. А возможно и быстрее. А если будет предусмотрено освобождение от крепостной зависимости, то еще столько.

У поручика Аксенова даже дух перехватило. Довесок в пятьдесят пудов серебра, такое ему даже в голову не могло прийти. Не говоря о сотне пудов. Если всё состоится, то он может рассчитывать на серьёзное повышение по службе.

Расставаясь, решили что до получения указа государыни господину Аксенову лучше находиться в Красноярске и ни каких действий пока не предпринимать.

* * *

Наши посланцы вернулись из Красноярска десятого октября. Вернулись все, живые и здоровые. Результат, который они привезли, был просто ошеломительный. Мне даже казалось, что это сон. Но я решил со своими восторгами не спешить и дождаться указа Екатерины Второй. А пока надо просто жить. Все недели я промотался между Мирским хребтом и Северами. Почти каждый день происходило что-нибудь, что вызывало тревору и подозрение. Ерофей полностью еще не оправился после ранения и мне не хотелось его тревожить.

Теперь же, когда военные опасности отступили, временно или постоянно, можно наконец заняться и прогресорством. Посовещавшись с Ерофеем, мы решили все усиленные караулы снять. И даже более того, постоянные гарнизоны решено было пока оставить только в Мирском остроге и новом остроге около пограничного знака Хаин Дабан. У всех остальных десятков появилась возможность сочетать приятное с полезным и находясь в мобрезерве, принять активнейшее участие в нашей хозяйственной жизни. В Туране на таком же положении остался десяток Ермила Нелюбина. Десяток переформировали, его укомплектовали добровольцами, желающими служить в Туве.

Тувинские десятки, сформированные из людей Мергена, ждала та же участь, что и десятки Лонгина. Воины Ольчея тоже в основном вернулись в свои кочевья. По одному десятку от каждого сумона они по очереди несли караульную службу на границах.

Ипполиту и четырем-недотепам я предоставил право выбора, оставаться у нас или вернуться в Красноярск. Ипполит выбрал второе, а вот четверка строителей предпочла остаться у здесь. Кондрат очень обрадовался этим новым рабочим рукам, тем более что работягами они оказались весьма умелыми. А время у него сейчас очень горячее: подошла пора строить основательное жилье. С раннего утра до позднего вечера у нас везде стучали топоры, несколько бригад ставили деревянные избы.

Первый деревянный лом в Усинске построили для моей семьи. Я пытался протестовать, но Кондрат заявил мне, что они, а говорил он от имени всех своих людей, не будут работать пока не построят дом для меня. Пришлось соглашаться.

Когда мужики начали ставить наш дом, я поинтересовался его планировкой. И к огромному моему изумлению я узнал, что в доме предусмотрен теплый нужник и ванная комната в моем понимании. И мало того, дом планировалось подключить к центральным водоснабжению и канализации.

Кондрат рассказывал мне все правильно, но как-то неуверенно и я заподозрил, что эта идея не его. Выяснить автора труда не составило. Как я и ожидал, им оказался Фома Васильевич!

Но когда я увидел план Усинска, нарисованный в канцелярии под чутким руководством дедушки Фомы, то в буквальном смысле потерял дар речи. Передо мной лежал технически безукоризненно выполненный план центральных канализации и водоснабжения Усинска.

Как эта идея могла прийти в голову дедушки Фомы — загадка. Конечно центральная канализация была уже известна людям, но в таком виде она должна появиться только через несколько десятков лет в Англии. С водоснабжением была та же картина. Мне, фактически, представили напорную систему водоснабжения образца тысяча девятьсот какого-то года. И мало того здесь были предусмотрены унитазы со смывными бочками, водопроводные краны и ванны, а все трубы все должны быть керамическими.

Поразмыслив, я подумал, а что тут невероятного? Со дня на день в Европе француз Джозеф Брама изобретёт ватерклозет с поплавковым клапаном, а через несколько лет и винтовой кран. Правда когда я подробно расспросил Фому Васильевича, выяснилось, что автором идей была моя супруга. Естественно она не могла признаться, что всё это ей рассказал я, Машенька любила расспрашивать меня р будущем. Поэтому она сочинила историю, что что-то подобное она видела в Китае. А дальше Фома Васильевич где сам придумал, а где озадачил других и всё получилось, кроме системы горячего водоснабжения. На кирпичных заводах во всю уже шли работы по налаживанию керамических труб.

Всю техническую документацию, составленную для дедушки Фомы, я разглядывал долго и молча. Ни каких ошибок и изъянов я не нашел. Но изобретатель мое молчание расценил как недоверие к своему детищу.

— Фома Васильевич, я просто потрясен вашими планами. Мне правда не совсем понятны сроки воплощения в жизнь.

— По мере возможности, Григорий Иванович. Наделаем труб и начнем укладывать в землю. Также и унитазы. Все постепенно. Вы вот всё знаете. А что насчет того, кто изобрел первый унитаз со сливным бачком?

Таких подробностей я не знал, так что лишь пожал плечами.

— То-то же. Первый унитаз со сливным бачком был изобретен в тысяча пятьсот девяносто шестом году Джоном Харингтоном специально в подарок королеве Елизавете.

— А воду как подавать?

— Тут я проблем не вижу. Поставим паровую машину и будем качать, Пётр Сергеевич уже все рассчитал, Трубы будем прокладывать год или два. За это время машина уже появится.

В нашем сельском хозяйстве все шло просто великолепно. Урожая собрали более чем достаточно для безбедной жизни. Всё наши фермы были обеспечены кормами на предстоящую зиму. А На следующий год абсолютно всё что у нас есть даст первый товарный урожай, и лен, и конопля, и подсолнухи, и морковь, и свекла и прочее, прочее, прочее. Но больше всего меня порадовали картофелеводческие успехи Серафимы. Она научилась выращивать картошку в теплице и из семян. И на следующий год у нас собралось достаточно посевного материала. А специально для меня она отобрала два ведра самой крупной картошки.

Кондрат сдержал слово данное Лукерье и построил две зимние теплицы и наши огородники готовились их осваивать.

Коровы успешно телились, опоросы шли сплошняком, без устали неслись все возможные птицы, каждый день появлялись козлята или ягнята. Успешно шли дела у наших коневодов.

Очень меня порадовало начавшееся строительство храма. За лето и сентябрь подготовили фундамент и в начале следующего лета отец Филарет запланировал возведение стены. От деревянного строительства он почему-то отказался. Выяснять причину я естественно не стал.

Мой шурин продолжал совершать подвиги на ниве просвещения. Тимофей составил программу четырехлетней школы для детей и двухлетней для взрослых. Для этих программ он составлял учебники. Кроме школы Тимофей начал работать корректором в типографии. Пока Тимофей молчал, но и сам видел, что ему нужны учителя, но где их взять. В своих великих планах я собирался при первой же возможности выписать кучу грамотных людей из столиц.

Совершенно блестяще обстояли дела в нашем госпитале. Мои доктора под руководством Евдокии успешно справлялись с лечением больных. Без моей помощи они удалили несколько аппендиксов, ушили две грыжи и десяток различных ран. Машенька набрала аж двадцать учащихся в медицинскую школу. Десять человек из них были тувинцы. Она решила, что Усть-Усе, Железногорске и Туране должны быть такие же госпиталя как и в Усинске. Я каждый день, хоть по страничке, писал свои медицинские трактаты и «воспоминания о будущем», а канцелярии двое молодых людей занимались исключительно переписыванием и копированием моих опусов.

Мирная передышка для нашего хозяйства пришлась очень кстати. Почти все наши женщины детородного возраста у нас сумели забеременеть и малышей уже было почти полсотни. Это было просто замечательно, но количество рабочих рук резко уменьшилось. И если бы не наши гвардейцы, нас бы ждал полный хаос, хоть караул кричи.

Дела на заводе шли просто блестяще. Абсолютно всё функционировало как надо, возобновились работы над паровой машиной, и начался нулевой цикл следующей. Игнат заканчивал с новым стволом, длина которого была уже тридцать калибров. Петр Сергеевич взял повышенные соцобязательства к концу октября построить два новых станка, токарный и фрезерный. Причем настоящий фрезерный, без каких-либо натяжек. Василий Иванович начал строительство настоящей домны, в бесперебойности поставок сырья он теперь не сомневался. Вовсю работал наш цветдрагметцех, потребности в золоте, серебре и цветных металлах резко увеличились.

Под самую завязку была загружена и наша часовая мастерская, она по факту уже давно не являлась часовой, но по привычке её продолжали так называть. Здесь случилась большая «беда»: Настя наконец-то забеременела и не только сама выбыла из строя, но и парализовала Лаврентия. Будущий отец на целых три дня утратил всяческую работоспособность. И это были еще не все новости по женской части. К Серафиме и Насте присоединилась и Анна Петровна.

По-настоящему заработала типография. Но здесь был самый узкий наш участок, сказывалась нехватка наборщиков и корректоров. Со вторыми проблема пока была не разрешимая, а первую проблему сейчас можно поправить единственным способом: на заводе появились первые ученики тувинцы. Два десятка молодых людей от Мергена и три десятка от Ольчея. Петр Сергеевич с помощью этих тувинцев и временно демобилизованных гвардейцев решил все кадровые проблемы.

Как всегда, порадовали химики. Серафиме сразу же выделили помощниц, девочки оказались умненькими и ловкими. Они быстро освоили премудрости тепличного картофелеводства, а самое главное подружились с фикусами. Всё потребности в резине Илья удовлетворял и очень этим гордился. Я не стал его сразу озадачивать новыми высотами, сырья пока все равно еще недостаточно, но намекнул на будущее.

Яков занимался двумя вещами: коксом, который уже очень нужен металлургам и светильным газом. Причем получаемый газ он хотел использовать и как топливо. Ему хотелось как можно быстрее закончить с этими технологиями, а главные коксовик и газовщик им уже были подготовлены. У Якова были грандиозные планы и он был единственный, кто сказал о нехватке рабочих рук. Справедливости ради надо сказать, что тувинских кадров в химической было очень мало.

И конечно практически каждый день шли занятия в технической школе. Плоды этих занятий были видны невооруженным глазом, особенно в мастерской Игната. Помимо того, что к нему в помощь прибыло почти десяток помощников, там было много новых и разнообразных механизмов и станков. Я запланировал начать обучать Игната физике и составил подробный методический план, где немалое место занимали всякие приборы. И Игнат должен за неделю-две всё для этого подготовить. А пока он продолжит заниматься пушками, винтовками и ружьями, патронами и снарядами. Совместно с Лаврентием они наконец-то наладили патронную линию и три обученных дамы за смену производили тысячу патронов с бумажными гильзами. У нас еще нигде не нормировался день, все еще работали на энтузиазме, только на патронной линии работали строго восемь часов. И комендант строго за этим следил. Работой Дениса всё были очень довольны, он решил массу проблем и абсолютно все это отмечали, а для молодежи Денис стал как мать родная, чуть ли не сопли им вытирал.

Наконец-то я добрался до лесопилки. Хотя лесопилкой в полном смысле слова это не назвать. Конечно здесь распускали бревна, но главным сейчас было получение опилок для производства целлюлозы, которая необходима как сырьё для изготовления пироксилина и бумаги. Цех, где шла дальнейшая переработка целлюлозы, располагался рядом, но пока в нем получали только пироксилин и бумагу. Трое мужиков столярничали и у Кондрата почти не было заводских заказов.

После лесопилки я направился на кирпичный завод. Производство кирпичей уже было налажено, так что меня интересовала работа над цементом. Фома Васильевич уже поставил это дело на поток и начал эксперименты с железобетоном. Цемента производили столько, сколько нужно.

На стекольный завод я пошел вместе с Яковом. Он хотел сам показать работу флоат-установки. Я не верил своим глазам, но она работала и мы получали самое лучшее в мире стекло.

Вечером в заводской конторе собрались Петр Сергеевич, Яков, Ерофей и Фома Васильевич. Мы с Ерофей собирались вместе ехать в Усть-Ус и мне очень хотелось со всеми поговорить. Мне казалось, что после последней нашей встречи прошла целая вечность, а не несколько недель. Мои товарищи естественно знали обо всем происходит у нас, но хотелось спокойно всё обсудить и услышать их мнения.

Глава 13

Если потомки назовут Афанасия Леонова великим строителем мостов и дорог, то это будет вполне заслуженно. Стоя на нашем берегу Енисея, мы с Ерофеем лицезрели настоящий мост, сооруженный под его руководством. Протянув с берега на остров две сборных металлических струны, мужики закрепили их на скалистом берегу и на мостовой опоре, сооруженной на острове. Затем вокруг струны соорудили деревянный желоб, шириной три метра и высотой сорок сантиметров. В желоб по всей длине уложили двуслойную арматурную сетку и залили эту конструкцию бетоном. Для этого на берегу соорудили три деревянных бетономешалки на лошадиной тяге. Желоб разбили на секции длиной четыре метра. Эта длина была выбрана из возможности одномоментной заливки раствором из трех бетономешалок. Залитую секцию накрывали деревянными щитами и переходили к следующей.

Для прочности конструкции по краям каждой секции были залиты металлические крюки, к которым планировалось привязать металлические ванты. Пилоном должен был служить высокий скалистый берег Енисея. На заводе заканчивалось строительство машин для плетения металлических канатов и их натягивания. Натягивающая машина планировалась на конной тяге. Кто был конструктором всех механизмов я даже и не стал спрашивать, тем более я видел, чем занимается Игнат со своими мастерами.

Я повернулся к стоящему сзади Леонову.

— Афанасий Петрович, скоро зима, успеете?

— Не сомневайтесь, ваша светлость. На один раз мы все залили. Завтра раскидаем поверх еще арматуру, свяжем и еще одним слоем сплошняком зальем.

— А ванты когда?

— Это, ваша светлость, не от меня зависит, — Леонов развел руками. — Как Игнат машины сделает. Их же и зимой можно будет натягивать.

— А на тот берег когда? — спросил Ерофей.

— Это на следующий год, товарищ капитан, — нараспев, покачав головой, ответил Леонов. — Люльку по струне мы пускали. Думаю, двух человек за раз смело можно переправить. Я вот о чем думаю. Для обороны можно крепостицу на острове соорудить.

— Можно, но не нужно скорее всего. Ты мне скажи, как твои тувинцы?

— Хорошо, ваша светлость. Безумно рады, что их семьи приплыли. Один уже Васей стал, третьего дня крестины были. Ждем следующие партии руды и криц. Плоты разобрали, дерево высохнет, сгодиться на что-нибудь.

— Мы посмотрим твой южный сторожевой пост, а потом мы к тебе в гости, Ксения Степановна обещалась нас вкусным ужином накормить и мы расскажем все наши последние новости.

Километрах в десяти выше по течению Енисея на нашем береге была терраса небольшого займища и рядом с ним Леонов разместил сторожевой пост. До поста уже была проложена тропа. Займище хоть и небольшое, примерно восемьсот на триста метров, но сена на ней накосили удивительно много. И хочешь, не хочешь, а пришлось прокладывать тропу под телегу. На посту сейчас караула не было, обходились ежедневными объездами тропы.

На следующий день мы с Ерофеем хотели посмотреть дорогу на север, поэтому остались в Усть-Усе на ночь. Один я бы управился за день, но последняя рана не давала капитану покоя. Он вида не подавал, но я и сам видел, как ему тяжело. Рука плохо слушалась и Ерофей усердно тренировал левую.

Ужин удался на славу. Ксения была умелой готовницей и порадовала нас своими блюдами. После ужина мы вышли, как говориться, в народ. На вечерние посиделки собралось всё взрослое мужское население Усть-Уса и несколько вдов. Я хотел, чтобы мой рассказ услышали главы всех семей Усть-Уса.

После моего рассказа воцарилась невероятная тишина, казалось даже природа притаилась. Сержант сидел, опустив голову, след клейма на лбу налился кровью, в глазах стояли слезы. Ксения обняла мужа и прижала его голову к своей груди.

— Ваша светлость, а если Катька не напишет указ? — в наступающей темноте я даже не разглядел кто спросил.

— Конечно хорошо будет если Россия перестанет считать нас врагами. Но это всё больше императрице надо. Не напишет указ, усилим караулы и будем дальше жить. Если полезут к нам, отобьёмся. Сейчас я в этом уверен. Вы вон какие мосты строите.

На север до речки Каракерем была проложена тропа в обход Джимовой горы. Первые километры до безвестного ручья это была не тропа, а вполне приличная дорога.

Поездкой в Усть-Ус мы остались очень довольны. Я не представлял каким образом можно здесь прорваться. Ерофей был такого-же мнения.

Потянулись дни и недели спокойной размеренной жизни. Всё шло своим чередом. К Рождеству Петр Сергеевич обещал передать нашей гвардии еще одну четырехорудийную батарею, вооружённую новыми 76-ти миллиметровыми орудиями.

Новизна этих орудий заключалась в увеличенной длине ствола и поворотного механизма. Увеличение длины ствола до тридцать калибров дало нам увеличение дальности стрельбы до семи километров непрямой наводкой и четырех с половиной на прямой наводке. А появление поворотного механизма — это возможность наведения орудия в горизонтальной плоскости. Я во время войны чуть ли не полгода воевал в дивизионной артиллерии и устройство матчасти знал очень хорошо и мне не составило труда всё это нарисовать и описать. Пару лет нашим заводским умникам и рукоделам есть чем заняться.

Но после изготовления первых восьми орудий мы с Петром Сергеевичем решили, что задачей номер один для завода является, говоря языком классиков марксизма-ленинизма, создание средств производства, то бишь говоря простым русским языком, создание всяких машин, станков и так далее но списку.

Вернувшись от Леонова, я попросил могучую четверку: Петра Сергеевича, Якова Ивановича, Петра Евграфовича и Игната написать для меня план своих действий и занятий на ближайшие — цать месяцев. Господин управляющий, то есть инженер Маханов, не моргнув глазом, тут же с улыбкой протянул мне несколько листов на которых был подробно расписан требуемый план. Я быстро пролистал его и развел руками, добавить к написанному мне было нечего. Пока нечего. Заниматься прожектерством явно не стоило и Петр Сергеевич расписал всё совершенно правильно, надо довести до ума всё начатое.

У Игната в плане стояли работы с нашей артиллерией и выполнение заказов Леонова. Его страничку я прочитал очень внимательно и подняв глаза увидел смеющийся взгляд Петра Сергеевича.

— И что смешного, уважаемый, вы углядели в моих действиях? — с улыбкой спросил я.

— Вы, Григорий Иванович, так внимательно изучаете производственные планы нашего технического гения, что у меня появились нехорошие мысли.

— И какие, если не секрет?

— Вы хотите Игнату еще что-то поручить.

— Почти попадание в десятку. Вы знаете, что такое электричество? — наука только-только подступалась к этому неведомому зверю и до начала изучения электричества как точной науки еще было далеко, хотя уже прошло тридцать лет как изобрели Лейденскую банку.

— Известно и я даже видел демонстрацию Лейденской банки, — ничего удивительного в этом не было, только дураки всерьез считают, что Россия была дикой и невежественной страной.

— Отлично. Через несколько дней я начну занятия с Игнатом и его кампанией и думаю, вы тоже проявите интерес. Не хочу пока отвлекать ребят, но как только они закончат с леоновскими заказами, я их сразу озадачу.

Вернувшись в Усинск, я решил взять двухнедельный «отпуск». Строительство нашего дома было закончено и мы обживали наши хоромы. Дом был одноэтажный, но в нем была спальня, детская, кабинет, гостиная, передняя или прихожая, две гостевых, кухня, столовая, три комнаты для моих камердинеров и Христинии, большая гардеробная, три раздельных санузла, котельная и две подсобки. Всё мои возражения Кондрат проигнорировал вернее даже не проигнорировал, а парировал, заявив мне:

— Ваша светлость, врать не буду, ваш дом само собой самый-самый, но хибарки мы строить вообще не будем.

— Хорошо, только скажи мне на милость, а кто автор всех этих проектов? — я совершенно не вникал во всё это, просто было не до того.

— Те, кто в столицах и заграницах бывал, тесть ваш, Мария Леонтьевна, да батюшки наши, — перечисление авторов проекта меня сразило наповал и я поднял руки, сдаюсь.

Кондрат лукаво улыбнулся и добил меня, добавив последний, но просто убийственный аргумент:

— Ваша супруга одобрила.

Мои тувинцы попросили отдать им нашу юрту и я естественно согласился. На задах нашей усадьбы, а она была сто на сто метров, как и усадьба нашего капитана, построили просторную конюшню.

Дом Ерофею ставили его гвардейцы, он был почти таким же как наш. Отопление в наших домах было паровым, котлами были большие печи, выложенные в котельных. На кухнях у нас были выложены русские печи с чугунными плитами на месте шестка. В котельной и на плите на кухне всегда была теплая вода.

Когда я после многих месяцев впервые воспользовался санитарными удобствами обычными и привычными для человека двадцать первого века, но совершенно еще неведомые в восемнадцатом, я был в совершеннейшем восторге.

По моему приказу Степан наладил производство очень мягкой бумаги и после нескольких попыток он получил то, что было надо, туалетную бумагу. Разумеется, для её производства была использована береза. Получив первые рулоны, я долго думал, как же объяснить народу зачем она нужна. Поэтому я поручил это сделать своим медицинским сотрудникам и они в течении недели успешно с этим справились.

После моего дома началось массовое строительство других домов. Перед началом массового строительства мы опросили наш народ, какие дома строить. И решили строить хорошие просторные дома, в каждом из которых будет отдельная кухня-столовая, отдельная комната-спальня для хозяев, две детских, одна «м» другая «ж» и общая комната или гостиная. Естественно раздельный санузел и подсобное помещение. Для очень больших семей детских несколько. Отопление пока от русской печи, а потом сделать паровое отопление. Хозяйственных помещений решили пока не строить, так как никто еще не предлагал отказаться от колхозной системы. Построенные дома решили половину распределять по жребию, а половину по заслугам. Кондрат уверенно заявил, что в Усинске строительство домов будет закончено за два-три года.

Когда началось строительство домов, я несколько раз ловил себя на мысли, что мы все делаем неправильно: построить такие дома для всех не реально. Но неожиданно для меня дома стали расти как грибы после дождя. В Усть-Усе, Железногорске и Мирской станице строить начали даже раньше Усинска.

Ипполит, отправившийся с семьей обратно в Красноярск, повез и четыре килограмма золота. Его сопровождал Харитон с пятью гвардейцами. Харитон вернулся неожиданно быстро и не один, с ним пришло двадцать три человека. Все они были староверцы и пожелали поселиться где-нибудь в Туве. Верховенство нашей светской власти они признали и посоветовавшись, мы их отправили в Туран, пусть Шишкин сам решает, где их поселить.

Харитон, которому кстати построенный дом выделили чуть ли не первому, привез нам известия о больших изменениях в Красноярске. Губернатор Чичерин, получив отчет своего чиновника, разогнал всю красноярскую власть. Господину Аксенову было велено, не дожидаясь императорского указа, ехать в Минусинск и начинать там свою деятельность. Ему была прислана сотня донских казаков и десяток губернских чиновников. Так что для передачи золота, Харитону не пришлось ехать в Красноярск.

Лонгин, после двухнедельного отдыха, уехал в Туран и я очень был этому рад. Ситуация в Туве была тревожная, Ольчей считал, что нового вторжения надо ждать этой зимой.

Возвращение графа Казимира было очень кстати, Ерофей еще не полностью оправился от полученной раны. Панкрат просто физически не успевал делать сто дел сразу, помимо проведения постоянных сборов гвардейцев, надо было готовить новые десятки. Мы решили, что на случай войны необходимо выставлять десять гвардейских десятков, не считая двух пограничных в Мирском и Северном Пограничном острогах. Так мы стали называть новый острог, строящийся около Хаин Дабана.

Итого получалось сто двадцать человек гвардии, плюс две батареи по двадцать пять человек. Орудийные расчеты мы решили сделать по шесть человек и командир батареи. Итого двадцать пять человек. Общая численность гвардии стала аж сто семьдесят человек. Да еще капитан, два лейтенанта, Шишкин и Панкрат и командир артиллерии. Одним словом, если проведем мобилизацию, мужиков останется маловато. А какой это будет удар по хозяйству. Как всё сразу ускорилось стоило гвардейцев отправить по домам, проведем опять мобилизацию мужиков останется очень мало. А учитывая, что почти шестьдесят процентов потенциальных матерей у нас забеременели, то всё может практически встать.

Граф Казимир сразу же стал обучать гвардейцев сабельному бою, а в этом деле он оказался просто супермастером. Особенно много он занимался с Ерофеем, Панкратом и мной. Я показал ему свой прием перебрасывания сабли в левую руку и мои спарринг партнёры начали тренировать свои левые руки, тем более, что капитан плохо владел правой.

Помимо этого, я много времени занимался со своими самбистами, Ерофей, Казимир и Панкрат то же старались не пропускать занятия самбо.

Занятия медициной и эпистолярное творчество занимали всё остальное время. Общение с Осипом превратило меня в выжатый лимон, он просто высосал из моего мозга абсолютно всё, что я знал о всяких фармакологиях и микробиологиях. Я вспомнил даже то, что никогда не знал. И наш медицинский арсенал благодаря его усилиям стал неуклонно пополняться. Осип продолжал свои работы под получением пенициллина и хотя по моему мнению, до получения кристаллического пенициллина было еще далеко, нативный раствор, с которым работал наш экспериментатор, вполне можно было применять. Осип попросил выделить ему помощников и постепенно к нему присоединилось шесть человек. Совместно с нашими химиками Осип из коры ивы и таволги получил ацетилсалициловую кислоту. Полученное лекарство я предложил называть аспирином. Якову не составило труда воспроизвести опыты Джозефа Пристли и получить закись азота или веселящий газ. А уж получение медицинского эфира или диэтилового эфира вообще не представляло никакой проблемы. С получением йода из наших селитряниц у Якова тоже не было никаких проблем, так же, как и с физраствором. Осип не любил рассказывать о своих планах, но я со дня на день ждал предложения попробовать внутривенное введение жидкостей.

Машенька потихоньку опять работать начала и я поручил ей подобрать претендентов на звание главного гематолога, под её чутким руководством естественно. Но эти лавры моя супруга решила не упускать и сама стала заниматься определением групп крови и их совместимости. Причем это она стала совмещать с занятиями своим любимым акушерством. А вместе с Евдокией и Осипом она еще и обучала новых сотрудников. При этом нашего Ванечку супруга никому не поручала, кормила его всегда сама, вопрос о кормилице даже ни разу не прозвучал. Когда Машенька работала, ей помогала Христина, но мальчик всегда был вместе с мамой.

Евдокия же стала нашим главврачом, но я знал, что больше всего ей по душе хирургия. Свободное время она посвящала учебе и всё мною написанное об анатомии и по хирургии знала наизусть. Полуграмотная, забитая и затюканная жизнью баба осталась в прошлом, сейчас это была молодая, красивая, знающая свое дело и уверенная в себе женщина. Но глядя на неё, я испытывал чувство досады, у нас еще было достаточно одиноких мужиков и никто даже не пытался оказывать ей знаки внимания.

В один из вечеров Ерофей с Панкратом в очередной раз пытались в учебном бою победить Казимира. Я задержался в канцелярии и всё произошло до моего появления. Лезвия учебных сабель были затуплены, а острия закруглены, но в пылу схватки Панкрат как-то умудрился ранить Казимира в левое плечо. Рана оказалась пустяковой, но хлынула кровища, Казимир поскользнулся и упал.

Когда проводились учебные и тренировочные бои всегда присутствовал кто-нибудь из докторов. И в этот раз таким доктором оказалась Евдокия. Почему она дежурила я совершенно не понял, это в её практике было первый раз. Но когда я примчался из канцелярии, оказание медицинской помощи закончилось, улыбающийся и сияющий как начищенный медный чайник, Казимир что-то шептал на ушко своей спасительнице, а она смущенно улыбалась. Тренировки на этом закончились и граф Казимир пошел провожать Евдокию.

Проводив взглядом уходящую парочку, Ерофей тихонько прокомментировал происшедшее:

— Похоже, наш пан пропал. Судя по тому, как он быстро принимает решение, бьюсь об заклад, отцу Филарету Казимир нанесет визит в течение недели.

Глава 14

Но самым прекрасным времяпровождением были вечера в кругу семьи. По вечерам иногда приходили гости, тесть с Агриппиной или Тимофей. Но это бывало не часто. О чем только мы не говорили в эти долгие вечера, я много писал и обязательно читал для жены все написанное, она внимательно слушала и задавала кучу вопросов.

Я усердно начал готовиться к началу электрической эры и несколько вечеров подряд писал конспекты будущих занятий и составлял производственные планы для Петра Сергеевича. Я был уверен, что он тоже заинтересуется изучением электричества, его знаний и компетенций было достаточно чтобы оценить открывающиеся перспективы. Тем более первые электрические опыты и машины были удивительно элементарными и совершенно не понятно, почему люди так долго не могли всё это открыть и придумать.

Помимо этого, я старался держать Машеньку в курсе наших дел, постепенно начала складываться ситуация, что в моё отсутствие бразды правления переходили к ней.

В один из таких вечеров Машенька спросила меня как мы планируем провести надвигающуюся очередную военную компанию. Накануне пришло очередное донесение от Лонгина. Он писал, что ему удалось наладить отношения с Даа и Бээзи-нойонами, особенно со вторым. Во время очередной, уже третьей по счету, продажи железной руды торговец с тувинской стороны сказал, что посланец Бээзи-нойона хочет встретиться с зайсаном нашего Западного хошуна. Вместе с зайсаном на встречу поедут и Лонгин с Ванчей, который после возвращения из Красноярска сразу же уехал в Туран.

Когда я рассказал Машеньке о планах увеличения численности гвардии она спросила:

— Гришенька, а может быть вы, а самое главное лично ты, не будите смеяться над нашей идеей сформировать несколько женских десятков?

Я знал, что когда мы с Ерофеем были в Туве, Мария Леонтьевна с Софией Васильевной набрали «бабий батальон», как с большим неодобрением выразился тесть, изучали матчасть, обучали их стрельбе из винтовок и проводили учебные стрельбы. Для этого они сначала на неделю командировали пятерых дам на завод и лишь затем развернулись в Усинске. Когда гвардия вернулась из Тувы женская начальная военная подготовка прекратилась. Конечно я знал и видел, что в Усть-Усе абсолютно все бабы умели держать оружие и ни в чем в этом деле не уступали мужикам, а Ксения Леонова любому давала энное количество очков форы.

Примерно такая же картина была в Железногорске и в Мирской станице, вдобавок в станице появились еще и лихие наездницы. На «курсы» к Казимиру записалось трое молодых станичников и гвардеец из Мирского десятка. Тридцатилетний бывший яицкий казак, присоединившийся к отряду во время переправы через Яик. Звали его Трофим Кувалда. Его отец носил другую фамилию, но за непропорционально большие кулаки, которыми он заколачивал гвозди, ему дали прозвище, Которое вытеснило фамилию. Размерами кулаков Трофим отцу немного проигрывал, а вот силища в них была просто ошеломительная. Фокус Шерлока Холмса он выполнял легко и непринужденно, с улыбочкой на устах.

Трофим был единственным в нашей гвардии, кто мог в сабельном учебном бою оказать сопротивление своему капитану. Это было совершенно удивительно зрелище. Сам Трофим сабле предпочитал шашку. В его огромных кулачищах сабля или шашка выглядели крайне несерьезно.

Шашек у нас было с десяток, самых разных. Зная будущие тенденции развития холодного оружия, я выбрал среди них похожую на русскую драгунскую шашку конца девятнадцатого века. Я распорядился изготовить четыре подобных шашки, две с гардами, а две без. У двух шашек был сильно смещенный к боевому концу центр тяжести за счет более мощной елмани, по типу бухарских. В рукояти шашек было сделано отверстие для темляка.

Испытание шашек дало потрясающие результаты. Гарда конечно защищала кисть, но безгардные шашки быстрее выхватывались из ножен. А когда начали рубить шашками, то вопрос какая лучше отпал сразу же. Бухарской шашкой Трофим пару раз просто разрубал клинки других шашек и сабель. Конечно такой мощи удара не было больше не у кого, но ни одна сабли не смогла принять на клинок ни мой удар, ни Казимира. С шашками была та же история. Потеряв десяток сабель, благо у нас их было много, и пять шашек, мы решили принять на вооружение безгардную шашку со смещенным центром тяжести.

После этого мы, посовещавшись, решили главный упор в обучении делать не на фехтовании, а на отработке рубящих ударов шашкой. Фехтовальные навыки конечно то же шлифовались, удары и уколы противника надо уметь парировать. З Задача кавалериста в бою убить врага, а не устраивать рыцарские фехтовальные турниры. И рубящий удар во сто крат эффективнее колющего.

Трофим быстро стал самым достойным соперником Казимира и быстрее всех сумел освоить мой коронный прием перебрасывания сабли или шашки в другую руку, вдобавок ко всему он оказался двуруким. Позанимавшись с Казимиром пару недель, правобережная команда убыла восвояси.

Зная все это, я решил на полном серьёзе выслушать предложения супруги.

— Хорошо, любовь моя, расскажи, что ты предлагаешь? — я постарался говорить максимально нежно усугубив всё еще и поцелуями.

— Твое притворство и подлизывание не собьют меня и тебе не удастся отшутиться, как раньше. Ксению Леонову мы звать не будем, пощадим ваше израненное самолюбие. Но послезавтра, — я слушал жену раскрыв рот, не думал, что она способна на такое ехидство, — вы, ваша светлость, и все остальные не верящие в женское мужество, сначала просто посмотрите на стрельбу наших девочек, а затем твое мужичьё должно будет посоревноваться с нами. И если мы будем не хуже, ты согласишься и дашь добро на формирование женской гвардии.

Я не на шутку рассвирепел и несколько минут молчал и от злости пыхтел как паровоз. А потом меня осенила одна очень интереснейшая мысль и я тут же потребовал объяснений.

— Так, Мария Леонтьевна. Объяснитесь, пожалуйста, что означает с нами? Или это подразумевает ваше участие?

— Да, и не только моё, — жена сделала паузу, обняла меня и нежно и мягко продолжила, — Гришенька, Господь милостив и хранит нас, но ты не представляешь, каково нам каждый раз провожать вас. Вон Ерофей чуть не погиб. Дозволь нам быть не только вашими верными женами, но и боевыми подругами?

К моему изумлению Ерофей с Панкратом молча согласились с предложением-ультиматумом светлейшей княгини. Их жены тоже готовились принять участие в этом «шоу» и надо думать обе были хорошими ночными кукушками. По сути категорически был против один единственный человек — мой тесть Леонтий Тимофеевич.

Утром на стрельбище на Срединном острове собралась высокая комиссия: капитан Пантелеев со своим лейтенантом, Граф Малевич, Лукерья Петровна, Леонтий Тимофеевич. Агриппина Лукьяновна, Степан Гордеевич и я. Напротив нас стояло пятьдесят три стрелка, вооруженных винтовками: десять гвардейцев, сорок женщин и троица «заговорщиц»: Мария Леонтьевна, София Васильевна и Анфиса Петровна. Стрелять решили по достаточно жесткому варианту. Стрельба стоя; дистанция триста метров; мишень поясная; пять патронов, два пристрелочных, три зачетных; винтовки по жребию. Мишени поясные.

Стрелки выстроились пятью сменами, три по десять человек, первая смена тринадцать, трое «заговорщиц» были добавлены в первую смену. Командовал стрельбами капитан Пантелеев.

— Первая смена на исходную позицию ступай, — тринадцать дам подошли к исходной позиции.

— Раздать патроны, — скомандовал Ерофей. Лейтенант Рыжов, граф Малевич, тесть и я раздали по два патрона, первые два выстрела пристрелочные.

— Смена, на огневую позицию, ступай!

Дамы делают пять шагов вперед. Команды Ерофея следуют одна за другой.

— К стрельбе товсь! — Заряжай! — Цельсь! — Пли!

Первые выстрели наши раздаются почти залпом. Вторые немного с интервалами.

— Смена кругом! С огневого рубежа Ступай!

И тут же:

— Вторая смена на исходную позицию ступай.

Один из первых заказов типографии были поясные мишени, для которых я сделал эскиз. Сразу же после пристрелочных выстрелов десяток мальчишек быстро закрепляют мишени и убегают в укрытие. Тут же звучит торжественно и распевно новая команда:

— Первая смена, на исходную позицию, ступай!

Всё как первый раз, только патронов пять и стрельба на зачет, по мишеням.

Я в раздаче патронов не участвую, а смотрю в стереотрубу. Краем ухо слышу команду:

— Цельсь! — По мишеням пли!

Стрельбы закончены. Я стою перед строем стрелков, они для компактности выстроились в три шеренги.

В руках у меня листки с результатами стрельб. Надо что-то говорить, а мне стыдно, стыдно перед стоящими перед нами нашими женщинами. Они хотят стать нашими боевыми подругами и подставить свои сильные слабые плечи. Лучше всех отстрелялась Софья Пантелеева, из тридцати тридцать. Самый плохой общий результат двадцать пять.

Проходит несколько минут, а я с тою и молчу, разглядывая листки.

! — Ваша светлость, как мы отстрелялись? — раздается чей-то женский голос.

Напряжение не дающее мне говорить как-то разом спадало, я заулыбался.

— Разговорчики в строю! Все по домам, холодновато что-то. В тепле будем решать.

На обед Машенька пригласила всю комиссию и своих боевых подруг, Софью и Анфису.

Обедали чинно и не спешно. Когда все закончили трапезничать я решился подвести итоги наших стрельб.

— И так, дамы и господа, наши женщины сегодня не словом, а делом доказали, что они оружием владеют не хуже наших мужчин. А некоторые даже лучше. Мария Леонтьевна и Софья Васильевна предлагают сформировать женские гвардейские десятки. Я думаю надо с ними согласиться, — я усмехнулся, — тем более, что это получается простая констатация факта. Ксения Степановна такой десяток уже сформировала, да и в станице можно сказать десяток уже есть. Поэтому я предлагаю назначить Софью Васильевну командиром двух женских десятков Усинска и пусть она также закончит их формирование в станице и на Северах.

Я ожидал что хоть кто-то не согласиться со мной, но даже тесть только крякнул и промолчал. Поэтому я продолжил.

— Если нашим дамам, не дай Бог, придется воевать, то только в качестве стрелков, лошадь это средство передвижения. Сейчас пять женских десятков будут нашим горячим резервом. При любом раскладе Усть-Ус у нас надежно прикрыт, такими силами они от любого врага отобьются. Главное, чтобы патронов хватило. Если женские десятки все-таки пойдут в поход, что сразу говорю, возможно только в самой безвыходной ситуации, когда совсем не останется мужиков, то только имеющие детей. Бездетные пусть сначала рожают. В любом случае один женский десяток остается в Усинске, смешанный десяток в Мирском остроге, пять на пять. В пограничном остроге всегда мужики, женщины только как усиление. Товарищ капитан, — обратился я к Ерофею, — согласен с моей диспозицией?

Ерофей кивнул.

— Согласен.

— Тут у нас трое членов Совета, Лукерья Петровна, вы согласны, — Лукерья Петровна рассмеялась.

— Конечно, ваша светлость.

— Тогда получается решение принято, но на завод бумагу все равно пошлем, надо знать и их мнение.

Гости стали расходиться, но я попросил остаться Ерофея, Панкрата и Казимира.

— Вот какие вопросы я хотел бы решить. Первое, кто будет командовать нашей артиллерией?

— Предлагаю командира первой батареи Емельяна Ильина, наукам только обучить желательно, — с ходу предложил Ерофей, он видимо уже решил для себя этот вопрос.

— Как скажешь, — я артиллеристов еще плохо знал и целиком полагался на Ерофея. — Теперь такой вопрос, ты у нас еще хворый, давай Казимир будет твоим заместителем, а Панкрат пусть занимается одним Усинском, тем более дел тут теперь прибавиться. Как ты на это смотришь?

— Положительно, — Капитан тяжело вздохнул, и неожиданно признался, — болит иногда так, хоть на стену лезь.

— Вот и ладненько, так и запишем, граф Малевич твой заместитель. Да приказ напиши, о его производстве в старшие лейтенанты, Ильина в лейтенанты артиллерии, своей жены тоже в лейтенанты, да и Леонова пора в лейтенанты производить. Тем более к него теперь два гвардейских десятка. Панкрат, Казимир, вы не против такого решения?

Я еще раз задумался, правильно ли я решил. Сомнения просто разрывали мою душу.

— А знаете мои дорогие, это неправильно. Переиначивать ничего не будем, но дамы наши в бой не должны идти. Пусть несут караульную службу, учат стрелять молодых и неумех-мужиков. Даст Бог отобьёмся и так. А потом потихоньку свернем эту лавочку.

Поздним вечером я пошел к нашему благочинному. Отец Филарет ждал меня и заранее закончил все свои дела. Мы несколько недель практически не общались на отвлеченные темы. А сегодня мне крайне необходимо было знать его мнение о моем решение призвать наших женщин на военную службу.

Но наш разговор начался с другого. Улыбнувшись как никогда по-доброму, отец Филарет спросил меня:

— Попробуйте, Григорий Иванович, угадать, кто только что меня покинул?

Я на все сто был уверен, что это был наш новоиспеченный старший лейтенант.

— Граф Малевич, ваше преподобие. Он влюбился в нашу Евдокию и хочет на ней жениться.

— Я, Григорий Иванович, порадовался за него и Евдокию Васильевну. Буду молиться за них, особенно за его грешную душу. Надеюсь Господь услышит мои молитвы и помилует его.

Отец Филарет отвернулся от меня, осенил себя крестным знамением и несколько минут стоял, склонив голову, перед иконой Богородицы.

За лето и осень в Усинске, на заводе и в Усть-Усе заложили храмы и возвели фундаменты. На следующий год хотелось бы возвести стены храмов. Отцу Филарету я рассказывал о всех наших делах, а когда вернулись Казимир с Ванчей, мы с алтайцем всю ночь провели в храме, беседуя с отцом Филаретом, утром исповедовались и причастились. Убийство всегда есть убийство, как бы его не называли, ты в чистом виде душегуб, даже если убиваешь врага или какое-нибудь чудовище в человеческом обличии. И какое счастье, что рядом был отец Филарет. Говорят, что непосильного креста не бывает, но я знал, что без него мой крест раздавил бы меня. Сколько крови уже пролито по моим приказам и мною лично. А сколько еще прольется!

Иеромонах еще раз осенил себя крестным знамением и вернулся ко мне.

— Вы сомневаетесь в правильности принятого сегодня решения?

Я молча кивнул, сомневался, это мягко сказано. Я вложил оружие в руки нашим женщинам, выписал им мандат на убийство.

— Вы принуждали кого-нибудь из женщин взять в руки оружие? — я отрицательно покачал головой. — Вы разве первыми подняли оружие? Нет. Мы сюда пришли на пустые земли. Тувинцы попросили вашей помощи, если бы вы этого не сделали, их всех бы убили. А затем и нас всех. Помните ответ святого Кирилла хазарам?

— Да, помню, батюшка, — тихо ответил я.

— Как вы назвали эти ваши женские десятки? Ваш горячий резерв и это позволит вам высвободить мужские десятки, а они у вас пойдут в бой если будет безвыходная ситуация, так? — Я опять молча кивнул, соглашаясь.

— Помните слова Спасителя: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Что будет с не только с доверившимися вам тувинцами, но и со всеми нами, если манчжуры придут сюда? Вы защищаете свою веру и своих близких, и это есть исполнение заповеди — душу положить за други. Ваша жена ведь опасается, что врагов будут тысячи и десятки тысяч, а вас несколько сот. Как ваши жены могут остаться в стороне? Взвести всё еще раз, можете ли вы обойтись без этого. И ни в коем случае не делайте это постоянным. Женщина дочь, сестра, жена, мать, но не солдат.

Глава 15

Вернувшись от отца Филарета, я рассказал жене о состоявшемся разговоре. Она внимательно выслушала и ничего не сказала, только поцеловала меня.

Пришло очередное донесение Лонгина, они в Ванчей встретились с посланцем Бээзи-нойона. Переговорам предшествовали организованные нашей разведкой неоднократные утечки информации, что зайсан Ольчей-оол не отказывается от пушного налога и готов исправно платить его за все подчинившиеся ему кочевья и более того к пушнине будет довесок — серебро. И ему непонятно, почему амбын-нойон хочет наказать его.

* * *

Еще в древности македонский царь Филипп Аминтович, отец Александра Великого, говаривал про чудесные способности осла, груженного золотом. Ослов у нас не было, да и золотом разбрасываться налево-направо, можно пробросаться. Но у нас было серебро и лошади. За первые партии железного сырья и руду серебро уже было получено, а тут речь зашла о получении серебра в виде дани.

Железо как известно притягивается магнитом, мухи летят на мед, а некоторые люди готовы на все ради золота, серебра или каких-нибудь драгоценных камней. Посланец Бээзи-нойона был именно из такой породы людей. За десть лянов серебра он согласился поехать в гости к нашему зайсану на правый берег Енисея.

В специально поставленной юрте гостю был организован соответствующий прием. Посланца с юга встретили как самого дорогого гостя и он получил дорогой подарок, еще десять лянов серебра. К завязавшейся беседе присоединились Лонгин и Ванча. Их появление посланца Бээзи-нойона не удивило и не смутило. Хозяин, зайсан нашего Западного сумона, через пару минут вышел из юрты и переговорщики остались тет-а-тет. Тридцать лянов серебра и алкоголь развязали гостю язык и он рассказал всё-всё-всё.

Императорский наместник великий цзяньцзюнь, по-нашему генерал-губернатор, с резиденцией в Улясутае, не совсем в курсе происходящего у нас, но он знает главное: поступление очередного полного пушного налога из Урянхая под угрозой. И всё происходящее у нас уже не события местного значения. Поэтому амбын-нойон и пытается решить проблему своими силами.

Но Сайон-нойон хан Норбожав, сын Дэчинжава в курсе происходящего. Если пушного налога не будет, то в Урянхай придет большая армия, а новая война совершенно не нужна и он хочет вмещаться.

Сайон-нойон готов помочь Уюк-нойону зайсану Ольчей-оолу и принять его под свою руку для передачи его налога в Улясутай.

Всё это говорилось долго и замысловато, Ванча почти пятиминутную речь собеседника изложил Лонгину в пяти предложениях. Лонгин и сам все понял, что говорил тувинец, но виду не подал. Мы договорились, что он не будет афишировать свои знания языков.

Посланец Бээзи-нойона был не тувинец, а монгол и Лонгин решил, что он приехал от самого хана Норбожава или из канцелярии императорского наместника.

Повернувшись к Ванче, чтобы монгол не видел, Лонгин подмигнул алтайцу и сказал:

— Скажи ему, что Ольчей-оол согласен, но амбын-нойон должен прекратить нападать на нас и никто не должен вмешиваться в наши дела, только уплата налога. А что бы нас лучше поняли, мы даем в этот раз тысячу лянов серебра и каждый год будем давать по пятьсот лянов. И никто не будет мешать нам торговать с левым берегом Енисея. А китайский поселок в устье реки Элегест будут принадлежать нам.

То, что Лонгин сказал по-русски за полминуты, Ванча говорил минут пять. Монгол всё хорошо и правильно понял и только спросил, когда будет налог и серебро.

Лонгин усмехнулся и глядя в глаза собеседнику сказал:

— Ванча, медленно переведи каждое мое слово. На этом месте зайсан Ольчей-оол должен получить от чиновника из канцелярии великого цзяньцзюня грамоту, в которой будет написано всё, о чем мы договорились. И тут же он передаст вашему чиновнику налог и серебро. Но наши люди будут сопровождать вашего чиновника до ставки великого цзянцзюня и получат соответствующую охранную грамоту.

Монгол выслушал Ванчу совершенно безразлично, ни один мускул не дрогнул на его лице, в безжизненных рыбьих глазах ничего не промелькнуло.

Глядя вслед уезжающему гостю, Ванча задумчиво проговорил:

— Лонгин Андреевич, а ты заметил, про нас ни слова. А ведь главные преступления Ольчея и Мергена то, что они общаются с нами. Император, тот, что в Пекине сидит, запрещает своим подданным общаться с иностранцами.

Лонгин изумленно посмотрел на Ванчу, по имени отчеству его еще не называли.

— Ванча, а тебя как крестили? — ни с того, ни с сего спросил Лонгин.

— Иоанном, поэтому и зовут Ванчей, — алтаец вопроса не ожидал и ответил не сразу.

— А отца твоего как звали? — следующий вопрос был для Ванчи не менее неожиданным.

— Не знаю. Меня вырастила бабушка, она почему-то про родителей ничего не говорила.

— А крестным кто у тебя был? — продолжил допрос Лонгин.

— Маркшейдер с завода, он меня и спас.

— А как звали? — хитро прищурился Лонгин.

— Иван Иванович, — уважительно и с любовью ответил Ванча.

— Вот и ты теперь будешь Иван Иванович. Не солидно получается, ведешь переговоры с иностранной державой и Ванча. Вам всё понятно уважаемый, Иван Иванович? — последнюю фразу Лонгин произнес как артист на сцене произносит знаменитую фразу Гамлета.

— Понятно, — ошеломленно ответил Ванча, но тут же перехватил инициативу и сразил собеседника наповал.

— А фамилия моя пусть будет Байгаров, — и сразу же объяснил почему. — Мы с бабушкой жили около Байгары.

— А что это такое? — спросил ошеломлённый Лонгин после долгой паузы.

— Гора такая, мой род там жил, а в тот год, когда умерла бабушка, я ушел оттуда, — в голосе Ванчи появились нотки горечи и Лонгин решил сменить тему.

— Так вот, Иван Иванович, объясняю. Тысяча лянов серебра, обещанные нами, это в здешних краях большие деньги. Ты обратил внимание, как он назвал Ольчея? Уюк-нойоном, то есть признание его владетельных прав вопрос решенный. Но у нашего зайсана просто не может быть такого количества серебра, значит оно наше. И монгол это отлично понимает, — Лонгин внимательно посмотрел на собеседника, понимает ли он. — А раз мы сами предлагаем серебро, значит мы согласны быть данниками этим узкоглазых. А для ихнего богдыхана это главное и для всех этих амбаней и цзяцзюней тоже. А понять, что реальное положение дел иное, у них даже мозгов не хватает. Хотя этот монгол очень непрост. Мне вот показалось, что он хорошо разыграл перед нами алчность и опьянение.

Лонгин помолчал и продолжил своё объяснение ситуации.

— Ты русскую историю знаешь?

— Очень мало.

— Так вот Россия много лет платила дань крымскому хану. И перестала платить дань только при царе Петре, — кто такой царь Петр Ванча знал и очень был удивлен.

* * *

Из Тувы Ванча двадцатого декабря вернулся один. Лонгин поехал в ставку великого цзяньцзюня, в далекий Улясутай. Ответ на его предложение привез тот же монгол, причем очень быстро. Но это не удивило ни меня, ни Лонгина, мы знали, как стремительно работала монгольская почта во времена Чингиз-хана. Притворяться посланцем какого-то урянхайского нойона монгол больше не стал и вручил Ольчею грамоту своего повелителя великого цзяньцзюня. Наш зайсан на встречу с посланцем императорского наместника приехал со своим братом-ламой.

А потом монгол в категорической форме потребовал, что бы налог и серебро в ставку великого цзяньцзюня с нашей стороны везли Лонгин и лама Тензин Цултим, брат Ольчея. Наша разведка уже донесла, что амбын-нойон несколько дней назад получил грамоту из Улясутая и распустил по домам своих воинов. Поэтому Лонгин согласился принять требование посла императорского наместника.

Ольчей отрядил сопровождающими два десятка своих воинов, вооружённых ружьями. У каждого воина было по двести патронов и двадцать гранат. Люди Ольчея были обучены бросать гранаты и все имели боевой опыт. Лонгин кроме этого вооружился еще четырьмя пистолетами и шашкой.

Утром наши люди переправились на левый берег Енисея, где их ожидал монгол со своим конвоем, целиком состоящим из его соплеменников. Стоя на нашем берегу у замёрзшего Енисея, Ванча и Ольчей молча проводили взглядами уезжающих. На душе у них было тревожно, оба на личном опыте знали цену маньчжурских гарантий.

Сзади, метрах в десяти, стоял личный десяток Ольчея и держащиеся особнячком трое тувинцев Лонгина. Ванча обернулся и жестом подозвал одного из них.

— Адар-оол, твои люди там, — алтаец махнул рукой в сторону другого берега, этот тувинец в отсутствие Лонгина был начальником нашей разведки в Туве, — готовы?

Адар-оол был прилежным учеником и ответил по-русски:

— Готовы, господин Байгаров, — вернувшись в Туран после предыдущих переговоров с монголом, Лонгин предложил, что бы впредь всё называли алтайца Иван Ивановичем Байгаровым, объяснив почему. Почему-то это предложение на «ура» прошло у тувинцев и они как по команде стали называть Ванчу господином Байгаровым, делая ударение на первый слог.

Ванча и Адар-оол еще трое суток провели на берегу Енисея, дожидаясь первых докладов с того берега. Вовремя своих походов по Монголии и Туве, Лонгину удалось установить тесные контакты с очень специфической публикой Тувы и Монголии: местными «робин гудами» — скотокрадами. В Туве их называли кайгалами, а в Монголии сайнэрами. От обычных воров или воров-мстителей, они стремились не преумножить собственное имущество или наказать обидчика, а усилить личный авторитет в родной общине, повысить свой социальный статус. И поэтому они чаще всего раздавали добытый скот бедным соплеменникам. Это создавало образ степных «робин гудов» — защитников бедноты.

У них были крепкие связи среди буддистских монахов, которые и помогли нашему начальнику разведки наладить сотрудничество с этой специфической публикой. Это были в подавляющем большинстве молодые люди. Цинские власти начали с этим бороться и можно было оказаться на судейской скамье в Улясутая, где частенько выносились смертные приговоры. Лонгин запустил в Туве поговорку: «С Турана выдачи нет». Но при двух условиях: не промышлять у нас и оказывать ему «дружеские услуги», за которые еще и полагалась материальная помощь.

Вот эта публика и составляла костяк разведсети, созданной Лонгином. Все они были очень энергичными и ловкими людьми, умеющими стремительно уходить от погони. Адар-оол был сыном одного из легендарных кайгалов, казненных с большей частью своего отряда за угон почти пятидесяти лошадей в Халхе.

Первые донесения с того берега Енисея не внушали ни каких опасений: зимы в Туве холодные, но малоснежные и многочисленные реки, речки и ручьи становятся очень удобными дорогами и сводный отряд стремительно уходил на юг, в ставку великого цзяньцзюня.

* * *

Рассказ Ванчи о том, как он стал Иван Ивановичем, очень меня развеселил и снял немного то напряжение, в котором я находился последние недели. Я естественно очень волновался за Лонгина, ни каких плохих сигналов и предчувствий у меня не было, но его очередная опасная и самое главное совершенно неожиданная, командировка была как снег посредине лета.

На следующий день с Усть-Уса прискакал гонец, что по Енисею к нам идет обоз из тридцати двух саней и одного возка в сопровождении двадцати казаков, по внешнему виду донцов. Ну раз идут донские казаки, то и встречать их должен тоже донской казак, поэтому я с Панкратом, не мешкая, поскакали в Усть-Ус.

Мы с Панкратом и Леоновым к острову на Енисее подъехали чуть пораньше обоза. Поднявшись на мост, я в подзорную трубу хорошо разглядел и верховых, и сидящих в санях, и едущий посредине каравана добротный возок. Стоящий рядом Панкрат внимательно разглядывал в первую очередь казаков конвоя.

— Действительно донцы, ваша светлость. И видать недавно с Тихого Дона. Ведет их скорее всего урядник.

— Бери двух гвардейцев и встречай, — я подозвал Леонова, стоящего немного поодаль. — Афанасий Петрович, покажи где твои метки.

Леонов заранее промерил расстояние от моста и определил нужные ориентиры.

— Ориентиры все на нашем берегу, — показав на огромный кедр, он сказал, — это первый и главный ориентир. До него ровно триста саженей. Затем мы выложили из камней ориентир пятьсот саженей, — Леонов показал на высокую каменную пирамиду. — А вон те три кедра, это почти верста.

Пока мы говорили обоз, не доезжая до нас километра полтора, остановился и трое казаков направились к нам.

— С Богом, лейтенант. Встречай их, самое дальнее, напротив пирамиды.

Панкрат с гвардейцами поскакали навстречу казакам. Лед на Енисее был почти чистый и хорошо подкованные лошади чувствовали себя на нем уверенно. Леоновские гвардейцы и мой личный конвой на всякий случай изготовились к бою.

Ориентира пятьсот саженей наши парламентеры достигли раньше казаков. Они спешились и стали ждать гостей. Те остановились метрах в десяти, спешился только один и пошел навстречу Панкрату. В подзорную трубу я хорошо видел, как он идет широко улыбаясь. Вот и наш лейтенант пошел ему навстречу. Встретившись, они сорвали шапки, обнялись и приложились щеками. У меня сразу отлегло, эти люди нам не враги.

Через несколько минут шестеро всадников направились к нам. Обоз тоже возобновил движение. Из возка вышел пехотный офицер и пошел рядом.

Мы с Леоновым ожидали гостей на берегу, у кромки льда. Не доезжая десяти метров, гвардейцы и казаки спешились и старший из них вместе с Панкратом пошел мне на встречу. Не доходя как положено четырех шагов, казак остановился, а лейтенант Рыжов сделал еще шаг, приложил правую руку к краю шапки и вытянувшись в струну, четко доложил:

— Докладываю, ваша светлость. Идет обоз из желающих к нам переселиться. Сто двенадцать человек, половина староверцы. С обозом идет чиновник от окружного начальника капитана Аксенова, — однако, неплохой карьерный рост у господина Аксенова, из двенадцатого класса в девятый, еще один чин и высокоблагородие. — Везет императорские указы. Обоз сопровождает караул донских казаков. Окружному начальнику из Тобольска прислали сотню казаков и роту солдат. Командир караула урядник Петров.

Панкрат опустил руку и сделал шаг в сторону, слегка обернувшись к стоящему сзади казаку. Тот шапку с головы рвать не стал, а как наш лейтенант вытянулся в струну, неловко бросил правую руку к шапке и радостно произнес:

— Здравия желаю, ваша светлость. Урядник Петров.

— Ваша светлость, это мой донской станичник, Василий Петров, — отрекомендовал урядника Панкрат. — Вместе с ним с Дона пришли. Я когда ушел, он остался в остроге, — Панкрат понизил голос и почти шепотом закончил. — Я про него, Григорий Иванович, говорил, что человек верный.

Я засмеялся:

— Время покажет лейтенант, — и сделал шаг навстречу уряднику. — Здравствуй, урядник. Кто от господина окружного начальника?

— Их благородие, подпоручик Чернов.

— Скачи к господину подпоручику, пусть поторопиться, вечереет уже. Надо засветло успеть дойти, судя по всему снегопад надвигается.

Леонов успел поставить за осень в Усть-Усе десяток домов-пятистенков. Таких удобств как в Усинске, в них пока не предусматривалось, но по сравнению с юртами это был огромный прогресс. Во всех домах было печное отопление по белому. В одном из таких домов поселилась семья Леонова.

Но первый построенный дом был выделен для общественных нужд и через три часа именно в нем мы принимали подпоручика Чернова. Мы, это я и лейтенанты, Афанасий Леонов и Панкрат Рыжов.

Принимали это слишком громко и пафосно, на самом деле мы просто в тепле и уюте ужинали. Императорские указы чиновник канцелярии окружного начальника вручил мне просто и буднично, когда мы встретились на берегу Енисея.

Императрица подписала указы именно в таких формулировках, как договаривались граф Малевич и господин Аксенов.

Глава 16

Я теперь официально Светлейший князь Российской империи Григорий Иванович Крылов. Всё, абсолютно всё, прощены и получили личную свободу. И даже более того, Усинская долина в обозначенных мною границах признается моим личным владением, княжеством Усинским, моя фамилия звучит как Крылов-Усинский. Законы княжества определяю только я. Подданным княжества может стать любой российский подданный за кого будет уплачено: фунт золота за пять человек независимо от пола и возраста и сословного состояния. Мне дано право выдавать паспорта княжества, которые действительны на всей территории империи, при выезде за пределы России можно будет получать имперский паспорт.

Канцелярия окружного начальника должна быстро и беспрепятственно выдавать разращения на переезд в Усинское княжество любому, кто обратиться за оным, кроме преступников, находящихся в розыске. Я имею право принимать в свое подданство любого, имеющего такое разрешение. Раскольники, власть российская употребила именно этот термин, будет пропускаться к нам только при подписании в Минусинске согласия единение с официальной церковью при сохранении своих обрядов, книг и традиций. Их в указе назвали «согласниками». Слово это мне понравилось и я, как говориться, взял его на карандаш.

За все императорские благодеяния мы должны в казну за десять лет уплатить сто пудов серебра, ежегодно платить по пуду золота и платить золотом за переселившихся к нам. Оказавшихся у нас раскольников, не подписавших согласия и лиц, находящихся в розыске, мы должны выдавать российским властям. На этот счет никаких договоренностей не было, но я решил просто не обращать внимание на этот пункт, видно будет.

Подпоручик Чернов был двадцатилетним офицером, командированным из Петербурга в Минусинск. Еще месяц назад он был точной копией князя Куракина, описанного Львом Толстым, да и чисто внешне был похож на его лучшее киношное воплощение. Подпоручик правда не был князем, но вот особого рвения к службе у него то же не было. Но больше всего меня позабавило то, что звали его Анатолием.

По пьяной лавочке молодой повеса за карточным столом поругался с одним из игроков и неожиданно для себя был приписан к Сенату и через день командирован вместе с еще двумя офицерами в Тобольск для доставки императорских указов.

То, что этот офицерик пустое место, я понял сразу, но совершенно не хотелось его обижать, да и не мешало убедиться в справедливости своего умозаключения. Панкрат обозвал подпоручика чиновником окружной канцелярии, но таковым он не являлся. Просто за скверный характер и постоянное нытье старшие товарищи его наказали и доставка указов государыни из Тобольска в Минусинск, а затем и в Усть-Ус была поручена именно ему.

Тепло, сытный ужин, хороший алкоголь, а наше вино и полуфабрикат будущего ягодного бренди, то есть попросту ягодный самогон, на контрасте с днями и ночами, проведенными на льду Енисея и его заснеженных берегах, сделали свое «подлое» дело. Господина подпоручика развезло и он откровенно сказал, что сейчас его мечта поскорее оказаться в Минусинске, а так как ненавистное ему поручение выполнено, то он возвращается в столицу и подает в отставку.

Сей господин как тот мавр, сделал свое дело и может уходить. Меня его скорейший отъезд очень устраивал. Как источник информации подпоручик был уже совершенно не интересен, всё что меня интересовало он уже рассказал, а всю подковерность императорских указов мне расскажет наш хороший знакомый Ипполит, который по поручению своего патрона тоже пришел с обозом.

Вначале ужина господин Чернов косился на Леонова, откровенно демонстрируя свою неприязнь к человеку с клеймом на лбу, но алкоголь быстро сделал его менее щепетильным и после очередного «дринка» нашего «недобренди» я смело оставил подпоручика на попечение Афанасия Петровича. Мне предстояла беседа с урядником и казаками. Панкрат теплую компанию покинул ещё раньше.

Казаки на ночь разместились в трех освободившихся юртах, в остальных расположились кандидаты в переселенцы к нам. Уряднику была выделена персональная юрта.

Когда-то на уроке истории один из моих учеников спросил, а как жилось на свете после гражданской войны тем, кто убивал таких же русских, как он сам? Вот теперь я знал ответ: тяжело жилось. Я не знал, что на душе у людей восемнадцатого века, но моя душа болела, а сердце плакало от того, что пришлось убивать казаков.

Панкрат знал о моем предполагаем визите и в юрте урядника не было посторонних. После пары незначительных фраз о погоде и природе, я спросил, что говориться в лоб.

— Скажи мне, урядник, только честно, что говорят казаки и казачки. От наших рук не один казак погиб, — говорить на эту тему мне было трудно, даже слова с трудом подбирались.

— А что тут говорить, ваше светлость. Мы люди подневольные, а у вас выхода не было. А баба она и есть баба, даже если и казачка. Повыли конечно, — казак потупил голову и замолчал.

— Вот что, урядник. Я заплачу за каждого убитого нами. Даже за таких, как тот хорунжий Пчелка. Когда пойдете обратно, скажу точно кто и как платить будет.

Урядник резко поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Хорошо, ваша светлость, — у меня в буквальном смысле камень с души упал.

— Скажи, урядник, вы завтра сможете обратно идти?

— А чего же не смочь, ваша светлость? — усмехнулся казак.

— Панкрат, скажи Прохору, пусть подаст мешок, — Панкрат молча встал и вышел из юрты.

Ипполит привез мне для обмена на наши золотые слитки тысячу серебряных рублей екатерининской чеканки, в каждой монете было двадцать четыре грамма и я приказал Прохору положить в отдельный мешок двести двадцать рублей.

Раскрыв мешок, я спросил урядника:

— Благодарность мою за труды примешь?

— А чего же не принять, ваша светлость, ежели от чистого сердца, — широкая улыбка дополнила ответ.

— От чистого, — подтвердил я, отсчитывая двадцать рублей. — Двадцать, это тебе. А твоим казакам по десять на брата, — я протянул мешок Панкрату, он взял его и вышел из юрты. Мы с ним заранее договорились, что агитационная работа с казаками его забота.

Монеты были совершенно новенькими, четко читались все надписи. Вероятно, лежали у кого-то в загашнике. Урядник степенно принял мою благодарность, достал небольшой кожаный мешок и ссыпал монеты в него.

— Благодарствую, ваша светлость, — казак слегка подкинул мешочек ладонью, как бы проверяя вес. — Чем вам послужить можем?

Я улыбаясь покачал головой.

— Да ничем. Ваш подпоручик уже лыка не вяжет, завтра только к обеду глаза продерет, не раньше. Мы его погрузим в возок и езжайте спокойно до дому. Тебе же велено было выполнять приказы их благородия? — урядник ухмыляясь утвердительно закивал головой. — А господин Чернов спит и видит, как он обратно едет.

Купеческий приказчик Ипполит успел мне рассказать много интересного и про указы, и про господина подпоручика. Отношения с Китаем у России были сложные. В Петербурге и тем более в Тобольске, помнили как проходилось воевать и с джунгарами и с маньчжурами. Во время последней войны с Джунгарским ханством семидесятитысячная цинская армия дошла до Телецкого озера. Каким-то непостижимым образом в Тобольске и Петербурге уже знали об устроенных нами разгромах на Уюке и Енисее. Каким образом и кто так быстро мог доставить эти известия я естественно не знал, но предположение у меня возникло, когда Ипполит начал рассказ про господина Чернова.

Вдобавок в Кяхте не ладилась торговля с Китаем. А тут на пограничных землях, а Усинская долина фактически была какой-то серой зоной между реальными русскими и циньскими владениями, появляется какая-то непонятная прокладка. Но она уже умудрилась накостылять цинским властям и имеет все шансы продолжить в том же духе, да еще и наладить параллельную Кяхте торговлю.

От беглых, бунтовщиков и раскольников добра всё равно не будет, а тут вдруг получиться? А если не получиться, можно будет умыть руки и на честном глазу сказать, что эти люди в империи преступники и мы за них не в ответе. И империя от этих людей отгородилась особым пограничным округом. Всё титулы, отписанные во владение ничейные земли, амнистии и прочее, сегодня дали, а завтра можно и обратно забрать.

А тут еще и казне прибыток: золота ежегодно на тринадцать тысяч шестьсот пятьдесят золотых рублей и серебра больше чем на шестьдесят восемь тысяч серебренных рублей за десять лет. А за каждую душу, пожелавшую переселиться в эту глушь казне причитается почти семьдесят золотых рублей. Деньги просто бешеные.

Этот расклад меня не удивил, я что-то именно такое и предполагал, когда примерно писал бумагу для графа Казимира.

А вот рассказ про подпоручика Чернова очень насторожил. Господин Аксенов, когда проводил розыск убийц графа Валенсы, выяснил, что у него бывал в гостях один поляк из Тобольска. Описать его никто не смог, но у него была особая примета, на правой кисти не было двух пальцев — четвертого и пятого. Так вот нашего подпоручика в обществе этого господина случайно увидел молодой коллежский регистратор канцелярии губернатора. Этот регистратор как раз работал с бумагами от господина Аксенова и знал, кто такой подпоручик Чернов. Он насторожился и попытался подслушать их разговор. Услышал он всего несколько слов: «… попытайся к ним в долину проникнуть». И показалось нашему регистратору, что беспалый господин подпоручику дал ассигнации.

Молодой человек набрался смелости и пошел к губернатору. И губернатор принял его! Денис Иванович выслушал его и из кабинета вышел молодой губернский секретарь, а к господину Аксенову с секретным письмом помчался курьер, который сумел опередить подпоручика.

Почему все-таки к нам поехал этот подозрительный тип, Ипполит не знал. Но окружной начальник распорядился что бы якобы по торговым делам к нам поехал Ипполит и предупредил. Так что, спроваживая подпоручика, я не рисковал испортить отношения с окружным начальником.

А вот сам подпоручик меня очень интересовал, беседа с ним дала ответ на очень волнующий меня вопрос: не изменило ли мое попадание ход истории? Целый час я расспрашивал его о Петербурге, России и Европе, в которой он был погода назад. Я уже слышал рассказы о России и Европе от своих товарищей, но это все было о былом до моего попадания. А вот сей господин рассказывал о Питере, Москве и Европах образца тысяча семьсот семьдесят седьмого года от Рождества Христова. Рассказывал надо сказать очень интересно и подробно. К радости моей или огорчению, но ничего принципиально нового я не услышал. Ход истории в России и Европе не изменился.

Баня, хороший ужин, свежее чистое исподнее и проведенная в тепле и удобстве ночь, возродили к жизни уставших и измотанных казаков. Мы почистили и отремонтировали им всё обмундирование и снаряжение. Утром неспешно позавтракав, наши гости стали собираться в обратный путь. По сторонам никто из них не глазел, ухмыльнувшийся Панкрат шепнул мне, что урядник Петров пообещал пересчитать зубы тем, кто будет зенки пялить, а молча и делово проверяли лошадей, свое оружие и снаряжение, да паковали наши «подарки». Ксения Леонова заглянула в седельные сумки казаков и распорядилась каждому выдать по комплекту нового исподнего и почти по пуду провианта: свежего хлеба, разных копчений и солений, сушёных ягод и наполнить нашим «недобренди» полупустые казачьи баклажки. Лошадей тоже не обидели.

Наш друг Ипполит тоже собрался в дорогу. Он правда отдохнувшим не выглядел, полночи он обсуждал будущие торговые дела с моим тестем, подъехавшим в Усть-Ус ближе к полуночи. Я в их беседе уже не участвовал, еще во время беседы с урядником меня начало накрывать тяжелое покрывало усталости, захотелось махнуть на всё рукой и лечь спать. Что я и сделал, как только ушел Ипполит.

В обратную дорогу тронулись сразу же, как в возок загрузили беспробудно спящего подпоручика. В его дорожную сумку я положил два кожаных мешочка с десятками усинских золотых и серебряных. На заводе по образу и подобию отчеканили первые партии наших денег: российские десять золотых и серебряный рубли были прототипами, по весу и форме наши изделия были точными копиями оригиналов, но без каких-либо надписей, только стоял вес чистых серебра и золота. Я предполагал, что офицерская карьера господина Чернова на этом закончиться и решил сделать задел на будущее. Ипполит перед отъездом получил мою подробную инструкцию, как с ним надо будет поработать.

Перед тем как заснуть, подпоручик рассказал Леонову про беседу с тем поляком. По приезде в Тобольск, его дядька и денщик неожиданно приболел. По маменькиному приказу он держал господина Анатолия в ежовых рукавицах, не давал ему в частности после начала сенатской службы садиться за карточный стол, чем вызывал многочисленные насмешки других офицеров. А тут подпоручик почувствовал волю и сразу же проигрался. Вот в качестве уплаты карточного долга с него поляк и потребовал маленькую услугу, еще и денег дал. Ипполиту я велел постараться передать офицерика с рук на руки его дядьке, если он выздоровел и обязательно рассказать о золоте и серебре. Что-то мне подсказывало, что этот уже почти бывший офицерик, в его ближайшей бывшевости я был уверен, нам еще сгодиться.

Ипполиту мы поменяли лошадь, уж очень дохленько выглядел его конь боевой.

Один из казаков сел за кучера возка. Урядник еще раз придирчиво оглядел своих и вопросительно посмотрел на Панкрата. Лейтенанту с гвардейским десятком я приказал проводить наших гостей.

Казаки и гвардейцы, отсалютовав, строем прошли мимо меня и неспешно двинулись к Енисею. Впереди ехал Панкрат с урядником, затем казаки и замыкали строй гвардейцы. Несмотря на приказ урядника не пялить зенки, я видел с каким любопытством казаки смотрят на вооружение нашей гвардии, на шашки и особенно на притороченные к седлам винтовки в чехлах. Расчехленные винтовки никто из них не видел, но они были не малые дети и сообразили, что в чехлах не простые ружья, в что-то особенное. Удовлетворять чье-либо любопытство к нашему оружия я не спешил, хорошо понимая, что скопировать казенную часть наших ружей и винтовок не сложно. Да и придумать патрон не проблема. Несколько недель назад в Северной Америке в бою погиб, по крайней мере так было в истории того времени какое я знал, майор британской армии Патрик Фергюсон. Он разработал первое в мире казнозарядное оружие, которое было принято на вооружение и опробовано в боевых условиях, в идущей сейчас американской войны за независимость. И это по всей вероятности лучший образец стрелкового оружия настоящего времени. Если конечно не считать наше.

Пропустив казаков и гвардейцев, я обернулся к Прохору.

— Подай-ка нам с Леонтием Тимофеевичем сани, прокатимся мы с ним немного.

Поднявшись на мост, мы смотрели как казаки уходили вниз по Енисею. Проводив донцов до последней стрелковой отметки, Панкрат со своими гвардейцами повернули обратно. Я повернулся к тестю.

— Ну что, будем считать на северных рубежах мир?

— Вроде как да, Григорий Иванович. Кто вот от этой сделки выиграл? Серебра да золотишка мы отвалили немало, — покачал головой Леонтий.

— Ты считаешь, что я не прав, отвалил многовато?

— Нет, я думаю потянем ли. Ведь еще китайцам серебром нужно платить ежегодно, — сомнения Леонтия были понятны и вполне логичны.

— Я тебе честно скажу Леонтий Тимофеевич. На десять лет хватит. За это время на ноги крепко встанем, народа поднаберем, границы укрепим. А там посмотрим.

Глава 17

В успехе миссии Лонгина я не сомневался, поэтому с чистой совестью вернулся в Усинск даже не задерживаясь на заводе. Свои планы заняться с Игнатом физикой я решил немного отсрочить и закончить свои воспоминания о будущем. После возвращения наших из Красноярска у меня произошёл какой-то творческий взрыв, я легко и много писал, все что надо вспоминалось, даже то, что никогда не знал. Всякие формулы и доказательства сами вылетали из-под пера. Я даже боялся думать о своих результатах что бы не спугнуть вдохновение. Редактирование я решил отложить на потом, а сейчас писать, писать и писать.

* * *

Тридцатого декабря в Усинск вернулся Лонгин, довольный и счастливый. Зимы в Саянах холодные, но часто мало и даже вообще бесснежные, поэтому зачастую многочисленные реки, речки и ручьи представляют зимой идеальные пути-дороги. Снега выпало еще мало, перевалы через Танну-Ола еще не закрылись и проводник, взятый монголом в одном из предгорных стойбищ, без труда провел отряд через хребет. Оставляя по левую руку большое соленое озеро Убсу-Нур, отряд устремился на юго-восток, к ставке имперского наместника.

В Улясутай нашего посла не пустили и налог с довеском повез лама Тензин Цултим, брат Ольчея. Ожидать его Лонгин встал лагерем в двух верстах от ворот, через которые въехал лама и монгол со своим отрядом. Тензин Цултим вернулся через несколько часов. Возвращающегося ламу Лонгин разглядел издалека и приказал приготовиться к движению. Тензин Цултима сопровождали двое монгольских воина, вооруженных саблями. В подзорную трубу Лонгин хорошо разглядел стоящий у ворот вооруженный конный отряд. Лонгин приказал своим людям расчехлить ружья и приготовиться к бою. Сам же приготовил пистолеты, поправил шашку, чтобы удобнее было выхватывать и направился навстречу Тензин Цултиму. Не доезжая метров десять, монголы остановились. Лонгин явственно разглядел как они напряглись, увидев в его руках пистолет. Через правое плечо у Тензин Цултиму весела кожаная сумка и он подъехав к Лонгину, сказал:

— Охранная грамота, — и хлопнул по сумке.

Лонгин пропустил ламу и не убирая руки с пистолета, стал ждать действий монголов. Те, помедлив несколько секунд, начали разворачиваться. Лонгин свободной рукой достал подзорную трубу и обернулся на свой отряд. Все его воины по-прежнему были готовы к бою. Конный отряд у ворот спокойно стоял, дожидаясь возвращения своих воинов. Некоторые даже спешились.

Развернув свою лошадь, Лонгин поскакал к своему отряду. Не доезжая метров десять, он громко скомандовал:

— Зачехлить оружие, приготовиться к движению.

С этими двумя десятками в Туране специально занимался Шишкин, отрабатывая с ними взаимодействие с русскими гвардейцами и командирами. Поэтому они отлично понимали все команды Лонгина и четко их выполняли. Тем более ожидая Тензин Цултима, Лонгин еще раз проговорил с ними все возможные ситуации.

Лама, не дожидаясь вопроса, сказал подъехавшему Лонгину:

— Не надо ждать, господин Лонгин.

Лонгин кивнул, подождал еще несколько секунд пока все воины убрали оружие, проверили свое снаряжение и сменных лошадей. Внимательно осмотрел каждого, в глазах воинов он прочел их готовность к выполнению следующего приказа и встав в стременах, скомандовал:

— Вперед, марш, марш!

Всю дорогу до южных предгорий хребта Западный Танну-Ола Тензин Цултима почти не разговаривал, только торопил на стоянках, что бы быстрее меняли лошадей и опять вперед. Ехали о двуконь и поэтому удавалось значительно опережать конный отряд сопровождавший их от самого Улясутая. Когда приблизились к озеру, лама неожиданно сказал, что надо изменить маршрут и объезжать озеро Убсу-Нур по другому берегу, а затем через хребет идти другим путем, перевалом Баин-тангы. Он хорошо знал этот перевал и несколько раз ходил через него во все времена года.

Горы с первого взгляда казались неприступными, но подъем оказался довольно удобный. На перевале не оказалось деревьев; только довольно большая болотистая площадка, посредине которой возвышалось обычное в Монголии на перевалах обо, груда камней и хворосту со вставленными в кучу палками, с навешанными жертвами духу горы. Хребет над перевалом возвышается еще на добрую сотню метров. Снега почти не было, болотистая площадка полностью промерзла как и болотистые берега многочисленных речушек и речьев, впадающих в озеро Убсу-Нур. С высоты перевала был хорошо виден монгольский отряд у подошвы хребта.

Спуск с перевала был очень лесистый и достаточно крутой, пришлось спешиться. Тензин Цултим уверенно вел отряд и вскоре вышли к какой-то речушке и двинулись по её льду. Узкое ущелье прошли достаточно быстро и наконец сделали настоящий шестичасовой привал. До этого останавливались самое большое часа на три, только что бы перекусить. Лонгин не представлял, как можно ехать при свете звезд и Луны и неутомимый лама показал ему как это делается.

На выходе из ущелья в долину отряд наткнулся на большое тувинское стойбище. Тензин Цултим бросив быстрый взгляд на достаточно грязные и неряшливые юрты сказал Лонгину, что это стойбище шаманов и лучше это место проехать побыстрее, ни в коем случае не останавливаясь и не вступая с ними в контакт. Причина оказалась очень приземлённой и прозаической, эта публика была очень воровита.

Когда перешли Енисей неожиданно пошел сильный снег, глядя на который Тензин Цултим первый раз улыбнулся, а затем резко стал серьёзным и сказал Лонгину:

— Передай князю, через три года они придут большой армией. Очень большой. Восемь знамен, — Тензин Цултим спешился, церемониально попрощался с Лонгином и сделав какой-то знак двум встречающим его ламам, пошел вдоль Енисея.

Встречать наших послов приехал Ольчей, лейтенант Шишкин и Адар-оол. Ольчей проехал метров пятьдесят за уходящими, а затем долго смотрел им вслед. Когда они скрылись из виду он развернулся и подъехал к ожидающим его.

— Сейчас Тензин Цултим ничего не расскажет. Придет время я спрошу его, — Ольчей наклонился в седле и потрепал гриву своего коня. — Восемь знамен это очень много.

Лонгин неожиданно встал в стременах и издал какой-то торжествующий клич.

— Не дрейфь, господин зайсан. Отобьёмся. За три года много воды утечёт, — Лонгин опустился в седло и оглядев своих спутников, серьёзными тоном продолжил, — Восемь знамен это много, даже очень много. Больше ста тысяч. Им тут просто места нет. Чем лошадей кормить? А? Да и нет у них уже такой силы. Брехня. Была бы сила, уже бы пошли.

В Туран приехали под вечер, всю ночь Лонгин совещался с Шишкиным, Ольчеем и своими заместителями. Предупреждение Тензин Цултим решили пока держать в тайне, поставив в известность о нем только светлейшего и капитана Пантелеева. По утру его, заснувшего прямо за столом, погрузили в возок и Адар-оол повез своего начальника в Медвежий острог. Засыпая, Лонгин приказал ему сопровождать, он не успел дать все необходимые распоряжения.

* * *

Возвращение Лонгина было для меня самым лучшим новогодним подарком. Я даже абсолютно равнодушно отреагировал на его рассказ о предупреждении Тензин Цултима. Решение пока засекретить это предупреждение мы с Ерофеем одобрили, слишком мало конкретной информации. Но развитие завода надо было ускорить и для решения главной проблемы я обратился за помощью к Ольчею. В первых числах января наш зайсан ответил мне и в Усинск приехало два десятка молодых тувинцев, кандидатов в рабочих завода, всего до начала весны Ольчей прислал нам сотню молодых людей и два десятка девушек. Очень ценным было, что все они приехали к нам без всякого принуждения, работать и служит у нас тувинцы шли очень охотно.

Все эти оргдела не отвлекли меня, а наоборот придали дополнительный стимул моему творчеству. По десять-двенадцать часов в сутки я или писал сам или диктовал Машеньке и Степану. В начале февраля я потихоньку начал проверять и редактировать свои записи. Особенно успешно шли работы над двумя книгами: химии и медицины. Курс химии писался быстрее всего, очень многое писал уже не я, а Яков. А учебник медицины мне писать было очень легко и интересно. Совершенно неожиданно для меня я очень многое помнил, несмотря на прошедшие годы. Чисто символическим было мое участие в написании учебника математики, знаний Тимофея было более чем достаточно. Самые большие трудности поджидали меня при написании двух учебников: физики и биологии. Я без проблем написал курсы механики, оптики и термодинамики в рамках учебных программ средней школы конца двадцатого века.

А потом я приступил к написанию курса электричества и сразу же появилась проблема терминологии: Гальвани, Вольта, Амперы, Омы и Фарадеи еще или не родились или пешком под стол ходили. Попытка придумывать новые названия запутала меня самого и я принял Соломоново решение: курс истории физики просто опустить и пальму первенства у этих господ не отнимать, нам славы и так хватит. А физические величины величать как я привык: омы, вольты, амперы.

К началу марта тысяча семьсот семьдесят восьмого года в нашей типографии закипела работа по набору учебников химии, физики с курсом астрономии, математики и медицины. А вот биологию я решил почти оставить в покое, практический курс генетики и селекции я написал еще летом, Степан его успешно размножил, пять экземпляров для нас было вполне достаточно.

Попутно у нас получилась реформа русского языка, как-то само собой исчезли фита, ижица и ер в конце слов.

Десятого марта я для себя сказал «стоп». Подвиг на ниве просвещения закончен. Теперь всё написанное надо вложить в головы нашей молодежи и мы по уровню развития оказываемся лет на сто впереди планеты всей. А в медицине даже поболее. Кроме биологии: пестики, тычинки, ископаемые останки, кто от кого произошел, всякие систематизации флоры и фауны — всё это оставим другим. Так же как и геология или горное дело. Здесь я практически пас.

Я пригласил на обед Петра Сергеевича, Якова, Фому Васильевича, Степана, Петра Евграфовича, Тимофея, Лонгина, Леонтия, Ерофея и отца Филарета. Мне необходимо было узнать их мнение о моих титанических трудах, решить практические вопросы народного образования, а самое главное надо ли нам привлекать ученый и технический люд со стороны.

Дискуссий по первому вопросу не было никаких, Фома Васильевич сразу же взял быка за рога, заявив, что обсуждать тут нечего, великое дело сделано, теперь главное, кого и как учить.

Учить решили всех детей с восьми лет. Два года начальное образование: чтение, письмо, арифметика, закон божий и рисование. А затем три года главное образование: математика, физика, химия, история, география, русская грамматика с чистописанием, естественная история, то есть биология и геологией, рисование, языки: латынь, греческий и какой-нибудь из новейших. А после этого самых умных и способных учить индивидуально в специальных школах, военной, инженерной, медицинской, горной. И других, в коих потребность будет.

Тимофею Леонтьевичу поручили составить программы обучения, подобрать учителей и решить кого нам надо из России приглашать.

Всё это было просто и понятно, как говориться на поверхности лежало. А вот вопрос привлечение ученых и инженеров вызвал дискуссию, но решили пока воздержаться от привлечения этой публики со стороны и при необходимости делать это индивидуально.

И лишь после этого я попросил Лонгина рассказать о предупреждении Тензин Цултима.

— Зайсан Ольчей обещал поговорить с ламой и узнать всё поподробнее, но пока у него разговора не получается, — закончил свой рассказ Лонгин.

— А ты сам как думаешь, насколько серьёзна эта угроза? — первым задал вопрос Ерофей.

— Восемь знамен это сто двадцать тысяч, если знамена полностью укомплектованы. Где такая орава может просто по Урянхаю пройти? Один вопрос. Другой вопрос, это в основном кавалерия. Даже если они будут идти в один конь, чем прокормить такую массу лошадей. Я думаю, самое большое это армия тысяч в тридцать. Больше тут не развернуться.

— Так ведь и тридцать тысяч это ого-го, — Фома Васильевич развел руками.

— Лонгин Андреевич, — с легкой руки Ванчи, Лонгина стали величать по имени-отчеству. — А почему через три года, как думаешь? — Петр Сергеевич задал на мой взгляд главный вопрос.

— Цинская империя слабеет с каждым днем, Джунгарское ханство они взяли просто числом. Все эти знамена очень примитивны. Огнестрельного оружия мало, старые допотопные пушки. Этот самый наместник получил доклады как разгромили его вассала. Думаю я них загадка, кто мы. Вы бы видели. как эти монголы чуть глаза свои не поломали, всё пялились на меня, да на наше зачехленное оружие. Поэтому они будут готовиться. А самое главное, что скажет их богдыхан в Пекине, — Лонгин оглядел всех присутствующих и закончил. — Проглядеть такое вторжение, мы никак не проглядим, недели за три будем знать, что они идут.

Я повернулся к нашему капитану:

— А ты, Ерофей Кузьмич, что думаешь?

— Если у нас будет две-три тысячи стрелков, вооруженных винтовками и несколько десятков орудий, мы разнесем и стотысячную армию. Даже сейчас никто не сможет прорваться в долину из Тувы, — капитан говорил так спокойно и уверенно, что даже мысли не возникло о шапкозакидательстве. — Нам надо перекрыть два пути, через Медвежий и через Гагуль. Ставим там по батарее, для прикрытия несколько гвардейских десятков. Шансов прорваться нет никаких.

— А Туран? — спросил Леонтий.

— Так это же я сказал на крайний случай, — Ерофей достал и разложил карту. — Смотрите. Лонгин правильно спросил, где они тут поместятся. Когда был бой на Енисее мы правильно определили, где противник будет форсировать реку. Других удобных мест просто нет, или река не та или берега, только здесь тридцать верст от стрелки Енисеев до устья Элегеста. Не важно зима, лето, другого такого места просто нет. Если все-таки рискнут ниже по течению, где масса островов и переправляться очень удобно до самого переката Сорока Енисеев, то там на нашей стороне степной пяточек, а потом горы и скалы поросшее лесом.

Ерофей сделал паузу и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул, соглашаясь.

— В любом случае, пока они подойдут к реке, подтянем артиллерию и начнем крушить, пушки наши бьют на восемь верст. Огонь такой артиллерии штука страшная.

— Ты, Ерофей Кузьмич, картину нарисовал, что восемью пушками мы стотысячную армию разобьем, — недоверчиво проговорил тесть.

— Почему восемью? — возразил Петр Сергеевич. — Через пару лет будет сорок стволов, а то и пятьдесят.

— Давайте, господа, на этом дискуссию прекратим, — я решил прекратить обсуждение возможностей нашей артиллерии. — Я попросил Лонгина рассказать о разговоре с ламой не для этого. Понятное дело, превосходство в вооружении у нас огромное. Но я хочу, чтобы никто не забывал об этой опасности.

Сразу после получения императорского указа господин Аксенов распорядился начать выдавать пропуска желающим переселиться и за зиму по Енисею к нам пришло почти три сотни человек, почти половина из них оказались староверцами. Как я и ожидал не все из них искренне подписывали «согласительные» письма. Посоветовавшись с отцом Филаретом я решил не отправлять их обратно в Минусинск, а предлагать им уходить в Туву. Тожу-нойон был согласен принимать их, первые контакты с этой публикой очень ему понравились.

Мое предложение было принято и упертые раскольники потянулись в Тоджинскую котловину. Наши условия были очень жесткими: никаких конфликтов с тувинцами, они хозяева, а хозяев надо уважать и платить Тожу-нойону пушной налог. Мы им дали всякий инвентарь и инструменты, а самое главное оружие: два казнозарядных ружья на каждую семью и по сто патронов на ствол. За это они должны были нам только одно, воевать по первому требованию.

В Минусинске Никанор Поликарпович для торговли с нами открыл торговую лавку и его приказчик Ипполит привез нам всякую всячину, много различных тканей и зерна. Из России пришел отличный отзыв на качество нашего ревеня и его очередная партия поехала в Минусинск. Торговля с нами сразу же была Никанором Поликарповичем монополизирована, что тут же вызвало протесты и жалобы губернатору, но вопрос решился сам по себе, мы просто не захотели иметь дело с другими купцами.

Постепенно наладилась торговля с китайцами. Поселенные нами в устье Элегеста бывшие пленники, людьми оказались предприимчивыми и сумели начать торговлю с Поднебесной. Сделали это они с такой оперативностью, что я просто раскрыл рот от удивления. Конечно с кяхтской торговлей наши обороты были несравнимы, но тоненькой струйкой через нас в Россию потекли китайские ткани, форфор, чай и сахар-леденец. После рассказа Лонгина и появления первых китайских товаров я призадумался, а так ли невероятен зимний приход большой армии? Похоже рассказы р непроходимости горных перевалов зимой немного преувеличены.

Глава 18

Прошло несколько лет. Наступил 1785 год. Закончилась зима и началась весна. В первых числах марта по льду Енисею пришел последний обоз из Минусинска с двумя десятками переселенцев и товарами, в основном это были книги из Европы. Три года назад, двадцатого марта на льду Енисея между Дедушкиным и Большим порогом случилась трагедия, лед неожиданно оказался тонким и проломился под санями идущего к нам обоза. В итоге погибло почти тридцать человек. После этой трагедии обозы по льду стали отправляться к нам с запасом времени, чтобы гарантировано успеть пройти.

С молчаливого согласия окружного начальства от Дедушкиного порога до Усть-Уса мы поставили сторожевые посты. Все они видели друг друга и дополнительно были оснащены сигнальными пушками. Для этого из России привезли несколько десятков стволов специально отлитых З-х фунтовых полковых пушек. Использовать свои стволы я посчитал непозволительной роскошью, также как и стрелять пироксилиновыми зарядами. Ровно в полдень первая пушка, установленная на специальной площадке на Леоновском мосту, это название появилось совершенно естественно и закономерно, делала сигнальный выстрел и дальше по цепочке пушки стреляли до поста на Дедушкином пороге.

На каждом посту с большой охотой поселились где одна, где две семьи староверцев. Юрисдикция этих постов была конечно окружная, по фактически они подчинялись и снабжались всем необходимым нами. Под личную ответственность командиров постов, а ими были главы семей, посты были оснащены двумя казнозарядными ружьями. За утрату ружей они отвечали головой и однажды чуть не пришлось расстрелять одного из них. Но обезумевшие от горя бабы, жена и две дочери, сумели совершить подвиг и найти потерянное в зимнем лесу оружие. В итоге всё обошлось большим мордобоем. Кулачную расправу устроил граф Малевич, которому я поручил провести следствие.

Узнав о такой концовке следствия, я спросил графа:

— Это как же вы так, граф? — Казимир прищурился и ответил вопросом на вопрос.

— А как, ваша светлость, надо было? Ведь надо же было наказать за такое, — я пожал плечами. Капитан Пантелеев с легкой усмешкой ждал моего ответа, он целиком был на стороне графа, да и я честно говоря то же. — Не расстреливать же. Баба его похлеще меня ему наваляла, два коромысла о него сломала.

Граф Казимир замолчал и потупил взор. Когда он поднял голову я неожиданно увидел слезы в его глазах.

— Грешен, ваша светлость, не сдержался. Когда-то я дал обет не брать грех на душу, расстреливать своих солдат. А здесь этого, — Казимир до хруста сжал зубы, — а потом самому стреляться, — граф повернулся к иконе, осенил себя крестным знамением и положил глубокий земной поклон. — Господь от греха уберег.

Наступило тягостное молчание, такого конца разговора я не ожидал.

— Прости, Казимир.

— Господь простит.

У Большого порога был не пост, а небольшое село, там поселились десять семей, четыре из них были «согласниками». Село стали называть Порожным. Мужики два года назад срубили небольшую деревянную церковь и год назад там появился настоятель иеромонах отец Василий.

До поста на Большом Тепселе Леонов проложил хорошоезжанную в любое время года тропу. До речки Каракерем, где был второй сторожевой рост, первый был на мосту, это была вполне приличная лесная дорога. Постоянного состав на этом посту не было.

Когда мы заговорили об оснащение постов сигнальной артиллерией, окружное начальство само предложило вариант с пушками из России с оплатой золотом за наш счет. Поразмыслив я согласился, загружать свой завод таким заказом было полнейшей глупостью. Оплатив эту артиллерию золотом и серебром, мы еще и ежегодно закупали в России сигнальные снаряды и порох.

Весточка о случившейся катастрофе пришла очень быстро, все произошло на глазах караульных двух постов, это была как раз середина расстояния между постами и если бы не помощь с Большого порога, то погибло бы не тридцать человек, а все, без малого полторы сотни человек оказались на ветру и морозе с голыми руками в мокрой одежде. В холодной воде погибло двадцать человек, еще десять человек мы потеряли от развившихся болезней после общего переохлаждения.

После уже подзабытой коревой эпопее, это для всех нас было самое серьёзное испытание. В медицинской помощи нуждалось больше сотни человек, больше половины из них были дети до десяти лет. Не жалея ни себя, ни лошадей, я с двумя сотнями добровольцев через сутки был на Большом пороге, со мной были абсолютно все наши лекари, в том числе и Машенька. Этот марш-бросок я потом вспоминал как страшный сон, ночной бег с препятствиями по опасному льду Енисея еще то удовольствие. Когда я оказался на месте у меня от ужаса волосы встали дыбом. Первой моей мыслей было, а чем лечить такое количество больных и пострадавших?

Мужики с Большого порога не покладая рук, без перекусов и перекуров вторые сутки ставили юрты, вся женская половина помогала доктору-тувинцу. Он принял святое крещение, стал Семеном Урянхайцевым и сам попросился на Большой порог. Его род хранил предание, что когда-то они жили возле порога и он хотел выполнить обет дедов, вернуться туда. От рода осталось только трое: его мать, сестра и он. Его сестру в жены взял Лонгин, мать через месяц после свадьбы умерла и Лонгин попросил меня взять юношу на учебу в медицинскую школу.

К нашему приходу он сделал все, что мог, даже прооперировал открытый перелом костей голени и купировал чуть ли не десяток опаснейших кровотечений.

Но как говориться, глаза бояться, а руки делают. Благодаря Осипу, который к тому времени уже получил пенициллин вполне пригодный для внутримышечного введения, мы справились, правда потеряли десятерых человек. До слез обидно было, что один из них был с Дедушкинского поста. Он сам промок насквозь, вытаскивая людей из ледяной воды, началась пневмония и он сгорел за сутки.

А когда казалось, что всё позади и мы справились, случилось страшное.

Мы потихоньку начали эвакуироваться в Усинск. От поста на Большом Тепселе Афанасий Леонов пробил тропу до порога. День и ночь три сотни мужиков пробивались через зимние дебри. Вот по этой тропе мы и начали потихоньку звакуацию и спасенных и спасателей.

Два десятка детей, где на руках, где на лошадях вывозились на пост к Большого Тепселя. Оттуда уже без проблем добирались до Усть-Уса. С этой партией шла Машенька. У меня было какое-то нехорошее предчувствие, но я настолько устал, что предупреждение товарища Нострадамуса не понял. Машенька шла в середине колонны с двумя детишками, когда из лесной чащи внезапно вышел медведь-шатун. Заревев и встав на задние лапы во весь свой огромный рост, он пошел на людей, прямо на нее с детьми.

Не знаю почему, наверное все-таки предупреждение моего товарища сработало, но я приказал всем идущим по тропе иметь «джентльменский» набор: оружие и алкоголь, в тои числе и гранаты. Полученный несколько лет назад боевой навык спас жену и детей. Отбросив в снег двух мелких, Машенька как заправский гренадер метнула гранату и накрыла собой детей. Граната попала между лапами зверя и просто разорвала медведя. Два осколка гранаты ранили княгиню в живот и правое бедро. У Машеньки началось артериальное кровотечение. Шедший сзади гвардеец подскочил в самый критический момент. Бывший яицкий казак из первого нашего гвардейского набора, сразу понял, что произошло. По иронии судьбы, именно с ним Машенька однажды провела индивидуальное занятие по оказанию первой медицинской помощи при боевых ранениях.

Гвардеец не мешкая, разрезал на княгине одежду и наложил на бедро кровеостанавливающий жгут. Детишки совершенно не пострадали. Самый шустрый на ногу побежал обратно в Порожное, до него было с километр, а трое гвардейцев понесли на руках потерявшую сознание раненую княгиню.

Меня в селе не было, я отъехал посмотреть состояние тропы вдоль Казыр-Сука. Мои палочки-выручалочки, Евдокия и Осип, не мешкая ни секунды, начали операцию. Третьим был Семен. Пять или шесть докторов были готовы немедленно прийти им на помощь. Когда я ворвался в операционную, Евдокия уже ушивала рану на бедре, осколок ранил только артерию и чудом не зацепил больше ничего.

— Григорий Иванович, давление упало, девяносто на сорок, чээсэс сто двенадцать. Кровопотеря большая, — доложил Осип. Евдокия молча зыркнула на меня и продолжила шить.

Мы уже несколько раз обсуждали проблемы трансфузиологии и имели пару печальных потерь от кровотечений и один случай успешного восполнения ОЦК, объема циркулирующей крови, при профузной диареи, а по-русски говоря, при поносе.

На специальном столике я увидел приготовленные капельницы и флаконы с физраствором. Но предстоит полостная операция и этого может будет недостаточно. Осип свое дело знал и трое докторов определяли совместимость групп крови Машеньки и десятка наших людей. Я знал на все сто о совместимости наших групп крови.

— Осип, я буду первый, — накануне у нас опять был резкий разговор с Ерофеем, который в очередной раз высказал мне своё «фи» по поводу моих «неоправданных», с его точки зрения конечно, рисков. — И не возражать, здесь я решаю.

Я еще раз оглядел всех и вся. Евдокия подняла руки и ей кто-то начал менять перчатки. Через пару-тройку минут надо начинать полостную операцию.

— Доктор, — обратился я к Осипу. — Командуйте.

К операционному столу приставили высокую кушетку и уложили меня на нее. С двух пальцев взяли кровь и начали проверять нашу кровь на совместимость. Прошло несколько минут, Евдокия сделала шаг вперед, ей подали чистый скальпель.

— Осип Андреевич, кровь на совместимость проверена. Результат положительный, — откуда-то сбоку раздался голос. Вот жуки, они еще сомневались.

Катетер в вену установил Осип, он просто мастерски научился это делать.

— Григорий Иванович, пожалуйста, работайте кулаком, — попросил Осип.

Я скосил глаза, в стерильный стеклянный флакон, закупоренный резиновой пробкой тонкой струйкой начала стекать моя кровь. Я четко видел риски на стекле, однако флакон наполняется достаточно быстро.

— Давление восемьдесят на двадцать, чээсэс сто тридцать восемь. Начали трансфузию, — слышу доклад Осипа. Я поднял глаза, на высоком штативе был установлен флакон с физраствором, который начали Машеньке вводить внутривенно.

— Григорий Иванович, — я не сражу узнал голос Евдокии, — . Осколок повредил петли кишечника и разорвал матку, её надо удалять. Ушить невозможно.

— Решай сама, — свой голос я тоже не узнал. Машенька, родная, только не умирай, у нас есть детки, в тысяча семьсот восьмидесятом Машенька родила двойню, девочек, а полтора года назад мальчика. Я закрыл глаза, набежали слезы и мне не хотелось, чтобы их видели. Лежа с закрытыми глазами, я потерял счет времени и ориентацию в пространстве. Потом почувствовал как кто-то поправил катетер.

— Давление сто на пятьдесят, чээсэс сто двадцать, — я открыл глаза. На штативе был установлен ещё один флакон, флакон с кровью, моей кровью и капали в две вены. Осип гений!

— Григорий Иванович, пятьсот миллилитров, — голос Осипа был спокойный, но в нем я уловил нотки скрытого торжества. Что было дальше я плохо помню, накатилась слабость и какой-то туман.

Когда туман рассеялся я понял, что я лежу уже не на кушетке в операционной, а на топчане в юрте. Рядом на чурбаке сидел Прохор, подперев голову шашкой в ножнах.

— Прохор, где Мария Леонтьевна?

— Мария Леонтьевна в госпитале, она еще спит, — Прохор встал, ожидая моих приказаний.

— Подай красного вина, — Прохор налил большой бокал виноградного вина. Я медленно выпил и буквально почувствовал, как силы возвращаются ко мне.

В Пороговом мы с Машенькой провели почти месяц и вернулись в Усинск по Мирской тропе, когда моя супруга окрепла после перенесенной операции. Рассказ о случившимся она выслушала молча, с совершенно бесстрастным выражением лица, лишь в один момент у нее дрогнули губы. Когда мы вернулись в Усинск, Машенька спросила где дети, которых она закрыла собой и кто они.

После всего случившегося, авторитет моей супруги поднялся на такую высоту, что иногда я задумывался, а кто в доме хозяин?

Брат и сестра, шести и пяти лет, оказались круглыми сиротами. Их отец не захотел идти в рекруты и был сослан с семьей в Сибирь. Сначала умер отец, а затем и мать после купания в Енисее. Детей забрали себе Леонтий и Агриппина.

Мы все эти годы пристально наблюдали за происходящим в Туве и Монголии и пока всё было спокойно. Я несколько раз посещал вместе с Ольчеем и Лонгином хурээ на Сесерлиге. Главой монастыря был Тензин Цултим. Не доверять ему у меня не было оснований. Он объяснял наше спокойствие тем, что шпионы амбын-нойона докладывали, что мы ждем и готовимся. И нашим противникам надо собрать большую и действительно сильную армию. Что представляло для них проблему, неудачные войны на юге в Бирме и назревающая война с Вьетнамом требовали огромных армий.

А мы действительно серьёзно готовились к будущей войне. Наше население в Усинской долине составляло почти десять тысяч человек, правда почти две тысячи были тувинцы решившие служить, работать и соответственно жить у нас. Почти треть из них приняли православие и буквально с каждым днем их становилось всё больше. Сначала я очень переживал из-за этого, мне казалось, что такое количество тувинцев, уходящих к нам просто может испортить наши отношения с Ольчеем. Но вскоре мои опасения развеялись как утренний туман, когда наш зайсан стал поощрять свою молодежь учиться у нас, а в его окружении с каждым днем становилось все и больше людей так или иначе связанных с нами. Мы очень аккуратно вели себя в Туве и без согласования с Ольчеем в его хошуне ничего не предпринималось.

Усинск по сибирским меркам стал достаточно большим городом. Мы засыпали кучу речных протоков, в нескольких местах укрепили берега и в результате Срединные острова исчезли. Всегда главной проблемой были упавшие в половодье деревья, которые создавали завалы и русло постоянно мигрировало. Кондрат со своими мужиками лес для технических нужд в первую очередь валили на Срединных островах и буквально через год русло Уса стало меняться.

Выше Усинска мы перегородили реку и направили основное течение по протоке влево, где почти сразу же в Ус вливались Иджим и Узюп. Правый берег протоки мы укрепили, чтобы в какое-нибудь из половодий река не преподнесла сюрприз, вернувшись в свое старое русло, которое исчезло от этого места до устья реки Мирской. Побесновавшись пару половодий, река смирилась и мы получили более спокойный, широкий и полноводный Ус от нового Иджимоузюпинского устья до Макаровки, Мирской реке досталась часть старого русла Уса и она стала впадать в него ниже Макаровки. А бывшие Срединные острова, очищенные от леса, превратились в замечательные сельхозугодья. Заселять их мы не стали, и Усинск так и остался на левом берегу реки.

Одно из первых наших переустройств, проведенных в долины, было изменение русла небольшой речки, Поспелова ручья. Он начинался как и Макаровка, в предгорьях Куртушибинского хребта и перед Усинском распадался на несколько протоков и абы как впадал в Ус. Мы запретили ему распадаться на протоки и вполне приличной речкой он стал впадать в Ус ниже Иджима.

Собственное население Усинска составляло пять тысяч. Грубо говоря, вдоль Уса, между Макаровкой и Поспеловым ручьем было две относительно параллельных улицы. Естественным продолжением улицы, идущей непосредственно вдоль Уса, была дорога на северо-восток на Севера и на юго-запад на завод.

Завод был сердцем нашей долины, все вращалось вокруг него.

Глава 19

Завод был сердцем нашей долины, все вращалось вокруг него. Завод был нашим всё, от положения на нем зависело наше благополучие, а по большому счету и жизнь.

Заводов у нас было три: первый, основной и самый главный на реке Терешкина. Там были все производства и наша техническая школа, где после получения главного образования мы готовили простых инженеров и горных. Военная и медицинские школы были в Усинске, военная в военном городке на левом берегу Макаровки, напротив на правом берегу был наш дом и пантелеевский. Для медицинской школы было построено отдельное здание в госпитальном городке, который был сразу же за усинским храмом между улицами.

Принятое когда-то решение не привлекать кадры со стороны было совершеннейшей глупостью. Это мы поняли очень быстро и оперативно перестроились, переобулись как говорится в полете и начали приглашать нужных людей.

Окружной начальник господин Аксенов к порученному делу относился правильно и максимально помогал нам. Имея правда от этого для себя большую выгоду, став за пять лет превосходительством, получив три года назад чин генерал-майора. Несколько раз за эти годы возникали нешуточные скандалы, когда окружной начальник обвинялся в коррупции и прямом воровстве. Однажды даже его чуть не заковали в железа для оправки в Петербург. Но он был гений воровства и коррупции.

Все свои воровские и коррупционные делишки он делал так, что не страдало порученное ему дело и карман государыни-императрицы. Главными были два скандала: торговый и пушечный. Торговлю с нами с его молчаливого согласия монополизировал Никанор Поликарпович, когда другие купцы поняли, какие барыши проплывают мимо, то сразу же начались попытки хоть что-то отжать себе. И пошла писать губерния. Года не прошло, как осенью 1778-ого года, губернатор прислал в Минусинск целую следственную комиссию. В это время в Минусинске находился Лонгин. Он должен был решить очень щекотливый вопрос приглашения из столиц, а в самых смелых мечтах и из европ, инженеров и ученых.

Господин Аксенов, не мудрствуя лукаво, перевел стрелки на Лонгина. И получилось, как в анекдоте, да вы даже и чайку попить не успеете. Лонгин не дал комиссии даже возможности задать вопрос заявив, что ни с кем другим мы дел иметь не будем. Комиссия в итоге уехала не солоно хлебавши.

Второй раз господина Аксенова в оборот взяли по-серьёзнее. Подряды на отлив сигнальных пушек и их последующее обеспечение сигнальными зарядами были лакомыми кусочками, и окружной начальник сделал всё возможное, чтобы они достались правильным людям. В итоге чинить следствие приехала уже сенатская комиссия из Петербурга. И всё скорее всего кончилось бы печально для господина Аксёнова, если бы не наше очередное вмешательство. Менять окружного начальника мне совершенно не хотелось, я хотя его тогда еще не видел, но деловые отношения установившиеся с ним, были просто на все десять баллов. Господин Аксенов ходил уже в полковниках и о сенатской комиссии узнал намного заранее, получив предупреждение от господина Чернова.

Среди богатых трофеев Уюкской битвы был один совершенно неожиданный и потрясающий: пять изумрудов какого-то необыкновенного зеленого цвета. Кто был их хозяином нам узнать не удалось. Вернувшись из Минусинска после общения с первой следственной комиссией, Лонгин предложил один из этих изумрудов подарить окружному начальнику. По поводу их происхождения у Петра Евграфовича была интересная версия. Он сказал, что это изумруды с каких-то легендарных копей Хорасана. Насколько я знаю историю Азии, Хорасаном называли в том числе и Афганистан. А там изумруды есть.

Когда Лонгин вернулся после общения с первой комиссией из Тобольска, он предложил сделать господину Аксенову презент. И в следующую свою поездку подарил ему один из этих изумрудов. Когда над окружным начальником сгустились тучи, он послал этот камешек в подарок государыне.

С господином полковником уже хотели поступить очень нехорошо, но из Петербурга прибыл офицер с императорским указом, что полковник Аксенов за личные заслуги по Высочайшему усмотрению производиться в генерал-майоры. Посрамленная комиссия предпочла побыстрее ретироваться от греха подольше. Позиции господина Аксенова после этого стали просто неприступными и желающих связываться с ним больше не наблюдалось.

Господин окружной начальник помог нам пригласить нужных людей и за два года к нам из России перебралось почти три десятка различных инженеров и ученых. А весной 1782-ого года к нам приехал англичанин Джон Келли.

Тридцатилетний Джон, талантливый грамотный инженер, был большим знатоком английской металлургии и имел все шансы добиться успеха, если бы не одно но. Он совершенно не разбирался в людях и пытаясь осуществить свои инженерные планы, всегда выбирал в компаньоны каких-нибудь проходимцев. В итоге вместе признания и богатства он получает кучу долгов и попадает в лондонскую долговую тюрьму Клинк. В 1780-м году во время пожара тюремное здание сгорела и Джону удалось бежать. Он тайно навещает своего брата, тот дает ему немного денег, чтобы Джон смог уехать в Америку. Но и здесь он в очередной раз связывается с проходимцем и весной 1781-го года оказывается в России, в Петербурге и сразу же попадет в полицию.

На его счастье в полицейском участке по какой-то надобности оказался русский инженер Алексей Лаптев, у которого несколько лет назад было шапочное знакомство с Джоном в Лондоне, во время стажировки в Англии. Джон рассказал Алексею про свои злоключения и тот позвал его ехать в Сибирь, за пару дней до того Алексею предложили переехать к нам.

Появление этой парочки для нас было большой удачей, оба были знатоками металлургии. Они быстро нашли общий язык с нашими инженерами и мастерами и вскорости предложили мне революционное преобразование нашей промышленности: перенос металлургического производства в Туран. Эту идею мы тут же стали воплощать в жизнь и за пару лет практически вся черная металлургия перебазировалась в Туран, вместе с разными коксохимиями, всяким литьем, прокатом и тому подобным.

На заводе на реке Терешкина остались цветметдрагметалургия, инструментальная металлообработка, строительство паровых и других машин, резиновое производство, абсолютно вся химия, производство стекла и бумаги, всякие швейки и сапожные цеха, типография. Кирпичных заводов у нас стало целых три: железногорский завод, где в основном производили шамотные кирпич, на Терешкина и в Туране. Цемент стали производить то же в Туране.

С каждым годом я все меньше и меньше вникал в оперативную деятельность нашей промышленности, дело шло и развивалось и без моего умничанья. Я только иногда генерировал идеи. Основными моими занятиями стали медицинская школа и физика, но не вся, а только электричество.

В физический класс я набрал почти два десятка молодых людей от двенадцати до двадцати лет, плюс Лаврентий. За полтора года мы семимильными шагами истоптали теорию вдоль и поперек, воспроизвели практически все возможные в наших условиях физические эксперименты. Через полгода я понял что кандидатов в великие физики двое: Игнат и Степан. Степан очень многое усвоил в процессе редактирования моих опусов и ни в чем не уступал своему товарищу. Через полтора года занятий, в двадцатых числах декабря 1779-ого года, физический класс сдавал свой первый экзамен. Как учитель с большим стажем и опытом, я теоретические знания всех своих учеников оценил на отлично, а кандидатов в великие физики, Игната и Степана, еще и с плюсом. В теории слабее всех был Лаврентий, но его природное экспериментаторское чутье с лихвой все компенсировало.

Подошло время воплощать знания и идеи с жизнь. И здесь раздалась команда: стоп машина! Одно дело собрать гальваническую батарею для экспериментов, совершенно другое создать и наладить промышленное производство. И так абсолютно всё.

Знаменитый Алессандро Вольта конечно уже вовсю изучал электричество и вот-вот совершит свое великое открытие, создание вольтова столба, но я-то всё это знал и мои ученики уже то же знали и вовсю с этим столбом экспериментировали. И нам уже нужны были батареи гальванических элементов, которые будут источниками энергии для различных электрических устройств и механизмов.

Яков конечно не занимался в физическом классе, но в физике докой стал очень быстро, на стадии редактирования он изучил всё мною написанное и когда начались физические эксперименты, принял в этом самое деятельное участие.

Больше года мы потратили на решение всяческих проблем, производственных, научно-методических, организационных и прочих. С моей подачи под руководством Якова мои ученики провели целую серию различных химических и физических экспериментов и в конце 1780-ого года получили наконец-то нужный результат, «полужидкий» марганцево-цинковый элемент. Он был очень похож на гальванический элемент французского химика Жоржа Лекланше, описанный им в 1868-ом году. Я конечно понимал, что ни о каких научных приоритетах даже Алессандро Вольта речь уже не идет. Но чтобы самому не запутаться и самое главное не свихнуться, я для себя употреблял знакомые термины, названия и фамилии. Поэтому я, разработанный марганцево-цинковый гальванический элемент, для себя и про себя, называл типа Лекланше. Очень быстро мы его усовершенствовали, получив сухой элемент, так как он не содержал свободного жидкого электролита и в сентябре 1781-ого года начали его промышленное производство. Летом этого же года появился еще один элемент, нормальный ртутно-кадмиевый элемент. Он стабильно выдавал эталонную ЭДС в один вольт.

Уже после появления Алексея Лаптева и Джона Келли у нас появились цинк-хлорсеребряные элементы, эти элементы можно было использовать на воде. Попутно была открыта и быстро освоена гальванопластика. Четыре вида химических источника электрического тока, при том три из них были мне знакомы по моей прежней жизни. На подобный успех я честно говоря не рассчитывал, просто фантастика.

Параллельно мы пытались делать электродвигатели, они же генераторы. Мои умники быстро сообразили и доказали одно из главнейших положений электротехники: генератор электричества и обычный электродвигатель, это одно и то устройство, всё зависит в какую сторону вал вращается.

Но вот работоспособный двигатель у нас как раз и не получалось сделать очень долго. Чего стоило научиться вручную делать катушки индуктивности. И только когда мы добились успехов в создании электрических батарей, дело двинулось вперед, подключились наши лучшие технические кадры и поздней осенью 1783-ого года мы наконец-то создали первые образцы вполне работоспособных электрогенераторов и соответственно и двигателей.

К этому времени мы уже знали что такое гальванопластика, электролиз, сумели получить электрическую дугу и начать её изучение, создать электрический телеграф и начать строительство телеграфной линии: Усть-Ус-завод на Терешкина-Усинск-Железногорск-Медвежий перевал-Туран. Азбуку Морзе я не знал, но её принцип был простой и понятный и Степан за два дня разработал свою систему и пока строилась первая очередь телеграфной линии от Усинска до завода, подготовил первых телеграфистов.

Осенью 1783-ого года было сделано еще одно великое открытие: «изобретение» радио и с началом 1785-ого года наши лучшие научно-технические кадры занялись совершенствованием аппаратуры для радиосвязи.

Успехи в изучение и освоение электричества почти похоронили идею Якова создания газового освещения. Но он сильно из-за этого не переживал, могильщиком своей идеи был он сам. Ему удалось создать первую лампу накаливания. Мы воспроизвели будущие эксперименты Хамфри Дэви создания лампы накаливания путем пропускания тока через тонкую полоску платины. Яков загорелся этой идеей, мы с много беседовали и фантазировали на эту тему и в итоге он создал целых две лампы накаливания, одну с вольфрамовой нитью, другую с платиновой синтетической нитью по технологии итальянца Алессандро Круто разработанной в 1880-ом году. Ненавязчиво я подкинул ему идею замены вакуума на какой-нибудь газ и он очень быстро нашел одно из этих веществ, красный фосфор и его соединения. Всё это Яков делал в то же время как создавались электрические батареи и постепенно в наших домах стало появляться электрическое освещение. Электрические батареи для бытовых целей выпускались естественно двенадцати вольтовыми. А улицы наших городов, поселков и станиц пока стали освещать газовые фонари конструкции Миронова. Светильный газ производился на коксовых батареях заводов на Терешкина и в Туране.

За все время завод построил почти тридцать паровых машин. Одна из них качала воду из Уса и осуществила идею Фомы Васильевича о центральном водоснабжении Усинска. Причем воплощение превзошло даже первоначальный замысел. Забор воды был настолько выше по течению, что обеспечивал не только Усинск, но и Железногорск. Целых три года неугомонный дедушка Фома руководил литьем керамических труб, а затем и их укладкой. Свое детище в работе он не увидел. Неугомонный старик умер за месяц до начала работы водопровода в Усинске. На его место в Совете избрали Якова Ивановича Миронова.

Пять паровых машин мы поставили в Минусинск. Первая была отправлена в семьдесят девятом году. Три месяца потратили наши мастера на её установку и обучение. Через год поехали еще две в небольшой городок Кузнецк. Там мы решили начать строить современный металлургический завод, у нас использовалась такая терминология, мы не говорили железоделательные заводы.

Под это дело наш торговый партнер собрал компанию сибирских купцов и завод строился полностью на их деньги. В долю он позвал всех обиженных на него. Дело шло туго, за прошедшие пять лет только-только завершили строительство и готовились провести первую плавку.

Еще две машины оправились на Алтай и Петр Евграфович с целой бригадой провел там почти полгода, обучая местных инженеров и мастеровых.

Закрома у нас просто ломились от изобилия всего, что только можно было выращивать в долине и в Туве. Причем наше сельское хозяйство еще поставляло нужное сырьё для промышленности. Серафима Миронова оказалась большой умницей и добилась потрясающих успехов в селекции картофеля и сахарной свеклы. Окружной начальник заслал человека в Берлин к самому Андре́асу Сигизму́нду Ма́ргграфу и за немалые деньги немец передал нам результаты проведенных в 1747-ом году исследований тонких срезов естественных гибридов лиственной и корнеплодной свеклы. В них он обнаружил кристаллы сахара и определил, что его содержание — 1.3 процента. Господин Ма́ргграф помог щедрому любопытному русскому отобрать нужные образцы будущей сахарной свеклы и через несколько месяцев Серафима Карловна продолжила его работы, опередив ученик Франца Карла Ашара, официального ученика Андре́аса Сигизму́нда. Благодаря ей у нас было достаточно сырья для производства резиновых изделий, помимо оранжерей фикусы у нас росли чуть ли не на каждом окне.

Лен, конопля и прочие технические культуры уже пару лет производились в достаточных количествах и Яков сумел уже получить пироксилин из льна и на подходе были пороха из конопли. Льняной порох был просто сказка, снаряды и пули летели и дальше и попадали точнее.

Картошка стала для нас вторым хлебом, все к ней быстро привыкли и только нахваливали. Тувинцы то же быстро оценили новый овощ и также начали его выращивать.

Везде у нас были понастроены зимние теплицы и круглый год мы ели свежие овощи и зелень. И мало того, в них выращивались экзотические фрукты: различные цитрусы, виноград, персики, абрикосы, черешня, ананасы и даже бананы.

Когда начались наши войны в Туве, монахи — друзья Лонгина предпочли уйти от греха. Но когда установился мир, они снова пришли и очень помогли нам. Всякие экзотические фрукты появились только благодаря им. Вместе с китайцами с Усть-Элегеста они наладили достаточно масштабную торговлю с Китаем. Постепенно отношения с монахами стали настолько дружескими, что они попросили меня помочь с основанием нового стационарного хурээ. Просьба была совершенно необычной, они хотели уйти в Тоджинскую котловину и попросили меня походатайствовать перед Тожу-найоном. Тоджинский властелин уже полностью зависел от нас, и естественно не отказал и в его ставке появилось хурээ. Несколько лам не пошли в эту глушь и остались в хурээ на Сесерлиге. После этого ламы стали помогать нашей разведке.

Именно эти монахи первыми принесли нам плохие вести с юга.

Глава 20

Плохие вести с юга первыми принесли монахи, ламы хурээ на Сесерлиге. Сначала они сообщили о прибытие в Улясутай в ставку великого цзяньцзюня больших военных чиновников из столицы Поднебесной. Лонгин сразу уехал в Туву и очень вовремя, через две недели, в середине марта пришла весточка о приезде в ставку императорского наместника цинского полководства Чжао Цзинбао, а затем и прибытии первых цинских войск. Чжао Цзинбао был опытным полководцем и умел воевать. Когда-то его даже называли великим, но последняя компания была неудачной и его звезда померкла. Поэтому Чжао Цзинбао рвался в бой, это был его последний шанс вернуть расположение императора.

Прибывающие войска в основном были частями Армии Зеленого штандарта и они укомплектовались ханьцами, то есть китайцами.

Чисто маньчжурских и монгольских частей было очень мало, маньчжуры не горели желанием воевать в наших краях, а монголам просто не было прежнего доверия. В отличии от прежних наших противников, треть прибывающих была вооружены мушкетами с фитильными замками. Преобладала естественно кавалерия.

А в середине апреля стала подходить артиллерия и многочисленные тыловые части и в последних числах месяца Чжао Цзинбао выступил в поход.

Лонгин хорошо подготовил своих разведчиков, почти все они познакомились с вооружением русской императорской армией, видели воочию европейскую артиллерию, сигнальные пушки наших сторожевых постов, и кремневые ружья русской армии. Но в Сибири еще хватало и допотопных фитильных мушкетов, которыми и были вооружены китайцы. Поэтому наши лазутчики смогли точно доложить, чем вооружены наши противники кроме луков, копий и мечей. И мы точно узнали численность вражеской армии, почти сто тысяч если считать всё-всё-всё, численность боевых подразделений, или как говорили во время Гражданской войн число штыков и сабель, составляла около пятидесяти тысяч. Стволы разных калибров, почти сто штук, в основном были навьючены на верблюдах, пушек, установленных на колесные лафеты, наши разведчики насчитали три десятка, они были в своей массе достаточно древними. Лишь среди лафетных оказалось несколько штук, отлитых несколько лет назад по чертежам иезуитов Фердинанда Вербиста и Феликса да Роша.

Мы с Лонгином много раз прикидывали какими путями может к нам пройти большая армия и решили, что такой армией, да еще и с артиллерией реально идти одним маршрутом, на ставку амбын-нойона в Самагалтае и затем между хребтами Восточный Танну-Ола и Остроконечный Танну-Ола. И вскоре мы убедились в своей правоте, свою армию Чжао Цзинбао повел именно поэтому маршруту, на всех других маршрутах были лишь немногочисленные монгольские отряды.

Как только пришли первые достоверные известия о грядущих военных потрясениях, я решил собрать военный совет. Ерофей, Лонгин, граф Казимир, Панкрат, Петр Сергеевич, Яков, Шишкин, Леонов, Степан, Мерген, Леонтий и Мария Леонтьевна, все люди известные и проверенные, собрались первого мая, когда уже не было ни каких сомнений в предстоящей войне. После выздоровления Машенька полностью взяла бразды правления в свои руки и не только в моё отсутствие руководила всем и всеми, но и в присутствии редкий вопрос решался без её участия и одобрения. Полгода назад супругу ввели в Совет, я предложил оставить мне один голос, передав второй Машеньке.

Зайсан Ольчей передал все свои полномочия Мергену и с Ермилом Нелюбиным срочно поехал в Тоджинскую котловину, надо было определиться, кто будут Тожу-найон, друг или враг. Тоджинцев было от двух до трех тысяч и от Тожу-найона я ждал строжайшего нейтралитета.

Но еще важнее было провести инспекцию раскольников «несогласников», ушедших в дикие места, за все эти годы в Тоджинскую котловину и окружающие её хребты, через нас ушло несколько сотен этих людей. По подсчетам Степана там должно быть одних мужиков от 18-ти до 50-ти почти двести пятьдесят человек. Им мы передали почти три сотни ружей.

Оснований сомневаться в данном ими слове не было. Раз в два года мы их инспектировали, проверяли в первую очередь переданное оружие, выясняли их отношения с тоджинцами и аккуратненько присматривали за порядками среди них. Про жуткие нравы и беспредел беспоповцев я знал очень много и не собирался допускать ничего подобного.

«Несогласники» слово держали, за все эти годы не было ни одного инцидента с оружием, даже не пропало ни одного донца от стрелянных гильз, Отношения с тоджинцами у них были великолепные, Тожу-нойон был в восторге от таких соседей. Еще бы не быть в восторге. Почти весь пушной налог он выплачивал тем, что ему отдавали раскольники, получая свободу разных промыслов в его владениях. Нам пушнины от них тоже перепадало, но главным товаром было кричное железо очень приличного качества. Его они вместе с тоджинцами продавали нам несколько тонн в год, получая за него много всякого провианта и всяких товаров, включая и электрические фонари, но особенно ценились наши топоры и ножи.

И вот теперь пришло время выполнения главного пункта наших договоров, идти служить у нас с оружием в руках.

Ожидая своих товарищей, я размышлял и анализировал, всё ли было сделано для должной подготовки к столкновению с огромной империей.

Собственное наше население составляло почти десять тысяч в долине, это не считая Усть-Уса и сторожевых постов. В Усть-Усе вместе со сторожевыми постами от Дедушкина порога до Уса и дальше до первого саянского порога — Староверского, сразу же речкой Большие Уры на левом берегу Енисея, население составляло полторы тысячи, треть из них были тувинцы. На постах выше устья Уса проживало по три-четыре семьи.

В Туранском округе, так мы стали называть русскую часть хошуна Ольчея, проживало около четырех тысяч, половина из них были пошедшие служить нам тувинцы и почти пятьсот китайцев. Совершенно немыслимым для меня образом, горстка китайцев, когда-то сдавшаяся нам в плен и поселившаяся на реке Элегест, в поселке Усть-Элегест стала достаточно большим чайна-тауном. Часть из них нашла старые китайские угольные штольни и возобновила их работу. Другая часть начала мастерить большие и маленькие лодки, постепенно увеличивая их размеры. В Усть-Элегест стали селиться и тувинцы, а затем как из-под земли стали появляться китайцы. Сначала по одиночке, а когда стала налаживаться торговля, то и семьями.

Сначала я не знал, что с ними делать, но пораскинувши умишком, поехал к ним для беседы. Со мной поехали Лонгин и Ольчей. Цинские власти запрещали китайцам даже появляться в Урянхае и все эти китайцы были преступниками по цинским законам. Мы поставили китайцам жесткие условия, безоговорочное подчинение нам, предательство — смерть или выдача в Улясутай, где тоже ждала смерть. Ольчей от управления китайцами сразу же отстранился, Мерген сказал мне, что у него плохие детские воспоминания.

Несколько китайские семей, принявших православие, попросили разрешения поселиться среди русских и в Усинске и Железногорске появилось по одной семье, а в Туране целых пять. По этому поводу в Совете была бурная дискуссия.

Под дланью зайсана Ольчея было почти двенадцать тысяч тувинцев в собственно его хошуне. Всего с воинами примкнувших кочевий левобережий Биг- и Улуг-Хемов, он мог выставить почти четыре тысячи воинов.

Под ружьем у нас постоянно было шесть десятков гвардии, один десяток Мирского острога, два в Туране, два в Саяногорске и один в Усинске. Наша артиллерия насчитывала шестьдесят стволов 76-ти миллиметровых орудий, пятнадцать четырехорудийных батарей. В артиллерии был большой постоянный состав, шестьдесят командиров орудий, шестьдесят наводчиков и пятнадцать командиров батарей. С командным составом гвардии получилось ровно двести человек.

Ерофея мы произвели в полковники и у него стало четыре капитана: Шишкин — главный начальник Туранского округа, Панкрат — военный комендант Усинска, граф Казимир — первый заместитель Ерофея и капитан артиллерии. Командиры батарей стали лейтенантами артиллерии, командиры орудий сержантами артиллерии, наводчики младшими сержантами. Леонов стал именоваться лейтенантом Усть-Уса, а Михайлов Железногорска. Они рулили и военными и мирными делами в своих владениях. Первые орудия с длиной ствола двадцать пять калибров были размещены стационарно в Усть-Усе и мы их в расчет не брали, как и личный состав сторожевых постов на Енисее. Их задача была надежно прикрыть долину со стороны Енисея.

На Енисее мы построили двенадцать фортов от устья Сесерлига до реки Эйлиг-Хем у входа реки в Саянский коридор, где планировалось размещение артиллерии. По нашим расчетом огнем орудий мы перекрывали весь Енисей от начала Саянского коридора до енисейской стрелки и выше по Бий-Хему до устья Шивилига.

Всего у нас было в моей юрисдикции русского и тувинского населения пятнадцать тысяч человек, не считая китайцев и народ на сторожевых постах. Я предложил всех мужиков от 18-ти до 45-ти считать военнообязанными, то есть обязанными воевать при необходимости. Это получалось почти четыре тысячи солдат. Всех мужчин мы обязали отслужить полгода срочной службы в подготовительном разряде для обучения военному делу, а потом регулярно проходить военные сборы раз в год или два, по необходимости и в зависимости от возрастного разряда.

Мы успели всех наших мужчин пропустить через созданную нами военную машину и два раза провели учебные мобилизации. Естественно не все подлежали мобилизации, были не подлежащие по здоровью, как например Лаврентий, но их было очень и очень мало. Были такие как Петр Сергеевич, их тоже было раз, два и обчелся. Сразу же в нашем обществе сложилось презрительное отношение к наслуживших и пришлось придумывать «облегченный» разряд службы для больных. Но совершенно негодных у нас оказалось меньше десятка, даже Лаврентий прошел службу в «облегченном» разряде и оказался редкостным стрелком. Это было неудивительно, учитывая сколько стволов прошло через его руки.

После несчастья с Машенькой опять возникла дискуссия о женской службе, аргумент у сторонниц женской службы был железобетонный, если бы светлейшая не была подготовленным бойцом она с детьми погибла бы. Все мои попытки бороться с этим были тщетны, первый раз моё мнение было просто проигнорировано. В конце концов отец Филарет посоветовал мне признать наше поражение, потому что наши женщины проигнорировали и его мнение, немного правда помягче. В итоге мы решили разрешить девушкам проходить добровольную военную подготовку и естественно редкая девица у нас не умела стрелять, бросать гранаты и тому подобное.

За эти годы я сумел подготовить три десятка самбистов и они уже в свою очередь начали готовить других, так что наш народ начал поголовно становиться народом-воином.

Винтовок мы наклепали почти пять тысяч, а ружей больше десяти одной системы и около тысячи другой; патронов, гранат и снарядов просто было немерено. Военное производство шло даже в ущерб нашему развитию, в частности это была одна из причин нашего медленного освоения электрического производства.

Размышляя обо всем этом, я как бы со стороны наблюдал за Прохором и Митрофаном. Они приготовили большой рабочий стол, расставили стулья, разложили на столе подписанные рабочие папки с нужными документами и картами, повесили на стене специально изготовленные две карты, карту нашей долины и окрестностей и большую карту, где был и Минусинск и Улясутай. Прямо как взрослые серьёзные дядечки собираются решать мировые проблемы.

Собрались очень быстро, буквально за пять минут. Первым доложил о нашей материально-технической готовности Степан Гордеевич, а потом слово взял Лонгин. Он вышел к карте, взял указку, откашлялся.

«Очень странно», — подумал я, — «он почему-то волнуется».

Лонгин как бы прочитал мои мысли и как-то застенчиво улыбнулся.

— Я очень волнуюсь, от моих оценок и прогнозов многое зависит. Очень страшно ошибиться. Поэтому прошу простить если буду в докладе спотыкаться, — проговорив всё это, Лонгин успокоился и вновь стал привычным для всех начальником нашей разведки.

— Наши разведчики доложили, что противник основными силами начал выдвигаться из района своего сосредотения восточнее хребта Хан-Хухэй. Передовые части начали движение вдоль реки Тэс-Хем в направление ставки амбын-нойона в Самагалтая. Амбын-нойон свою ставку покинул и уехал куда-то в Восточную Монголию. Численность боевых частей не меньше пятидесяти тысяч, около сотни стволов артиллерии, — разведданные о противнике Лонгин докладывал очень подробно целых полчаса. Цельная картина вражеской армии, нарисованная докладчиком, воспринималась намного тревожнее, чем в приватных беседах в узком кругу. Посмотрев на других я понял, что они испытывают те же чувства.

Заканчивая доклад, Лонгин доложил свои выводы.

— К середине мая противник пройдет горные хребты, болота северных предгорий Танну-Ола и выйдет в район озер Чагатый, Хадын и Чедер-Хол. Последние два соленые, поэтому они будут основными силами ближе к Чагатыю. Недели через две подтянут обозы, приведут себя в порядок после горного перехода и начнут движение к Енисею, — я посмотрел на Ерофея, он считал, что китайцы будут наступать быстрее.

— А какими силами? — спросил Казимир, оторвавшись от чтения разведсводок. Я видел, что он подробно изучает первые сообщения наших лазутчиков о начале движения Чжао Цзинбао из Улясутая.

— Я много расспрашивал кого только можно, о тактике маньчжуров. Обычно первыми идут разные вспомогательные и большие разведывательные отряды. Основная армия идет медленно, артиллерия на верблюдах, преобладание кавалерийских частей замедляют движение, — это был главный пункт расхождений Лонгина и Ерофея. — Тут мало провианта и фуража, да и с водой могут быть проблемы. Многое надо с собой тащить за тридевять земель.

Лонгин достал сводку, которую читал Казимир.

— От Улясутая до Тег-Хема они бросили почти десять тысяч войска, конечно можно сомневаться в точности цифр, но важен сам факт. Враг идет с огромными обозами, опустошая которые, он бросает эти части, они балласт, — Лонгин сделал паузу и обвел всех взглядом. — Я уверен, что всё будет именно так, выйдут с этот район, а уже оттуда броском к Енисею, только боевыми частями.

— А если не так? — Ерофей похоже остался при своем мнение.

— Следить за ними будем, если что, оперативно реагировать и все дела, — развел руками Лонгин.

— Хорошо. А реальных боевых сил у них сколько? — граф Казимир вернулся к своему вопросу.

— Без артиллерии тысяч пятьдесят. Думаю, тысяч десять отрядят на другие направления, например через перевалы, где мы с ламой Тензин Цултимом шли. Чжао Цзинбао практически не знает о нас ничего, он полагает что воевать будет с каким-то мятежным зайсаном, коих тут было множество. Про наше вооружение то же не знает. Амбын-нойон никакой информацией с Чжао Цзинбао делиться не стал.

— Лонгин Андреевич, ты уверенно называешь цифры численности вражеских войск, говоришь, что враг знает, а что нет. Каковы источники твоей информации? — поинтересовался Петр Сергеевич. Я знал источник информации, вернее источники. Один был, фигурально выражаясь, из спальни великого цзяньцзюня.

— Источники надежные, Петр Сергеевич, — я решил вмешаться и не развивать эту тему. — Это настолько серьезное дело, что даже в таком кругу, — я обвел руками присутствующих. — не стоит об этом говорить. Поэтому давайте обсудим что делать. Ерофей Кузьмич, тебе слово.

Глава 21

— Источники надежные, Петр Сергеевич, — я решил вмешаться и не развивать эту тему. — Это настолько серьезное дело, что даже в таком кругу, — я обвел руками присутствующих, — не стоит об этом говорить. Поэтому давайте обсудим что делать. Ерофей Кузьмич, тебе слово.

Полковник Пантелеев стремительно вышел к карте и уверенно начал докладывать свои предложения.

— Ваша светлость, уважаемые товарищи и господа! Я считаю ситуацию серьёзной, силы противника нешуточные, поэтому предлагаю следующее. Первое, объявляем и проводим всеобщую мобилизацию, может статься лишний ствол будет решать ситуацию, — Ерофей подошел к чистой белой доске рядом с картой и чернильным карандашом написал крупно, мобилизация. Металлическая доска, покрытая белой эмалью и чернильные карандаши, я решил не использовать слово фломастер, были последним изобретением Степана и для апробации она утром была установлена в Центральным Штабе гвардии, где мы заседали.

— Повторяю, мобилизация всеобщая, — Ерофей сделал ударение на слове всеобщая. — Вопрос жизни и смерти, поэтому все от восемнадцати лет до сорока пяти. Останутся молодняк и старики, справятся. Подробный план мобилизации разработали капитан Малевич и господин Иванов, подробности рассказывать ни к чему, кто желает, может ознакомиться.

Я план мобилизации знал почти наизусть, как и текст доклада Ерофея, он со мной согласовал каждое слово, поэтому слушал его в полуха.

— По мере мобилизации сотни и батареи начнем перебрасывать в Туран. Десять десятков сводим в сотни, командир сотни лейтенант, три батареи в артиллерийские дивизионы, всего пять дивизионов. Временно дивизионами будут командовать командиры одной из батарей, их производим в старшие лейтенанты и поручаем товарищу капитану артиллерии из резерва восполнить вакансии командиров батарей. Через неделю вся армия должна быть переброшена на театр боевых действий.

Полковник поставил цифру один перед словом мобилизация, а после слова стрелку и написал неделя. У меня мелькнула мысль, что у доски стоит не наш командующий, а школьный учитель. Ерофей тем временем продолжил.

— Мы построили на реке Эжим военный лагерь в двенадцати километрах от Енисея. Туда перебрасываем два дивизиона и шесть гвардейских сотен. Они пока будут стоять в лагере и боевые позиции в фортах займут только при необходимости. Сейчас все форты заняты людьми Лонгина Андреевича, — Ерофей сделал паузу и посмотрел на Лонгина, как бы ожидая подтверждения своих слов. Тот молча кивнул.

Лонгин кроме разведки занимался и контрразведкой и в том числе присматривал за нашими границами. Его люди Ерофеем не учитывались, он даже не знал их точного количества, я же знал только что их около полутора сотен, две трети из них тувинцы. Форты постоянно охранялись как минимум тремя бойцами Лонгина, один русский и два тувинца. Порядки у Лонгина были жесткими, два случая предательства закончились расстрелами, тех же кто служил «не щадя живота своего», он щедро вознаграждал, мы ни разу ему не отказали ему в этом.

Ерофей поставил цифру два и написал развертывание, помедлил и положил карандаш, видимо решив просто рассказать об этом.

— В Эжимском лагере сосредоточатся и наши летучие отряды, которые должны будут начать нападения на врага по мере его продвижения. Я предлагаю силами этих отрядов закрыть все перевалы через Танну-Ола и вынудить противника идти одним маршрутом. Летучие отряды должны быть вооружены ружьями. Винтовки и артиллерия до последнего должны быть нашим секретом, надеюсь с этим все согласны? — полковник внимательно посмотрел на каждого. — Летучими отрядами пусть занимается Лонгин Андреевич. Все войска надо разместить лагерем от реки Эрбек до стрелки и до Сесерлига. Действовать по обстановке.

— А как, Ерофей Кузьмич? — спросил Леонтий.

— С новыми порохами у нас улучшились все показатели стрельбы. Противник выйдет к Енисею, подпускаем на пять верст и накрываем артиллерийским огнем, — полковник быстро нарисовал схему боевых порядков. — Наша гвардия и воины Ольчея в пешем строю занимают позиции у среза воды на нашем берегу и с максимальных дистанций ружейного боя то же открывают огонь. Выделять ли резерв, решим в рабочем порядке. Усть-Элегест надо будет эвакуировать на наш берег, лодки вытащить и спрятать, потом еще будут нужны для переправы.

Ерофей с ели уловимой ехидцей улыбнулся и коротко зыркнул на светлейшую.

— Связь должны поддерживать только дамы, Степан Гордеевич и Тимофей Леонтьевич докладывали, что телеграфистов обоего полу подготовлено достаточно, поэтому заменить мужиков не проблема. если кто-то ине подлежит призыву дело все равно найдется по-серьёзнее. Проводная связь налажена вдоль Енисея, в Эжимском лагере, в хурээ на Сесерлиге, в Туране, Тарлыке и через Медвежий в Усинск. В Усть-Усе с ближайшими сторожевыми постами. Обозы комплектовать женщинами, молодняком и крепкими стариками, — сделав очередную паузу, Ерофей кашлянул в кулак. — Уверен будут добровольцы-женщины, если останутся свободные стволы, пожалуйста. И последнее, место докторов в госпиталях, а не с ружьями на берегу Енисея. Потери с нашей стороны вполне возможны, поэтому доктора должны быть и рядом с боевыми порядками, но как доктора. У меня всё.

После доклада воцарилась тишина, собравшиеся несколько минут обдумывали услышанное. По большому счету пока у нас особых тайн не было, кроме данных агентуры Лонгина, да некоторых производственных секретов. Поэтому особо нового никто не услышал, просто в кучу всё собрали. Я, если уж быть совершенно честным, во всех этих игрищах в демократию не нуждался, просто хотел, чтобы у нас появилась политическая культура.

— Господин Мерген, — обратился к нашему зайсану капитан Шишкин, — сколько воинов выставит зайсан Ольчей-оол?

Шишкин знал, что Ольчей попросил брата по головам посчитать воинов и поэтому задал этот вопрос.

— Ровно четыре тысячи, он приказал абсолютно всем готовиться не просто к боям, но и к дальним походам, — про дальний поход прозвучало первый раз, это очень хорошо, я не горел желанием отправлять наших людей в даже за пределы Тувы.

— И какой настрой ваших воинов?

— Еще живы те, кто помнит страдания нашего народа и знает, кто принес их на нашу землю. Наш народ хочет жить так, как живете вы, — после ответа Мергена возникла неловкая пауза, которую поспешил прервать Панкрат.

— Я как-то упустил один важный момент. Как обстоят дела на перевалах возле горы Беделиг?

— Дела там обстоят хорошо, — неугомонный Ванча вернулся из тех мест буквально за полчаса до нашего заседания и кроме меня никто с ним еще не успел побеседовать. — Господин Байгоров только что вернулся от староверцев Морозовых. У них все отлично, подросли дети и внуки, появились новые зятья. Осенью они попросили дополнительные стволы. Сейчас у них десять ружей и пять винтовок, патронов почти по пятьсот штук на ствол, сотня гранат. Сигнал опасности им послан и получен ответ.

— Это когда он успел вернуться? — удивился Ерофей.

— За полчаса до нашего заседания. Сейчас спит.

После заседания я направился к отцу Филарету. За эти годы мы возвели семь храмов, везде служили батюшки. Отец Филарет постарел и редко покидал свой храм. Ему не здоровилось, но он принял меня и мы проговорили три часа. Выйдя из храма после всенощной, я был потрясён происшедшими изменениями: в Усинске полным ходом шла мобилизация.

Следующим утром по Мирской тропе в Минусинск к окружному начальнику отправился наш спецпосланник, отец Павел. После передачи письмо окружному он отправится к Тобольск, к епископу. До Порожного его сопровождал совершенно необычный караул, два женских гвардейских десятка под командованием Анфисы Рыжовой. Один десяток должен был сменить гвардейцев Мирского острога и оставаться в нем, пока организуются возрастные мужики станицы. Со вторым десятком Анфиса должна с отцом Павлом идти в Порожный и там действовать по обстановке. Главной её задачей была организация сопровождения отца Павла.

За сутки в Усинске под ружье поставили половину подлежавших мобилизации и развернутые к вечеру пять сотен и шестью батареями, дивизионы решено было формировать после марша, под командованием Ерофея ускоренным маршем пошли в Туран. Я отправился на следующий день с десятью сотнями, всей остальной артиллерией, командой телеграфисток, они должны по ходу менять мужиков-телеграфистов и мобилизованными докторами во главе с Евдокией Васильевной.

Накануне состоялось выяснение отношений. Мария Леонтьевна категорично заявила, что медицинскую службу в Туране возглавит она и никто другой. Пришлось напомнить когда-то сказанные слова о верном плече и высшем долге светлейшей княгини. Машенька проплакала полночи, но утром спокойно и с достоинством, вместе с детьми вышла проводить меня. Иван был достаточно взрослым и хорошо понимал куда я уезжаю, но держался как настоящий мужчина, только когда я поднялся в седло, у него на мгновение дрогнули губы. Девочки Ксения и Анна и младший Леонтий еще не совсем проснулись, да и были все-таки еще маленькие.

К десятому мая мы закончили мобилизацию и развертывание своей армии. Накануне вернулись Ольчей и Ермил. Результаты их миссии превзошли все ожидания.

Ермил привел двести тринадцать «несогласников», а Тожу-нойон решил открыто встать на нашу сторону и с тридцатью возрастным «несогласниками» присматривать за правым берегом Ка-Хема.

Как и в российском казачестве пехоты как таковой у нас не было. Вся гвардия была на лошадях, но при необходимости мы спешивались и действовали в пешем строю. В отличие от казаков, где в сотнях было сто двадцать и более казаков, наши сотни были сотнями.

Мы сформировали тридцать сотен и разделили их на пять полков по шесть сотен, командиры сотен стали лейтенантами, командирами полков стали Шишкин, Панкрат, Леонов, Михайлов и Казимир. Леонов и Михайлов естественно стали капитанами. «Несогласники» стали отдельными сотнями. Также появилась и отдельная комендантская сотня, её командиром стал Харитон. Расчет каждого орудия составлял шесть человек и вооружены они были ружьями, а не винтовками. Менять ружья на винтовки «несогласникам» резонов не было, к винтовкам надо еще привыкать, а времени для этого не было.

Ольчей выставил, как Мерген и сказал, четыре тысячи воинов, его личная сотня была вооружена винтовками, остальные ружьями.

Добровольцев, молодых девиц и женщин набралось на три полка полного состава и они встали лагерем в Туране. Командовать женской гвардией стала Софья Пантелеева.

Ранним утром одиннадцатого марта зайсан Мерген с пятью сотнями воинов переправился на левый берег Улуг-Хема, Верхнего Енисея, и направился к хребту Танну-Ола.

Лонгин правильно просчитал действия Чжан Цзинбао, единственное, в чем китайский полководец отступил от плана нашей разведки, были его действия на других направлениях.

Еще на подходах к ставке амбын-нойона начались грабежи и бессудные казни. Китайцы убивали всех, даже верных императору зайсанов и местное население начало разбегаться. Чжан Цзинбао тут решил почему-то проявить осторожность и не стал распылять свои силы. Для захвата двух перевалов Чжан Цзинбао отрядил всего по тысячи на каждый и этим погубил их.

Наши лазутчики быстро выявили это и Мерген получил еще пять сотен воинов, мы решили эти два отряда уничтожить полностью.

Как Лонгин и предсказал, к середине мая китайская армия прошла предгорья Танну-Ола, встала около озера Чагатый и начала готовиться к броску к Енисею. Почти все вспомогательные части и обозы были или брошены во время перехода через горы или только-только подтягивались.

Мерген пятнадцатого мая атаковал отряды, идущие через перевалы. Китайские командиры допустили большую ошибку и полезли через перевалы почти без разведки. В итоге они растянулись по предгорьям и перевалам. Наши лазутчики за сутки тайными тропами провели в тыл противника по сотни воинов. И в условленное время воины Мергена напали на идущих через перевалы китайцев. Скорострельность и дальнобойность наших ружей оказались решающим фактором и за два дня тувинцы Мергена просто перестреляли всех вражьих воинов, быстро отошли к Енисею и не мешкая, переправились на наш берег.

Весть о разгроме этих отрядов пришла к нам не от наших лазутчиков и не от Мергена, а от посланцев Бээзи-нойона. И этот посланец передал нам послание от своего повелителя, что он не выступит против нас, как того требует Чжан Цзинбао.

Известия о разгроме своих отрядов и фактической измене двух нойонов, Даа-нойон тоже отказался выступить против нас, Чжан Цзинбао получил двадцатого мая. Это привело его в бешенство и повергло в ужас, все надежды и мечтания стали таять как лед в жару. Посланные в разные стороны разведотряды доложили, что население ушло, везде были пустые кочевья и стойбища. Поход уже не казался ему легкой прогулкой и он решает идти ва-банк.

Утром двадцатого мая, не дожидаясь отставших частей и только-только подтягивающихся обозов, китайский полководец приказывал выступить в поход к Енисею, его разведка доложила, что до реки самое большое два перехода, от озера Чагатый до Усть-Элегаста было чуть больше шестидесяти километров. Но разведка была проведена очень небрежно и наши позиции не были выявлены, в том числе и замаскированные форты. На нашем берегу они увидели только пару конных караулов Ольчея, которые еще и сделали вид, что не заметили противника, что было не сложно, китайцы не дошли до Енисея версту..

К Енисею выступила пятидесятитысячная армия, только половина из них были кавалерией. Форсирование реки после изучения карты, у китайцев была достаточно приличная карта Енисея с берегами, Чжан Цзинбао наметил между реками Элегест и Эрбек, где на Енисею было большое количество островов, два из которых позволяли даже накопить несколько тысяч воинов перед броском на тот берег, а протоки между островами местами суживались до сотни метров. Поразительно, но китайский полководец не знал, что именно на одном из этих островов мы разгромили несколько лет назад войско амбын-нойона.

Бегущим от китайского нашествия тувинцам левобережья переправляться на наш берег мы не позволили и направили их на правобережье Ка-Хема или Малого Енисея. Ольчей предварительно послал предупреждение местным зайсанам чтобы беженцев не обижали и снарядил туда полусотню своих воинов присматривать за порядком.

Лонгин докладывал обстановку по несколько раз в сутки и каждый раз я поражался подробности и точности информации. Когда он утром двадцать второго мая доложил последние разведданные, я не сдержался и спросил:

— Лонгин Андреевич, насколько эти данные достоверны и точны? — полковник Пантелеев встал из-за своего стола и подошел ко мне. В штабной палатке на северном склоне безымянной горы в версте от устья Эрбека мы были втроем и она была установлена так, что невозможно было подслушать. — Ты рассказываешь такие подробности, просто оторопь берет.

Вид у Лонгина был очень уставший, казалось еще секунда и он заснет стоя, но мой вопрос его оживил.

— Григорий Иванович, я даже под пытками буду молчать. Источник знают двое и я дал слово, что третьего не будет. Точность и достоверность этой информации такая же, как и из Улясутая.

Лонгину я приказал постелить тут же в штабной палатке и он мгновенно заснул.

— Ерофей Кузьмич, сколько времени уйдет на занятие боевых позиций?

— Два часа стрелки и часа четыре артиллерия, кроме Эжимского лагеря, оттуда артиллерии идти часов десять, — Ерофей смахнул с карты невесть откуда взявшегося паука. — Эжиму отдам приказ сейчас же, остальным когда придет следующее донесение. Наши дозоры в тридцати километрах от Енисея. Сражение начнем в зависимости от выдвижения противника.

Глава 22

Ерофей смахнул с карты невесть откуда взявшегося паука.

— Эжимскому лагерю приказ о выдвижении отдам сейчас же, остальным когда придет следующее донесение. Наши передовые дозоры находятся в тридцати километрах от Енисея. Сражение начнем в зависимости от действий противника, — я согласно кивнул и вышел из палатки.

Прохор метрах в десяти сидел на складном стуле и точил шашку, мои тувинцы вместе с часовыми ходили по обозначенному красными флажками периметру вокруг палаток, штабной и связи. Заходить внутрь периметра имели право только Ерофей, капитаны, Лонгин, Ванча, командир комендантской сотни, мои адъютанты-камердинеры Прохор с Митрофаном, два адъютанта полковника, я и по очереди десять связистов, они были единственными тыловыми телеграфистами кого не заменили наши дамы. На боевых позициях тоже остались мужики-телеграфисты. Начальником связи был капитан артиллерии, совершенно случайно на него временно возложили эти обязанности два года назад, да так и оставили, тем более что он справлялся. Увидев меня, Прохор отложил шашку и встал со стула.

— Прохор, где Адар-оол? — я знал, что заместитель Лонгина лично был в разведпоиске и мне хотелось поговорить с ним.

— Спит, ваша светлость, пушкой наверное не разбудишь. Лонгин Андреевич приказали четыре часа не будить. Прикажите разбудить? — я махнул рукой, не надо.

Время шло к полудню, но в лагере было тихо и безлюдно. По дорожкам между рядами палаток только ходили часовые, да слышны были пофыркивание лошадей. Штаб был развернут в артиллерийском лагере, накануне люди очень устали и Ерофей приказал по утру никого не тревожить, а просто дать личному составу выспаться.

Мне с моего приезда в Туву совершенно не спалось, два-три часа ночью, днем полчаса-час вполне хватало. Может сказывалось нервное напряжение, а может и занятия аутотренингом.

Об аутотренинге я знал всё, то есть толком ничего. Что-то читал, что-то где-то слышал. Но я точно знал, что методика аутогенной тренировки или аутотренинга, основана на применении мышечной релаксации и знал с чем её, мышечную релаксацию, едят. То есть, имел предположение как ей обучиться.

Несколько месяцев назад я начал свои занятия и недели через две мне удалось поймать и четко зафиксировать ощущение этой самой мышечной релаксации. Первые занятия я проводил в теплой воде ванны, а после первых успехов постепенно научился делать это просто лежа в постели и пошло-поехало. Где-то через полгода появились первые практические результаты. Теперь, используя свои методики расслабления, я стал просто при необходимости меньше спать.

Но аутотренинг аутотренингом, а здесь же еще и банально не спалось. Ерофей то же страдал бессонницей, причем еще более жестокой. И часто мы с ним на пару изучали звездное небо, разговаривая обо всем и ни о чем.

Я подозвал Прохора.

— Подавай лошадей и доложи Харитону, что на форт поедем.

Форт в устье Эрбека, напротив нижней оконечности одного из самых больших островов Енисея, был самым большим. На его артиллерийской площадке спокойно размещались три артиллерийские батареи и на его наблюдательном посту была наша самая совершенная оптика. От енисейской стрелки до Элегеста Лонгин усилил посты и поставил на них самых глазастых.

Наблюдатель молча отошел от стереотрубы, два его товарища продолжили разглядывать противоположный берег. Насколько можно было видеть ни одного человека, абсолютно безжизненный пейзаж.

— Все ушли, ваша светлость. Второй день ни души, — сказал один из наблюдателей, опуская подзорную трубу. Она запотела и её надо было протереть.

— Кто из вас был, когда китайская разведка приходила? — смена должна быть другая, но все-таки.

— Нет, ваша светлость, не наша смена была, — ответ был ожидаемый и я молча уступил стереотрубу наблюдателю.

Через несколько минут я еще раз поглазел в стереотрубу и уже раскрыл рот, чтобы сказать Прохору уходим.

— Ваша светлость, сигнал! — и тут же второй доклад. — Китайская разведка.

Поднявшийся над горизонтом дым увидеть было несложно, но вот как в далеких точках можно было разглядеть приближающихся всадников для меня была загадка. Я лично не сразу нашел эти движущиеся точки.

Оторвавшись от трубы, я спросил молодого тувинца, первым увидевшего разведку противника.

— Как ты определил? — тувинец заулыбался и объяснил.

— Конские хвосты на пиках увидел, — я естественно никаких хвостов не увидел.

— В штаб сообщили? — тувинец кивнул, продолжая улыбаться.

— Обижаете, ваша светлость, мы службу знаем туго. У господина Лонгина не забалуешь, — другой наблюдатель, Нил, племянник Федора Стрельцова, засмеялся.

— Лонгин Андреевич умеет еще и стимулировать, — слово стимулировать прозвучало вполне естественно, но как-то резануло мне ухо, всё-таки 18-ый век, да и не академики. — Тому, кто первый увидит противника, награда обещана.

— И какая, если не секрет? — обещание награды меня не удивило, но вот интересно какая.

— Им, ваша светлость, что надо? — стрельцовский племянник кивнул на тувинцев. — Скотина их больше всего интересует. Вот наш везунчик теперь получит или трех лошадей или верблюда из трофеев.

— А трофеи будут? — уверенность нашего бойца была очень приятной.

— Будут, ваша светлость, обязательно. И очень богатые, обозы у них ого-го. Да и сами они не голодранцы. Я же в поиск ходил, своими глазами их видел, — я покачал головой, ну дай Бог.

— А от меня какую награду хочешь? — стимулировать, так стимулировать, внезапно решил я. Наградить можно и не с добычи. То, что я услышал, лишило меня речи.

— Шашку из ваших рук, ваша светлость, — тувинец говорил по-русски правильно и практически без акцента. Несколько секунд я ошарашенно смотрел на него, потом повернулся к Прохору. Тот молча протянул мне обнажённый клинок. Своей шашки у меня не было и мой адъютант подал свою.

Тувинец взял оружие, опустился на одно колено и поцеловал клинок. Такой ритуал у нас был установлен при вручении оружия после присяги.

Я повернулся и молча вышел. Надо было срочно возвращаться в штаб.

Уже на подъезде к лагерю нам встретились спешащие к Енисею сотни, а лагерь походил на развороченный муравейник. Все куда-то спешили, никто спокойно не шел, только бегом. Буквально отовсюду раздавались крики и лошадиное ржание.

Неожиданно для меня Ерофей и Лонгин, чисто выбритый и свеженький как огурчик, чинно пили чай.

— Составьте компанию, Григорий Иванович, — полковник показал на свободный стул. — Приказы отданы, все закрутилось и завертелось. Ждем продолжения.

— Лонгин Андреевич, дарственную надпись распорядись сделать и проконтролируй, — я ни на секунду не сомневался, что Лонгин уже в курсе. Он молча отхлебнул с блюдечка чай и кивнул.

Чай мы пили в совершеннейшем молчание, пока в палатку не зашел один их связистов.

— Разрешите, ваша светлость? — в руке у связиста я увидел листок бумаги и молча протянул руку. Ерофей махнул рукой, ступай.

— Форт докладывает, китайская разведка вышла к самому Енисею.

— И так, господа-товарищи, — Лонгин так неожиданно употребил это словосочетание, что меня как током ударило, — китайский дозор скакал до Енисея час, примерно десять километров или верст, кому как угодно. Мы за это время подняли по тревоги свои войска, стоящие лагерем в километре, двух от Енисея и заняли подготовленные позиции. Ерофей Кузьмич, мой хронометраж принимается?

— Принимается, у меня такие же цифры, — Ерофей показал лист со своими записями.

Выйдя к реке, китайская разведка тут же вплавь переправилась на остров. Теперь они форт разглядели и подойдя на острове к самой кромке воды, стали глазеть на него.

От стрелки до обрывистых скал немного ниже Элегеста, вдоль Енисея у нас были заранее подготовленные боевые позиции, сплошная линия стрелковых ячеек с ходами сообщения между ними, то есть траншея времен Великой Отечественной войны. Когда китайцы переправились на остров, полк графа Малевича занял боевые позиции. Мы заранее решили, если китайцы попытаются переправиться, Казимир откроет огонь.

Китайцев было около сотни, поглазев на наш берег, они переправились обратно и отъехав на километр от берега, начали разбивать лагерь. Пять воинов поскакали обратно, вероятно с донесением. Китайцы быстро встали лагерем и начали готовить себе еду.

Наши форты были размещены через плюс-минус десять километров, перекрывая огнем весь Енисей. От стрелки до Элегестских скал было четыре форта, в каждом из них уже была развернута артиллерийская батарея готовая немедленно открыть огонь. По всему левому берегу были намечены ориентиры для определения расстояния от боевых позиций артиллерии. Поэтому мы легко определили на каком расстоянии от берега китайский дозор разбил свой лагерь.

Ближе к вечеру к Енисею начали выходить отдельные отряды китайской армии. Не доходя километра полутора, все они останавливались и начинали разбивать лагерь. Ночь прошла спокойно, китайцы не предприняли ни одной попытки переправиться под покровом ночи.

На рассвете все гвардейские сотни и батареи скрытно заняли боевые позиции на берегу Енисея от стрелки до Элегестских скал. Крайняя правофланговая батарея развернулась на склоне горы напротив устья Элегеста. Гвардейские сотни равномерно распределились от стрелки до скал. В течение двух лет наша швейка выполняла армейский спецзаказ, пошив маскировочных сеток костюмов и наши позиции были замаскированы по максимуму.

Мерген со своей тысячей воинов занял позицию на нашем правом фланге. Тысяча воинов Ольчея встала на левом, на енисейской стрелке. Две тысячи воинов начали открыто патрулировать наш берег.

Через несколько часов после рассвета начался массовый выход отрядов противника к реке. В отличие от вчерашнего дня теперь китайцы подошли к самому Енисею.

Около полудня наши наблюдатели увидели как на склоне горы Бом, самой высокой точки левого берега от стрелки до Элегеста, воины противника начали устанавливать шатры, которые наши наблюдатели, ходившие в разведпоиски сразу же узнали.

— Ваша светлость, — Нил Стрельцов оторвался от стереотрубы, — посмотрите.

Я был на эрбекском форте и до горы было километра четыре. Она была идеальным местом для командного пункта и была ровно посередине расстояния между крайними точками самых крупных островов на Енисее, Эрбекском и Элегестском.

— Видите толстого важного китайца? — среди суетящихся на горе был лишь один действительно толстый и важный, — Это и есть Чжао Цзинбао. Неосмотрительно он на этой горе решил разместиться.

Я засмеялся, верно подмечено, правда китайский полководец этого не знает.

— Но он этого не знает и будет очень удивлен, когда наши снаряды это ему объяснят, — когда начнется сражение, это гора для нашей артиллерии будет целью номер один.

Сразу же после появление своего полководца китайцы начали вплавь переправляться на Эрбекский и Элегестский острова и большие и маленькие острова между ними. Расстояние между крайними точками самых больших островов составляло километров пятнадцать, и вся китайская армия к вечеру сосредоточилась на этих километрах от устья Элегеста до верхней точки Эрбекского острова. Через Элегест вечером переправился лишь отряд в две сотни сабель. Обыскав Усть-Элегест и его окрестности, они вернулись к основным силам. Уходя они подожгли поселок и постройки шахты.

Ствол шахты мы надежно заглушили именно на этот случай, но все равно как-то тревожно кольнуло в груди, когда я увидел огонь над шахтой.

— Ваша светлость, депеша полковника Пантелеева, — через несколько минут после поджога шахты доложил телеграфист.

Полковник телеграфировал, что у него чешутся руки огонь открыть. Телеграфист кашлянул, я взял лист бумаги и хотел написать ответ, но передумал.

— Сам отвечу, — разработанную Степаном телеграфную азбуку я выучил и потренировавшись, неплохо и сам работал на ключе. Ерофею я передал одно слово, терпи.

Пока мы переживали из-за поджога шахты, китайцы подогнали к Енисею почти две сотни навьюченных верблюдов и стали сгружать с них пушечные стволы, бесколесные лафеты, небольшие на двух-трех человек лодки и частично разобранные более вместительные.

Китайцы при свете факелов и костров работали далеко за полночь, стучали топоры, визжали пилы и ржали лошади и орали верблюды. Лишь перед рассветом всё стихло.

Нами заранее вдоль Енисея были натянуты два ряда проволоки с подвязанными колокольчиками и третий ряд была новинка техники электрическая сигнализация. К проволоке была подключена электрическая батарея и на фортах постоянно горели сигнальные лампочки. Если проволока обрывалась, цепь размыкалась и лампочка тухла. Естественно были и часовые.

Около полуночи в штабной палатке собрались Ерофей, Лонгин и я. Надо было решать, что делать.

— Китайская армия в паре километрах на другом берегу Енисея, на пяточке по сути, что будем делать. Ерофей Кузьмич, твое слово, — я хотел предложить просто ударить первыми на рассвете, но потом передумал. В 20-ом веке вполне приемлемый вариант, но вот как это будет оценено в веке 18-ом?

— Мы сидим в окопах, готовые к бою, вторую ночь. Завтра ситуацию надо решать. Ждем рассвета, предъявляем ультиматум и через два часа атакуем, — другого ответа от Ерофея я и не ожидал.

— Лонгин Андреевич, твое слово.

— Полностью согласен, — а вот от Лонгина я ожидал немного другого ответа. Хотя если подумать, то ничего другого я и не мог услышать. Я и сам не понимал как надо действовать, ждать ещё действительно нельзя, две ночи в окопах уже просидели. Начинать внезапно первыми, как-то не комильфо. Ультиматум предъявлять, какой?

И тут меня осенило.

— Правильно, на рассвете предъявляем ультиматум. Требуем сложить оружие, — по вытянувшимся физиономиям я понял, что такого предложения ни Ерофей, ни Лонгин не ожидали. Поспешил я, надо было выяснить, а какой ультиматум они имели в виду.

— Ваша светлость, такой ультиматум они точно отвергнут, — полковник Пантелеев похоже так удивлен, что перешел на официоз.

— Естественно. Но у меня не лежит душа бить первыми без предупреждения. Мы можем положить тут всю китайскую армию, устроить просто бойню. Не по душе мне как-то это, — Лонгин молча кивнул, соглашаясь, Ерофей почему-то громко и протяжно выдохнул.

— Согласен я с вами, Григорий Иванович. Я до утра проверю всех, артиллерия наша секторами обстрела всё перекрывает. Прикажу Ольчею спешиться и занять позиции в окопах, — Ерофей подошел к растелянной на столе карте, очень внимательно посмотрел на неё. — Да прикажу Софье подтянуться, мало ли что.

Но события начали развиваться не по нашему сценарию.

Ближе к утру мы перенесли штаб в Эрбекский форт. Лонгин писал текст ультиматума, когда пришел посыльный от графа Малевича, его полк занял позицию напротив острова и часовых насторожило что-то происходящее в темноте.

Я спустился в окопы к графу, Ерофей естественно категорически был против. С собой я прихватил глазастого тувинца. Он несколько минут внимательно вглядывался в предрассветную темноту. Услышать что-либо было невозможно, шум Енисея всё перекрывал. Вот темнота стала светлеть, я настолько был напряжен, что четко уловил это мгновение и какое-то движение впереди на острове. И в туже секунду наш тувинец тихо сказал:

— Китайцы установили у самой воды свои пушки и стоят наготове. За пушками похоже их воины, — фантастика, как в темноте можно было это увидеть, ладно ночь была бы лунная, но небо было затянуто облаками.

— Казимир, передай полковнику, всем к бою, срочно открыть огонь по островам!

Глава 23

Наш тувинец тихо сказал:

— Китайцы установили у самой воды свои пушки и стоят наготове. За пушками похоже их воины, — фантастика, как в темноте можно было это увидеть, ладно ночь была бы лунная, но небо было затянуто облаками.

— Казимир, передай полковнику, всем к бою, срочно открыть огонь по островам!

Эрбекский форт успел сделать залп на чуть-чуть раньше китайской батареи развернутой на большом Эрбекском острове и залпа у китайцев не получилось, некоторые пушки противника были накрыты нашими снарядами и вообще не приняли участия в начавшемся сражении.

А вот форт Элегест открыл огонь практически одновременно с китайской батареей на острове Элегест, китайский залп был полноценным и нанес нам вполне ощутимый урон, китайская граната упала на орудийную площадку форта между двумя орудиями, орудия получили повреждения, погибли командир орудия, два наводчика и еще трое солдат. Несколько гранат разорвались в боевых порядках нашей гвардии, в итоге от огня китайской артиллерии мы потеряли тринадцать человек убитыми и почти два десятка ранеными.

Китайский полководец показал себя опытным и мудрым военачальником. Он сумел понять принцип построения нашей обороны и придумал хитрый тактический ход. Воспользовавшись темнотой ночи, небо было затянуто плотной облачностью, Чжао Цзинбао сумел за несколько ночных часов перебросить на большие острова свою артиллерию и огромное количество спешившихся воинов. Когда мы открыли огонь, китайцы ждали сигнала для своей артиллерии, а пехота начала вплавь форсировать Енисей с больших и маленьких островов и островков.

Как по волшебству, после залпа нашей артиллерии, поднялся ветер, небеса просветлели и стремительно стал наступать рассвет. На китайском берегу и островах начались пожары. Всё это произошло чуть ли не мгновенно, по крайней мере именно таким все происшедшее осталось в моей памяти.

Китайская артиллерия сумела жиденько нам ответить, одна их граната разорвалась в нескольких метрах от нашего наблюдательного окопа и оглушила меня, а ком земли, долетевший до нас, сбил с ног. Через несколько секунд, преодолев подступившую тошноту, я поднялся и бросился к брустверу окопа. Открывшаяся картина была просто страшной, в предрассветных сумерках разгорающиеся пожары освятили енисейскую протоку между нашим берегом и Эрбекским островом. Она просто кишела плывущими китайцами, и передовые вражеские воины уже выходили на наш берег! Все это происходило в кромешной тишине, разрыв гранаты и ком земли хорошо оглушили меня.

Я резко сжал голову руками и ладонями коротко и сильно ударил себя по ушам, резкая боль, слух вернулся и я слышу треск винтовочно-ружейного залпа.

— Гвардия, беглый огонь! — громко, надрывая голос командует Казимир. Первые вышедшие на берег китайцы как подкошенные падают, но из воды выходят и выползают другие. До нашей траншеи от воды сто пятьдесят-двести метров, но их слишком много! Очень много!

Слева вижу Прохора, он то же стреляет по наступающим врагам. Хочу сказать, но получается хрип.

— Прохор, винтовку, — но верный слуга понимает и молча сует мне заряженное оружие. Я, практически не целясь, стреляю в набегающих китайцев и от грохота выстрела окончательно прихожу в себя. Вокруг меня молча и сосредоточенно ведет огонь моя команда.

— Ваша светлость, — ко мне подбегает кто-то из молодых докторов, слушателей медицинской школы, — Вы ранены, у вас голова в крови!

Я поворачиваюсь к Прохору и чувствую, как кровь начинает заливать лицо.

— Помоги, — Прохор быстро разрывает перевязочный пакет, быстро и ловко достает завёрнутую в пергамент спиртовую салфетку и протирает мне лоб.

— Зацепило видать камнем, рана небольшая, но перевязать надо, — и командует молодому доктору, — давай работай, что стоишь.

Пока меня перевязывают, наша артиллерия переносит основной огонь на Енисей. Вот залп двух батарей накрывает протоку перед нами. Я вижу мощные столбы воды, «султаны», поднимающиеся на несколько метров над водой и разлетающихся в разные стороны людей и лошадей, китайцы после первых выстрелов начали переправляться в конном строю. После второго залпа река начинает кишить уже тонущими воинами. Мечущиеся в воде раненые и оглушённые лошади, последний штрих к картине маслом. На реке начинается хаос.

Я не знаю пять минут или час идет бой, но уже наступил рассвет и совершенно светло. Напротив нас, у кромки воды, несколько сотен переплывших протоку воинов противника. Это не китайцы, а маньчжуры. Перестрелять их мы не успеем и они вот-вот пойдут на нас в атаку. Вооружены они только саблями и пиками.

Перевязка закончена. Я поднимаюсь на бруствер окопа, за мной следом без раздумий поднимаются мои адъютанты и тувинцы, а следом и гвардейцы Казимира.

— Прохор, шашку, — протянутая мне шашка была с гардой, но какая разница.

— Гвардия! Пистолеты к бою, — полки Казимира и Панкрата, занявшие позиции напротив островов, самые обученные и отборные во всех отношениях, наша лейб-гвардия, вооружены поголовно пистолетами и шашками. Вижу как справа и слева гвардейцы рвут из-за поясов пистолеты и взводят курки.

— Шашки вон! За веру православную, в атаку, вперед! Ура! — я всё делаю на автомате, голова светлая, но пустая. В такие учебные атаки лейб-гвардейцы ходили неоднократно и каждый знал свой маневр. Рядом со мной появляется Казимир, Харитон и гвардейцы комендантской сотни.

Маньчжуры строятся в боевой порядок, выставляя плотный частокол своих пик. Вот до них остается метров пятьдесят, они стоят в пять-шесть шеренг. Их не меньше тысячи. Обучая личный состав, мы отрабатывали бой в пешем строю с пикинерами и поэтому я уверен в исходе боя.

— Гранаты у бою, — все по команде Казимира останавливаются. Гранаты будут метать только те, кто стабильно на учениях показывал дальность броска боевой гранаты пятьдесят и более метров.

— Товсь, пли! — около сотни гранат летят в строй противника и за него. Они производят опустошение в рядах маньчжуров. — Дистанция двадцать метров, пистолеты беглый огонь. В атаку, вперед!

С двадцати метров гвардейцы стреляют из пистолетов, строй врага еще достаточно плотный, но многие пики уже дрожат, кто ранен, а кто уже и сломался. Залп из пистолетов хоть был и недружный, доломил маньчжуров.

Для атаки я выбрал рослого молодого пикинера, он один из немногих не был ранен и пика в его руках не дрожала, сзади него стояли двое окровавленных воинов, их пики были опущены до земли. Я резким движением отбил пику здоровяка, а Прохор должен был разрубить её. Но маньчжур неожиданно разжал руки и пика упала, а он резко развернулся, сильно толкнул стоящих сзади, которые от его толчка упали в разные стороны и побежал к Енисею.

Это послужило сигналом для других, кое где начавшийся шашечно-пиковый бой как по команде прекратился, все маньчжуры побросали пики и сабли и бросились к реке. Но бежать всего ничего, от кромки воды они отошли метров на пятьдесят, не более. Наша артиллерия перешла на беглый огонь и расстреливает острова и лагерь на левом берегу.

У кромки воды маньчжуры в замешательстве остановились. Их осталось в буквальном смысле горстка, десятка три. Команды Казимира я не слышал, но наши гвардейцы тоже остановились начали быстро убирать в ножны шашки и перезаряжать пистолеты. Некоторые замешкались, обтирая кровь с клинков.

— Ваша светлость, Лонгин Андреевич, — я оборачиваюсь и вижу Адар-оола с десятком тувинцев, а следом и их начальник. Молодцы, толмачи это сейчас самое то.

— Адар, предложи им сдаться в плен. Становятся на колени мордой в землю, руки за голову. Кто не согласен сдаваться, вперед на тот берег, — Адар-оол с тувинцами выходят вперед, у него двуствольная казнозарядка. Тувинцы берут ружья на изготовку, взводят курки. Маньчжурский я совершенно не понимаю. Адар делает выстрел в воздух и начинает считать, это я понимаю по его интонациям. Ко мне подходит Лонгин и протягивает мне мою винтовку.

— Я смотрю твой подчиненный приказы умеет выполнять творчески, — я показываю на готовых к бою тувинцев. Лонгин с кривой усмешкой пожал плечами.

— Что прикажите, ваша светлость, делать с теми, кто не подчиниться? — Лонгин смотрел на меня холодно и жестоко, его решение абсолютно понятно.

— Расстрелять, а ля гер ком а ля гер, на войне как на войне. Пленных вязать и в тыл. Дадим слабину чуть-чуть и они нас в итоге перережут, — я оборачиваюсь к Харитону, он подошел и стоял сзади. Его сотня пошла в атаку с винтовками за спиной и стояла готовая не мешкая, открыть огонь.

— Посодействуй, — приказываю Харитону и бегу к назад к окопам.

Казимир готовится к форсированию Енисея, коневоды ведут строевых лошадей и обозных с навьюченными плавсредствами. Телеграфист протягивает измазанный землей листок бумаги.

— Товарищ полковник, депеша, — голос и руки молоденького связиста дрожат, по щекам текут слезы, — дядю Васю убили, — и зарыдал в голос.

— Он с Мирской, — говорит кто-то сзади.

«Противник атаковал по всему фронту, отбит по всем пунктам. Есть потери, убиты лейтенанты Пуля и Москвин, ранены зайсан Ольчей, капитаны Рыжов и Михайлов, лейтенанты Нелюбин, Тимофеев и Петров, контужен Игнат. Светлейшему срочно на КП. Полковник Пантелеев», — я сунул депешу подскочившему Казимиру и побежал к форту.

Увидев мою повязку, Ерофей яростно сжал кулаки и заскрипел зубами, но тут же взял себя в руки.

— Раненых везут в госпиталь, противник отбит по всему фронту, войска готовятся к форсированию Енисея. Под прикрытие артогня будем окружать и требовать сдачи в плен. Ставку Чжао Цзинбао обработали плотно, наблюдатели докладывают, что наиболее вероятно он убит, — голос Ерофея задрожал, он замолчал и протянул мне депешу, — Соня.

Депеша была с форта Элегест, Софья Васильевна со своими амазонками приняла участие в бою и была тяжело ранена в живот. Её повезли в госпиталь.

— Я в госпиталь, — Ерофей вскинулся и шагнул мне навстречу.

— Гриша, сделай чудо, спаси Сонечку, — мой верный товарищ первый раз так обратился ко мне. Я развернулся и быстро вышел с КП.

Полевой госпиталь был развернут рядом с бывшим артиллерийским лагерем, на восточном склоне этой же горы на берегу Эрбека. И первым, кого я увидел прискакав туда, была моя супруга. Она вместе с Ульяной Михайловой принимали раненых. Ульяна работала быстро и четко, только крепко сжатые губы и заплаканные глаза выдавали её состояние. Машенька обрабатывала раненого в голову гвардейца и поэтому доложила освободившаяся Ульяна.

— Все эвакуированные раненые обработаны, но подвозят новых. Оперируют Илью, зайсана Ольчея, кипитана Рыжова, лейтенантов Нелюбина и Петрова, одного гвардейца и трех тувинцев. Два операционных стола свободны, — в госпитале было пять операционных на два стола в каждой.

— Где Осип? — золотые руки доктора Павлова меня интересовали больше всего.

— Они с Евдокией Васильевной оперируют господина Ольчея, соседний стол свободен, — Ульяна молодец, поняла подоплеку моего вопроса.

— Машенька, заканчивай и готовься к операции, с Элегеста везут раненую Софью Васильевну. Ранение в живот. Ульяна перевяжи меня и побыстрее, — я жену Ерофея должен оперировать сам, поэтому надо поспешить.

Мария Леонтьевна закончила с раненым и без раскачки начала готовиться к предстоящей операции.

— Внимание всем! К нам везут раненую Софью Васильевну, потребуется переливание крови. Все, у кого третья группа крови срочно обратиться в регистратуру, — одним из наших огромных достижений в медицине я считал разработку учения о группах крови и её практическое внедрение. Мы уже имели в своей практике десяток успешных гемотрансфузий, правда была и безуспешная.

Ульяна закончила обработку моей раны когда раздалось просто бешеное лошадиное ржание и истошный крик:

— Носилки, в душу вас, — и дальше несчетное количество этажей отборнейшего мата.

Санитарами и прочими помощниками в госпитале были молодые юноши и девушки от семнадцати до двадцати и крепкие физически мужики от сорока пяти, но Софью Васильевну занесли здоровенные гвардейцы, грязные и сами окровавленные. Сопровождающими были два доктора медпункта полка Панкрата, такие же грязные и все в крови, непонятно чужой или своей.

— Проникающее брюшной полости, — я не узнал докладывающего доктора, потом разберусь кто есть кто. — Наложили повязку, поставили банку и вперед, это вторая, — второй доктор правой рукой держал флакон с физраствором, а левой зажимал рану своего же правого плеча.

— Нас одной гранатой зацепило, еще и Ксению Степановну, — пояснил он.

Ранеными гвардейцами и доктором стала заниматься Ульяна, а Соню тут же подали в операционную.

Умница Евдокия уже разобралась с Ольчеем, ранение было тяжелейшим, как говаривали в советской медицине, по неутешительному прогнозу для восстановления трудоспособности, но благоприятным для жизни. В начавшейся схватке с переправившимися китайцами он получил удар копьем в левую боковую поверхность живота, которое даже не пробило ему брюшную стенку, но застряло в позвоночнике. Его воины перерубили копье и с торчащим в животе обломком привезли Ольчея в госпиталь. Для Евдокии, как для оперирующего хирурга, случай вообще не представлял никаких проблем, студенческий случай как говориться. Стабильная гемодинамика, нет повреждений внутренних органов, обезболить, удалить наконечник, обработать рану, ушить, наложить повязку. Всё. А вот реабилитация будет огромнейшей проблемой, раненый в сознании и говорит, что не чувствует своих ног. Может статься что наш зайсан станет инвалидом.

Осип у нас стал главным анестезиологом-реаниматологом и по совместительству ученым и хирургом. Все на самом деле сейчас зависит от него.

Софья Васильевна родилась в рубашке, конечно говорить так про человека, получившего ранение в живот, несколько кощунственно. Осколок гранаты аккуратно вскрыл ей переднюю брюшную стенку от левого подреберья, где организовал подкапсульный разрыв селезенки, затем ювелирно, как скальпелем, наискосок вскрыл брюшную полость и устроил погром в правой подвздошной области, где повредил аппендикс, правый яичник и перерезал маточную трубу, не повредив и одного крупного сосуда. Загадкой было ранение селезенки, капсула цела, а селезенка повреждена. Соня без сознания, но гемодинамика должна быть стабильной, по крайней мере её пульс пока опасений не внушает, чеэсэс где-то около ста.

— Адэ сто пять на шестьдесят, чеэсэс сто восемь, закончили трансфузию второго флакона, введено пятьсот миллилитров физраствора, ставлю третий флакон чтобы быть в вене, — бесстрастно докладывает Осип. — Даю наркоз.

Евдокия закончила и вышла переодеться для новой операции, Ольчея унесли. Как она зашла я не видел, только неожиданно услышал её голос.

— Григорий Иванович, нужно начинать капать кровь, операция будут кровавая, можем не справиться, — как говориться с языка сняла, я только собирался спросить готовы ли доноры.

Машенька подняла голову и спросила кого-то за моей спиной.

— Готовы?

— Да, двое, готовим еще двоих, — кто ответил не могу понять, голова гудит и немного подташнивает, особенно когда начинаю отвлекаться, в сосредоточенном состоянии всё нормально.

— Начинайте гемотрансфузию, Евдокия Васильевна проведите еще раз ревизию, — боюсь ошибиться, просмотреть не мудрено, лучше перестраховаться. Евдокия проводит ещё раз тщательный осмотр обширной раны, дополнительный оперативный доступ не нужен, осколок ювелирно выполнил лапаротомию.

Пока Евдокия делает осмотр, а Машенька с Осипом укладывают донора, вижу только кто-то из мужиков, и начинают прямое переливание. Второй донор тут же, его кровь собирают во флакон и через несколько минут введут в другую вену. Я пробую перевести дух.

Внезапно просыпается мой внутренний предсказатель, лет пять он спал и не тревожил меня, а здесь как молотком шарахнул но мозгам, сейчас будет остановка! Хотя бы вшивенький панангин сейчас!

— Остановка сердечной деятельности, пульс не определяется! — доклад Осипа как электрический ток по обнаженному нерву.

— Осип, качай, — непрямой массаж сердца мы изучали на пальцах, я конечно показывал, но …

— Маша, кровь струйно и интенсивно качать кулак, — Осип молодец, успевает придвинуть специальную низенькую табуретку и для меня. Я дышу рот в рот, он качает. Раз, два, три, четыре, …пятнадцать, два вдоха, раз, два, три, четыре, ….

Краем глаза вижу, Соне струйно вводят шприц крови, второй.

— Осип, прекардиальный удар, — явственно слышу треск сломанного ребра. — Качай!

— Есть сердце! — кто вопит не вижу. Осип ухом определяет да или нет.

— Сердечная деятельность восстановилась, — он докладывает прерывающимся голосом, сдерживаясь, чтобы не закричать. Я делаю три шага от стола и вытягиваю руки, их просто моют не жалея спирта.

— Адэ девяносто пять на сорок, чеэсэс сто сорок четыре, — голос Осипа, как бальзам на душу, спокойный и бесстрастный.

Евдокия с кем-то из молодых докторов уже заканчивает скелетизацию коротких сосудов селезенки, они тщательно перевязаны и прошиты.

— Григорий Иванович, помогите доктору, — я подхожу к столу и мы продолжаем втроем. Скелетизация ворот селезенки, есть. Начинаем мобилизацию селезенки, разделяем забрюшинные сращения селезенки, перевязываем и прошиваем меньшие коллатерали, а после отведения селезенки последние сосуды. Селезенка удаляется, мы с Евдокией начинаем выполнять гемостаз ложа селезенки. Процедуру надо делать очень и очень тщательно, а потом суток на двое установить дренажи и послойно закрыть брюшную стенки и наложить кожный шов.

— Григорий Иванович, — я поднимаю голову, Машенька с кем-то из докторов работают в правой подвздошной области, я почему-то никого не узнаю, кроме жены и Евдокии с Осипом. Я киваю головой, продолжайте. Интересно, когда они начали и на каком этапе сейчас?

— Евдокия Васильевна, идите к Маше, тут я один закончу, — надо торопиться, интересно сколько мы уже работаем?

— Адэ сто двадцать на шестьдесят, чеэсэс сто. Григорий Иванович, оперируем уже два часа, — Осип как прочитал мои мысли.

Единственной проблемой в правой подвздошной области оказался поиск подлого осколка китайской гранаты. Но и он был найден и извлечен.

Через полчаса операция была закончена и мы вышли на воздух. На Енисее перестали грохотать пушки и мне показалось, что кругом стоит какая-то неестественная тишина.

— Григорий Иванович, а ведь мы такие молодцы, — я молча кивнул, тут уж с вами, Евдокия Васильевна, не поспоришь.

Глава 24

Через полчаса операция была закончена и мы вышли на воздух. Пушки на Енисее перестали грохотать и мне показалось что кругом стоит какая-то неестественная тишина.

— Григорий Иванович, а ведь мы такие молодцы, — я молча кивнул, тут уж с вами, Евдокия Васильевна, не поспоришь.

Машенька подошла сзади и очень нежно обняла меня, мне показалось, что так она меня никогда не обнимала.

— Гришенька, прости, но я не могла не приехать, вы всё тут, а я, — жена замолчала вероятно подбирая слово, что она. — Да и как Соне с Анфисой потом в глаза смотреть.

— Стоп, а причем тут Анфиса? Она с отцом Павлом уехала, — голова гудела набатом и соображал я туго, — или …

— Да, ваша светлость, или, — Машенька сделала ударение на или. — Анфиса успешно справилась с поручением, отец Павел ка-а-тегорически запретил ей сопровождать его дальше Порожного и даже более того, велел ей срочно возвращаться, — я сосредоточился на рассказе жены, голова сразу резко успокоилась.

— И что? — вопрос совершенно глупый, неужели вам сударь непонятно что сделала жена капитана Рыжова.

— Она вернулась с десятком мужиков из тех краев, но указаний от вас не оказалось и Анфиса направилась сюда. И как я могла поступить иначе? — вопрос Машенька задала не без ехидства..

— Где Анфиса Петровна? Мне что, никто не может доложить обстановку? — первый раз после моего попадания я почувствовал, как внутри во мне появились чувства раздражения и ярости. Я до хруста сжал кулаки и весь напрягся, как струна. Машенька в испуге отстранилась от меня.

— Я могу доложить, ваша светлость, — почти впритык к операционной была еще какая-то палатка и из неё вышел Прохор, держа в руках исписанные листки бумаги. Полог палатки остался откинутым и я явственно услышал работу телеграфного ключа. Я громко выдохнул и начал успокаиваться.

— Докладывай, — Прохор расправил плечи, по моему примеру сделал выдох, только коротенький и резкий.

— Противник поражен и отброшен по всем пунктам нашего фронта. Под прикрытием огня артиллерийских батарей наша гвардия и тувинская армия форсировали Енисей, частично вплавь, частично используя приготовленные лодки и плавсредства, — Прохор докладывал так, как будто всю жизнь этим занимался. — Китайцы на левом берегу боя не приняли и побежали. Полковник Пантелеев приказали начать преследование и брать в плен. Сопротивляющихся уничтожать. Ставка китайского полководца была уничтожена артогнем, его тело обнаружено и опознано. Уже захвачены огромные трофеи. На левом берегу общее командование осуществляет капитан Малевич. Командование тувинской армией принял зайсан Мерген. Анфиса Петровна приняла командование женской гвардией. На правом берегу осталась женская гвардия и артиллерия. Комендантская сотня получила приказ отойти на правый берег.

Я, слушая Прохора, совершенно успокоился, самочувствие мое устаканилось, перестала болеть рана на голове, я даже проверил есть ли повязка. К Прохору подошла Ульяна и когда он замолчал, я посмотрел на неё.

— Убито двадцать три человека, двенадцать у нас, одиннадцать в тувинской армии. Погибли лейтенанты Пуля и Москвин, на операционном столе скончались лейтенант Петров, двое гвардейцев и один тувинец. Всего мы потеряли двадцать семь человек, — Ульяна хлюпнула носом, голос задрожал. — Наш мальчик погиб на Элегесте, прошлым летом в госпиталь пришел. — Ульяна смахнула набежавшую слезу и продолжила доклад. — Прооперированы Софья Васильевна, зайсан Ольчей, капитаны Рыжов и Михайлов, лейтенанты Нелюбин, Тимофеев и еще двадцать два человека, Кондрату отняли правое предплечья на уровне верхней трети. Всего раненых девяносто девять. Преобладают легкие ранения, медицинская помощь оказана всем. В госпиталь доставлены абсолютно всё, полковник Пантелеев приказал эвакуировать даже с царапинами.

Ульяна замолчала, еще раз сморщила нос и подняла глаза вверх, видимо вспоминая, все ли сказала.

— Ерофею Кузьмичу про его жену, доложили.

— Где Игнат? — я вспомнил про его контузию, надо срочно им заняться.

— У нас, сейчас спит. У него собственно не контузия, а сильный ушиб левого плеча и надплечья, он был на батарее, когда туда граната прилетела, — Ульяна достала из кармана листок и быстро глянула на какие-то свои записи. — От взрыва упал и ударился, сознание не терял, головокружения, тошноты нет, с батареи не ушел и продолжал командовать. Когда стали палить по другому берегу, Ерофей Кузьмич распорядился отправить его в госпиталь. У Игната полруки, надплечье и полспины просто черные, синячина такой.

— Полечили? — вопрос я задал для порядка, в том, что полечили сомнений естественно не было.

— Конечно полечили, как положено по нашим протоколам, — стандарты, протоколы или алгоритмы оказания медицинской помощи не догма, а руководство к действию и самое главное, шпаргалка в экстремальной ситуации, к примеру, действуя на войне под обстрелом. — Как морфий дали он сразу заснул. Иван Иванович дополнительно прислал какую-то свою мазь, мы сами ему все больные места смазали.

— А Ванча где? Не зацепило? — я все порывался спросить про него, да как-то не получалось.

— Цел, слава Богу. Он был с капитаном Рыжовым и Мергеном, — про нашего алтайца начал рассказывать Прохор. — Как на тот берег переправились, капитан Малевич его к себе затребовали, они же большие друзья. Цел, не переживайте, ваша светлость, — еще раз повторил Прохор. Он вдруг смутился и потупил взор, тон стал каким-то виноватым.

— Ваша светлость, полковник Пантелеев приказали вас уложить спать, как только выйдите из операционной, — я заулыбался и уже открыл рот, что бы пресечь такое ущемление моей свободы, как пришла беда откуда не ждали.

— Прохор, не переживай, Григорий Иванович, сейчас же обязательно ляжет спать, он и сам знает, что ему надо отдохнуть, — мне осталось только подчиниться, Мария Леонтьевна нанесла мне удар ниже пояса.

Через полчаса я принял душ, как маленький ребенок с ложечки выпил какие-то разведенные водой капли, затем две ложки еще чего-то и провалился в сон.

Проснулся я ровно в восемнадцать ноль-ноль, состояние было просто великолепное, ничего не болело. Я потрогал лоб, повязки не было, рана была аккуратно заклеена медицинским пергаментом. Яков для этих целей разработал специальную технологию обработки целлюлозы и создал медицинский клей. В своих исследованиях он достиг уже космических высот и в своей лаборатории получал совершенно немыслимое в 18-ом веке, но пока мало что было применимо на практике, все-таки на дворе 198-ый век.

Про клей БФ я знал как всегда много, название, примерно что это такое с химической точки зрения, его свойства и что бээфов много и разных. Не знаю был ли полученный елей бээфом, но его различные виды клеили почти всё. Медицинский БФ имел все свойства, о которых я говорил, поэтому ему присвоили еще и букву М. Недостаток у этих всех бээфов был один, товар это был штучный, сварит Яков капелюшечку и радуйтесь все, до более-менее масштабного производства было очень далеко. Но сто грамм для медицинских целей он сварганил и мы его ценили как зеницу ока.

Митрофан подал свежее чистое белье, новенький, с иголочки мундир. Я пять лет назад разработал форму для нашей гвардии, вернее нарисовал удобный гибрид военной формы двадцатого века.

Летом фуражка с околышком, удобные брюки под сапоги с широкими подтяжками, гимнастерка или китель для командиров с клапанными накладными нагрудными и боковыми карманами, со стоячими воротничками, обязательный подворотничок для гигиены, поясной кожаный ремень с пряжкой с двумя шпеньками и узкими тренчиками. В армейское или гвардейское снаряжение входили, два наплечных ремня с крючками для крепления портупей для шашки и пистолета и полевая сумка. Шашка как правило носилась на левой стороне, а пистолет на правой, а полевую сумку кому как удобно. Полевой, повседневной и рабочей формой была гимнастерка, хлопчатобумажная, полушерстная или шерстяная, в зависимости от сезона. Кители были полушерстяные или шерстяные. Изначально их носили как повседневную форму офицеры: лейтенанты, капитаны и полковник. Офицеры, как и все гвардейцы, носили шашки. Я постоянно носил гвардейский мундир, только без погон и снаряжения. Цвет формы был хаки зеленоватого оттенка, так называемый защитный. На фуражках металлическая кокарда в виде зеленого медальона, окружённого 32-мя двугранными лучами золотистого цвета такого же цвета. Но постепенно кители стали носить все, как повседневную не рабочую одежду, без поясного ремня или с одной шпенькой на пряжке, две шпеньки стали отличительной чертой военного ремня. После этого я тоже стал часто обходиться без поясного ремня. Лонгин после появления у нас этой моды стал тоже одевать китель по гражданскому образцу.

В гвардии мы ввели пристёгивающиеся на пуговицах мягкие погоны. У рядовых простых гвардейцев он был чистый зеленый; с узкой лычкой — наводчик; широкая поперечная — сержант, командир десятка или орудия; одна маленькая звездочка — лейтенант, командир сотни или батареи; две звездочка — капитан; одна большая — полковник. У нас появились командиры полков и дивизионов, но с их званиями и знаками отличия пусть Ерофей разбирается или я, но потом.

Зимой была шинель. Она была двубортная с большим запахом, с двумя рядами пуговиц и крючками, отложным воротником и коротким хлястиком на спине, с широкими отворачивающимися обшлагами на рукавах и длинным разрезом сзади, застёгивавшимся на пуговицы. Головными уборами были высокие папахи и шапки-ушанки.

Митрофан не просто подал мне новенький мундир, но и полное офицерское снаряжение, причем на плечах были жесткие погоны, обычного гвардейского зеленого цвета с каким-то неуловимым золотистым отливом. Смотрелись они потрясающе. У меня до этого постоянного холодного оружия не было, но сейчас к портупее была пристегнута шашка с гардой, надо полагать с ней я утром ходил в атаку.

— Это кто так распорядился? — без надежды получить честный ответ спросил я.

— Ерофей Кузьмич, с одобрения светлейшей, — я поправил снаряжение, одел фуражку и вышел из палатки.

Первый, кого я увидел, был Харитон.

— Здравия желаю, ваше светлость, — Харитон четко отдал честь и объяснил свое появление, — полковник Пантелеев приказал взять госпиталь под охрану. Около сотни маньчжуров переправились через Ка-Хем и пошли по вверх по Бий-Хему. Зайсан Мерген снарядил для преследования три сотни воинов.

Я зашел в регистратуру, у входа на кушетки дремал Осип, он сделал попытку встать, но я остановил его.

— Лежи, как обстановка? — регистратура была пустой, да и территория госпиталя многолюдной не выглядела.

— Вы не поверите, Григорий Иванович, но все спят, я распорядился дать всем раненым по дозе морфия и сейчас у нас сонное царство, а персонал и так заснул, только сиделки сидят около тяжелых, — Осип сам говорил еле ворочая языком. — Самые тяжелые Софья Васильевна и Кондрат Тимофеев.

— Он приходил в себя? — у меня заныло в груди, как представил реакцию Кондрата.

— Да, часа три назад, меня позвали, он долго лежал с закрытыми глазами, потом открыл, потрогал культю и заплакал, — в глазах Осипа мелькнули слезы. — После морфия снова заснул.

— Мария Леонтьевна где? — надо срочно ехать в штаб, но здесь тоже на самотек не бросишь.

— Не переживайте, Григорий Иванович, мы справимся, думаю самое сложное позади, час назад привезли всего троих раненых с того берега, боев особых нет, а Мария Леонтьевна полчаса как пошла отдыхать, — в том, что наших раненых уже почти не будет, я не сомневался, но почему нет китайцев, теми силами, что на Енисее никакой путней помощи организовать невозможно.

Мы с Осипом сделали обход госпиталя, поразительно, но все действительно спали. Просто невероятно! Ничего настораживающего я не увидел. Машенька вообще никак не среагировала, когда я её поцеловал, я положил на подушку какой-то понравившийся мне полевой цветок и вышел.

— Харитон, связь работает? — из головы почему-то не шли маньчжуры, ушедшие по Бий-Хему.

— Работает, ваша светлость, проверяем каждые полчаса, — Харитон человеком был надежнейшим, проверенный многократно, как говориться: доверяй, но проверяй.

Штаб по-прежнему находился в форте Эрбек. По дороге нам дважды встретились конные патрули женской гвардии, наши амазонки хоть и не скрывали своей радости от встречи, но к службе относились серьезно и патрулировали на совесть.

Ерофей, увидев меня, обрадовался как ребенок.

— Наконец-то, про ситуацию в госпитале я в целом знаю, но ты скажи, как Соня? — я хотел ответить, но внезапно передумал.

— А езжай-ка ты в госпиталь и Анфису с собой прихвати, — мы были на командно-наблюдательном пункте форта и я увидел подьезжающую к форту жену Панкрата. — Лонгин здесь, ты вот меня, — я показал на свой мундир, — в свою гвардию принял, похоже пока свадебным генералом, вот я и попробую порулить, а то павлином себя чувствую, — Ерофей рассмеялся.

— Я только за, спасибо тебе. Лонгин в курсе всего, доложит, — я махнул, давай двигай.

— Лонгин, введи меня в курс дела, — я подошел к столу за которым сидели Степан и Лонгин, они что-то подсчитывали.

— Секундочку, еще два действия, — я отошел и стал смотреть на тот берег.

Что-то догорает и ни одной живой души. Много разбитых и сгоревших повозок, юрт и палаток, на острове несколько десятков брошенных пушек, часть сильно поврежденных, несколько на колесных лафетах. По внешнему виду в основном старьё. Орудийные воронки, но их немного. Бродит много брошенных лошадей и верблюдов. Везде тела погибших воинов противника, трупы лошадей и верблюдов. По берегам Енисея тоже тела погибших и много разбитых лодок, но есть и брошенные. Раненые животные есть, а вот раненых людей не видно.

— Загадка, ваша светлость, — сказал подошедший Лонгин, — почему нет раненых. Но мы её быстро разгадали. Леонов взяли первых пленных, ну и допросил. Он в ярости, а вид его бывает страшен, сами знаете. Командование принял какой-то молодой знатный маньчжур. Он приказал всех раненых добивать, — Лонгин покачал головой. — Они побежали быстро, наши артиллеристы сделали по пять-шесть выстрелов и полковник приказал прекратить огонь. Не велика доблесть расстреливать бегущих. Так они все равно, … многих раненых добили.

Лонгин замолчал, но я видел, что он не все сказал и размышляет продолжать ли. Уж очень интересная пауза была перед словом многих.

— Вы знаете, ваша светлость, много странного. Здесь напротив форта переправилось несколько тысяч, перебили вы конечно много, но как они вас не смяли загадка, — Лонгин прищурился, потряс головой. — Когда пушки стреляли, я здесь был, до сих пор голова болит. Ну так вот, я ходил по берегу, осматривал убитых китайцев. Очень много лежат мертвыми, никаких ранений нет, или пустяк какой-нибудь. Мы в плен взяли пятьдесят три человека, двадцать шесть из них были ранены. Начали даже лечить их, а они вдруг давай дружно помирать. Осталось в живых сейчас девятнадцать человек, всего один раненый.

Я ошарашенно посмотрел на Лонгина, услышанное меня мягко говоря сильно удивило.

— И что ты по этому поводу думаешь? — по глазам вижу, что скажет ничего, но не поверю, какая-нибудь теория в его голове уже есть, хитрит почему-то.

— Не поверите, Григорий Иванович, ничего не думаю, — хитрец наклонился ко мне и прошептал:

— Я в хурээ за нашими друзьями послал, думаю это по их части, жалко отца Филарета нет.

Перед походом все наше воинство исповедовалось и причастилось, наши батюшки как положено отслужили молебны. А вот в Туву они с нами не пошли, я попросил нашего благочинного с батюшками остаться с нашими женщинами, детьми и стариками. Это решение мне пришло в голову неожиданно, как какое-то озарение и отец Филарет со мной согласился. А вот сейчас я пожалел об этом. Наверняка здесь какие-нибудь духи или подземные драконы вылезут, у все этих китайцев, монголов, маньчжуров и прочих чжурчжэней такая каша, лучше не вникать. В этом отношении эталон Индиана Джонс, выскочил какой-то кия, а он револьвер достал и нет кия.

Разговор на этом пресекся, так как к нам зашла Ксения Леонова.

— Здравия желаю, ваша светлость, мне приказано принять командование пока Анфиса Петровна в отъезде.

Глава 25

Разговор на этом пресекся, так как к нам зашла Ксения Леонова.

— Здравия желаю, ваша светлость, мне приказано принять командование пока Анфиса Петровна в отъезде.

— Здравствуй, Ксения Степановна. Объясни мне, будь любезна, почему ты здесь, сударыня моя, а не в госпитале? Приказы вышестоящего начальства не выполняем? — порядок и дисциплина в армии вещь наиглавнейшая, но на самом деле я был безумно рад видеть любого из наших людей в строю и в добром здравии. В лицо я помнил всех в нашей гвардии, многих знал и двадцать семь погибших за одно утро, это было ужасно. Цена соплежуйства и игры в благородство. Китайский полководец вон решил атаковать нас под покровом ночи и наверное не страдал от своего «вероломства».

— Ваша светлость, но что там задерживаться? Ваша супруга выкорчевала из ноги этот осколок, там все цело оказалось. Меня заклеили, — улыбающаяся Ксения показала на мой лоб, — вон как вас. Я и скорее обратно.

— Молодец конечно, рад тебя видеть в строю и в здравии, — сменил я гнев на милость. — Докладывай.

Война закончилась через две недели. Почти стотысячная армия пришедшая в Туву с юга была разгромлена. Мы взяли в плен без малого пятьдесят тысяч ханьцев, то есть собственно китайцев, около пяти тысяч монголов и почти две тысячи собственно маньчжуров. Половина вражеской армии, пятьдесят с лишним тысяч воинов, погибли или просто умерли при отступлении. Наш друг лама Тенгин Цултим помог нам разгадать тайну такого количества смертей во вражеской армии.

Как я и предполагал, причиной была гремучая смесь различных вер и верований Цинской империи. Шаманизм был основой духовной жизни маньчжуров и этим сильно отличал их от других подданных огромной империи. Монголам, ханьцам и прочим покоренным народам было запрещено посещать шаманские церемонии, но когда шаманы объяснили разгром на перевалах действием потусторонних сил, это быстро стало известно и китайцам и монголам.

Мерген был вооружен винтовкой и сумел сделать несколько очень удачных выстрелов, командира одного из маньчжурских отрядов на перевале он убил с расстояния больше километра. Несколько уцелевших воинов привезли его тело в ставку Чжан Цзинбао. Тела всех остальных погибших воинов так и лежать остались на перевалах. Пуля, убившая этого маньчжура, прошла на вылет, один из воинов рассказал, что он видел какие-то далекие вспышки и шаманы объяснили необъяснимое: появились духи и огнедышащие драконы с ядовитыми зубами, которые и убили воинов.

Потом сильно испуганный Чжан Цзинбао получил совет как вести войну и в итоге все произошло как произошло.

Когда ударила наша артиллерия, то далекие разрывы, а одна батарея ударила навесным огнем на предельную дальность стрельбы, и почти мгновенное уничтожение ставки Чжан Цзинбао, подтвердили правоту шаманов и многие раненые, а затем и не раненые начали умирать от страха. Разубеждать пленных в их суевериях я категорически запретил, решив это использовать в своих «подлых» целях.

Сопротивления бегущая армия почти не оказывала, только один монгольский и два маньчжурских отряда попытались это сделать. Естественно безуспешно, но тем не менее у нас были и убитые и раненые.

А вот с попытавшимися уйти за Бий-Хем, пришлось повозиться. Их преследовали почти две недели и только когда они попали в засаду добровольной дружины «несогласников», преследователи догнали их. Этот отряд состоял из одних маньчжуров и в плен мы взяли меньше половины.

В итоге мы потеряли тридцать пять человек, тувинцы сорок восемь. К сожалению несколько человек стали инвалидами, в их числе был Ольчей, у которого в итоге оказались парализованы ноги и Кондрат, потерявший правую руку. Свои властные полномочия Ольчей временно передал Мергену.

Ольчей спросил меня, могу ли я ему помочь в его немощи. Он уже свободно владел русским и мы смогли обсудить совершенно откровенно абсолютно все стороны жизни. Я рассказал, что на мой взгляд надо делать, чтобы продолжать полноценно жить. Задача, конечно на мой взгляд, существенно облегчалась тем, что через несколько дней у Ольчея частично восстановились некоторые функции организма. Наш зайсан долго раздумывать не стал и тут же спросил меня, когда мы начнем с ним занятия и когда ему изготовят коляску. Я пообещал ему озадачить Игната сразу же когда тот выздоровеет, а первые упражнения показать ему на следующий день.

Кондрат несколько дней лежал и молча смотрел в потолок. Когда я в очередной раз навестил его, Кондрат обычно отвечающий мне да или нет, вдруг с горечью произнес:

— Всё, ваша светлость, кончился плотник Кондрат, — после бесконечных да и нет, это уже был прогресс.

— Это почему же, обьясни-ка мне бестолковому, — Кондрат аж подскочил в постели, он уже числился в выздоравливающей команде и несколько дней был ходячим и сидячим.

— Да куда же я, ваша светлость, гожусь с такой культяпкой, — он поднял вверх свою раненую руку.

— Не спорю, батенька, проблему есть. Но вот я последнее время много раз наблюдал как ты работаешь, — Кондрат недовольно хмыкнул и отвернулся от меня.

— Ты от меня не отворачивайся и слушай внимательно, ишь ты отвернулся, как девка обиженная, глядишь еще и губы надуешь, — Кондрат засмеялся, первый раз после ранения.

— Не надую, Григорий Иванович, — я доверительно ткнул его локтем. — Вот это другое дело. А теперь слушай меня внимательно.

Я помолчал, внимательно оглядел собеседника с ног до головы.

— Последнее время ты не рубанком чаще всего работал, а головой и карандашом. Многие работы, что раньше ты сам делал, теперь другие делают. У тебя для этого просто свободного времени нет, — я специально начал говорить жестко и грубо. — Голова у тебя на месте, надеюсь мозги в ней остались. С ширинкой на штанах ты левой рукой научился справляться и инструмент из штанов доставать получается. С ложкой за столом тоже справился. Карандаш одолеешь и с инструментом опять подружишься, если захочешь конечно.

Я прошелся по палатке в которой лежал Кондрат, сейчас он в ней был один, трое его товарищей гуляли по дорожкам госпиталя, они выздоравливали и радовались жизни.

— Ты у нас главный строитель и тебя ждут великие дела. Завтра утром тебе снимают швы, а послезавтра ты едешь в Усть-Элегест. Там все уничтожено, а поселок, и шахту нужно быстро восстановить. Затем на очереди Самагалтай, там много чего надо построить, — два дня назад я послал отцу Филарету депешу и он сегодня ответил, что на всё воля божия и надо не роптать, а нести свой крест, непосильного креста не бывает, — отец Филарет в Усинске, но он прислал тебе депешу. Прочитаешь, как я уйду. Сегодня к тебе Степан Гордеевич приедет и завтра же я жду от вас планы по Усть-Элегесту Самагалтаю, дел невпроворот, а зима приходит быстро, сам знаешь.

Пленных маньчжуров я решил просто отпустить. Деморализованные разгромом, с кашей в голове и твердым убеждением, что их победили с помощью духов и драконов, эти воины были идеальными убийцами морального духа маньчжуров. Почти две тысячи маньчжуров мы сопроводили до предгорий хребта Хан-Хухэй и побрели они родимые в свой Улясутай. Агентура Лонгина донесла, что всего из этого похода вернулось около десяти тысяч, в основном те, кого бросили до перехода через Танну-Ола.

Пленные монголы тоже отправились домой. Но с пленными командирами, а они все были из различных княжеских родов, мы провели большую работу и они уехали с нашим предложением союза против маньчжуров.

Я им гарантировал военную помощь в возможной войне с Цинской империей и полнейшее невмешательство в их внутренние дела. Но они признают нашу власть над всеми тувинскими хошунами, не препятствуют добычи полезных ископаемых на их территориях, за плату естественно, признают свободу торговли, передвижения и вероисповедания.

Еще в ходе преследования отступающего противника, мы установили власть нашего зайсана Ольчея севернее хребтов Танну-Ола, а Даа- и Бээзи-нойоны поспешили добровольно признать нашу власть. Южнее хребтов до Хан-Хухэя образовалась серая зона. Там был главный, вернее пока главный, тувинский хурээ и бывшая ставка амбын-нойона в Самагалтае и долина реки Тэс, где было много тувинских кочевий. Но сил у нас пока было маловато и мы пока решили ограничиться созданием пограничного военного лагеря в Самагалтае. Там на постоянной основе будут две тувинские сотни, одна из воинов родного хошуна Ольчея, а другая будет сборная солянка. Сотни эти будут постоянно ротироваться.

Большим сюрпризом для меня оказалась просьба пяти семей «несогласников», которые попросили разрешения поселиться в горах восточнее Самагалтая на берегах небольшого, пресного, горно-таежного озера Кара-Холь, окрестности которого были удивительно подходящие для пастбища скота. Во время преследования отступающей цинской армии небольшой отряд маньчжуров пытался там скрыться и эти мужики их преследовали. Места там были безлюдные и довольно-таки дикие, как раз то, что надо этим «несогласникам».

Я согласился, и они тут же устремились за своими семьями и в середине лета поселились на берегах этого небольшого озера. С собой переселенцы везли несколько больших бочек, не меньше пяти ста литров каждая. В них они везли специально отловленный молодняк всяческой рыбы из Енисея, в озера Кара-Холь рыбв совершенно не обитала, пока не обитала.

Собственно китайцев или ханьцев мы взяли в плен огромное количество, почти пятьдесят тысяч. И это сразу стало большой головной болью, что делать с ними делать. Отпускать их нельзя, хотя бы потому, что там их ждет смерть. Такой разгром император не простит и сделает именно этих несчастных крайними. Оставлять их у себя? А в качестве кого и где? Основная масса пленных была сосредоточена между озерами Чагытай, Ходын, Чедер-Холь и на реке Тэс.

Но пока решение этой проблемы можно было отложить на несколько дней, более неотложной проблемой являлись несколько тысяч тувинцев потерявших все, когда они убегали от наступающей цинской армии. В памяти народа еще были свежи страшные воспоминания о том, как цинские захватчики тридцать лет назад уничтожали всех осмелившихся сопротивляться. Поэтому убегали все поголовно, зачастую в буквальном смысле в чем мать родила.

Из захваченных огромных трофеев мы помогли всем, в буквальном смысле каждому кочевью, каждой семье севернее хребтов Танну-Ола. А вот, что делать с теми, кто бежал из кочевий южнее хребтов, я совершенно не знал. В «лучших» традициях цинских войн Чжан Цзинбао приказывал уничтожать всех и всё на пути своей армии, были уничтожены все кочевья к югу от хребтов, два самых старых хурээ и даже ставка амбын-нойона, который, даже будучи цинским чиновником, решил не испытывать судьбу и исчез. Причем исчез бесследно. И в серой зоне фактически была настоящая пустыня, все население было уничтожено или разбежалось.

Мерген докладывал, что почти никто не хочет туда возвращаться, все бояться мести властелина Поднебесной. И только когда он стал говорить, что появится пограничный военный лагерь в Самагалтае, несколько десятков в семей решили рискнуть и вернуться.

В один из дней мы с Ерофеем после трудов праведных чаевничали, ожидая возращения из Турана Лонгина. Он поехал туда по контрразведывательным делам, мы заканчивали демобилизацию своей армии, в Туве оставалось пока три гвардейских сотни и один дивизион и Лонгин поехал проверять военный лагерь в Туране, где расквартировались две сотни и артиллерия.

Мы удобно расположились на берегу Енисея в восстанавливающемся Усть-Элегесте. Кондрат выздоровел физически и морально, и со дня на день мы ожидали начала работы угольной шахты, десяток шахтеров уже вернулся в свой поселок. Дело шло не так быстро как хотелось, хорошее подготовленное дерево приходилось возить из долины.

В этот раз Лонгин против своего обыкновения не спешил начать рассказ о своей поездке, он необыкновенно долго приводил себя в порядок после дороги, задал кучу непонятных вопросов Прохору и Митрофану, и только после этого подошел к нам.

— Господа-товарищи как я хочу чаю, в Туране почему-то не сложилось с чаепитием и я всю дорогу мечтал о чашке хорошо заваренного чая, — перл про чай был конечно перебором и полковничье терпение начало резко заканчиваться, но Лонгин уловил этот момент.

— И так, господа, у меня два известия. Думаю, они хорошие, — первая новость я был уверен будет о визите окружного начальника. Я его несколько раз приглашал к нам, но он под различными предлогами уклонялся от визитов.

— Да, ваша светлость, вы совершенно правы, к первому сентября к нам обещались прибыть господин окружной начальник, — Лонгин хитро посмотрел на нас и не выдержав, с нескрываемым торжеством закончил. — И по агентурным данным моя идея очень благосклонно принята и в Минусинске и выше, самим господином губернатором.

Лонгину пришла в голову сумасшедшая идея отправлять пленных китайцев в Россию. Я пару дней подумал и согласился предложить это окружному начальнику, но отправлять только тех, кто примет православие и российские власти должны дать гарантии, что эти люди не будут закрепощены. Мы быстренько послали в Минусинск секретное письмо с этим предложением. Летом наша почта до Минусинска доходила иногда дня за три-четыре, сутки до Порожного, а затем спуск по Енисею. Мужики со сторожевых постов иногда до Минусинска добирались за двое суток.

Никанор Поликарпович еще по осени прислал весточку, что появилось много недовольных нашей деятельностью, слишком много людей стало уходить к нам, а когда началось строительство завода в Кузнецке, жалобы в канцелярию губернатора полились рекой. Отбоя от желающих работать у нас просто не было.

Наша войнушка в России вызвала панику, губернатор рвал и метал, но спешить докладывать в Петербург не стал. После разгрома цинской армии я сразу же послал известие об этом в Минусинск. А вскорости Лонгин получил донесение, что в Улясутае паника и что среди монгольских князей началось нужное нам брожение.

Губернатор успокоился и стал ожидать дальнейшего разворота событий. И вот тут-то Лонгину пришла в голову идея с китайцами. Одновременно с письмом окружному начальнику было послано еще более секретное письмо купцу Томилину. Оно было написано смпати́ческими черни́лами да еще и зашифровано. Никанор Поликарпович просьбу нашу выполнил, провел в нужном русле работу с властями и начал готовить общественное мнение. Поэтому окружной начальник собрался ехать к нам с чисто деловой целью.

— Это просто замечательное известие, — Ерофей мгновенно сменил гнев на милость. — Но я думаю, что это не всё. Наверняка за пазухой ты привез еще что-то, — догадаться об этом было не сложно, Лонгин всем своим видом показывал, что у него есть и другие известия.

— Да, Ерофей Кузьмич, вы совершенно правы, — Лонгин приосанился и начал рассказывать.

— Мои люди среди пленных китайцев доложили, что к пленным просочилась информация о наших планах по отправке их в Россию и они почти поголовно согласны на это, лишь бы не возвращаться в Китай. Естественно поголовное согласие перейти в нашу веру. И что самое интересное, наши китайцы попросили меня походатайствовать за них, в их среде появились опасения, что их мы тоже можем отправить в Россию, — Лонгин говорил на одном дыхании и сделал паузу, чтобы перевести дух. — Они пришли пять человек и в ноги упали, плачут, просят их оставить, говорят, мы все как один примем святое крещение.

Как поступить с пленными китайцами я уже почти решил и известия Лонгина последний штрих к моему плану. Небольшая часть поедет в Россию, они там будут свободными людьми и с них я начну формировать тот рынок труда, без которого невозможна настоящая промышленная революция.

Часть мы заберем к себе, не больше тысячи, рисковать пока не будем. Несколько тысяч поселяться во владениях Ольчея и на новых территориях. А основная часть в серой зоне. Главное условие — принятие нашей веры. За подозрение в измене — высылка в Китай, за измену — расстрел.

Сейчас все они трудились на наше благо, отрабатывали свои прегрешения перед нами, сначала навели порядок после своего вторжения, а потом начали строить, в основном дороги и укрепления, в больших количествах валит лес.

Но главной проблемой была предстоящая зима, чем прокормить такую прорву народа и одеть. Среди захваченных трофеев было огромное количество риса, большие стада баранов и большое количество лошадей и верблюдов. Всего этого богатства нам должно было хватить чтобы, не шикуя, перезимовать, единственное что меня беспокоило, а хватит ли пастбищ и сможет ли эта огромная масса животных прокормиться на подножном корме. Ольчей с Мергеном заверили меня, что раньше, до джунгарско-цинских нашествий в Туве было намного больше населения и соответственно всякого скота.

И естественно я думал о самом главном нашем пищевом ресурсе, как только подойдет сезон мы начнем заготовки кадровых орехов и они нас конечно выручат. Но точную картину наших перспектив должен дать Степан, который ведет перепись всех запасов еды и одежды.

Теперь я понимал, почему столько лет нас не трогал наш могущественный южный сосед, подготовить такой военный поход в наши края дело нешуточное и как ясный день было понятно, что у нас несколько лет чтобы подготовиться у отражению очередного карательного похода, а то что он последует, я не сомневался.

* * *

Осень 1805-го года. Светлейшему князю Григорию Ивановичу Крылову не здоровиться, разболелась старая рана полученная в Кашгарском походе и Мария Леонтьевна приказала с утра не беспокоить князя. Но, как снег на голову, в кабинет, куда князь ушел после завтрака, ворвался старший сын Иван Григорьевич. Он командовал Военно-Воздушными Силами княжества и денно и нощно пропадал в дирижабельном парке. В руках у него была радиограмма.

— Батюшка, Лонгин Андреевич сообщает, император Наполеон покинул Булонский лагерь.

Светлейший князь подошел к весящей на стене большой карте Российской империи и долго рассматривал её западные границы.

— Ваш воздушный флот к походу готов? — через дня светлейший запланировал провести последнюю инспекцию подготовленной армии для похода, вернее полетопохода в Европу.

— Да, батюшка, готов, — старший сын светлейшего лично все проверил.

— Тогда вас ждут великие дела. Пошлите за генералом Пантелеевым. Обсудим последние детали.

20 ноября 1805-го года состоялось знаменитое Аустерлицкое сражение. В решающий момент сражения, когда главные силы французской армии изготовились атаковать малочисленный центр русской армии на Праценских высотах, в небе над полем сражения показались три невиданных летательных аппарата. Они начали бросать на французов бомбы, которые взрывались в воздухе над французскими колоннами. Одновременно с этим сто двадцать орудий Усинской армии с закрытых позиций нанесли артиллерийский удар, а десять тысяч усинских гвардейцев, вооруженных казнозарядными винтовками, под командованием светлейшего и генерала Пантелеева начали занимать боевые позиции на высотах.

К полудню французские войска начали отступление, сражение под Аустерлицем было проиграно.

Уважаемые читатели!

Книга закончена.

Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую книгу автора.

Спасибо за чтение.

Content

Михаил Шерр
Светлейший князь 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25