Евгений Добренко, Наталья Джонссон-Скрадоль

Госсмех. Сталинизм и комическое

В оформлении обложки использован фрагмент картины «Демонстрация», 1989 г.

Художник А. Л. Дудин

Дизайнер обложки С. Тихонов

Редактор Т. Тимакова

Корректор О. Панайотти

Верстка Д. Макаровский

© Evgeny Dobrenko and Natalia Jonsson-Skradol, 2022,

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2022,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

Людмиле Недяковой (ЕД)

Виктору Ефимовичу Кагану (НС)

Человечество, которое некогда у Гомера было предметом увеселения для наблюдавших за ним богов, стало таковым для самого себя. Его самоотчуждение достигло той степени, которая позволяет переживать свое собственное уничтожение как эстетическое наслаждение высшего ранга.

Вальтер Беньямин. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости

Введение

В 1989 году, на пике перестройки, американское издательство Andrews and McMeel выпустило книгу о советском юморе, в которую вошли карикатуры из главного советского сатирического журнала «Крокодил». В книге было два предисловия: главного редактора «Крокодила» Алексея Пьянова и знаменитого историка мультипликации и карикатуры Чарльза Соломона. Второе начиналось с краткого описания западных представлений об СССР, отраженных в голливудских фильмах:

Сам факт того, что кто-то решился создать антологию советских карикатур, удивит многих американцев. В Соединенных Штатах СССР обычно изображается либо как унылая, серая страна, где угрюмые крестьянки подметают тротуары, либо как страна, ощетинившаяся ракетами, наполненная шпионами и стареющими генералами, обвешанными орденами и медалями и вынашивающими зловещие заговоры. В обоих сценариях искусство исчерпывается кричащими «героическими» барельефами на стенах тракторных заводов[1].

Какой смех возможен в такой стране?

Предисловие Пьянова, выдержанное в духе перестроечной риторики (гласность, открытость, доверие), как будто отвечало на этот вопрос: советские люди полны оптимизма, чему свидетельством — астрономические тиражи главного сатирического журнала страны. Давайте смеяться, а не воевать, — призывал Пьянов американского читателя. Как можно видеть, внешняя, почти карикатурная проекция советского смеха, увы, недалеко ушла от внутренней.

Советский смех… Это значит — опять про антисоветские анекдоты и эзопов язык (любимые советологические и постсоветские сюжеты)? Опять о «советской (то есть антисоветской) сатире»? Об интеллигентских фигах в кармане? Вновь о Булгакове, Зощенко и Эрдмане, об Ильфе и Петрове? Может быть, о ком-то более изысканном — Хармсе, например? Или о ком-то более позднем — скажем, о Войновиче или Веничке Ерофееве? Сюжеты этой книги — не о смехе в советскую эпоху, но о собственно советском, а точнее — сталинском, смехе. Перечисленные выше авторы связаны с ним опосредованно, прямое же отношение к нему имеют совсем другие персонажи и совсем другие коллизии: не только менее известные, но часто — неизвестные вовсе.

В самом деле, кто сегодня помнит Леонида Ленча и Семена Нариньяни, Григория Рыклина и Ивана Рябова, чьими фельетонами зачитывались миллионы советских читателей? Эти же читатели были зрителями водевилей Валентина Катаева и Анатолия Софронова, Владимира Дыховичного и Мориса Слободского, кинокомедий Ивана Пырьева и Константина Юдина, карикатур Бориса Ефимова и Михаила Черемных, Бориса Пророкова и Кукрыниксов. Их продукцией были заполнены газеты и журналы, театры и кинотеатры. Это был наиболее массовый и любимый вид чтива и зрелища. Открывая газету, читатель тянулся прежде всего к фельетону, кинокомедия была самым кассовым жанром, а тираж «Крокодила» достигал семи миллионов экземпляров (для сравнения: рекордный тираж главной газеты страны, «Правды», обязательной для подписки каждым членом партии, составлял десять миллионов).

Но это не книга о советских сатире и сатириках, юморе и юмористах, комедии и комедиографах. Таких книг написано немало. Эта книга о сталинизме и комическом — о том, как трансформировалось, какую роль играло и какие жанровые формы принимало комическое (понимаемое здесь как эстетическое измерение смешного) в столь специфической политико-эстетической среде. Из всех эстетических категорий связь сталинизма с комическим наименее очевидна. Куда легче связать сталинизм с героическим, монументальным, возвышенным, даже с трагическим. Для большинства людей, знакомых с соцреализмом как советским официальным искусством, нет на свете ничего более скучного, беспросветно тоскливого и далекого от смеха и веселья.

Однако фактом остается и то, что в сегодняшней перспективе соцреализм сам превратился в бесконечный источник комического: ирония, пародирование, пастиш — почти непроизвольный эффект знакомства сегодняшнего потребителя культуры с соцреалистической продукцией. Он связан, главным образом, с качеством этих текстов и артефактов, а оно — продукт самого соцреалистического производства. Зиновий Паперный когда-то заметил:

Некоторые думают, что писатели делятся на две категории: юмористы и неюмористы. Неверно. Все юмористы. Только одни вызывают смех сознательно. Другие — не догадываются об этом. Так сказать, мастера невольного смеха[2].

Советские писатели, художники, режиссеры и были такими «мастерами невольного смеха». Их художественные поделки сегодня невозможно читать, смотреть и слушать всерьез, не смеясь. Так родилась идея книги о том, как сама эта, говоря словами Бахтина, «культура нудительной серьезности» смеялась.

Одна из главных проблем, вполне осознававшаяся авторами, состоит в подходе к этому весьма специфическому материалу. Известная шутка Андрея Платонова, сказавшего о знаменитом соцреалистическом романе: «Если бы это было написано несколько хуже — это было бы совсем хорошо»[3], возвращает нас к теме le plaisir du texte, но отнюдь не в бартовском его понимании. Подобное удовольствие в нашем случае может быть связано только с осмеянием, которое, в свою очередь, основано на чувстве превосходства. Между тем потребитель этих текстов вряд ли испытает такое превосходство. Если приложить шутку Платонова к материалу этой книги, можно сказать, что «хуже быть не может», поскольку трудно найти еще большее убожество, чем то, что производила эта культура, когда хотела еще и сама быть остроумной…

Здесь нам также стоит прислушаться к отрезвляющим предостережениям как теоретиков, так и практиков смешного, которые единодушно утверждали, что писать о смешном — занятие безнадежное. Фрейд полагал, что «всякое размышление убивает смех»[4]. Вторя ему, Бернард Шоу называл желание писать о смешном «опасным симптомом» того, что чувство юмора у пишущего утрачено безвозвратно. Эти утверждения верны постольку, поскольку речь действительно идет о смешном и об остроумии. Но соцреалистический смех (и шире — смех сталинской культуры) — при всем индивидуальном, жанровом, стилевом, медиальном и ином разнообразии — обладал одним универсальным свойством: он был несмешным, лишенным веселья, остроумия и непосредственности, что не только не мешало, но помогало ему активно участвовать в том, чтобы «жить стало веселее».

Прояснить природу этого феномена поможет своего рода метаанекдот, с которого уместно начать книгу о смехе. Итак, начальник рассказал подчиненным анекдот. Они все дружно рассмеялись. Но один из них смеяться не стал. Начальник спросил: «А ты почему не смеешься?» — «А я завтра увольняюсь», — ответил тот.

Можно сказать, что этот несмеющийся — единственный смеющийся в этом анекдоте человек — он свободен от страха перед начальником и потому может смеяться не над глупым анекдотом, но над самим начальником. Вот этот несмеющийся сотрудник, условно говоря, и был главным персонажем бесчисленных работ об освобождающих и подрывающих устои советских смехе и сатире (как в СССР/России, так и на Западе). Для того чтобы выйти из производимого ими бесконечного круга риторики смеховой субверсии, мы предлагаем полностью изменить угол зрения и сфокусировать внимание, во-первых, на самом анекдоте начальника, а во-вторых, на смехе всех остальных, менее удачливых, не собирающихся (или, точнее, не имеющих возможности) завтра уволиться сотрудниках.

Смех начальника и есть санкционированный государством смех, который мы называем здесь госсмехом. Этот апроприированный государством смех — во всех смыслах уникальный и практически неисследованный феномен. Он переворачивает устоявшиеся представления о комическом. Он не только не смешон и опирается на массовый вкус и неразвитое чувство юмора (а потому связан не столько с великими именами сатириков и юмористов, сколько с такими персонажами, как дед Щукарь, и такими сатириками, как Сергей Михалков), но и противостоит стереотипам, согласно которым смех якобы всегда антитоталитарен, демократичен и разрушает иерархию и страх.

Нет, смех может быть инструментом устрашения и укоренения иерархии, мощным средством тоталитарной нормализации и контроля. Его мы и будем называть госсмехом. Нас будет интересовать не столько структура, сколько природа и функции смешного в сталинизме (поскольку именно они обусловливают структуру). В сущности, понять ментальный профиль человека, который смеется над дедом Щукарем, который захвачен весельем «Свинарки и пастуха», который наполняется «советской национальной гордостью», разглядывая карикатуры Кукрыниксов, и тает от «теплого юмора» картин Решетникова, — это и значит понять сталинский субъект.

Лишь отчасти он был продуктом социальной инженерии. В куда большей степени он являлся результатом подгонки утопического марксистского проекта к наличному «человеческому материалу». Причем определяющим был последний. Хотя большевики, руководствуясь идеологией марксизма, не страдали тем, что иронично называли «рабочелюбием» и «народопоклонством», Ленин точно знал границы, которые переходить не следовало, четко обозначив связь между популизмом и властью: «Мы можем управлять только тогда, когда правильно выражаем то, что народ сознает. Без этого коммунистическая партия не будет вести пролетариата, а пролетариат не будет вести за собою масс, и вся машина развалится»[5]. Иначе говоря, если власть не выражает сознания масс, «машина» перестает работать, поэтому эта власть функционирует как «машина кодирования потоков желаний массы»[6]. В этой проекции сталинская культура должна быть понята как точка пересечения возвышенного и массового, сакрального и профанного, верха и низа. Иначе говоря, как своего рода карнавал власти.

Эта оксюморонность соцреализма была производной от политических функций сталинского искусства, в котором власть создавала свой образ, легитимирующий ее в глазах масс. Этот образ власти создавался параллельно с образом самих масс, которые являлись продуктом соцреалистического производства, подобно тому, как политико-идеологическим конструктом являлся сам советский народ. Смех как основа «народной культуры» был одним из ключевых инструментов производства «народа». Только видя себя в зеркале, получая свой собственный образ, массы материализуются в качестве «народа» как высшего суверена, легитимирующего власть. Создание этого образа не может быть поэтому пущено на самотек, но, напротив, является предметом «непрестанной заботы партии».

Эта система зеркал была замкнутой. От одного зеркала можно отвернуться (что создавало условия для появления Андрея Платонова в литературе или Александра Медведкина в кино), поэтому соцреалистическая система зеркал не оставляла пространства для побега, включая в себя любые анклавы автономности, в том числе и «народную культуру». И поскольку образ народа — обязательный атрибут образа власти, непременно проинтегрированный в нее, в соцреалистических зеркалах советский человек получал себя сконструированного.

Создание этого образа после революции было частью интеллигентского культуртрегерства. Революционная культура смотрела на свой объект извне и находила его невероятно комичным. Отсюда — неисчерпаемое богатство произведенных в 1920-е годы сатирических образов. Сталинизм был куда больше озабочен сохранением власти, чем строительством утопии, заменив коммунистический проект национальным. В национальном строительстве «народная культура» выдвигалась на передний план. Соответственно, национальные аспекты становились все более важными, апелляции к национальным традициям и освященным стилевым и жанровым конвенциям — все более демонстративными. Так объект превратился в субъект. В сталинизме стало некому смотреть на него извне. Соцреализм интернализировал позицию смеющихся масс. Перестав смеяться над ними, он засмеялся вместе с ними, пока и вовсе не заменил их, став смеяться вместо них. Так популизм (народность) стал modus operandi сталинской культуры.

В результате сталинский госсмех начал функционировать в совершенно новом качестве. Илья Калинин предложил различать смех как труд и смех как товар.

Представления о смехе и веселье на Западе, где это индустрия и, соответственно, способ извлечения прибыли, обусловливают товарный статус смеха на рынке развлечений. Соответственно, те, кто занят в производстве смеха, их труд и продукт отчуждаются. В отличие от этой буржуазной индустрии, советский смех товаром не являлся и работал по принципу советского же труда, т. е. он не функционировал на рынке, где люди производят, покупают и продают смех, но работал как коллективный труд. В этом качестве он являлся не столько продуктом, сколько процессом деятельности, в котором производился коллектив. Вместе они — труд и коллектив — производили идентичность, воспроизводя свою антропологическую природу и творческую натуру[7].

Не случайно слова Сталина о том, что «жить стало веселее», прозвучали в контексте прославления энтузиастического труда, которому была посвящена речь вождя на съезде стахановцев.

Природа сталинизма с его пафосом бюрократической реставрации и государственного строительства не должна вводить в заблуждение. Поскольку сталинизм есть не что иное, как застывшая в политических институтах, идеологических постулатах, многочисленных артефактах гражданская война, насилием пронизан каждый его политический жест.

Первым связал политику, искусство и популизм ХХ века с войной Вальтер Беньямин, который заметил, что с наступлением эпохи массовых обществ и «механического репродуцирования» искусства именно массы стали той матрицей,

из которой в настоящий момент всякое привычное отношение к произведениям искусства выходит перерожденным. Количество перешло в качество: очень значительное приращение массы участников привело к изменению способа участия[8].

Можно сказать, что не только искусство оказалось механически воспроизводимым, но сама политика превратилась в искусство механического воспроизводства масс — самое политически актуальное и эффективное производство нового времени.

То обстоятельство, что после революции низовая (массовая) культура затопила все публичное поле, вытеснив высокую культуру на периферию, откуда ее требовалось (в целях национального строительства) огромными усилиями возвращать в широкую циркуляцию через институты школы, книгоиздания, театра, кино, музея и т. д., отходит на задний план перед той глубокой трансформацией, которую претерпело само искусство, перешедшее из модуса концентрации в модус развлечения, когда, как замечал Беньямин, массовый потребитель искусства не столько погружается в него, сколько погружает произведение искусства в себя. Таким было, как мы показали ранее, искусство соцреализма[9].

Это искусство сугубо инструментально (его политическую функциональность иногда ошибочно принимают за «политизированность»). Эти функции сталинского (напомним — военного!) искусства не случайно во многих ключевых моментах совпадали с теми функциями, которые Беньямин считал характерными для искусства фашизма, ведь сталинизм занимается тем же, что и фашизм, а именно:

пытается организовать возникающие пролетаризированные массы, не затрагивая имущественных отношений, к устранению которых они стремятся. Он видит свой шанс в том, чтобы дать массам возможность выразиться (но ни в коем случае не реализовать свои права).

Иначе говоря, массы стремятся к «изменению имущественных отношений; фашизм стремится дать им возможность самовыражения при сохранении этих отношений»[10].

И здесь разница между сталинизмом и фашизмом состоит лишь в том, что фашизм сохранял капиталистические отношения и эксплуатацию, называя это (национал-)социализмом, а сталинизм создавал госкапитализм, заменяя частных эксплуататоров одним — ведомым партийно-бюрократической номенклатурой вездесущим эксплуататором-государством — и выдавая это за реализацию марксистского проекта. Поэтому соцреализм занимался той же эстетизацией политики, которой занимался фашизм, и знаменитый призыв Беньямина ответить на это политизацией эстетики не относим к соцреализму, который, подобно фашистскому искусству, был занят тем же «созданием культовых символов»[11].

Но главное — он работал на ту же цель эстетизированной политики, направленной к «одной точке. И этой точкой является война. Война, и только война дает возможность направлять к единой цели массовые движения величайшего масштаба при сохранении существующих имущественных отношений» и «только война позволяет мобилизовать все технические средства современности при сохранении имущественных отношений»[12]. В этом Беньямин видел торжество принципа искусства для искусства, утверждая (и мы взяли утверждение эпиграфом к нашей книге), что современное общество превратило самоуничтожение в увеселение и акт эстетического наслаждения.

Только с завершением советской эпохи окончательно прояснилось ее место в истории — это была российская (догоняющая) версия модернизации и перехода от патриархального общества к индустриальному. Поскольку в результате революции, голода, гражданской войны и репрессий тонкий слой российской городской культуры был почти полностью разрушен, город практически лишился возможности сопротивляться архаизации, принесенной в него сельским населением, которое в процессе ускоренной индустриализации и урбанизации полностью изменило его состав. Модернизируясь, советское общество неотвратимо архаизировалось. Советский человек, соответственно, оказался персонажем переходным: это был наполовину сельский, наполовину городской житель. А связанный с этим кризис идентичности стал настоящей эпидемией. И хотя в советских условиях он осложнялся необходимостью массовой корректировки и конструирования собственных биографий[13], в его основе лежала психология маргиналов — целых поколений людей, которые, говоря словами Мандельштама, были выбиты из своих биографий, как шары из биллиардных луз[14].

Маргинальная личность идеально комична: она как будто создана для комических ситуаций, их производит и в них раскрывается. Но если комедия советского маргинала, породившая огромную комическую литературу (Зощенко и Булгаков, Платонов и Маяковский, Катаев и Олеша, Эрдман и Ильф и Петров и др.), рассматривала его извне, со стороны, относилась к нему критически, смеялась над ним, то советская соцреалистическая культура не просто чутко улавливала массовый вкус полу-урбанизированных крестьян, но, по сути, стала его продуктом и выражением, стала настоящим зеркалом сознания советского человека, отразив в том числе и его смех. Известно, что в том, как и над чем человек смеется, отражаются и уровень его культуры, и степень его внутренней организации, и глубина воспитания, и ступень его умственного развития, острота ума. Понять их может помочь интерес к госсмеху, позволяющему увидеть этот феномен изнутри, а не извне.

Мы исходим из того, что, будучи социальным феноменом, смех не может быть понят вне социально-исторических и, по необходимости, политических параметров. Особенно это относится к эпохам национального строительства, каковой был сталинизм — эпоха рождения советской нации. Как утверждал Дмитрий Лихачев,

Смех зависит от среды, от взглядов и представлений, господствующих в этой среде, он требует единомышленников. Поэтому тип смеха, его характер меняются с трудом. Он традиционен, как традиционен фольклор, и так же инертен. Он стремится к шаблону в интерпретации мира. Тогда смех легче понимается, и тогда легче смеяться. Смеющиеся — это своего рода «заговорщики», знающие код смеха. Именно поэтому инерция смеха грандиозна. Она создает целые «эпохи смеха», свои смеховые антимиры, свою традиционную культуру смеха[15].

Как мы увидим, вопреки распространенным стереотипам о «нудительной серьезности» сталинской культуры, сталинизм был «эпохой смеха» и произвел свой смеховой (анти)мир. Понять, что в нем смешно, а что нет, означает понять «код смеха» сталинизма. А для этого необходимо критически переосмыслить некоторые стереотипные представления о смехе как в СССР/России, так и на Западе.

Во-первых, это миф о том, что в силу своей естественности смех неуправляем: «Смех спонтанен и естественен, им невозможно управлять. В смехе пробуждается задавленная в процессе социализации индивида спонтанность и безрассудочная стихийность „естественного“ поведения»[16]. Однако в ХХ веке прямое «управление» заменяется практиками манипуляции, которые показали свою высокую эффективность в преодолении «спонтанности и безрассудочной стихийности „естественного“ поведения».

Во-вторых, представление о том, что смех является своего рода антизапретом, и потому не может быть никому навязан: «Смеха нельзя предписать, ибо смех — нарушение запрета»[17]. На самом деле, как будет показано, смех может быть совершенным инструментом запрета. Причем куда более действенным, чем чистая репрессия.

В-третьих, утверждение о том, что смех по своей природе антитоталитарен, чему свидетельством — излюбленный жанр всех пишущих о советском смехе — политический анекдот: советская «смеховая культура» была «оборотной стороной тоталитарной эпохи», смех «подтачивал тоталитарную идеологию, утверждал приоритет человеческой индивидуальности над коллективным идиотизмом», «анекдотический эпос показывает, что тоталитаризм не только безобразен и страшен, но и смешон»[18]. Между тем советская смеховая культура отнюдь не была только «оборотной стороной тоталитарной эпохи». Напротив, ее лицевой стороной были веселые комедии Александрова и Пырьева, радостные песни и марши Дунаевского, ликующие толпы участников физкультурных парадов…

В-четвертых, понимание смеха как основы антиповедения и субверсивности: «Смех по сути своей есть именно знак антиповедения и не может быть ничем иным»[19]. Однако в сталинизме функции смеха, сводились — ровно наоборот — к фиксации норм поведения и к закреплению личности в освященной поведенческой модели и социальной роли.

В-пятых, миф о демократизме и революционности смеха, который якобы является естественным разрушителем социальной иерархии. На этом, в сущности, строилась бахтинская теория карнавала. До Бахтина эту мысль сформулировал А. Герцен: «Действительно, смех имеет в себе нечто революционное <…> В церкви и во дворце никогда не смеются, — по крайней мере, открыто. Крепостные люди лишены права улыбки в присутствии помещиков. Одни равные смеются между собой»[20]. Если бы дело обстояло так, мир, где «равных» очень мало, умер бы от тоски. Если вспомнить, что карнавал не норма, но исключение из социального порядка (причем настолько, что бахтинский карнавал может рассматриваться в категориях агамбеновской теории чрезвычайного положения), то придется признать, что хотя в нем продолжает жить смех и комическое, порядок этот основан на неравенстве. Самая распространенная форма комического — это смех умного над глупым: двое «равно» умных как раз и понимают друг друга, смеясь не над, но «между собой». Модусом их коммуникации являются ирония и юмор. Следует, однако, помнить, что поскольку ни в одном обществе, а тем более в полу-урбанизированном массовом обществе, носители развитого чувства юмора не составляют большинства, в нем доминирует смех, имеющий совсем иные основания и природу. А он, воспринимаясь как примитивный и грубый, редко становится предметом исследовательского интереса.

Банальности о демократизме и неподконтрольности раскрепощающего, освобождающего от страха, разрушающего идеологический и религиозный догматизм и подрывающего омертвевшие социальные устои и иерархии смеха и заключенной в нем свободе сводят разговор о нем к теме осмеяния и сатиры и мало продвигают в понимании его политических функций и социальной природы. История сатиры говорит о том, что она может успешно служить укреплению власти, что смех может быть источником страха. Запрет на осмеяние порождает особого рода комическое, торжество которого в сталинизме служило как легитимации режима, так и укреплению культуры ресентимента: если самым тиражным советским журналом был «Крокодил», то самым популярным советским поэтом в 1920-е годы — Демьян Бедный, любимым газетным жанром 1930-х — фельетон, излюбленной формой у мастеров «художественного чтения» после войны были басни Сергея Михалкова, а самыми известными в стране художниками — карикатуристы от Кукрыниксов до Бориса Ефимова… Остается добавить, что самыми лакировочными советскими фильмами — от «Волги-Волги» до «Кубанских казаков» — были музыкальные кинокомедии.

Ставшая вершиной теории смеха в СССР бахтинская концепция карнавала превратилась в моральное основание советологически-интеллигентской картины героической борьбы диссидентствующей «смеховой культуры» (по Бахтину, глубоко народной!) с «нудительной серьезностью» сталинизма. Однако сегодня достаточно поменять предикаты описанной Бахтиным схемы, заменив сталинские догматы религиозно-охранительной риторикой — будь то патриотическая патетика современного российского режима, православная «нудительная серьезность» РПЦ или исламское морализаторство, дружно продвигающие средневековую архаику в современном обществе, — чтобы понять, что мы имеем дело не с оппозицией народ/режим, но с оппозицией либерализма популистской («народной», патриархальной, крестьянской) культуре, находящей близкой для себя антилиберальную архаику, продвигаемую режимом и религиозными обскурантами.

Аудитория Петросяна и Задорнова — это вчерашние зрители «Кубанских казаков»; аудитория российского государственного телевидения, изливающего сарказм в адрес осаждающих страну врагов, — это аудитория вчерашних потребителей Кукрыниксов и Бориса Ефимова. Вот почему столь важно понять, как сатира встроена в идеологический аппарат режима, служит ему, питает культуру ресентимента, чем она близка широким слоям населения, изливающим свою озлобленность и фрустрацию от неспособности модернизироваться и встроиться в современный мир в праведный гнев против кощунников или карикатуристов.

Современный карнавал так же далек от бахтинской схемы, как был далек от нее карнавал сталинский. Ведь Бахтин не мог помыслить себе «карнавал», внутренним содержанием которого были бы страх и ликование, а языком — спесивая издевка и злобная сатира на весь окружающий мир, растворяющие его в кислоте ресентимента. Вчера и сегодня этот карнавал власти был и остается орудием не освобождения, но устрашения. После пароксизмов ХХ века «народная культура» перестала восприниматься в качестве оппозиции несвободе. Будучи социальным феноменом, она рассматривается в паре со своим политическим эквивалентом — популизмом, опирающимся на патриархальную низовую культуру, то есть культуру вчерашних крестьян и освященную их «карнавальным мироощущением» архаику. В этом смысле, в основных своих проявлениях она воспринимается как прямой вызов либерализму и модерности, в основе которых лежит не плоская сатира, но глубокая ирония, чуждая как советскому, так и постсоветскому смеху. Будучи продуктом сомнения, ослабления или потери веры, она и является реальной оппозицией архаичной низовой культуре. Борясь с ней, современное средневековье борется за свое выживание, а потому отступать противоборствующим сторонам, по сути, некуда.

Культурные историки, обращающиеся к теме смеха, настаивают на необходимости изучения изменяющегося культурного и политического отношения к смеху, сдвигов в понимании того, что такое смех и остроумие. Они едины в том, что необходимо преодолеть транскультурный и внеисторический подход к смеху и юмору, который доминирует в работах теоретиков смеха[21]. Как замечает Стивен Халливел, «за отделение психологии от истории приходится платить. И когда речь идет о смехе, эта цена непомерно высока»[22].

Вот почему мы исходим из предпосылки о национальной и исторической специфичности смеха.

В последние 30 лет, — писал один из основателей новой культурной истории Питер Берк в начале 1990-х годов, — мы получили множество замечательных исторических исследований по темам, о которых прежде даже и не думали как об исторических — детство, смерть, безумие, климат, запахи, грязь и чистота, жесты, тело, чтение, речь и молчание. То, что прежде считалось неизменным, теперь рассматривается как культурная конструкция, подверженная вариациям во времени и пространстве[23].

И хотя в этом перечне отсутствует смех, он не только является легитимной темой новой культурной истории, но и не может более рассматриваться внеисторично, поскольку в различных социальных и политических средах выполняет разные (а часто и противоположные) функции и кардинально меняет свою природу, фактуру и формы. Как замечает по этому поводу Вик Гатрелл,

К счастью для смеха, большинство историков предпочитают писать истории страданий, боли и горя, поскольку ничто так не убивает смех, как его анализ. Тем не менее юмор — такой же законный предмет для историка, как и любой другой, и он позволяет нам говорить о новых и важных вещах. <…> рефлекс смеха контролируется психическими процессами, а психические процессы имеют историю. Предметы, над которыми люди считают возможным смеяться; кто из них смеется; как они смеются — насмешливо или сардонически (или сочувственно и добродушно); насколько они позволяют другим смеяться — все зависит от времени, пола, класса, места и культуры. И поскольку эти вопросы всегда регулировались моралистами, смех также был центральным в процессах, с помощью которых западные манеры дисциплинировались на протяжении веков. По всем этим причинам изучение смеха может привести нас к самой сердцевине изменяющихся взглядов, чувств и тревог поколений точно так же, как изучение страданий, политики, веры или искусства[24].

И действительно, в последние несколько десятилетий появился ряд первоклассных работ, посвященных культурной и интеллектуальной истории смеха[25], утвердивших смех, юмор, сатиру, карикатуру не только в качестве важного поля для исследования эмоций, телесности, визуальных и вербальных образов, языка и повседневности, но и в качестве важнейших факторов соответствующей политической культуры — как во времени, так и в пространстве, обладающих как национальным, так и историческим измерениями, которые не могут быть редуцированы и растворены в генерализирующих теориях. Каждая культура порождает свою специфическую рациональность, мораль, эстетику, выражающие себя в специфических символических формах и являющиеся продуктом национальной социально-политической истории.

Отсюда — другая современная тенденция в изучении смеха — интерес к политическим аспектам комического, актуализировавшийся обращением к проблеме смеха в постструктурализме, прежде всего в открывавшей новые пути работе Делеза и Гватари о Кафке, в которой, по остроумному замечанию Анки Парвулеску, авторы показали, что в той мере, в какой «все является смехом», «все является политикой»[26]. Это позволило увидеть в смехе его темную сторону. Одна из лучших работ о культурной и интеллектуальной истории смеха последних десятилетий — книга самой Анки Парвулеску «Смех: Заметки о страсти» — обозначила поворот в понимании смеха: «Говорить о смешном в двадцатом веке не значит предложить альтернативу столетию ужасов, войн и геноцида. На самом деле, в двадцатом веке смех часто представлялся как путь к ужасу»[27].

Лишь недавно эта темная сторона смеха стала интересовать и исследователей России: не смех над режимом, но смех самого режима. Появились работы по социологии советского смеха[28], затем несколько подборок статей о советском «официальном смехе»[29] и сопоставительных работ о «санкционированном юморе» в трех диктатурах[30]. Наконец, в 2018–2019 годах вышли сразу три книги об апроприированном государством советском смехе — историка Джонатана Ватерлоу и искусствоведов Анни Жерен и Джона Этти. Однако все три книги оказались за пределами нашей темы: книга Анни Жерен посвящена использованию смеха в ранней советской сатире (1920-е годы), книга Этти — главным образом, оттепельному «Крокодилу», книга Ватерлоу — функционированию антисоветского смеха[31]. Появление этих работ указывает на формирование научного интереса к смеху в условиях диктатуры. И не только как элемента контркультуры, но и как инструмента самой диктатуры.

Понятие «государственный смех» использовал Дмитрий Лихачев, описывая смеховую культуру эпохи Грозного и Петра. Может быть оттого, что он не считал этот феномен ключевым в «смеховом мире Древней Руси», он никак не объяснял этого понятия, и, судя по тому, что поставил это словосочетание в кавычки, оно казалось ему скорее языковым курьезом[32]. Для описания этого феномена Лихачев использовал понятие «смеховой шаблон»[33]. И здесь он исходил из ключевого для его концепции поэтики древнерусской литературы положения о том, что в этой литературе при отсутствии индивидуальных стилей существовали только жанровые[34], а потому «государственный смех» мог быть также только жанровым.

По мере сужения индивидуального начала в соцреализме и расширения влияния и места госсмеха в «смеховом мире» сталинизма жанровый принцип усиливается. Основные жанровые манифестации комического в сталинизме практически лишены индивидуального измерения. Если смех Булгакова отличим от смеха Олеши, а смех Маяковского от смеха Демьяна Бедного, то в сталинизме уже не важно, кто именно был автором того или иного фельетона (Леонид Ленч или Семен Нариньяни), сатирической пьесы (Николай Вирта или Андрей Макаенок) или карикатуры (Михаил Черемных или Юлий Ганф). Поэтому наш интерес сосредоточен на самой природе комического и особенностях его функционирования в различных жанрах.

Те формы и жанры комического, которые находятся в центре настоящей книги, не только позволяют лучше понять работу сталинского искусства, но приводят к пониманию сталинского субъекта путями, которые еще едва разведаны. На этих почти не хоженых путях можно увидеть такие важные аспекты сталинизма, которые скрыты от глаз на магистральных путях политической и социальной истории. Этим, в частности, объясняется то обстоятельство, что книга построена на сочетании исторического и жанрового принципов (первая часть). Другим важным фактором является природа использованных в сталинизме жанров комического. Одни из них, рассматриваемые во второй части книги, связаны с сатирическим ритуальным «смехом сверху» и литературной традицией (басня, фельетон, сатирическая пьеса); другие, напротив, — с жанрами низовой (массовой) культуры, «смеха снизу» (пословица, частушка, колхозная комедия, водевиль) и анализируются в третьей части.

В самой структуре книги происходит как бы распаковывание политико-эстетических форм и функций госсмеха. От политического смеха, рассматриваемого сквозь центральные события сталинизма (Большой террор, Великая Отечественная и холодная войны), где в смехе сверху мы имеем дело с прямой речью и оптикой власти, к несобственно-прямой речи власти, посредством которой сталинская культура формирует образ власти. Поскольку через этот смех сверху осуществлялась одна из ключевых стратегий сталинского режима по самолегитимации — конструирование собственного образа, его специфика прослеживается через трансформацию жанров сатиры (от басни и фельетона до сатирической комедии). В центре третьей части книги — процесс создания образа массы, какой ее хотела бы видеть власть. Эта косвенная речь массы раскрывается через стилизацию юмора в (квази)народных жанрах (от пословиц и поговорок до частушек и колхозных комедий). В этом смехе снизу с его апелляцией к фольклору легко прочитывается крестьянская генеалогия сталинской культуры: воображаемое новой пролетаризованной массы, хотя и подвергшейся поверхностной урбанизации, оставалось именно фольклорным. Различия между проекциями прямой, несобственно-прямой и косвенной речи позволяют эксплицировать структурные различия жанровых модификаций, трансмедиальный характер которых позволяет по-новому понять взаимодействие высокой, официальной и массовой культур в соцреализме и осмыслить сталинскую культуру как настоящий Gesamtkunstwerk — синтез смеха сверху и идущего от низовой культуры, которому посвящена последняя часть книги.

Вступление, 1, 6, 7, 9 и 11 главы написаны Евгением Добренко; 2, 3, 5, 8 и 10 главы написаны Натальей Джонссон-Скрадоль; глава 4 написана совместно.

Часть I

Смеющийся Левиафан

Глава 1

Смеховой мир сталинизма: судьба комического в героический век

Тот, на чьей стороне смех, не нуждается в доказательствах.

Теодор Адорно

Эстетика «радикальной народности»: Политические измерения

Ни одна эстетическая категория не привлекала к себе большего внимания философов и теоретиков искусства, чем комическое, — от Аристотеля до Канта, от Гоббса до Гегеля, от Шлегеля и Шеллинга до Шопенгауэра и Кьеркегора, от Жан-Поля и Бергсона до Ницше, Фрейда и Юнга. О смехе писали и крупнейшие советские гуманитарии и литературоведы — Юрий Тынянов и Борис Эйхенбаум, Виктор Шкловский и Владимир Пропп, Лев Выготский и Ольга Фрейденберг, Михаил Бахтин и Дмитрий Лихачев, Елизар Мелетинский и Арон Гуревич, Сергей Аверинцев и Юрий Лотман[35].

То обстоятельство, что ни героическое, ни трагическое, ни возвышенное не были предметом столь пристального интереса, объясняется не в последнюю очередь тем, что, помимо дразнящей и так и неразгаданной «загадки смеха», именно комическое содержит в себе вызов самому теоретическому дискурсу. Оно — своего рода остраненная теоретическая серьезность. Вскрывая комизм в сходстве и различиях, алогизмах, гротескных и иронических тропах и приемах, философ фактически занимается самоанализом и самокритикой, мета-описанием, обращая на себя аналитический и ироничный взор.

Ни одна другая эстетическая категория не дает платформы для мета-философствования — ни героика, ни трагизм, ни возвышенное. Более того, эти категории «высокой эстетики» в силу близости к ненавистной интеллектуалам мелодраме и апелляции не к разуму, но к чувствам являют собой зону риска, тая в себе самую большую опасность — опасность оказаться смешным. Остроумие, напротив, — сфера интеллектуального комфорта, где интеллектуал чувствует себя вполне дома. А занятие смехом — своего рода занятие техникой (интеллектуальной) безопасности.

Но как никакая другая эстетическая категория, кроме комического, не притягивает теоретиков больше, так ни одна из них, кроме комического, не показала свою сопротивляемость теоретизированию. Огромное большинство работ о смехе посвящено бесплодным классификациям принципов и приемов комического, их бесконечным типологиям на различных основаниях, нередко унылой и пустой систематизации, определениям, номенклатурам, каталогам разновидностей, порой натянутым и надуманным, изобретенным досужими классификаторами исключительно ради расположения каждого жизненного примера и художественного образца по соответствующим логическим гнездам. Ситуацию хорошо суммировал Владимир Пропп:

Первый и основной недостаток всех существующих теорий (особенно немецких) — это ужасающий абстракционизм, сплошная отвлеченность. Теории создаются безотносительно к какой бы то ни было реальной действительности. В большинстве случаев такие теории действительно представляют собой мертвые философемы, причем изложенные так тяжеловесно, что их иногда просто невозможно понять[36].

В 1956 году насчитывалось восемьдесят теорий смеха[37]. Спустя четверть века их число достигло двухсот (включая варианты)[38]. Спустя еще тридцать лет оно, вероятно, перевалило за три сотни. Эти теории уже сами классифицируются (социальные, психоаналитические, когнитивные, физиологические, коммуникативные, структурные, формальные и т. д.). При всех различиях они схожи в том, что чаще всего посвящены смеху вообще, редко обращены к теме национального смеха, в котором отражается некий национальный вневременной ментальный профиль, еще реже — к историческим модификациям смешного. Именно эти два аспекта будут в фокусе нашей книги. Обычно в таких внеисторических и вненациональных перечнях мелькают имена Гарпагона и Дон-Кихота, Хлестакова и Тартюфа, Фальстафа и Фигаро. Проблема большинства этих работ, пестрящих примерами от Аристофана и Лукиана до Гриммельсгаузена, Рабле и Стерна, от Сервантеса, Шекспира и Мольера до Свифта, Гейне и Доде, от Гоголя и Салтыкова-Щедрина до Маяковского и Ильфа и Петрова, состоит в том, что смех лишен здесь какого бы то ни было национально-исторического измерения.

Между тем смех национально и исторически специфичен. Различны основания смеха романского и германского средневековых миров, но еще более различны смех Древней Руси и смех западноевропейского Средневековья. Смех допетровской эпохи отличается от смеха XIX века. Смех внутри этой эпохи различен в аристократическом салоне и в вертепе. Смех — явление не только национальное (английский юмор отличается от французского), но и цивилизационное.

Блестящий исследователь комического близкий к Бахтину Лев Пумпянский проницательно заметил, что «рождение комедии есть доказательство полной фиктивности, т. е. глубоко эстетического, действительно гениального характера культуры. Создание комедии было поэтому уделом немногочисленных цивилизаций — тех, которые были наиболее глубоко историчны»[39]. Бесспорно, что сталинизм, породивший свою эстетику смеха (а комическое понимается нами как эстетическое измерение смешного), и был одной из таких цивилизаций, породивших оригинальную смеховую культуру.

Поскольку сталинизм был культурой популистской, предметом нашего интереса станет перекресток исторического и социального смеха. Читатель не найдет здесь ни классификаций, ни типологий, ни общих рассуждений о природе смешного, которые, при всем различии, едины в том, что пытаются объяснить, почему смешно, а не почему не смешно; «как сделано» смешное, а не как сделано несмешное; как смех подрывает власть и устои, но не как укрепляет их и становится одной из опор власти. Именно эти пропущенные наукой звенья и являются центральными в нашей книге.

Неудивительно, что книга Бахтина о Рабле, впервые соединившая смех и «народную культуру», открыла во второй половине ХХ века новые ракурсы чтения культурных текстов и указала на ключи к дешифровке поведенческих кодов прошлого. В отличие от предшественников, занимавшихся типологизацией и психологизацией смеха, Бахтин открыл новое измерение народной культуры, социологизировав и историзировав смех[40]. То немногое, что было сделано в плане рассмотрения советской смеховой культуры с тех пор, опиралось, однако, на некритическое восприятие бахтинской теории: сталинская культура если не игнорировалась, то читалась плоско-антисоветски как официозный квазигероический эпос, где «смеховой культуре» просто не было места. Для подобного чтения бахтинская теория карнавала подходила идеально: она фундировала советологически-интеллигентскую картину героической борьбы диссидентствующей «смеховой культуры» с «нудительной серьезностью» сталинских догматов и государственного насилия[41]. Хотя, как мы увидим, к сталинской культуре вся эта патетика отношения не имела.

Согласно Бахтину, карнавал разрушал (пусть и временно) «всемогущие социально-иерархические отношения». Бахтин утверждал, что карнавал

отменяет, прежде всего, иерархический строй и все связанные с ним формы страха, благоговения, пиетета, этикета и т. п., то есть все то, что определяется социально-иерархическим и всяким иным (в том числе и возрастным) неравенством людей. Отменяется всякая дистанция между людьми, и вступает в силу особая карнавальная категория — вольный фамильярный контакт между людьми. Это очень важный момент карнавального мироощущения. Люди, разделенные в жизни непроницаемыми иерархическими барьерами, вступают в вольный фамильярный контакт на карнавальной площади[42].

Бахтин писал о субверсивном смехе как о единственно аутентичном. Но из описанной им «народной смеховой культуры» феномен «тоталитарного смеха» понять нельзя. Между тем, как замечает Младен Долар, «смех сам по себе не должен быть субверсивным. Он также может быть очень консервативным»[43].

Разница между субверсивным и тоталитарным смехом (или госсмехом) такая же, как между антисоветским анекдотом и «Кубанскими казаками»: оба принадлежат к советской смеховой культуре, однако на этом их сходство исчерпывается. По всем внешним параметрам сталинизм предлагал зрителю карнавал: ликующие на площадях и побеждающие бюрократов массы. Но на этом сходство с бахтинским карнавалом и заканчивается: в бахтинской системе координат невозможно помыслить карнавал, целью которого было не отрицание, а утверждение социальной иерархии, укоренение социальной дистанции и классовых барьеров, легитимация законов, запретов и ограничений, «карнавал», внутренним содержанием которого были страх и ликование[44].

Далее, бахтинская теория «народно-смеховой культуры» исходит из резкого противопоставления культуры низов и верхов. Подобное разделение культуры на «официальную» и «народную» было в советской эстетике общим местом. В его основе лежала так называемая ленинская теория двух культур. В советской школе заучивались наизусть цитаты из ленинских «Критических заметок по национальному вопросу» (1913) о том, что «есть две национальные культуры в каждой национальной культуре. Есть великорусская культура Пуришкевичей, Гучковых и Струве, — но есть также великорусская культура, характеризуемая именами Чернышевского и Плеханова»[45]. При этом бахтинское разделение вписывалось как в эту официозную советскую модель культуры, так и в диссидентскую: в нем читались антисоветские аллюзии, а Бахтин квалифицировался как борец с советской ортодоксией.

Рассматривая книгу о Рабле как своего рода отражение эпохи террора, обычно указывают на то, что она является своеобразным ответом на конкретную политическую ситуацию.

Серьезность в классовой культуре, — утверждал Бахтин, — официальна, авторитарна, сочетается с насилием, запретами, ограничениями. В такой серьезности всегда есть элемент страха и устрашения […] Смех, напротив предполагал преодоление страха. Не существует запретов и ограничений, созданных смехом. Власть, насилие, авторитет никогда не говорят на языке смеха[46].

При чтении этих рассуждений о смехе (в особенности в той их части, где они выходят за рамки Средневековья и претендуют на широкие обобщения[47]) трудно поверить, что они писались в сталинской России, что все это говорилось в культурной ситуации, в эстетической среде, в окружении искусства, буквально залитых светом радости, улыбок, всенародного ликования («жить стало веселее»). Смех в сталинской (классовой) культуре был проводником и легитимацией насилия, запретов и ограничений. Он был орудием устрашения. Власть, насилие, авторитет, выражающие «народную», то есть патриархальную культуру, культуру вчерашних крестьян и освященные их «карнавальным мироощущением», говорили с ними и для них на языке смеха. Таким образом, «радикально народным» был не средневековый карнавал, предполагавший временность и знавший свои границы. Радикально народной становится власть, не противопоставляющая себя «народной культуре», но инкорпорирующая ее и адаптирующаяся под нее. Такими «радикально народными» были сталинизм и соцреалистическое искусство.

Бахтинская категорическая оппозиция двух культур сталкивается здесь с невозможностью (в отличие от Средневековья) противопоставить официальность и народность в Новое время, в эпоху «восстания масс», радикального популизма и массовых обществ (будь то фашизм, нацизм или сталинизм). Дело здесь в изменившемся принципе легитимности: если в Средневековье легитимация власти происходила от Бога, то Новое время, эпоха радикальной демократизации и обожествления «Народа», не нуждается в Боге. Именно Народ является источником и окончательным референтом власти и террора, идеологически оформленного и политически институализированного режимом. «Народ» и есть выразитель последней воли, а потому он становится субъектом, равным Богу и единственным объектом культа. Это, как точно замечает Михаил Рыклин, атеизм террора, опирающегося на коллективные тела и заключающего Бога в себе самом в виде народа, — «атеизм новой религии, способной питать собой социальную жизнь, основанную на насилии»[48].

В ситуации, когда богом стали массы, именем которых легитимируется политический строй, искусство обретает новые основания. В этом контексте сталинское искусство соцреализма было куда более «радикально народным», чем средневековый карнавал, который существовал в строгих «календарных рамках» и протекал в пространственной и временнóй резервации: «народная культура» в «Свинарке и пастухе» и «карнавал» в «Волге-Волге» не знали ни пространственных границ, ни временных рамок — они текли вне времени по всей стране — с севера на юг (в фильме Пырьева) и с востока на запад (в фильме Александрова). Сталинизм не только использовал, включал в себя низовую культуру, не только ориентировался на горизонт ожиданий вчерашних крестьян, но поднимал эти культуру и эстетику патриархального общества до государственного уровня, придавал им идеологический вес, эстетическую материальность и социальную акустику — медиализировал, институционализировал, инструментализировал, историзировал и бесконечно воспроизводил. Соцреализм, таким образом, творил сам легитимирующий политический субъект — «народные массы». В своей радикальности такая практика просто несопоставима со средневековым карнавалом.

Тему тоталитарной народности бахтинского карнавала развил Борис Гройс в эссе «Тоталитаризм и карнавал» (в немецком оригинале 1989 года название было куда более провокационным: «Карнавал жестокости. „Эстетическое оправдание“ сталинизма Бахтиным») он сформулировал основные претензии к идеям Бахтина с точки зрения своеобразного «постмодернистского гуманизма»[49]. Связав две главные теории Бахтина (полифонического романа и карнавала) в единую теорию тоталитарного коллективного тела, Гройс довел ее до противоположности. Политические импликации бахтинской мысли, согласно Гройсу, указывают на то, что Бахтина никак нельзя рассматривать в качестве «последовательно антитоталитарного мыслителя». Напротив, он был одним из тех, кто занимался «эстетическим оправданием эпохи». «Бахтинский карнавал ужасен — не дай Бог попасть в него», в нем — отрицание личной суверенности, гимн смерти всего индивидуального, радость по поводу «победы чисто материального, телесного принципа над всем трансцендентным, идеальным, индивидуально бессмертным». В нем — торжество

народного или космического, «телесного» идиотизма над мучительными корчами терзаемого индивида, который кажется ему смешным в своей одинокой беспомощности. Это смех, рожденный примитивной верой в то, что народ есть нечто количественно, материально большее, нежели индивидуум, а мир — нечто большее, нежели народ, т. е. именно верой в истину тоталитаризма […] личность не имеет в карнавале никаких шансов, кроме как осознать свою собственную гибель в качестве позитивной ценности[50].

Придя к заключению, что «целью Бахтина была вовсе не демократическая критика Революции и сталинского террора, a их теоретическое оправдание», Гройс завершал свои инвективы указанием на то, что бахтинская теория воспроизводит

атмосферу сталинского террора с его неправдоподобными восхвалениями и поношениями, а также постоянно неожиданными увенчаниями — развенчаниями, имевшими безусловно карнавальный характер. (Сам Сталин тогда говорил, что «жить стало веселее», и его любимым фильмом, как известно, был сугубо карнавальный фильм «Волга-Волга».) О специфической веселости 30-x годов сохранилось множество свидетельств. Характерно, в частности, что показательные процессы и, особенно, вынесение приговоров часто сопровождались тогда смехом публики. На сталинский контекст указывает также то обстоятельство, что и полифонический роман, и карнавальное действо, имея якобы народное происхождение, все же инсценируются у Бахтина конкретным суперавтором — Достоевским или Рабле, что косвенно указывает на автора соответствующего «жизненного текста», которым мог быть только Сталин[51].

Критика Гройса, дружно звучавшая со стороны бахтинистов, упускала, однако, главный дефект его позиции: важно не то, был ли Бахтин в своей теории карнавала «крипто-сталинистом»[52] (именно об этом — все эссе Гройса, в принципе чуждого моральных (о)суждений), но то, что в действительности бахтинская теория как раз не соответствовала сталинской культуре. С ее помощью сталинская культура не может быть описана, поскольку Бахтин видел «народную культуру» исключительно в оппозиции официальной, тогда как сталинизм (и шире — культуры массовых обществ ХХ века) попросту снимает это различие, инкорпорируя народную культуру и адаптируясь под нее.

Не в том даже дело, насколько адекватно бахтинская теория «народной смеховой культуры» описывает средневековый мир (заметим попутно, что Арон Гуревич, полемизируя с тезисом Бахтина о карнавально-смеховой природе средневековой народной культуры, подчеркивал теснейшую связь в ней смеха и страха[53]). Куда важнее то, что бахтинская теория амбивалентного смеха, построенная на «невстречающихся» оппозициях, оказывается бессильной описать смеховую культуру массового общества, в котором смех (и шире — «народная культура») давно стал частью официальной культуры. Это искусство просто не могло бы выполнять своих функций, будь оно основано на постулируемом Бахтиным расколе «низовой» и «официальной» культур. Изображаемые в нем массы не просто монументальны. Они застывают в момент ликования, торжества, радости, веселья, песни, пляски. Эти образы массы не были просто навязаны или «спущены сверху». Они были взяты из самой «низовой культуры», они питались желанием масс видеть себя возвышенными, облагороженными — в полном соответствии с массовым же вкусом. Именно их в промышленных количествах и производило сталинское искусство.

Бахтинская теория игнорирует то, что в сталинизме находится на самом видном месте. Исходя из нее, просто нельзя понять, что такое песни Дунаевского, фильмы Александрова, радостный мир спортивных парадов, оптимистически-раешный строй советской поэзии (точно, что не феномены «нудительной серьезности»!) — все то, что окружало Бахтина в то именно время, когда он создавал свою теорию. Кажется, что он просто не слышал, не видел, не знал этой культуры вокруг себя. Его теория поражает не тем, что она якобы «отражает» сталинизм, как утверждает Гройс, но как раз наоборот — абсолютной слепотой, глухотой и непониманием сталинизма.

Было бы несправедливо винить в этом Бахтина — автора книги о культуре Средневековья и Ренессанса: он не занимался советской культурой. Однако Бахтин — автор теории, претендующей на универсальность, — являет в этом смысле образец той именно интеллигентской зашоренности, когда не сконструированная, не идеально-утопическая и не чужая, но своя, реальная, здесь-и-сейчас протекающая «народная культура» попросту игнорируется, с презрением списывается как «масскульт», а всякие занятия ею третируются как недостойные серьезной науки. Именно это объединяет советскую интеллигентскую мифологию — в широком диапазоне от формалистов до Бахтина и структуралистов, идеологические фобии которых проявились в этом игнорировании реальной «народной культуры» наиболее зримо. Как представляется, здесь сказывались классовые фобии советской интеллигенции.

После появления книги Бахтина о «карнавальности» в русской культуре ХХ века не утихают споры. Одни доказывают, что ее расцвет приходится на эпоху Серебряного века с его интересом к арлекинаде, эксцентрике, балагану и «низким» жанрам[54]. Другие утверждают, что ее пиком стали 1920-е годы, революционная культура[55]. Но все сходятся на том, что сталинизм — пора угасания карнавальности. Такое восприятие сталинского искусства — аберрация, основанная на взгляде на него как на искусство «официоза». Под сталинским искусством обычно понимается героизация, монументализация, ориентация на классические формы, но совершенно игнорируется его популистская природа. Будучи сориентированным на массового потребителя — вчерашнего крестьянина с его представления о «красивом», оно стало ответом на массовый запрос, эстетически оформленным массовым вкусом, соответствующим горизонту ожидания своего потребителя.

Типичное рассуждение о сталинской культуре таково:

…по карнавальным законам, «официальная» и «неофициальная» сферы жизни равноправны и лишь приурочены к разному времени и месту, тогда как в конце 30-х годов они становятся в Советском Союзе почти исключающими друг друга. Кроме того, оказывается отверженным, все более вытесняется именно то направление в искусстве, которое как раз и содействовало возрождению карнавала в России[56].

В этой проекции соцреализм — это идеологическая жвачка, скучная дидактика, далекая от реальных вкусов «простого человека» и навязанная ему. Именно так он оценивался в западной советологии и советском диссидентском литературоведении в те редкие моменты, когда они, отвлекшись от Пушкина, Блока и Пастернака, бросали презрительный взгляд на убогие соцреалистические поделки. Вариацией на эту тему стало противопоставление неких реальных вкусов масс якобы «навязанной сверху» дидактике. Этот взгляд, как всегда, предельно радикально обозначил Борис Гройс:

30–40-e годы в Советском Союзе были всем чем угодно, только не временем свободного и беспрепятственного проявления настоящих вкусов масс, которые, несомненно, и в то время склонялись в сторону голливудских кинокомедий, джаза, романов из «красивой жизни» и т. п., но только не в сторону социалистического реализма, который был призван массы воспитывать и потому, в первую очередь, отпугивал их своим менторским тоном, отсутствием развлекательности и полным отрывом от реальной жизни, по радикальности не уступавшим «Черному квадрату» Малевича[57].

Однако соцреализм отнюдь не был чужд ни голливудских кинокомедий (а чем, собственно, были кинокомедии Александрова, Пырьева или Юдина?), ни легкой запоминающейся музыки и джаза (а чем иным были песни Дунаевского и джаз Утесова?), ни тем более романов из «красивой жизни» (по части описания «красивой жизни» советская лакировочная литература не знает себе равных). Более того, этот соцреалистический популизм не был какой-то периферией «парадного» (официозного) соцреализма, а кинорежиссеры Александров и Пырьев, композиторы Дунаевский и Захаров, поэты Исаковский и Твардовский, писательницы Николаева и Коптяева, актеры Жаров и Чирков, актрисы Орлова и Ладынина становились лауреатами многочисленных Сталинских премий. Создававшаяся ими популистская версия соцреализма была полноправной частью парадного («официозного») соцреализма. Как напоминает М. Чегодаева, картина Федора Решетникова «Опять двойка» популяризировалась и тиражировалась никак не менее, чем картина Федора Шурпина «Утро нашей Родины»[58]. Эти два типа соцреализма создавались одними и теми же авторами (так, Симонов писал в одно и то же время «Жди меня» и «Убей его!») и нередко неразделимы в одном произведении — будь то фильм С. Эйзенштейна «Александр Невский», поэма А. Твардовского «Василий Теркин», роман М. Шолохова «Поднятая целина» или «Песня о встречном» Д. Шостаковича и Б. Корнилова. Нигде здесь соцреализм не был простой дидактикой. Прокламируемая им «истинная народность» — оборотная (патриархальная) сторона «буржуазной массовой культуры». Обе, несомненно, «принадлежат народу». Только вторая видит в нем лишь потребителя, а первая — еще и конструируемый объект. Разница принципиальная.

Из противопоставления «масскульта» официозу вырастает и другой интеллигентский миф — о непричастности великих мастеров советского искусства к производству соцреализма (коль скоро последний был сплошь «масскультом»). Эта позиция была хорошо сформулирована Чегодаевой:

Тоталитарная сталинская художественная культура была на девять десятых «масскультом». Под кличкой «социалистический реализм» она утверждалась в качестве высочайшей вершины мирового искусства всех времен и народов. Песенка Захарова на слова Исаковского «И кто ж его знает, чего он моргает» в исполнении хора имени Пятницкого учила музыкальной грамоте Шостаковича и Прокофьева. Утвердившийся во главе Академии художеств, прибравший к рукам всю власть над изобразительным искусством АХРР в бессильной злобе срывал с музейных стен Ван Гога и Сезанна[59].

Дело, однако, в том, что принадлежавшие «высокой культуре» Шостакович и Прокофьев, Эйзенштейн и Вертов, Жолтовский и Щусев создавали образцовые произведения сталинской культуры. Оборотной стороной этой интеллигентской «элитарной» мифологии была интеллигентская же «народническая» мифология (бахтинская теория смеховой культуры, несомненно, относилась именно к ней). Со всеми другими их объединял взгляд на соцреалистическое искусство как на искусство скучное, «серьезное», говоря словами Гройса, «отпугивающее своим менторским тоном», искусство, из которого

изгонялись шутки, трюки, смешинки — вольный язык лубка и балагана. Цензорами и редакторами последовательно, упорно, умело изгонялась народная стихия. Да, — утверждала Нея Зоркая, — в государстве победившего народа государственная идеология истребляла народную стихию. Вместе с наследием «позорного и постыдного десятилетия в истории русской интеллигенции», как именовался в советской историографии «русский Серебряный век», выбрасывалась на свалку лубочная, фольклорная культура этого периода[60].

Но поскольку последняя неистребима,

лубок (в широком смысле) исподволь проникал в виде троянского коня в торжествующую эстетику «социалистического реализма». Структуру и поэтику старинной «разбойничьей» легко найдем в «Чапаеве». Музыкальные «колхозные» комедии Ивана Пырьева — нормальные народные фарсы, слегка приправленные темами соцсоревнования и деревенского изобилия в реальных условиях тотального голода начала 1930-х годов, катастрофического на Украине — месте действия кинокомедии «Богатая невеста»[61].

О сказочности пырьевских картин писала и Майя Туровская[62]. Этот пласт легко читается в самой сюжетике этих фильмов, и вряд ли можно спорить с тем, что

героиня, будь она знатная трактористка-орденоносец или прославившаяся на весь СССР свинарка, выполняла функцию некоей Коломбины из русских балаганных представлений-«арлекинад» 1910-х годов, в которую влюблены одновременно прекрасный юноша и противный богатый старик-ухажер (вариант: комичный уродливый недотепа). Эти балаганные комедийные сюжеты, пришедшие из Европы в XIX веке, адаптировались и закрепились на российской почве. Разумеется, традиционные персонажи русского балагана прошли до пырьевских кинолент путем метаморфоз «осовременивания»[63].

Что представляется в высшей степени спорным в этих широко распространенных суждениях, так это сама исходная посылка: в противовес утверждениям о том, что «тоталитарная сталинская художественная культура была на девять десятых „масскультом“», здесь утверждается нечто прямо противоположное: якобы «низовая культура» проникала в культуру сталинизма «в виде троянского коня». В этой перспективе «случайностями» оказываются тотальная фольклоризация советского искусства под руководством Горького в 1930-е годы, соцреалистическая «народность», борьба с формализмом (который и был настоящим «троянским конем» в соцреализме), ориентация на стилевые конвенции традиционного «реализма»… Однако советская колхозная поэма писалась раешником[64], а «народническое» направление доминировало и в литературе (достаточно вспомнить дискуссию о Маяковском, в ходе которой выяснилось, что «лучший, талантливейший поэт советской эпохи» не имел в ней наследников), и в кино (начиная с «кинематографии миллионов» Б. Шумяцкого). В искаженной исследовательской проекции «высокая» («элитарная»?) сталинская культура третировала «низовую», тогда как в реальности все обстояло ровно наоборот: гостем в соцреализме был не композитор-хоровик Захаров, но композитор Шостакович; не кинорежиссер-сказочник Пырьев, но кинорежиссер Эйзенштейн; не поэт-песенник Исаковский, но поэт Пастернак… Доктор Живаго был здесь (незваным) гостем, а хозяевами — Василий Теркин и дед Щукарь.

Бесспорно, что именно масса задает параметры госсмеха. Она же является источником террора. В той мере, в какой смех «народен», он тоталитарен, будучи одной из террористических практик. «Народная» власть, будучи «машиной кодирования потоков желаний массы»[65], институционализирует, политически инструментализирует, эстетически и идеологически оформляет и обслуживает их. В этом смысле соцреализм есть радикально народная культура, которая понимается как культура, якобы навязанная сверху, только благодаря инерции интеллигентской (диссидентской, советологической, эмигрантской) мифологии о «неучастии» и «непотреблении» этой культуры, якобы абсолютно далекой от потребителей.

«Народные массы» были не только участниками, но и соучастниками создания сталинской культуры. Поэтому соцреализм может рассматриваться как матрица советского массового политического бессознательного; по нему можно изучать и эстетическое измерение этого бессознательного. Тоталитарная культура — это и есть «народная культура» Нового времени, которая не может рассматриваться в традиционной оппозиции «народная» vs «официальная», но лишь в категориях присущей ей «радикальной народности», то есть вне подобной оппозиции. Если в описываемую Бахтиным эпоху Средневековья и Ренессанса «народная культура» противостояла официальной, то в Новое время она превратилась в рудимент патриархальности, оказавшись полем борьбы крестьянской коллективистской культуры с наступающей модернизацией, основанной на индивидуализме и интеллектуализме.

Это, кстати, проясняет вопрос о статусе пародии в смеховой культуре. Согласно Бахтину, при всей «подлинности», «вторая жизнь, второй мир народной культуры строится в известной мере как пародия на обычную»[66]. Иначе говоря, карнавальная жизнь, будучи пародией, еще и обладает сущностной подлинностью того, пародией чего она является. Мысль эта взята Бахтиным у О. М. Фрейденберг, которая утверждала, что этот пародийный двойнический аспект имеет отрицательный, «нарушительный и мнимый» характер, заключающийся в повторении только внешней формы, без подлинной сущности явления. Но, как верно заключает Рюмина, ни о какой самостоятельности и «подлинности» этого «второго мира, на чем базируется весь пафос книги Бахтина, речи быть не может, наоборот, О. М. Фрейденберг подчеркивала его мнимый, зависимый и „изнаночный“ характер»[67]. Идея Бахтина о том, что пародия может быть самодостаточной, продолжает Рюмина, абсурдна, поскольку пародия по определению «паразитирует» на том, что пародирует, и самостоятельной субстанциально быть не может, то есть сущностной ценности не имеет, потому она и «„тень“ и „изнанка“ чего-либо»[68]. Одновременно просто нельзя обладать подлинной сущностью и быть пародией. В этом смысле, бахтинский карнавал — феномен «несамостоятельный, вторичный, производный», имеющий «паразитарную» природу[69].

«Народная культура» эгалитарна, безлична и коллективистична, ее пережитком в Новое время является культура новых же «социальных низов» — прежде всего, культура крестьянская и органически связанная с ней культура слободы, городских окраин. Эта культура отличается эстетическим консерватизмом и конвенциальностью. К сталинскому карнавалу этот момент имеет прямое отношение: в отличие от бахтинского карнавала, «народная культура», будучи основой соцреализма, ничего не пародирует, то есть, в отличие от бахтинского, сталинский карнавал не является пародией. Он первичен.

«Русский смех» и национальные предпосылки сталинской народности

Ключевой категорией бахтинской теории карнавала является понятие амбивалентности (по сути, это была карнавальная версия другого центрального понятия Бахтина — романной полифонии). Но такой же мнимой, какой являлась «сущностная пародийность» карнавала, была и его «абсолютная амбивалентность». Хотя Бахтин пишет о карнавале, в котором сочетаются смерть и возрождение, все же, как точно заметила Рюмина,

…гибель, смерть, отрицание, разрушение и т. д. абсолютны и реальны, а рождение нового, возрождение, жизнь, расцвет и т. д. относительны и призрачны. То есть в «амбивалентности» преобладает отрицание над утверждением, минус над плюсом. A если точнее, то «амбивалентность» предполагает реальность отрицания, негатива, разрушения, смерти и т. д. при видимости утверждения, позитива, возрождения, жизни и т. д.[70]

Ничего подобного нельзя сказать о сталинском карнавале, где силы разрушения и смерти находятся за пределами советского мира (будь то внутренний враг или внешний — фашисты, «поджигатели войны» и т. д.). Никогда эти силы не равноценны «силам добра». В основе идеи карнавала лежит превращенная религиозность, основанная на ясном различении позитивного и негативного, отрицающем всякую амбивалентность[71].

Не случайно основные споры в связи с идеей карнавала развернулись вокруг религиозных интерпретаций бахтинских построений. Не только теоретические, но и исторические основания бахтинской концепции карнавала вызвали серьезные дискуссии. Суммируя их, Рюмина замечает: согласно Бахтину,

официальные в средние века в Европе христианство и основанная на нем культура никак не могли иметь народный характер. Но ведь это не так. Общеизвестно, что в средние века христианство пронизывало вообще все сферы жизни европейцев, от обыденного быта до праздников, от мира до войны всегда и во всех слоях населения. Любой учебник по истории средневековья содержит этому множество примеров, от религиозного народного воодушевления в кризисные периоды войн и эпидемий, вылившегося даже в форму крестовых походов, до обыденной жизни, цикл и ритм которой до мелочей определялся христианскими ценностями. Как «официальный» план культуры в средние века, так и «неофициальный» были христианскими[72].

Можно поэтому помыслить внецерковность карнавальных форм, но никак не их внерелигиозность. Здесь содержится и ответ на вопрос о природе советского карнавала: полагать, что в сталинизме имелись сферы, находившиеся в некоем идеальном пространстве незараженной советской идеологией «народной культуры» — сугубо антисоветской, диссидентской и пародирующей сталинизм — все равно, что рассуждать о «внерелигиозности» средневекового человека.

Этот религиозный аспект важен для понимания специфики так называемого русского смеха, частным (хотя и радикальным) случаем которого является советский смех. Разумеется, соотнесенность идеи карнавала с христианством в атеистическом государстве имела свою специфику. Несомненно также, что опыт сталинизма с его превращенной религиозностью (разрушение ритуала при сохранении религиозного сознания, в полном соответствии с которым развивалась советская эсхатология, строился культ вождя и т. д.) наложил отпечаток на бахтинские взгляды. Как точно заметил по этому поводу В. Щукин, «создатель концепции карнавала берет от христианства очень многое, но это многое — то, что роднит его с язычеством. И, добавлю, с той специфической формой христианства, которое можно определить как московское православие и позднейшее старообрядчество»[73].

Специфика «русского смеха» определялась резко негативным отношением к нему в православии, где смех — это грех. Хохочущий дьявол, кощунствующий черт назывался в России шутом. С этим был связан нравственный запрет на смех в России («Смехи да хихи введут во грехи», «Где грех, там и смех», «В чем живет смех, в том и грех», «Сколько смеха, столько греха», «Смех наводит на грех» и т. д.). «Святость допускает и аскетическую суровость, и благостную улыбку, но исключает смех», — замечал Лотман[74]. О травле скоморохов на Руси написано немало. Особый случай — юродство как презрение к социальным нормам, антиповедение[75]. В советской культуре юродство становится бранным словом. Ему нет места в сталинизме (неслучайно здесь Толстой решительно предпочитается Достоевскому).

В смехе традиционно акцентируется лишь один — «освобождающий» — аспект. Ф. Шеллинг утверждал: «Как греческая трагедия в своем вершинном виде провозглашает принцип высшей нравственности, так же точно […] комедия выражает предел мыслимой в государстве свободы»[76]. Верно, однако, и то, что смех связан с несвободой.

О предложенной Аверинцевым в статье «Бахтин и русское отношение к смеху» формуле «спокойное пользование дозволенным» Козинцев заметил, что она «в принципе оксюморонна. Сколь бы узаконенным ни было место смеха в культуре, как бы институциализированным ни был его контекст, непременным условием самого смехового акта, стихийного и негативистстического по своей сути, является преодоление некоторого внутреннего запрета»[77]. Однако стоит помыслить ситуацию, в которой смех сам является формой запрета.

Полемизируя с Бахтиным, С. Аверинцев замечал, что смех есть «переход […] от некоторой несвободы к некоторой свободе». И тут же уточнял: «переход к свободе по определению — не то же самое, что свобода, что пребывание „в“ свободе. Смех — это не свобода, а освобождение»[78]. Объясняя эту коллизию, Аверинцев указывал на то, что смех

…по определению предполагает несвободу как свой исходный пункт и свое условие. Свободный в освобождении не нуждается; освобождается тот, кто еще не свободен. Мудреца всегда труднее рассмешить, чем простака, и это потому, что мудрец в отношении большего количества частных случаев внутренней несвободы уже перешел черту освобождения, черту смеха, уже находится за порогом.

Этим, между прочим, и объясняется то, почему сталинская культура была столь «смешлива».

Хотя Аверинцев не пользовался категориями, которыми оперировал в XIX веке Чернышевский, рассуждая о «возвышенной» и «благородной» природе людей, понимающих юмор, но говорил о мудрецах и простаках, социология здесь та же: простак менее свободен, чем мудрец; культура, ориентирующаяся на «простаков» (то есть на вчерашних крестьян), чтобы быть функциональной в обществе, находящемся в процессе модернизационного сдвига, но все еще глубоко патриархальном (и потому несвободном), обречена на производство дедов Щукарей и пырьевских «Свинарок и пастухов». Массовым их производством она и занималась. И это — материальное доказательство того, что смех связан не только со свободой, но и с несвободой.

Аверинцев формулирует эту мысль, исходя из религиозных посылок: «предание, согласно которому Христос никогда не смеялся, с точки зрения философии смеха представляется достаточно логичным и убедительным. В точке абсолютной свободы смех невозможен, ибо излишен». Следуя этой логике, можно сказать, что в точке абсолютной несвободы (а Россия проходила именно такую точку своей истории в сталинскую эпоху) смех не только возможен, но абсолютно необходим. Более того, культура несвободы пропитана им.

Из рассуждений Аверинцева также можно понять, почему столь чужд сталинизму был юмор: «Если смеховой экстаз соответствует освобождению, юмор соответствует суверенному пользованию свободой». Такой свободой в Советской стране мог пользоваться только сам Сталин, черный юмор которого был обусловлен его социальным происхождением, воспитанием, психологическим профилем и ментальным горизонтом.

В одном лишь смысле сталинский карнавал похож на бахтинский: в нем тоже смеются, когда можно, смеются с разрешения. С той, впрочем, разницей, что в сталинском карнавале смеются еще и над тем, что разрешено. Здесь, однако, имеется и компенсация за контроль над объектом смеха: тогда как западный карнавал — феномен календарный, в нем смеются лишь в специально отведенное для этого время[79], сталинский, напротив, не имел ни пространственных, ни временных границ — в нем смеются везде и всегда: на партийных съездах и на киноэкранах, на демонстрациях и на сценах колхозных клубов, на страницах газет, в поэмах и романах.

Вопрос о степени свободы в смехе позволил Аверинцеву усомниться в самом основании теории Бахтина, который писал:

Понимали, что за смехом никогда не таится насилие, что смех не воздвигает костров, что лицемерие и обман никогда не смеются, а надевают серьезную маску, что смех не создает догматов и не может быть авторитарным, что смех знаменует не страх, а сознание силы, что смех связан с производительным актом, рождением, обновлением, плодородием, изобилием, едой и питьем, с земным бессмертием народа, что наконец смех связан с будущим, с новым, с грядущим, очищает ему дорогу[80].

Комментируя эти «постулаты символа веры» Бахтина, «высказанные на одной интонации непререкаемости», Аверинцев замечал, что

смехом можно заткнуть рот как кляпом […] Террор смеха не только успешно заменяет репрессии там, где последние почему-либо неприменимы, но не менее успешно сотрудничает с террором репрессивным там, где тот применим. «Смех не воздвигает костров» — что сказать по этому поводу? Костры вообще воздвигаются людьми, а не олицетворенными общими понятиями; персонификациям дано действовать самостоятельно лишь в мире метафор, в риторике и поэзии. Но вот когда костер воздвигнут, смех возле него звучит частенько, и смех этот включен в инквизиторский замысел: потешные колпаки на головах жертв и прочие смеховые аксессуары — необходимая принадлежность аутодафе.

«За смехом никогда не таится насилие» — как странно, что Бахтин сделал это категорическое утверждение! Вся история буквально вопиет против него; примеров противоположного так много, что нет сил выбирать наиболее яркие[81].

Обращаясь к монументальной фигуре «карнавализатора» Ивана Грозного, Аверинцев заключал: «в начале начал всяческой „карнавализации“ — кровь». И, наконец, прямо апеллировал к советской истории:

Иван Грозный был, как известно, образцом для Сталина; и сталинский режим просто не мог бы функционировать без своего «карнавала» — без игры с амбивалентными фигурами народного воображения, без гробианского задора прессы, без психологически точно рассчитанного эффекта нескончаемых и непредсказуемых поворотов колеса фортуны. Да и раньше, в 20-е годы, чем не карнавал — суд над Богом на комсомольских собраниях? Сколько было молодого, краснощекого, физкультурного смеха, пробовавшего крепкие зубы на ценностях «старого мира»![82]

Мыслитель последней трети ХХ века, Аверинцев хорошо понимал, что смех был куда более сложным инструментом, чем просто продуктом «народной стихии», что тоталитаризм хорошо знал цену «неготовому, незамкнутому, пластичному» и был заинтересован в их утрировании и сохранении:

Готовым он считает только себя, точнее атрибут непререкаемости, каждое мгновение присущий волеизъявлению «вождя»; содержание волеизъявлений импровизационно. Действительность должна быть пластичной, чтобы ее можно было взять и перекраивать. Люди должны быть неготовыми, несовершеннолетними, в становлении, чтобы их можно было воспитывать и перевоспитывать, «перековывать»; с ними нечего считаться, их нечего принимать всерьез, но им не следует унывать, потому что у них все впереди — как у детей[83].

С детством их должен был сближать страх, иллюзию преодоления которого предлагал смех и карнавал. Связь смеха со страхом отмечена давно. Именно через страх объяснял смех Ницше. Его иррациональная трактовка комического основана на том, что природа смеха обусловливается атавизмом страха: всегдашняя готовность к борьбе и смерти порождала страх, поэтому всякий раз, когда человеку удавалось вырваться из объятий опасности и страха, он «становился веселым, приходил в состояние, противоположное страху. Этот переход от мгновенного страха к краткому веселью зовется комическим», — утверждал Ницше[84].

Шопенгауэр видел в комическом средство вырваться из-под гнета разума, Фрейд усматривал в остроумии возможность преодоления преград, возведенных логикой и моралью, а Бахтин — способ преодоления пиетета и страха… Этим традициям нередко слепо следуют современные исследователи, не учитывая того, что смех и сам может быть продуктом рациональной симуляции, логики, морали, средством утверждения пиетета, страха и укрепления социальных ролей.

Показательны в этой связи размышления Ю. Лотмана о замечании Д. Лихачева о том, что в России смешно не значит не страшно: в западноевропейском карнавале действует формула «Смешно — значит не страшно», поскольку смех выводит человека за пределы средневекового мира, где он делается жертвой социальных и религиозных «страхов» (запретов). В русском смехе — «смешно и страшно». Игра не выводит за пределы мира как такового, а позволяет проникнуть в его заповеданные области, туда, где серьезное пребывание равносильно гибели. Поэтому она всегда — игра, смешная и опасная одновременно[85]. Таким образом, главное различие между западноевропейским и восточноевропейским пониманием карнавала лежало в том, что в западной культуре допускался временный выход из обязательного социального поведения и наступал смеховой катарсис серьезного средневекового мира, а в православной культуре средневековой Восточной Европы происходило прямо противоположное: «Разрешение в определенные сроки на карнавальное поведение связывалось с верой в то, что само это поведение остается греховным». Поэтому, замечал Лотман, если у Бахтина смех отменяет страх, то у Гоголя «смех подразумевает страх»: «вывороченный наизнанку мир масок и ряженых смешон и ужасен одновременно». Таким образом, Гоголь, с одной стороны, «стремился преодолеть серьезность литургического отношения к искусству» через комизм и театральность. С другой стороны, смех «вызывал у Гоголя ужас», снять который «он стремился серьезной культурой утопии и проповеди»[86]. Еще дальше пошел А. Козинцев, заключивший, что «как православный человек с вполне архаическим образом мыслей, Гоголь был связан внутренним запретом на смех»[87]. Это подводит нас к пониманию специфики так называемого русского смеха.

После выхода книги Д. С. Лихачева и А. М. Панченко «Смеховой мир Древней Руси» (Л., 1976) Ю. Лотман и Б. Успенский выступили с полемической рецензией, где, помимо прочего, оспаривали тезис о том, что в Древней Руси существовали «смеховой мир» и «смеховая культура», сопоставимые с западными, и главное, что описанные в книге древнерусские феномены не имели «смехового» характера, то есть не были достаточно «универсальны» и «амбивалентны», не выходили за пределы церковного, религиозного мира[88]. В этом смысле наличие в сталинизме «смеховой культуры» представляется бесспорным. Однако сталинская культура пронизана особого рода смехом, основанием которого являлась «народная культура», понимаемая не как (нео)народнический конструкт некоего «народного лада» и не как некий композит якобы «народных черт» (доброта, душевность, широта и т. п. добродетели), но как совокупность массовых эстетических предпочтений и горизонт ожиданий в сфере искусства, вплоть до политической культуры, которая во многом определяется как исторически непреодоленными пережитками патриархальности, так и внушенными населению комплексами элит (антизападничество, этатизм, почвенничество).

Бахтин идеализировал смех, видя в нем всецело утверждающий, позитивный характер, средство торжества свободы и победы над насилием и страхом. Он мыслил некий смех без насмешки. Но поскольку всякая пародия содержит элемент насмешки, его карнавальный народный смех — утопия. Бахтин утверждал, что обличающий смех сатиры — признак распада и продукт разложения некоего аутентичного («подлинного») комизма «народно-смеховой культуры», хотя работы антропологов показывают, что это не так: насмешливый смех отличался от дружелюбного уже на родоплеменной стадии развития общества. Это, между прочим, соответствует пониманию смеха Фрейдом, который рассматривал шутки как социально приемлемое средство агрессивных и враждебных побуждений.

В ничтожестве сатирических персонажей сатира, подобно героике, утверждает «авторитарную незыблемость истины»[89] и устоев социального миропорядка: «Фактически сатира исходит из героической личности как актуальной духовной потребности общества, но реализует ее в „безгеройной“ актуальной ситуации»[90]. Вот почему именно сатира была близка героически-эпическому миру сталинизма, в котором не было места ни иронии, ни юмору. Ведь ирония является оборотной стороной трагедии. В отличие от авторитарной установки сатиры, ирония всегда сугубо личностна. Однако поскольку трагедия чужда соцреализму, ирония в сталинской культуре такая же редкая гостья, как и трагедия. Тем же обусловлена и невозможность чистого (не имеющего сатирической заданности) юмора в сталинизме. Здесь смех — почти всегда насмешка. Лучше всего это видно в сарказме, этом перевернутом отражении романтики. По точному замечанию В. Тюпы, «саркастическая ирония формируется на почве кризиса романтического сознания»[91]. Сарказм, издевка, карикатура — вот продукт разлагающегося в соцреализме «загнивающего» романтизма.

Соцреализм, эти руины «революционного романтизма», оставил на месте революционной романтической и трагедийной культуры пустоту, выжженную пустыню, которая, подобно выступившим солям, создавшим на месте осушенного моря мертвые солончаки, заполнилась кислотным, желчным, злобным сарказмом, направленным на окружающий мир. Но не только ориентация на ритуальную героику и «перебродившую» романтику определила в соцреализме доминирование их двойников — сатиры и сарказма. Были здесь и причины более глубокие, лежавшие в самой природе «русского смеха».

Маркиз де Кюстин, мало интересовавшийся религиозными аспектами русской жизни, полагал, что смех и веселье — редкие гости в русском обществе вовсе не от избытка религиозности, но оттого, что «в России единственный дозволенный шум суть крики восхищения»[92]: «Тщетно искал я среди шести-семи тысяч представителей сей фальшивой русской нации, что толпились вчера вечером во дворце в Петергофе, хотя бы одно веселое лицо; когда лгут, не смеются» (1, 311–312). Попутно, впрочем, он замечал: «Ни при одном дворе не встретишь веселья — но при дворе санкт-петербургском не дозволяется даже скучать» (2, 420). Напускная веселость, которая пронизывала атмосферу высшего общества (когда смеяться не можно, а нужно), способствовала, согласно де Кюстину, развитию «злобно-насмешливого смеха». Он утверждал, что в салонах царит «саркастично-язвительный тон, ради которого насилуют себя и говорящие, и слушающие» (2, 256).

Особенности «русского смеха» де Кюстин выводил из своего понимания природы русского национального характера, утверждая, что русские

…умны, но ум их подражательный, a значит, более иронический, чем плодовитый: такой ум все копирует, но ничего не в силах создать сам. Насмешка — главная черта характера тиранов и рабов. У всякой угнетенной нации ум склоняется к поношению, сатире, карикатуре, за свое бездействие и унижение она мстит сарказмами (1, 296).

Согласно де Кюстину, главная характеристика русского смеха — его злобность:

Подобно разъяренной змее, русский ум самый колкий на свете. Насмешка — это бессильное утешение угнетенных; здесь в ней заключено удовольствие крестьянина, точно так же как в сарказме заключено изящество знатного человека; ирония и подражательство — вот единственные природные таланты, какие обнаружил я в русских (1, 315).

Эту «злобную насмешливость» в высших слоях общества де Кюстин объяснял суровостью климата:

Тонкую и простодушную французскую шутливость заменяют здесь враждебная наблюдательность, лукавая приметливость, завистливая колкость, наконец, унылая язвительность, которая кажется мне куда опасней нашего смешливого легкомыслия. В здешних краях суровый климат, принуждающий человека к постоянной борьбе, непреклонное правительство и привычка к шпионству делают характер людей желчным, недоверчиво-самолюбивым (2, 256–257).

Но нечто подобное отмечал он и в «низших слоях»:

В России все народные развлечения исполнены меланхолии, радость здесь — привилегия, поэтому она, по моим наблюдениям, почти всегда преувеличена, наигранна, неестественна и производит куда более тяжкое впечатление, чем печаль. В России смеются только комедианты, льстецы или пьяницы (2, 195).

Эта схожесть смеха «верхов» и «низов» указывает на то, что речь идет о «национальном смехе». Она подкрепляется более поздними свидетельствами.

У Достоевского находим проницательное замечание: «Если захотите рассмотреть человека и узнать его душу, то вникайте не в то, как он молчит, или как говорит, или как он плачет, или даже как он волнуется благороднейшими идеями, а высмотрите лучше его, когда он смеется»[93]. Итак — как же он смеется? Примером проникновения в психологический комплекс русского человека (и именно через смех Достоевского) могли бы служить высказывания Сомерсета Моэма во время его пребывания в России в 1917 году:

Когда русский смеется, он смеется над людьми, а не вместе с ними, и поэтому предметом его шуток могут стать причуды истерической женщины, нелепая одежда провинциала, кривлянье пьяницы. Вы не можете смеяться вместе с ним, потому что его смех немного дурного тона. Юмор Достоевского — это юмор трактирного завсегдатая, привязывающего жестянку к собачьему хвосту[94].

Схожесть наблюдений двух проницательных иностранцев говорит о многом. Моэм, описывая смеховые «повадки» русских не высшего, но низшего сословия, и не в пору николаевской «стабильности», но в эпоху революции, сходился с де Кюстином в определении основных характеристик «русского смеха» — это злой (а нередко и злобный) смех; это смех над, а не с; это смех неразвитый, примитивный, смех дурного тона, смех простолюдина. Характерно и то, что оба обращали внимание на социальные аспекты национального смеха.

У истоков социологии смеха в России стоял Чернышевский, который в эпоху, далекую от современной политической корректности, напрямую связывал юмор и сатиру со степенью развитости индивидуума. Для интеллектуально и эмоционально более развитых людей он отводил сферу юмора:

К юмору расположены такие люди, которые понимают все величие и всю цену всего возвышенного, благородного, нравственного, которые одушевлены страстною любовью к нему. […] Сознавая свое внутреннее достоинство, человек, расположенный к юмору, очень хорошо видит все, что есть мелкого, невыгодного, смешного, низкого в его положении, в его наружности, в его характере. Все эти слабости, мелочи, которых так много почти во всяком человеке, тем невыносимее для него, чем возвышеннее характер и ум его, чем восприимчивее, раздражительнее, нежнее его натура[95].

Уделом менее развитой публики были сатира и фарс. Сталинская культура, стремившаяся потрафлять массовому вкусу, невосприимчива к юмору. Массовый вкус в крестьянской стране был неразвитым, говоря словами Моэма, «немного дурного тона». Вчерашнему крестьянину смешон дед Щукарь; вчерашнему зрителю балаганных фарсов нужен был слэпстик, клоунада, грубое фиглярство; вчерашнему потребителю лубка и «трактирному завсегдатаю» нужна была карикатура. Его мир — мир простой физики, мир гэгов. Юмор как продукт тонкой и сложной интеллектуальной игры ему не просто чужд, но — недоступен.

Другой аспект осмеяния связан с тем, что оно является, по сути, формой самоутверждения. По рассуждению того же Чернышевского, «смеясь над глупцом, я чувствую, что понимаю его глупость, понимаю, почему он глуп, понимаю, каким бы он должен был быть, чтобы не быть глупцом, — следовательно, я в это время кажусь себе много выше его. Комическое пробуждает в нас чувство достоинства»[96].

Однако для того, чтобы превосходство над осмеиваемым глупцом имело основание, его уровень должен быть ниже уровня реципиента. Ясно, что чем ниже уровень последнего, тем (еще) ниже должен быть уровень осмеиваемого. Если уровень реципиента и без того предельно низок, его объектом становится путешествующий из романа в роман и из поэмы в поэму «в коммунизм идущий дед» — крестьянин-полуидиот. Все это возвращает нас к теме «русского смеха», в котором читается прежде всего потребность в национальном самоутверждении через оглупление, сатиризацию и окарикатуривание Другого.

В. Хализев видел одно из главных достижений русской классической литературы в том, что она «осудила и заклеймила смех надменно-холодный и цинически-глумливый»[97]. Имея в виду, что ни одна литература не «глумилась», например, над «маленьким человеком» или над святынями собственной национальной истории, заметим, что сталинской культуре такой смех был свойственен в высшей степени. Причем надменно-имперский советский «смех победителей» имел предпосылки в русской литературе XIX века, и не только на каких-то маргинальных линиях ее развития, но и в самом ее «ценностном центре», начиная со стихотворения Пушкина «Клеветникам России» и заканчивая «Дневником писателя» Достоевского, пронизанных надменно-глумливым тоном по отношению к Западу и исполненных православно-имперской спеси.

Вместе с тем «советский смех» является прямым наследником русского «народного» смеха. Будучи культурой антиинтеллигентской и антиинтеллектуальной, воспетая Бахтиным «народная смеховая культура» чужда иронии и юмора. Характерна в этом смысле откровенная неприязнь, с которой сталинизм относился к «безыдейному юмору». Как и многие подобные установки, это отношение прямо не формулировалось в самой культуре, но нашло законченное оформление лишь в постсоветской сталинистски-националистической публицистике. Ярким публицистом такого рода был Вильям Похлебкин. В апологетической книге о Сталине «Великий псевдоним» (1998) он пространно рассуждал на интересующую нас тему:

Юмор, смешочки, смешки да хаханьки — были всегда связаны с представлением о паясничание, скоморошестве также и в среде простого русского народа, который рассматривал таких «юмористов» как юродивых, а потому и относился к ним в массе своей не только не серьезно, но и ощущал, как и образованные люди, в действиях юродствующих нечто несолидное, неприятное, шокирующее. Смех, комичное, если и возникали в народной среде, то всегда были связаны с пошлостью, с дефектом, с чем-то ущербным, недоразвитым[98].

И напротив,

революционеру приличествует гневная, бичующая, уничтожающая сатира, a не пошлое и хлипкое интеллигентское хихиканье […] Ленин и Сталин бичевали всякие попытки заменить или подменить разящую, уничтожающую наповал сатиру — хихикающим, маленьким, пошленьким «юмором». Этот вид «деятельности» не нужен был ни русскому народу, ни его пролетарской, серьезной, a не марионеточной партии. И именно на этой почве неоднократно происходили стычки и расхождения с меньшевиками. «Юмористов» было особенно много среди бундовцев и троцкистов, которые были склонны в силу психологии своего национального характера, даже и в политических спорах, не столько спорить по существу, сколько стараться «поддевать» разными «остроумными», но поверхностными замечаниями своих большевистских оппонентов, пытаясь уйти от сути проблемы и прибегнуть к какому-нибудь эффектному софизму […] Партии не нужны были люди, способные хихикать по поводу общественных явлений и привлекать симпатии масс дешевой, «развлекательной» популярностью. Русскому народу нужны были серьезные, строгие, солидные вожди, — не бросающие слов на ветер (66).

Но Похлебкин не останавливался на истории большевизма. Он совершал экскурс в глубины национальной истории и русской литературы, утверждая, что в России, у русского народа, усваивавшего с IX века греческую культуру через религию, «„зубоскальство“ признано одним из самых отрицательных свойств человеческой натуры и потому презирается как „скоморошество“, „юродство“, как показатель несерьезности и неполноценности» (65). И только в ХХ веке этот «народный лад» подвергся разлагающему влиянию инородческой среды: в русской литературе

появляются писатели-смехачи, начинают проникать переводные произведения западных юмористов […] в советское время появляются «отечественные» «иностранцы еврейского происхождения по юмористической части» — Илья Ильф, Леонид Ленч (псевдоним русского писателя Попова. — Е. Д.), Михаил Зощенко (sic! — Е. Д.), не говоря уже о «мелкоте», «мелкотравчатых хихикалах» — Дыховичном, Слободском, Райкине и их сегодняшних эпигонах.

Для русского национального характера типична уничтожающая сатира, разящая, давящая, беспощадная, как у Салтыкова-Щедрина, не смешки да хаханьки, так называемый «беззубый» (а на самом деле пошлый) юмор, никогда не был свойственен ни русской национальной культуре, ни русскому характеру, ни русским историческим условиям. Смешки да хаханьки — чисто южное явление, следствие исторически сложившейся беззаботности. И в том, что Чехов, выросший на полугреческом-полуукраинском юге, в том углу Новороссии, где русской культуры вообще не существовало до 20–30-х годов XIX в. и где русское население стало притекать только после отмены крепостного права, стал первым русским писателем-юмористом, была своя историческая закономерность: на русском Севере, в великорусском Центральном районе Срединной России, среди русского коренного населения, писателя, способного хихикать и даже просто смеяться, скалить зубы прилюдно, не могло просто возникнуть и не возникло. Всех юмористов-литераторов, которые захотят опровергнуть подобное утверждение, достаточно просто слегка «колупнуть» на предмет их национального происхождения, чтобы сразу понять, что в их «юморизме» и склонности к смеху заложено слишком «южное» (65).

Эти рассуждения характерны прямой увязкой сталинского «уничтожающего», «разящего», «давящего», «беспощадного», «строгого» смеха с националистически воспринятой «народной культурой». Комическое невежество и дремучий антисемитизм автора позволили ему прописать эту связь в предельно прямой форме.

Патетике чужда какая бы то ни было ирония. И не случайно «советский смех» столь чужд иронии. Именно о ней писал в трактате «Что такое социалистический реализм» (1957) Андрей Синявский: «Ирония — неизменный спутник безверия и сомнения, она исчезает, как только появляется вера, не допускающая кощунства»[99]. Можно добавить: она исчезает там, где появляется претензия на полноту знания, столь характерная для сталинизма. В своей книге о 1960-х, как будто продолжая рассуждения Синявского, Петр Вайль и Александр Генис писали об иронии как о едва ли не главном бродильном начале, разрушавшем «нудительную серьезность» сталинизма: «Ирония расцветает тогда, когда у автора нет идеала, с которым он мог бы сопоставить действительность. Ирония всегда обманывает читателя, всегда обещает больше, чем знает. Но она делает свое великое кощунственное дело, разоблачая ложь, не говоря правды»[100].

Совсем иная кислотная среда требуется не знающему иронии соцреализму. Его стихия — основанные на «знании» и «идеалах» сатира и сарказм. Стоит заметить, что советская эстетика просто не выработала дискурса, который соответствовал бы столь чуждому ей предмету. Те редкие случаи, когда советские критики брались рассуждать об иронии, сами являются образцовыми объектами иронии: «Ирония прежде всего несет широкое общественное назначение, она должна стоять на высоком идейном уровне, защищать существенные интересы общественного прогресса, идти навстречу волнующим общество интересам и настроениям»[101].

После карнавала: «Оружия любимейшего род»

Сатира, которая являет собой не «распад народной смеховой культуры», но лишь один из видов смеха (насмешка, осмеяние, издевательство), стала излюбленным модусом сталинизма, обнажившего в ней форму непрямой агрессии в виде «инструментального смехового поведения» (по определению Ю. Артемовой[102]). Сатира, которую так не любил Бахтин, видя в ней выражение упадка амбивалентного народного смеха, действительно редко бывает веселой (смешной). Она чаще мрачна, поскольку в ее основе лежит скепсис; уныла, поскольку является формой морализаторства; антикарнавальна, поскольку лишена амбивалентности[103]. Сатира менее смешна еще и потому, что связана не с «народной культурой», но с личностным самоопределением, которому свойственно скорее ироническое, чем комическое мироощущение.

Парадоксальным образом, бахтинская теория карнавала утверждала системную, а отнюдь не революционную природу «низовой культуры». Как полагает А. Козинцев, «безудержное словесное озорство» крестьянской культуры «было всего лишь выражением двоемыслия, средством „выпускания пара“, а следовательно, и предотвращения бунта»[104] (то же, попутно заметим, относится и к политическому анекдоту, который не был ни бунтом, ни сатирой). Сатира — эстетическая форма, требующая огромной личностной свободы: «Для сатиры нужна внутренняя свобода. Чтобы стать сатириком, нужно перейти из области антиидеала в область личности. Сатира диаметрально противоположна двоемыслию и антиповедению»[105].

Госсмех в этом смысле похож на сатиру не больше, чем Сергей Михалков похож Гоголя. С этим, между прочим, связано и то, почему в советской культуре не работало универсальное, в целом, правило, точно сформулированное Л. Пумпянским: «Трагический поэт может быть (и обыкновенно бывает) совершенным человеком нации, комический поэт — никогда; в нем ускользают завязи, пункты отвердевания, он вечно слагающийся человек»[106]. Не то в сталинизме, где один из главных комедиографов одновременно являлся автором государственного гимна…

Официальная советская доктрина с ее политической инструментализацией искусства видела в смехе почти исключительно «оружие сатиры» (всякий иной смех квалифицировался здесь как «безыдейный», как «пустое смехачество»). В сущности, сатира превращалась в универсальный инструмент «реалистического отражения жизни». Если сама жизнь, по известной советской формуле, есть непрестанный «процесс борьбы нового, передового со всем отжившим», то сатира, по определению Владимира Ермилова, есть наиболее адекватная форма отражения жизни: «Борьба нового, передового со старым и отсталым является содержанием советской сатирической комедии во всех возможных случаях и вариантах»[107].

Не удивительно, что комедия здесь по умолчанию понималась как сатира, а юмор рассматривался лишь как ступень к ней:

В чем органическая связь сатиры и юмора? В том, что это могучие средства критики, и отделить их от друга глухой стеной трудно, да, видимо, и не нужно. Но всякое оружие разнится типом и целевой установкой, калибром и величиной заряда. При использовании его в соответствии с объектом эмоционально-эстетической критики и задачей выбираются либо сатирические, либо юмористические заряды[108].

Ясно, что эти «цели» и «заряды» отнюдь не равноценны. Большая цель требует именно сатиры: «Юмор охватывает весь широкий круг комического, достигая своего высшего, наиболее глубокого и острого выражения в сатире»[109]. И это утверждали отнюдь не только советские критики, но и такие литературоведы, как Владимир Пропп, видевший в юморе (комизме) лишь склад приемов для сатиры: «Комизм есть средство, сатира есть цель»[110]. Комическое и сатирическое в советском искусстве можно было бы сравнить с производством сыра (сатиры) из молока (комическое), где лирическая (несатирическая) комедия — это своего рода сыворотка. Водевиль и лирическая комедия стали оборотной стороной сталинской сатиры, заполнив ниши массового спроса, которые не могли пустовать в периоды снижения запроса, а то и запрета на сатиру.

Как форма критики комическое рассматривалось только как сатира, в которой было единственное оправдание смеху. Слова Маяковского из поэмы «Во весь голос» (1930) «Оружия любимейшего род», сказанные о застывшей «кавалерии острот, / поднявшей рифм / отточенные пики» и «готовой рвануться в гике», бессчетное число раз повторялись в советской критике. Именно Маяковский привил советскому сатирическому дискурсу милитарную метафорику, навсегда сохранившуюся в соцреализме. Книга В. Фролова «О советской комедии» (1954), которая обобщала опыт и теорию сталинской комедии, с первых же строк сообщала:

«Смех казнит отсталые явления жизни. […] Пьеса без обличения , без веселого или гневного смеха не может считаться комедией. […] Сатира, живой юмор — оружие комедии. Смех беспощаден ко всему, что заслуживает разоблачения. […] В реалистической комедии смех — веселый, но суровый обличитель» и т. д. (курсив везде наш. — Е. Д.)[111].

Сама эта лексика раскрывает понимание комического в сталинизме: казнить, обличать, разоблачать; смех — оружие сатиры; сатира — оружие в борьбе за коммунизм…

Не удивительно, что советский сатирик стал подозрительно походить на сотрудника госбезопасности:

В советском обществе носители тех или иных пороков крайне редко действуют в открытую — они хитрят, приспосабливаются, маскируются. Сатирик призван разоблачать всяческие увертки фальшивых людей, показывать «новые» приемы и средства их мимикрии, он должен обладать качествами искусного разведчика, умеющего находить зло под любым прикрытием[112].

Поскольку кампания 1952 года по возрождению сатиры была направлена на подготовку Сталиным новой чистки в высших эшелонах власти, не удивительно, что инструментализация сатиры достигла в это время предела. Теперь она прямо связывалась с такими понятиями, как «бдительность», «агенты», «маскирующиеся враги». Яков Эльсберг писал:

Советские люди должны помнить, что существует капиталистическое окружение, которое засылает к нам своих агентов, что враги искусно маскируются. Внешние враги не могут найти в нашей стране какой-либо социальной опоры. У нас нет также классовой базы для господства буржуазной идеологии. Но у нас еще сохранились ее остатки, пережитки частнособственнической психологии и морали. Среди нас живут и действуют фальшивые, разложившиеся люди, проводники чуждых, враждебных взглядов, буржуазные перерожденцы, скрытые враги. Капиталистическое окружение пытается использовать в своих целях все это отребье[113].

В самих перечнях объектов, подлежащих осмеянию, выпячивается политическое измерение: бдительность требуется «по отношению к бюрократам, чинушам, вельможам, карьеристам, глушителям критики снизу, нарушителям социалистической законности», а также «к очковтирателям, ко всем мешающим улучшать и совершенствовать государственный аппарат, удовлетворять нужды трудящихся, заботиться об их благе, к людям, не умеющим хранить государственную тайну, страдающим политической беспечностью, к ротозеям, клеветникам» (6–7).

Политические последствия подстерегали сатирика со всех сторон. С одной стороны, «сатирики не имеют права изображать тип бюрократа как нечто более или менее безобидное. В бюрократах советские люди видят „заклятых врагов партии“[114]» (23). Но с другой стороны, небезобидное изображение бюрократа не менее политически опасно, поскольку, согласно Эльсбергу, «если писатель, критикуя недостатки нашей жизни и быта, потеряет чувство меры, забудет о наших достижениях, изменит правде жизни и истории, то такая критика перерастет в клевету» (86). Даже такое явление, как «пошлость», которая была излюбленным объектом советской неполитической сатиры с начала 1920-х годов, теперь также приобрело выраженно политический смысл:

Совершенно недостаточное внимание уделяется нашими сатириками такому общественному явлению, как пошлость, хотя партия не раз указывала на опасность, ею представляемую. Щедрин учил видеть политическую суть пошлости, засоряющей, захламляющей сознание, облегчающей проникновение всякого рода реакционных влияний (31).

Возрождение сатиры и тех или иных тем в ней всегда были связаны с мобилизационными задачами. Поэтому Эльсберг был прав, утверждая, что запрос на Гоголей и Щедриных — не просто литературная мода: «Одной из важнейших задач, поставленных сейчас партией перед литературой, является создание значительных сатирических произведений, ярких, острых нарицательных сатирических типов, способных воспитывать и укреплять политическую бдительность» (192).

Госсмех представляет собой чрезвычайно важное звено в функционировании советского политико-эстетического проекта, привычно пропускаемое в традиционной советологии. Ярче и последовательней других выразил доминировавший как в эмигрантском, так и в советологическом литературоведении подход к проблеме Михаил Геллер в докладе «Клоун и комиссар», с которым он выступил в ходе Международного симпозиума «Одна или две русских литературы» в Женеве в апреле 1978 года. Согласно Геллеру, для того чтобы выжить в сталинскую эпоху, писателю

нужно было принять советскую власть в соавторы. И в этом уникальность советской литературы. Книги, написанные советскими писателями, написаны ими в соавторстве с властью. […] За исключением одного жанра: сатиры. Сатирический жанр остается единственным, который советская литература не в состоянии прожевать, переварить. Сатиру нельзя исправить цензурой, ибо она двусмысленна по своей сути. Даже цензор по подтексту не может ее выхолостить — она вся подтекст. Сатира не может говорить «да», не перестав быть собой. Объект сатиры не может быть ее соавтором. Комиссар не желает надевать клоунский колпак[115].

Так рождался лелеемый в эмиграции героический образ сатиры: «Клоун, единственный свободный человек в Советском Союзе, продолжает смеяться над комиссаром. […] Сегодня — шутовство стало геройством. Сатирическая литература стала литературой героической, отказавшись от соавтора, казавшегося всесильным» (225). В ней видела советология настоящее зеркало советской жизни:

Сатира, гротеск, карикатура, клоунада способны наиболее полно передать гротескную, карикатурную советскую действительность. В кривом зеркале сатиры точно и ярко отражается кривая, ненормальная реальность общества. […] Сегодня — думается — стало очевидным, что общество, в котором — по решению ЦК — все обязательно счастливы, может увидеть свое подлинное лицо только в сатирической литературе (224–225).

Здесь исчерпывающе представлена логика советологического подхода к сатире. Ею признаются только антисоветские тексты: Геллер обращается за примерами к Замятину и Булгакову, Платонову и Зощенко, Эрдману и Олеше — вплоть до Синявского и Белинкова, Солженицына и Максимова, Войновича и Владимова, Ерофеева и Зиновьева. Парадоксальным образом, он приходит к тому же, за что высмеивает в начале доклада отрицателей сатиры 1920-х годов: для него «советская сатира» такой же оксюморон. Сатира делает исключительно антисоветское дело («смеется над комиссаром») и только она может отразить советскую реальность. Советская же сатира вообще не признается: это — «литпродукция».

Эта прямолинейная и до сих пор не преодоленная схема не учитывает того обстоятельства, что, подобно эйзенштейновскому Ивану Грозному, комиссар охотно надевал на себя клоунский колпак. Более того, именно в нем он был особенно эффективен, получая полный контроль над зеркалом и создавая в нем именно тот образ советской действительности, который нужен был комиссару, который массы в состоянии были воспринять и с которым могли себя идентифицировать. Советская литература не только успешно «прожевывала и переваривала» сатиру, но и в больших количествах производила ее. Эту сатиру не надо было «исправлять цензурой». Она сама была цензурой. Поэтому она легко «говорила „да“». Разумеется, это была особого рода сатира. Она выполняла особые функции, оставаясь понятной и любимой советским читателем и зрителем. Это и был неузнанный никем госсмех.

Героическая же картина, представленная в советологии и эмигрантской критике, по иронии, воспроизводила советский дискурс. Надо ли говорить, что литература не столько «отражает […] подлинное лицо» реальности, сколько создает и эту реальность, и этот образ, и самого субъекта, который конструируется в процессе «потребления» этого образа и, самоидентифицируясь с ним, получает собственное «лицо».

Если, к тому же, иметь в виду, что через комическое, через манипуляцию смехом в соцреализме конструировался сам легитимирующий субъект — «народные массы», — станет ясно, что мы имеем дело отнюдь не с периферийным явлением, не просто с «литпродукцией». Внутри советской идеологической модели сатира была важным элементом динамики и трансгрессии. И в этом смысле природа сатиры весьма далека от того миметизма, который ей приписывался в советской эстетике. Последняя исходила, как известно, из так называемой ленинской теории отражения, согласно которой комическое в искусстве есть отражение комического в жизни. С этой точки зрения, «враги нового, общественно отрицательные, эстетически отрицательные силы содержат объективную основу для их сатирического осмеяния. Комичность врага — его ахиллесова пята»[116]. В действительности же все обстояло как раз наоборот: превращая то или иное явление в комическое, советская сатира маркировала его как враждебное. Условно говоря, комический персонаж назначался, исходя из политической целесообразности (это мог быть сегодня «бюрократ», завтра «мещанин», послезавтра «космополит», затем «стиляга» и т. д.). Точно так же он маркировал прошлое.

Сатира — всегда о прошлом: «Пафос сатиры заключается в заострении вопроса о старом, гниющем, омертвевшем, об его остатках в общественной жизни, в глубокой вере в победу над старым», а «советский сатирик противопоставляет поэтические образы людей нового типа мерзким чертам отребья прошлого»[117]. И действительно, то, что сегодня подлежит осмеянию и отрицанию в советской сатире, это всегда вчерашний образ власти. Так, бюрократизм, в 1920-е годы излюбленный объект сатиры как феномен сегодняшнего (и даже завтрашнего в пьесах Маяковского) дня, в госсмехе превращается в «отребье прошлого». Фамилия бюрократа в «Волге-Волге» не случайна: Бывалов (даже не то, что было, но бывало и уже прошло). На самом деле, не прошлое смешно, но то, что смешно, — прошлое. Тот образ, который подлежит замене, сатиризируется и тем самым как бы отменяется, «преодолевается» путем простого помещения в прошлое.

Отчасти поэтому так любили советские теоретики комического (от Бахтина и Проппа до Эльсберга и Ермилова!) знаменитую цитату из раннего Маркса о том, что

история действует основательно и проходит через множество фазисов, когда уносит в могилу устаревшую форму жизни. Последний фазис ее всемирно-исторической формы есть ее комедия. […] Почему таков ход истории? Это нужно для того, чтобы человечество весело расставалось со своим прошлым[118].

Применительно к госсмеху эта мысль должна быть переформулирована: в соответствии с политической целесообразностью, в целях выживаемости и приспосабливаемости к изменениям, власть должна периодически обновлять собственный образ, менять его. Но для того чтобы этот процесс выглядел естественно, не наносил ущерба легитимности и не воспринимался как политическая манипуляция, он сопровождается имиджевым сдвигом, осуществляемым при помощи приемов традиционной сатиры.

Этот процесс смены/коррекции собственного образа на советском языке назывался «критикой и самокритикой», которые мыслились как своего рода идеологический perpetuum mobile:

Неудовлетворенность достигнутым сегодня и желание лучшего, большего завтра — святое и созидающее чувство. И одной из форм такого созидающего недовольства собой, творческой неуспокоенности и неудовлетворенности достигнутым является смех, критическое остроумие. Самокритика — не временная, а вечная категория развития социалистического и коммунистического общества[119].

Делать это политически аккуратно позволяет сам механизм сатирической типизации. С одной стороны, сатира основана на персонализации зла: сатирический тип имеет имя, и это обстоятельство позволяет индивидуализировать социальный феномен — говорить о бюрократе, в крайнем случае о бюрократизме, но не о бюрократии. С другой стороны, комический тип (а не личность) статичен, обобщен, почти всегда основан на выделении устойчивой черты характера, которая акцентируется и нередко утрируется. Этим он отличался от психологизированных и динамичных трагических характеров, которым не было места в героической сталинской культуре.

Смех победителей: Истоки «положительной сатиры»

Сталинская эпоха была эпохой эпоса и героики. Советская эстетика провозглашала ее даже более героически чистой, чем эпоху первичного эпоса:

Не в прошлом, но лишь теперь, в век социализма достигнуто подлинное единство внутреннего побуждения и внешнего веления. Оно богаче, глубже, чем единство, которым будто бы обладал мифический герой. Человек социалистического общества, его деятель, находится с обществом в диалектическом единстве […] Познавая общественную необходимость, индивидуум превращает ее в свою свободную волю. Исходя из своей личности, он исходит из своих общественных интересов; действуя для общества, он действует для себя. […] Подлинно советский человек всегда является государственным деятелем, какое бы скромное дело он ни делал: присущее ему единство личного и общественного, страсти и долга заставляет его и позволяет ему всегда выступать выразителем интересов «субстанциального целого», ревнителем этих интересов, борцом за их торжество.

Поэтому советское искусство располагает неограниченным количеством героев для своих произведений. Люди нашего времени обладают такими характерами и совершают такие действия, которые отвечают основному требованию героического искусства, искусства о героях для героев. […] Мы вправе назвать наш век веком героическим. То, что было угадано человечеством на заре его существования и воплощено им в образцах искусства, мы ныне воплощаем в самой действительности. То, что Гегель, разбирая этот мифологический век героев, относил к навеки исчезнувшему прошлому, характеризует именно и только нашу эпоху[120].

Михаил Гус, автор этого патетического монолога, написанного после волны террора, в эпоху короткой «бериевской оттепели», в 1940 году, с некоторым благодушием писал о том, что в этом мире чистой героики достойно если не осмеяния, то порицания — о пережитках в сознании советских людей: противники стахановцев, например,

далеко не всегда бюрократы или мошенники. И они тоже стремятся к новому, но они понимают это новое хуже, чем их антагонисты, или не обладают в должной мере чертами характера, которые необходимы для смелого и безостановочного движения вперед. И противники героя также хорошие люди, но с изъянами и недостатками. В борьбе против них герой достигает и того, что помогает своим «противникам» измениться к лучшему[121].

В этом мире просто не было места юмору. Единственной адекватной формой смеха был так называемый смех победителей — либо радостно-ликующий, либо обращенный ко всем тем «пережиткам прошлого», что копошились у подмостков великой героической драмы, разворачивавшейся в стране Советов.

В «1984» Оруэлл рисовал картину еще более светлого будущего, чем то, в котором живет герой. В нем, говорит О’Брайен, «не будет иного смеха, кроме победного смеха над поверженным врагом». О таком смехе говорил Михаил Кольцов в речи на Первом Всесоюзном съезде советских писателей: «Рабочий класс — последний класс, и в истории классов он будет смеяться последним»[122]. Но поскольку все классовые отправления пролетариата в сталинизме были апроприированы государством, его можно было бы назвать номенклатурно-бюрократическим. Природу этого (гос)смеха не понять без обращения к истокам советского утопического проекта.

Главный теоретик пролетарской культуры Александр Богданов, посвятивший смеху специальную работу, понимал выражение «смех победителей» совершенно буквально. Он полагал, что смех возможен только как смех превосходства победителя над тем, что повержено, то есть «исключено из социальной связи». Субъект смеха — коллектив или группа; объект — враг или добыча; содержание — ощущение превосходства. И так — «по всей линии развития, от первобытно-грубых форм смеха до самых мягких и культурных»[123]. В основе смеха (здесь Богданов опирался на теорию смеха Людвига Нуарэ) — оскал зубов и крики коллективно ощущаемого удовольствия, когда племя или толпа, одолев врага, «сардонически смеется» и «дьявольски зубоскалит» над его жестокими страданиями: «Хохот насильника, наслаждающегося мучениями жертвы, заключает в себе все эти элементы; и их же мы найдем в легкой улыбке, которую вызывает у нас наивный вопрос ребенка — та же схема при бесконечном смягчении формы» (179).

Богданов утверждал, что «симпатия, социальное чувство подавляют комизм, и смех возможен лишь постольку, поскольку их нет или они временно замирают». Куда важнее «социальное чувство» противоположного свойства: «Смех социален […] Его социальность связывает общим чувством тех, кто вместе смеется. И более того: лучшая почва для смеха — это враждебность, борьба. Родство смеха и гнева непосредственно понятно каждому. Смех могучее, жестокое оружие в социальной борьбе» (177). Вот почему так богаты смехом революционные эпохи. В смехе Богданов видел «остатки коллективного боевого возбуждения — источник смеха, низверженного врага — его объект, и ощущение превосходства силы — его содержание» (180).

Близкий Богданову А. Луначарский о смехе писал много и занимался им специально. Прослеживая эволюцию его взглядов на смех, отметим упор на социальную, политическую функцию смеха. Еще в 1925 году Луначарский писал, что «смех — признак победы […] В нас есть большой запас силы, ибо смех есть признак силы. Смех не только признак силы, на сам — сила. И раз она у нас есть, надобно направить ее в правильное русло»[124]. Он писал, что «самым лучшим смехачом нашим является Демьян Бедный», видя в нем образец, к которому должен стремиться советский смех для того, чтобы найти свое место в «работе дня»: он должен быть популистским и актуальным — два качества, которые характеризовали Демьяна Бедного. Но то, что делал Бедный, казалось Луначарскому недостаточным и даже «ничтожным по сравнению с большой задачей направить в достодолжное русло стихию народного смеха» (3, 76).

В сущности, задача, как ее понимал нарком просвещения, сводилась к тому, чтобы декарнавализировать и инструментализировать «народный смех». Его рассуждения о смехе отличались стремлением совместить политическую функциональность смеха с пониманием его как «народной стихии». С одной стороны, единственное оправдание смеху в новом государстве он находил в его роли своеобразного социального «санитара» и «дезинфектора» (3, 77). Но с другой — эффективность этого оружия, согласно Луначарскому, прямо пропорциональна тому, в какой мере оно станет народным. И тут он огромную роль отводил «народной стихии», едва ли не в карнавальном ее воплощении. Он призывал:

Организуйте, товарищи, братство веселых красных скоморохов, цех истинно народных балагуров, и пусть помогут вам наши партийные публицисты, в статьях которых сверкает порою такой великолепный смех, и наши партийные поэты, писатели и поэты пролетарские, равно как и те из старых, сердце которых уже начало биться в унисон с громовыми ударами сердца революции (3, 78).

Эту народную стихию Луначарский почти по-бахтински связывал с антиклерикальностью и язычеством:

Русская церковь пролагала путь самодержавию и ненавидела гудошников и веселых скоморохов. Они представляли стародавнюю, вольную от аскетизма, республиканскую, языческую Русь, а ведь это она должна теперь вернуться, только в совершенно новой форме, прошедшая через горнило многих, многих культур, владеющая заводами и железными дорогами. Но такая же вольная, общинная и языческая (3, 78).

С годами, однако, Луначарский не просто склонялся к сатире, отходя от своей эгалитарной утопии «народного смеха». Судя по статье «Что такое юмор?» (1930), он едва разграничивал юмор и сатиру. Смех в его интерпретации был слишком социален, чтобы в нем было место юмору. Он постоянно апеллировал к Гоголю и Щедрину, у которых комическое связано с сатирой, а не с юмором. В написанной в том же 1930 году статье «О сатире» Луначарский выступал ярым защитником сатиры, утверждая, что она есть форма самокритики (8, 186). В сущности, Луначарский выступал за сатиру в дозволенных рамках, и в этом он был гибче тех, кто в то время требовал ее полного запрета.

В последние годы жизни Луначарский писал книгу «Социальная роль смеха». В конце 1930 года по его предложению при группе языков и литератур Отделения общественных наук Академии наук СССР была создана под его председательством Комиссия по изучению сатирических жанров, преобразованная 10 января 1932 года в Кабинет по собиранию материалов сатирического жанра. Судя по темам представленных там работ (а Луначарский привлек к работе таких ярких ученых, как О. М. Фрейденберг, П. Н. Берков, В. П. Адрианова-Перетц, К. Н. Державин, И. М. Нусинов и др.), проблема смеха полностью превратилась в проблему сатиры (8, 621–622). Смех Луначарский понимал почти исключительно как насмешку. В этом смысле его можно признать теоретиком того вторичного, неаутентичного смеха, к которому с такой неприязнью относился Бахтин. Луначарский мыслил смех классово и исключительно в категориях социального доминирования (8, 535–537). Не удивительно поэтому, что в докладе на заседании Комиссии по изучению сатирических жанров он утверждал, что именно в сатире «яснее всего выступает социальный характер смеха» (8, 533).

Тема эта казалась Луначарскому настолько важной, что он пытался вписать это «обличительное направление» в нарождавшуюся теорию соцреализма. Тогда как Горький требовал «революционного романтизма» и выступал против попыток «очернения советской действительности», относя критический пафос литературы всецело к ее прошлому («критический реализм»), Луначарский незадолго до смерти в докладе «Социалистический реализм» на 2-м пленуме Оргкомитета СП СССР в феврале 1933 года говорил о важности «форм отрицательного реализма», который прямо увязывал с сатирой: «Карикатурой, сатирой, сарказмом мы должны бить врага, дезорганизовать его, унизить, если можем, в его собственных и, во всяком случае, в наших глазах, развенчать его святыню, показать, как он смешон» (8, 500).

Эволюция Луначарского станет понятной на фоне непрекращающихся в течение 1920-х годов споров о смехе в условиях нового режима. Видное место в них занимали ревнители революционной идеологии и (в особенности, в эпоху нэпа) пролетарской аскезы. В статье «Скороходы истории», опубликованной в газете «Жизнь искусства» в июне 1920 года, М. Кузьмин писал:

После победы, во время строительства должна утихнуть и даже совершенно умолкнуть сатира. Против кого поднимается этот бич? Бичевать поверженных врагов не великодушно, а уничтожать врагов еще не сломленных, значит уменьшить значение победы. Сатирически же изображать окружающую действительность, хотя бы в ней и были недостатки, — не значит ли это толкать под руку работающего?[125]

Сами сатирики требовали отказа от мелкобуржуазного «водевильного» смеха. Так, Владимир Масс резко выступал против того, что тогда называли «пустой развлекательностью» и «улыбчатым» театром.

Современному театру, — писал он в 1922 году, — нужен смех, но не лоснящийся смех армянского анекдота, a смех как орудие общественной выправки. Не праздный юмор беспринципного каламбура, а ядреная издевка над нашим бытом и косностью нашего сознания; не добродушная улыбка благополучного бюргера, a зубастая и уничтожающая карикатура; не услужливое щекотание хозяйских пяток, а хорошие удары по самодовольной физиономии нэпа[126].

Выбор между весельем кафешантана и социальной сатирой был сделан в пользу последней. Но такая сатира неизбежно наталкивалась на цензурные рогатки. Яков Шафир, выступивший в 1923 году в «Красной печати» со статьей «Почему мы не умеем смеяться?», задавался вопросом о том, почему так случилось, что «старые, испытанные фельетонисты, работающие у нас, и те потеряли в значительной мере способность смеяться». Конечно, рассуждал Шафир, кроме нэпмана и попа есть еще советский бюрократ, но «к сожалению, до сих пор наша печать не осмеливается трактовать эту важнейшую для советской власти тему со всей решительностью»[127].

Смех стал невозможен из-за того, что фельетонисты «не осмеливаются» писать о советских бюрократах. Осмеянию открыты только «язвы прошлого» (попы и нэпманы). Кроме того, спор о бюрократии в середине 1920-х годов приобрел отчетливо политический оттенок: именно в бюрократическом перерождении партии обвиняли Сталина его оппоненты во главе с Троцким. Выход Шафир видел в том, чтобы цензурными органами была установлена граница дозволенного:

Знать точно, где кончается критика отдельных личностей и где начинается критика режима, дело нелегкое. Ясно, однако, что в действительности существует такая граница между необходимыми и полезными разоблачениями и недопустимыми вредными выступлениями в печати, которые могут быть на руку только контрреволюции. Необходимо только чтобы эта граница для печати не определялась на местах любым представителем нашего госаппарата. Никто, кроме руководящих парторганов, не должен в этом деле брать на себя роль указчика[128].

Своей заметкой Шафир открыл дискуссию о фельетоне, где ему отвечал Н. Крынецкий статьей «О красном смехе»: в эпоху гражданской войны, утверждал Крынецкий,

смех меньше, чем что-либо, отражал требования момента. И кому на ум придет — смеяться голодным […] война, революция, голод, борьба, застой промышленности, безработица […] совсем не располагали к смеху, и если изредка и смеялся рабочий, то смеялся резким, коротким, жестким революционным смехом, который не нашел себе отражения в печати, ибо новых форм смеха не было, а в старые рамки фельетонного смеха он не укладывался.

Так что «смех временно замер»[129].

Но дело не в прошлом, а в будущем: «Такого значения, какое имел смех в дореволюционной печати — как средство борьбы — хотя бы с бюрократизмом, в революционной Советской России смех не имел и вообще иметь не будет», — утверждал Крынецкий. «Нужен ли нам фельетон? Можем ли мы придать ему характер и значение той борьбы, которая велась в дореволюционное время?» — задавался он вопросами. И отвечал однозначно:

Конечно, нет. Дореволюционная печать вынуждена была это делать, т. к. она была бессильна бороться какими-либо иными способами и приемами с проявлением царского бюрократизма, кроме высмеивания. Злой смех был ее единственным оружием. Смехом либеральной дореволюционной прессы определялось ее бессилие против царского самодержавия[130].

Не то теперь:

Нужен ли такой смех в борьбе с бюрократизмом наших советских учреждений и советских бюрократов нашей революционной печати теперь? Ответ ясен — нет. Печать имеет возможность в любую минуту поместить какую угодно разоблачительную статью и к зарвавшимся бюрократам будут приняты своевременные меры. Бюрократизм как тема для фельетона, основная тема, вообще не пригоден.

Интересна мотивировка:

Бюрократизм незаметный, мелочный смеха по своей мелочности не вызывает совсем […] освещение в смешном виде более крупных видов бюрократизма, граничащего с преступлением, а иногда и вовсе преступного свойства, неизбежно вызовет озлобление масс, и результаты будут весьма незавидные.

Вывод Крынецкого звучал как приговор: «подходящих условий для развития фельетона нет»[131].

На этом фоне и разгорелась в 1925 году дискуссия о сатире (именно к ней сводился разговор о смехе). В этой дискуссии нашло отражение накопившееся недовольство цензурой, с одной стороны, и третирование всякой критики режима как контрреволюционной — с другой. Дискуссия проходила на страницах «Жизни искусства», «Советского искусства», «Искусства трудящимся», «Нового зрителя» и «Вечерней Москвы»[132]. Центральной ее фигурой стал критик В. Блюм, позиция которого была самой радикальной: между искусством и жизнью он не усматривал никакого различия, утверждая, что искусство переходит в действительность, или, точнее, последняя отменяет искусство, которое не должно заниматься «отражением жизни». Вместо сатиры Блюм предлагал: когда появляются на теле советской государственности «язвы», «перед гражданами-художниками открыты общие со всеми гражданами Союза прямые, организованные пути как государственного и общественного строительства, так и изживания его уклонов, ошибок и всяческих отдельных недостатков и уродств»[133].

Эти «прямые, организованные пути» понимались Блюмом совершенно буквально: в одной из статей он объяснял, как недостатки нужно критиковать («оздоровлять») «по другой линии»:

Вспомните… что вы — гражданин , черт побери, — пишите о жулике-кооператоре статью в газету, идите на общее собрание кооператива, где вас выберут в ревизионную комиссию, подавайте заявление в РКИ и ГКК и т. п. Но остерегайтесь «художественного обобщения», ибо результаты лишь порадуют сердце любого из тех, что за рубежом[134].

Это радикальное жизнестроительство, допуская лишь институциализированную критику, категорически не воспринимало сатиру как эстетический феномен.

Но Блюм шел дальше, отрицая право на какую-либо критику в принципе.

Нечего и говорить, что сейчас — после Октября, — писал Блюм в статье «К вопросу о советской сатире», — когда государство стало «нашим», эти приемы (приемы сатиры. — Е. Д.) никуда не годятся. Вышучивать и тем «потрясать устои» пролетарского государства, издеваться над первыми, может быть, неуверенными и «неуклюжими» шагами новой советской общественности по меньшей мере неумно и нерасчетливо.

Теперь сатирик

должен отказаться от сатирической миссии: задачи так называемой «советской сатиры», в связи с изменением социальной обстановки, безмерно суживаются. Объект сатиры отныне — не общественное, а индивидуальное: именно теперь сатирик становится «моралистом»… На долю «советской сатиры» осталось изображение «случайных гримас» действительности… Кто из «советских сатириков» этого на понимает, тот впадает в контрреволюцию и клевещет на новый быт[135].

Близкую Блюму позицию занимал В. Вешнев, утверждавший, что традиции дореволюционной сатиры неактуальны в советских условиях, поскольку русские классики выступали против «основных, коренных, органических недостатков» самодержавного строя, тогда как недостатки советской действительности не являются «органическими недостатками нынешнего режима диктатуры пролетариата». Согласно Вешневу, советская сатира будет возможна лишь тогда, когда социалистический строй утвердится полностью и окончательно. Поскольку же «наше общественное время… характеризуется тем, что оно в самом себе несет сознательное и добровольное самоотрицание во имя будущего общества», для сатиры просто не остается места: сама действительность «своим добровольным самоотрицанием обезоруживает сатирика, не оставляя ему серьезных точек приложения для своей органической критики, которая могла бы иметь сколько-нибудь длительную художественную ценность»[136].

В ответ на «нигилизм» Блюма В. Масс утверждал, что усматривать в каждой сатире «„потрясение основ“ — значит проявлять ту излишнюю подозрительность, которая очень сродни пустому чванству и казенщине». И поскольку «смех — это лучшая швабра для того, чтобы начисто вымыть и выскрести то старое, гнилое, пошлое, что еще осталось в наших нравах и в нашем быту», необходим «смех тенденциозный, с определенной общественной установкой. Смех, направленный на старое во имя нового, — нам нужна советская сатира»[137].

Следующая дискуссия 1929–1930 годов[138], протекавшая в новых условиях — на фоне политического запроса на критику в связи с разгромом Сталиным оппозиций, была куда более предсказуемой. В центре опять оказался В. Блюм, но на этот раз было ясно, каким будет исход спора, который велся через головы критиков между Сталиным и Горьким. Разгромив «правую оппозицию» и сделав резкий вираж влево, Сталин объявил шумную кампанию критики и самокритики, сопровождавшую очередную волну чисток. Горький, который не принимал этого лозунга, требовал делать упор на «наши достижения». В переписке с Горьким Сталин увещевает его, доказывая сменившему вехи автору «Несвоевременных мыслей», что

Мы не можем без самокритики. Никак не можем, Алексей Максимович. Без нее неминуемы застой, загнивание аппарата, рост бюрократизма, подрыв творческого почина рабочего класса. Конечно, самокритика дает материал врагам. В этом Вы совершенно правы. Но она же дает материал (и толчок) для нашего продвижения вперед, для развязывания строительной энергии трудящихся, для развития соревнования, для ударных бригад и т. п. Отрицательная сторона покрывается и пере крывается положительной.

Возможно, что наша печать слишком выпячивает наши недостатки, а иногда даже (невольно) афиширует их. Это возможно и даже вероятно. И это, конечно, плохо. Вы требуете поэтому уравновесить (я бы сказал — перекрыть) наши недостатки нашими достижениями. И в этом Вы, конечно, правы. Мы этот пробел заполним обязательно и безотлагательно. Можете в этом не сомневаться[139].

Сталин сдержал слово: провозглашенный вскоре соцреализм действительно «заполнил пробел»: достижения не только уравновесили, но и перекрыли недостатки.

Позже, в 1934 году, Горький сформулирует свою позицию предельно ясно: «Сатира — верный признак болезни общества: в обществе здоровом, внутренне целостном, построенном на единой, научно обоснованной и жизненно гибкой идеологии, сатира не может найти себе пищи»[140]. А пока эту позицию отстаивал один из ведущих театральных критиков, выступавший под псевдонимом «Садко», и одновременно ведущий театральный цензор, выступавший под своим именем, — Владимир Блюм. Он назвал бессмысленностью само словосочетание: «советская сатира»[141], поскольку сатира — всегда враг существующего строя, борьба с которым является преступлением против пролетарского государства. Тем, что в этом государстве подлежит искоренению, занимается не сатира, но милиция, суды, прокуратура и органы госбезопасности. В этих условиях сатира способна принести только вред.

В статье в «Литературной газете» «Возродится ли сатира?» Блюм развивал свою «ликвидаторскую» теорию, утверждая, что

…несмотря на все заклинания, не расцветает у нас сатира! Фельетон с указанием лица, места и времени (добрая половина материалов наших сатирических журналов…) — менее всего подходит под определение сатиры. Сатира есть прежде всего обобщающий жанр, есть художественный метод, а фельетон… нисколько не ниже, но совсем другое. Разница между ними приблизительно та же, что и между игровой и неигровой фильмой[142].

[…] «Бичующая», «острая» сатира у нас не вытанцевалась, — это надо признать совершенно открыто, без всякой паники. И не должна была вытанцеваться — это тоже пора признать без всякой либеральной «краски в лице»!

Блюм выступал против самого взгляда на сатиру как на средство социального врачевания: «Весь наш исторический опыт убеждает нас, что сатира никогда никого и ничего не исправляла». Напротив, она «всегда была острым орудием классовой борьбы. Сатирическое произведение широчайшим обобщением наносило удар чужому классу, чужой государственности, чужой общественности». Отсюда вывод: «Продолжение традиции дооктябрьской сатиры против государственности и общественности становится прямым ударом по нашей государственности и нашей общественности. Это неумолимая диалектика, и ничего тут не поделаешь»[143].

Теорию Блюма на страницах газеты дружно разбили Г. Якубовский, М. Роги и сама редакция в редакционной статье. Именно в ходе этой дискуссии и была впервые сформулирована идея так называемой положительной сатиры. Отстаивая право на сатиру от нападок Блюма, М. Роги предупреждал, что

сатира не должна ломать побегов, срывать плоды, а тем более подкапываться под корни советского строя. Тут и уместно сказать про партию, профсоюзы и добровольные общества. Сатира, если она действительно советская, не может пройти мимо этих органов и организаций, не показать их положительной роли, их борьбы с одиозными пережитками в нашей государственности и нашей общественности[144].

Нужна, иными словами, «положительная сатира». В статье «Сегодня советской эстрады» О. Литовский скажет об этом прямо: «Не может быть только отрицающая сатира: сатира должна быть и утверждающая. В сатирический жанр должны быть введены моменты патетики и пафоса»[145].

Завершавшая дискуссию редакционная статья «О путях советской сатиры» требовала «серьезной сатиры». «Гримасы нэпа» вышли из моды, став историей вместе с самим нэпом: «Юмор, который пытался заменить сатиру и состоявший в конце концов из однообразного типажа, а именно — обывателя, приспособившегося к революции, потревоженного ею или напуганного — отзвучал и приобрел тошнотворный привкус старого анекдота». Все это «так называемое голое смехачество, анекдотизм, смех ради смеха — все это, конечно, не может ни в какой мере охарактеризовать советскую сатиру. С этой стихией духовного бездельничества ей никак не по пути»[146].

Неожиданными защитниками советской сатиры оказались рапповцы, которые носились с идеей «пролетарской сатиры». Для них вопрос о сатире был ясен: «Сатира — это орудие революционного класса, срывающего маски с классового врага»[147]. Ориентация рапповцев на классические образцы («учеба у классики»), их борьба с «идеалистическим романтизмом» («Долой Шиллера!») и, наконец, лозунг «срывания масок» делали их естественными сторонниками сатиры. Именно в рапповской критике было введено само понятие «лакировки».

Видя в классике образец для подражания, рапповцы требовали от пролетарских писателей такой «учебы», в которой те вырабатывали бы на основе «техники классиков» собственный «метод»:

Пролетарский и крестьянский сатирик в критике отрицательных сторон действительности опирается не на утопический идеал, а на преобразующие жизнь конкретные процессы социалистического строительства, на его достижения. Субъективные намерения пролетарского сатирика совпадают с объективным ходом развертывающегося социалистического строительства[148].

Если у классиков настоящее было мрачным, а будущее абстрактным, то для советских сатириков, напротив, все мрачное осталось в прошлом, а все хорошее происходит в настоящем и будущем. В этом, кстати, была одна из причин, почему рапповцы столь резко восприняли «Клопа» и «Баню» Маяковского, которые рисовали весьма мрачную картину как настоящего, так и будущего.

После разгона РАППа атаки на сатиру возобновились. Так, в 1932 году Борис Алперс в статье «Жанр советской комедии» приходил к выводу, что «выход к комедийному спектаклю, идейно насыщенному и здоровому по своему общественному значению, лежит через преодоление гоголевских традиций в комедии». Ему, как и Блюму, не нравилось, как советские комедиографы продолжают традиции Гоголя; эти традиции, по словам Алперса, приводят к появлению «комедий с надрывом», «сатирических памфлетов» вроде эрдмановского «Самоубийцы». И далее Алперс, повторяя мысли Ермилова и Блюма, писал:

В тех случаях, когда объектом для такого осмеяния берется мир прошлого… эти традиции («традиции русской обличительной комедии». — Е. Д.) могут быть еще использованы драматургом. В тех же случаях, когда с таким оружием автор подходит к явлениям новой становящейся жизни — со сцены глядит на зрителя искаженное, изуродованное гримасой лицо действительности[149].

Замечательно, что в этих же выражениях писал Ермилов о «Бане» и «Клопе»: «вся фигура Победоносикова вообще является нестерпимо фальшивой. Такой чистый, гладкий, совершенно „безукоризненный“ бюрократ, хам, такой законченный мерзавец […] — вообще невероятно схематичен и неправдоподобен»[150]. А Алперс утверждал, что в лице Присыпкина

современный мещанин приобретает какие-то вневременные черты. Происходит многократное искусственное увеличение факта. Из социально-бытового, классово-обозначенного, типичного только для данного, сравнительно короткого отрезка времени, он становится фактом общечеловеческой истории, характеризующим неопределенно широкий исторический период[151].

Сатира, которую отстаивали рапповцы, вся была повернута в прошлое («пережитки») и, в сущности, не имела будущего. Апроприация классики играла здесь важную роль, а вопрос о дореволюционной сатире, поднимавшийся, как можно видеть, едва ли не в каждом выступлении, использование «классического наследия» всеми сторонами имели ключевое значение для обоснования новой роли комических жанров (сатиры, прежде всего) в условиях советского строя. В сущности, это был вопрос о направленности, границах и функциях критики (внутри) режима.

С одной стороны, советские историки литературы с гордостью утверждали, что «подлинной родиной великой обличительной комедии и общественной сатиры является Россия»[152]. С другой стороны, еще в мае 1927 года С. Гусев в статье «Пределы критики (О пасквилях, поклепах, клевете и контрреволюции)» в газете «Известия» писал: «К сожалению, у нас еще нет наших советских Гоголей и Салтыковых, которые могли бы с такой же силой бичевать наши недостатки»[153]. Спустя ровно четверть века, на самом излете сталинской эпохи «Правда» констатировала то же самое: Гоголей и Щедриных так и не появилось[154].

То, чем на самом деле стала советская сатира, действительно было связано с «классическим наследием». Только не с XIX-м, a с XVIII веком. Герман Андреев сравнивал советскую и дореволюционную сатиру: «Советская сатира исходила из того, что высшие категории нравственности — это советское уголовное законодательство. Русская же сатира исходит не из уголовного кодекса, она исходит из нравственно-религиозных представлений»[155]. Но это относится к сатире XIX века. Никакого родства с ней у советской сатиры не было. Ее настоящие истоки, утверждал Андреев, — в XVIII веке. Продолжая мысль Синявского о том, что «соцреализм» есть не столько реализм, сколько классицизм, Андреев сравнивал советскую сатиру с допушкинской эпохой: все общественные пороки связывались в ней со «старым неустройством», а кроме того, сатирик работал вместе с государством. В результате, замечал Андреев, «получаются такие совершенно поразительные симбиозы: сатирик Державин, он же одописец; сатирик Михалков, он же автор государственного гимна. Мне трудно представить себе Салтыкова-Щедрина в качестве автора гимна „Боже, царя храни…“ […] Таковы предки советской сатиры»[156].

Советская теория комического (даже в 1980-е годы!) настаивала на том, что «советская сатира — сатира новаторская… она приобрела новые, неизвестные ранее черты. Она стала — в отличие от сатиры предшествующих эпох — не орудием, разрушающим породившее ее общество, а орудием, утверждающим его»[157]. Советские Гоголи и Щедрины, пафос сатиры которых был положительно-утверждающим, имели с классиками мало общего:

В классической комедии осуждались основы эксплуататорского строя. Критика эта носила характер разрушающей критики , осмеивая и обличая эксплуататорские порядки господствующих классов. […] В нашем социалистическом обществе, освобожденном от классовых антагонистических противоречий, назначение критики качественно изменилось. В нашем обществе критика и самокритика направлены на утверждение идей коммунизма, на укрепление основ социалистического строя[158].

Кроме того, сам утверждаемый идеал советской сатиры уже воплощен в советской действительности, так что, в сущности, советской сатире нечего утверждать, она не знает разрыва между идеальным и реальным:

Идеал, из которого исходят советские сатирики, получил реальное, практическое воплощение в социалистическом строе, нормы которого определяют поведение членов нашего общества. Утверждая основы нашей действительности, советские сатирики отрицают все, что подрывает эти основы, все, что мешает их развитию и укреплению. В этом существенное отличие советской сатиры от сатиры прошлого[159].

Эта небывалая миметическая сатира потому и основывалась на некоей идее «реалистической комедии», которую якобы отстаивали Белинский, Чернышевский и «революционно-демократическая критика»[160], требуя «типических живых характеров», «правдивости и исторической конкретности»[161]. В советской действительности ей оставалось заниматься лишь отражением «прекрасного». Не удивительно поэтому, что, вопреки самой природе сатиры, советская сатира была оптимистичной. Если «в оптимистической по своему духу сатире великих русских писателей прорывались мрачные, трагические нотки, вызванные невозможностью конкретного выражения силы, способной победить зло и неправду»[162], то, ясное дело, подобных «ноток» госсмех не допускал.

Утверждения о том, что советская «сатира служит делу укрепления нашего общественного строя, отвечающего идеалам народа, в чем состоит ее качественное, принципиальное отличие от сатиры дореволюционной, которая усматривала свое назначение в разрушении господствовавшего тогда антинародного строя»[163], работало лишь на историзацию теории положительной сатиры.

Один из ведущих рапповских теоретиков И. Нусинов сформулировал новый подход к сатире наилучшим образом. Поскольку, утверждал он, «классическая сатира всегда была отрицанием системы», в условиях пролетарского государства «не следует преувеличивать перспективы сатиры и юмора». Явление это обусловлено исторически: «классы, уже находящиеся у власти, не выдвигали великих сатириков и по мере укрепления какого-нибудь класса, скажем, буржуазии, сатира в его литературе падала»[164]. Борьба с социальным перерождением немыслима через сатиру, полагал Нусинов. «Здесь дело идет не о своем, которого надо исправить смехом, а о чужом, которого надо отсечь».

Но невозможна не только пролетарская сатира. Согласно Нусинову, невозможен и пролетарский юмор, поскольку «смех юмористов проникнут сочувствием, снисходительностью и всепрощением, а то и просто обывательским самоутешением». Понятно, что для «классовой борьбы» это негодное средство (43). «Если сатира, — писал И. Нусинов, — займет в пролетарской литературе третьестепенное место, то и юмор, как литературная категория, социально чуждая пролетариату, не может претендовать на особое значение. […] Их роль с каждой новой победой пролетариата будет все уменьшаться. Пролетарская литература не создаст классиков сатиры и юмора» (41, 43). Сатира только «на родной почве может дать хорошие плоды». Такой почвой является для нее мелкобуржуазная попутническая среда, а вовсе не пролетариат. Но «по мере того, как попутнический писатель будет проникаться пролетарской идеологией, задачами пролетарской борьбы и строительства, пафос созидания, пафос творческой борьбы оттеснит в его творчестве сатирический смех» (40). Прогноз Нусинова оказался абсолютно точным. На рубеже 1930-х годов начался процесс резкой трансформации сатиры и юмора в госсмех.

Позже, когда развернется критика рапповского лозунга «срывания масок» (который не мог распространяться на советскую действительность) «идейных защитников» (кроме самих сатириков, разумеется) у сатиры не останется вплоть до 1952 года, когда «Правда» вновь призовет «советских Гоголей и Щедриных». Последний бой в защиту сатиры будет дан на Первом съезде писателей М. Кольцовым:

Не раз и не два в наших дискуссиях и на страницах печати проскальзывал тезис о ненужности, о ложной роли, даже о бессмысленности существования сатиры в нашей обстановке… Но не надо даже быть советским писателем, достаточно быть только современником с глазами и ушами, ощущающими нашу эпоху, чтобы понять всю неправильность и легковесность этого утверждения[165].

Но что это была за сатира?!

В докладе на съезде В. Киршон, один из бывших рапповских вождей и популярный в те годы драматург, уже развивал идею о «новом типе комедии — комедии положительных героев», которая фактически снимала вопрос о сатире. Разумеется, автор «Чудесного сплава» обставлял отказ от сатиры оговорками («Это не значит, что у нас нет места для бичующей сатиры; в нашем быту еще много уродливых явлений, капиталистические пережитки еще дают себя знать, перо сатирика может найти для себя подходящие объекты. Но смех победителей, смех освежающий, как утренняя зарядка, смех, вызванный не насмешкой над героем, а радостью, зазвучит на нашей сцене»). Словом, уродливые явления имеют место быть в нашем быту (только в быту!), имеются и «капиталистические пережитки» (только пережитки!). «Пережитки», а вовсе не изображаемые сатирой 1920-х годов беды и язвы советской повседневности, бюрократизм и «комчванство». Приходит время смеха, помещающего настоящее в прошлое и объявляющего его побежденным. Перед этим «смехом победителей» сатира отступает, вытесняемая «освежающей» и бесконфликтной «лирической комедией».

Благо к концу 1920-х годов в комедии окончательно сложились два направления: сатирическое и водевильное. К первому относятся «Работяга Славотеков» Горького, «Клоп» и «Баня» Маяковского, «Воздушный пирог» Ромашова, «Выстрел» Безыменского, «Усмирение Бададошкина» Л. Леонова, «Мандат» Эрдмана, пьесы М. Булгакова и др. К водевильно-бытовому жанру можно отнести «Фабрику молодости» и «Чудеса в решете» А. Толстого, «Квадратуру круга» Катаева, «Вредный элемент» и «Шулер» Шкваркина и др.[166] Второе направление и будет доминировать в 1930-е годы. Проснувшаяся было в годы войны сатира будет вновь приглушена в 1946 году серией идологических постановлений и в особенности травлей Зощенко. Накануне выхода постановления ЦК «О репертуаре драматических театров» (1946) Константин Финн убеждал коллег-драматургов: «Все старые типы комедии не для нас. Нельзя высмеивать людей, когда вокруг так много положительного. Нет дурной среды, как в „Горе от ума“, нет плохих нравов, и надо высмеивать пережитки прошлого, любуясь»[167]. Это «любование» завершилось в 1952 году, когда был сформулирован запрос на советских Гоголей и Щедриных. Однако удар по сатире был настолько сильным, что и после смерти Сталина можно было прочесть:

Нередко можно слышать, что уже саморазоблачение, осмеяние отрицательного предполагает положительный идеал. Конечно, осмеяние негодного, порочного, ошибочного, косного должно вызвать у зрителя, читателя мысль о чем-то противоположном тому, что осмеивается. Однако можно ли быть уверенным, что […] осмеяние того или иного явления обязательно натолкнет зрителя или читателя на правильный вывод? Не лучше ли, не мудрствуя лукаво, показать этот образец для поведения, для подражания? Не логичнее ли непосредственно нарисовать — ярко, выразительно, наглядно — образы передовых советских людей?[168]

Высмеивая подобные рецепты «сатирического осмеяния», Владлен Бахнов писал о советской сатире XXI века:

Мне думается, к тому времени сатирический жанр значительно расширится за счет слияния с такими жанрами, как дифирамб, панегирик и ода. Можно даже представить себе, как сатириков будущего общественность станет призывать смелее и острее вскрывать положительные явления нашего быта[169].

Гармонизирующий смех: Диалектика «положительной сатиры»

Все теории комического едины в том, что оно основано на противоречии — между безобразным и прекрасным (Аристотель), ничтожным и возвышенным (Кант), ложным и истинным (Гегель), нелепым и осмысленным (Жан-Поль, Шопенгауэр), предопределенностью и произволом (Шеллинг), образом и идеей (Фишер), автоматическим и живым (Бергсон), действительно ценным и лишь притязающим на ценность (Чернышевский), необходимостью и свободой, великим и ничтожным… Не чужда была этому и советская эстетика. Как заключал Ю. Борев, «комическое — это противоречие общественно ощутимого, общественно значимого несоответствия (цели — средствам, формы — содержанию, действия — обстоятельствам, сущности — ее проявлению, претензии личности — ее сути и т. д.)»[170].

Проблема, однако, в том, что в сталинизме «комическое как средство раскрытия противоречий» наталкивается на фундаментальное препятствие: эпический мир соцреализма весь устремлен к гармонизации, а вовсе не к раскрытию противоречий[171]. Это создает ситуацию невозможности комического одновременно с постоянной необходимостью в его симуляции, обусловленной соцреалистическим популизмом (народностью) и оптимизмом. Здесь мы имеем дело с оксюморонной в своей основе формой гармонизирующего смеха, дававшей простор для бесконечных диалектических упражнений. Об этой диалектике и пойдет речь.

1930-е годы стали временем утверждения «жизнерадостного» госсмеха и «положительной сатиры». То, что было лишь намечено Киршоном в 1934 году, уже через несколько лет стало догмой[172]. Так, согласно Евгении Журбиной, в советской литературе «стирается демаркационная линия между амплуа писателя „возвышенного строя лиры“ и писателя, „дерзнувшего вызвать наружу всю трагичную, потрясающую тину мелочей“»: «Дух сатирического разоблачения проник глубоко в „мирные“ жанры литературы. Собственно советскому сатирику приходится настраивать свою лиру на „возвышенный строй“, если он хочет, чтобы его сатира оставалась сатирой реалистической»[173]. Эта диффузия лирики и сатиры, согласно Журбиной, полностью обновила последнюю:

Только на наших глазах сатира начинает оживать во всей гамме и полноте лирических оттенков. Удивительная, небывалая в мировой истории сатира рождается у нас — сатира, не содержащая в себе нерастворимых осадков желчи, горечи, иронии, то есть той питательной среды, в которой издавна выращивалась культура сатиры и которая казалась неотъемлемым условием этого выращивания[174].

Только перестроив свою «лиру» на этот «возвышенный строй», советский сатирик может оказаться «на уровне своих задач»:

Лирически-восторженное отношение к нашей действительности делается тем мостом, по которому этот писатель переходит на рельсы новой, советской сатиры. […] Жизнеутверждающий лиризм, лиризм самых светлых, радужных тонов, сделался отличительным признаком лучших ее образцов. Этот лиризм вошел в каждый элемент сатирического построения, не снизив и не притупив высоту сатирического негодования, а только поставив его на новый и контрастный фон — фон радости, бодрости, внутреннего спокойствия и уверенности. Разрешить задачу построения советской сатиры оказалось возможным только на высокой волне гнева и ненависти и на высокой волне жизнеутверждающей лирической патетики [сатиры, свободной] от критического пафоса и чувства негодования, пронизанной безоблачно-светлым лиризмом[175].

В мире этого «безоблачно-светлого лиризма» нет больше места гневу и ненависти; жизнеутверждающая патетика пронизывает советские «лирические комедии» на сцене и на экране, колхозные пьесы и романы.

Журбина утверждала, что «советская литература в целом идет под знаком „разоблачений“ такого масштаба и охвата, которого не знала еще мировая литература. В активе советской литературы громадный опыт „срывания всех и всяческих масок“»[176]. Речь шла, разумеется, о «срывании масок» с прошлого. Совсем иначе обстояло дело, когда речь заходила о современности:

Лирически-патетическое отношение к нашей действительности вытеснило традиционную сатирико-обличительную желчь и сделалось питательной средой наших «разоблачений». Разоблачение, не содержащее в себе нерастворимые осадки желчи, горечи, иронии, т. е. той питательной среды, в которой издавна выращивалась культура разоблачений, — выросло на нашей почве. Жизнеутверждающая патетика должна войти в каждый элемент советского разоблачения, не уменьшив силу разоблачительного выпада, а только поставив его на другой новый контрастный фон — радости, бодрости, внутреннего спокойствия и уверенности. Сквозь расшатывание омертвевших норм мышления и омертвевших социальных «порядков» должен проступить образ новых отношений между людьми[177].

Это «бодрое» и «радостное» разоблачение, лишенное желчи, горечи и иронии, ознаменовало смену сатирико-обличительного пафоса на лирико-патетический. Самым опасным пережитком на этом пути становился сарказм, которому надо было объявить войну: «Гипертрофия сарказма — показатель неблагополучного отношения автора с разоблачаемыми им героями»[178]. Рассуждения Журбиной о сатире полны той Прометеевой диалектики, которой была пронизана эпоха террора. Ее теория «положительной сатиры» основана на вопиющей оксюморонности, радикальной парадоксальности и выходит за пределы логики в область невиданной свободы.

Избавление сатиры от старой «питательной среды» означало избавление ее от ее критической сущности и основного пафоса, без которых сатира просто перестает быть сатирой. Эти формы обличения для Журбиной — лишь «старые меха», которые не могут вместить в себя «молодое вино» радости, оптимизма и ликования. «Гнев, презрение, сарказм, горечь, негодование» отвергались как буржуазные категории, неприемлемые для советского искусства. Не удивительно, что итогом этой интеллектуальной эквилибристики стало причисление сатиры к… лирическому роду литературы. Теперь лирические оттенки, интонации, лирическая патетика формировали эмоциональный фон «положительной сатиры», создавая для нее новую основу. «Лирически восторженное, лирически патетическое отношение к нашей действительности, — утверждала Журбина, — вытеснило традиционную сатирическую желчь и сделалось питательной средой новой, оптимистической сатиры»[179]. По сути, здесь и было окончательно сформулировано то, что впоследствии будет называться теорией бесконфликтности, дана настоящая рецептура «розового лака» советской литературы.

Она будет распространена на теорию драмы. Уже цитировавшийся М. Гус в статье «Современные коллизии» утверждал, что для нашего времени характерны две основные группы коллизий: коллизии познания и коллизии свершения. «Природа этих коллизий, — писал он, — в том, что в них борьба идет между новым и еще более новым»[180]. Автор популярных в 1930-е годы «лирических комедий» В. Гусев в статье «Мысли о герое» сетовал на то, что ему надоели пьесы, в которых человек страдает[181]… Не удивительно, что ко второй половине 1930-х годов сатира полностью исчезла из публичного поля. Она издается только в качестве музейных образцов высокой классики типа новых переводов «Сатир» Ювенала (Academia, 1937) или «Избранных эпиграмм» Марциала (Гослитиздат, 1937). Из современной сатиры выходит книга сатирических очерков Ильфа и Петрова об… Америке. На сцене и на экране доминирует так называемая положительная комедия, то есть комедия без отрицательных героев, расцветают колхозная комедия, колхозный роман и колхозная поэма, наполненные «лирически восторженным, лирически патетическим отношением к нашей действительности». Сатира сохраняется почти исключительно в области политической карикатуры и журналистики для репрезентации внутренних и внешних врагов.

После войны, в обоснование возврата к прежнему курсу после идеологических постановлений 1946 года, В. Ермилов перелицует лозунг Чернышевского в «Прекрасное — это наша жизнь». Под этим лозунгом советское искусство будет развиваться до тех пор, пока «Правда» не объявит об «отставании драматургии», вреде бесконфликтности и потребует советских Гоголей и Щедриных. О комическом до этого писалось мало. Если речь шла о «комедии», то непременно — о «сатире», которая понималась соответственно.

Мы живем в стране социализма и уверенно идем к коммунизму, — рассуждал на страницах «Нового мира» в 1949 году Борис Горбатов. — Поэтому наша сатира и может и должна быть жизнеутверждающей и светлой. Бичуя недостатки, мы знаем, что они устранимы. Громя пережитки капитализма в сознании людей, мы понимаем в то же время, что они не больше как пережитки, вчерашнее, а не завтрашнее[182].

Поворота к сатире, объявленного в апреле 1952 года и продиктованного политическими расчетами Сталина, ничто не предвещало. Буквально за несколько месяцев до того, как будет осуждена «теория бесконфликтности», она привычно утверждалась в писательской среде. Так, в ходе творческого совещания московских драматургов на тему «Конфликт в современной драме» (11 января 1952 года) Константин Финн обосновывал некий особый тип «спокойного конфликта»: в нашей жизни нет «каких-то уродов», нет столкновений между глупым и умным; надо искать конфликт там, где была бы борьба без «выжил», без «прогнал», без того, чтобы «использовал свое положение». «Я за спокойный конфликт. Я лично (опять-таки исходя не из своего опыта, а из опыта мировой драматургии) вижу, что спокойный конфликт — это наиболее интересный конфликт»[183].

Но как только причина «отставания драматургии» была названа «Правдой», начался поиск виновных в создании зловредной «теории бесконфликтности». Задача была непростой: она состояла в том, чтобы теорию эту осудить бесконфликтно, с наименьшими издержками, избежав преувеличения нанесенного ею вреда советскому искусству (уже по одному этому можно было понять, какие именно Гоголи и Щедрины требовались).

Сама «теория бесконфликтности» была объявлена едва ли не политической диверсией. Мастера подобных формулировок В. Ермилов и Я. Эльсберг соревновались в остроте политических обвинений: «Теория бесконфликтности искусства фактически направлена на притупление политической бдительности наших художников» (Ермилов)[184]; «Все эти ошибочные воззрения вели к благодушию, беспечности и притуплению политической бдительности, они всегда играли на руку лакировщикам и перестраховщикам, бюрократам и ротозеям» (Эльсберг)[185].

Автором «теории бесконфликтности» был объявлен ортодоксальный сталинский писатель Николай Вирта с рецензией на кинофильм «Сельский врач» («Произведение большой жизненной правды»), помещенной в газете «Советское искусство» от 16 января 1952 года (получалось, что сама эта «теория» родилась всего за несколько месяцев до ее разгрома), где утверждалось, что

видимого, яркого конфликта, столкновения каких-то сил, идей и понятий в жизни как будто бы больше нет. Если возникают подобия таких конфликтов, то это случается в условиях, вовсе не типических для нашей страны. Если же конфликт начинает приобретать типический характер, он разрешается мощным вмешательством партии, громадных народных масс, всего молодого, светлого, беспрестанно движущегося вперед. Разумеется, бытует конфликт между тем, что отстает, и тем, что находится в беспрерывном движении, между инстинктами мелкобуржуазными, собственническими и между социалистическим отношением к советскому добру, между лодырями и стахановцами, бюрократизмом и новаторством. Но эти конфликты перешли совсем в иное качество, ибо жизнеутверждающая сила всего молодого, здорового и цветущего, что определяет наше современное общество, препятствует распространению отживающего.

Вирту очень радовало «плавное, хрустально-чистое течение великого нашего жизненного потока», увиденное им в кинофильме «Сельский врач». Отсюда он делал вывод:

В фильме «Сельский врач» сценарист М. Смирнова и режиссер С. Герасимов неопровержимо доказали, что создание произведений искусства, где нет антагонистических конфликтов, a есть отдельные жизненные столкновения между современными людьми, столкновения, так сказать, «бескровные», основанные либо на недоразумении во взглядах, либо на отвращении ко всему непорядочному, что мешает нашему движению к коммунизму, — вполне возможны, и не только возможны, но и закономерны, что именно по этому пути и будет развиваться наша драматургия.

Вирта, однако, не исказил замысла фильма. Вот как в том же году на страницах той же газеты рассуждала сама киносценарист Смирнова в статье от 22 октября «Правда — в типическом», в которой развивала взгляды на типическое как наиболее часто встречающееся:

Приступая к новой работе, я вспоминаю свои поиски типического при определении темы сценария «Сельская учительница».

Встречаясь и знакомясь со множеством людей этой профессии, я отмечала и такие характеры, которые вызывали чувство протеста, жалости и даже презрения. Были судьбы, полные драматизма и неожиданных поворотов. Но разве они определяли собой чудесное понятие учитель , которое стоит в одном ряду с понятием мать, отец и которое с первых же шагов жизни человека являет для него пример прекрасного?

Нет! Тысячу раз нет!

Пусть еще встречаются учителя-карьеристы, люди злые и невежественные, но не они типичны для нашего советского учительства, призванного воспитывать человека нового общества.

Как страшно бы я оклеветала сотни тысяч честных тружеников, отдавших всю силу своей души этому высокому и трудному делу! Какую неправду сказала бы, занявшись частностями и не отобразив правды, то есть типического.

Вообще-то писательницу Смирнову соблазняло совсем иное. Она хотела показать в своем новом сценарии одаренного человека, председателя колхоза, отважно сражавшегося на фронтах, сильно искалеченного, оставшегося без рук, но не сдавшегося, не успокоившегося и сумевшего буквально из пепла возродить колхоз-миллионер. Но даже этот вполне стереотипный персонаж кажется сценаристу недостаточно типичным: «Но почему же, — спрашивает она себя, — меня относит в сторону от этой темы? Не значит ли это, что я типическое вижу в обыденном?». И отвечает:

Конечно, тема мужественного преодоления собственного недуга — это большая тема. Ее прекрасно решили в своих книгах H. Островский, Б. Полевой и другие, но я думаю, что описанное ими было типическим явлением для дней войны, когда миллионы людей были в какой-то мере корчагиными, мересьевыми, и это, при всей исключительности положения, было не исключительным.

Я же ищу типическое для периода мирного строительства. Каков же герой этого времени? И вот передо мной встает рядовой агроном, наш кормилец — великий маленький человек. О таких рассказать!

Типичный маленький человек превращается под пером М. Смирновой в абсолютно усредненный объект — она хочет изобразить все среднее:

Возьму очень среднюю МТС, расположенную в средней полосе нашей Родины, где почвы выработанные и тощие… Я вижу своего героя среди полей. Он среднего роста, запыленный, в серой кепке на седоватых волосах, в более чем скромном пиджаке, лицо ничем не примечательное — таких лиц миллионы. А потом оказывается, что этот человек — кладезь знаний, что он — обладатель большой душевной силы и красоты ума и организаторских способностей. Но он — рядовой человек. Он — народ.

Здесь сформулирована целая эстетическая программа: если народ есть воплощенная усредненность и ему противопоказано все неусредненное, то стратегией искусства должно стать не остранение, но, напротив, стереотипизация: собственно, народ — это и есть воплощенный стереотип — средняя полоса, средняя МТС, средний рост, все серое, скромное, непримечательное. Соответственно, изображение подобного объекта не может принимать неконвенциальные формы. Поэтому сатира, тяготеющая к заострению, здесь не просто неуместна, но эстетически невозможна.

Эти «сторонники теории затухания конфликтов, как безмятежные маниловы, идеализировали жизнь, закрывали глаза на недостатки, на борьбу с ними», чем «оказывали медвежью услугу искусству, выступали ликвидаторами конфликтов и правдивого искусства, его действенной и активной силы», были объявлены «последышами»… формалистов:

Сначала ее (комедию. — Е. Д.) пытались сбить с реалистического пути формалисты, отводившие комедийному жанру унизительную роль бессодержательного пустячка, затем ревностные почитатели бесконфликтности чуть ли не наложили запрет на изображение отрицательных лиц в комедиях, объявив их нетипичными. И те и другие фактически уничтожали жанр, с одинаковым усердием подрывали основы реалистической комедии[186].

Вина формалистов сводилась к тому, что все они «в советское время под разными предлогами, в различных вариантах, но упорно хотели ликвидировать комедию, изображающую жизнь через большие общественные конфликты, стремились вытравить из комедии социальное содержание. […] Формалисты превращали комедию в жанр безобидной юморески. И если говорить о корнях пресловутой „теории бесконфликтности“, то эти корни надо искать в различных формалистических и декадентских теориях», которые, в свою очередь, исходили из «буржуазной теории комического реакционного французского философа-идеалиста» Анри Бергсона[187]. И еще определеннее:

Мы глубоко убеждены, что теория бесконфликтности не возникла на песке. В комедийном жанре благоприятной почвой для ее распространения была формалистическая теория, бытовавшая долгие годы среди некоторых театральных деятелей и драматургов […] Формалисты, защищая безыдейную комедию, подготовляли почву для теории бесконфликтности, наносили вред развитию реалистической комедийной драматургии[188].

Освобожденная от формализма и бесконфликтности комедия (сатира) оставалась между тем в тисках знакомой диалектики и после 1952 года, пребывая в процессе постоянной балансировки, условно говоря, розовой и черной красок: «Ей, как и всему советскому искусству, чужды и всеобщая елейно-розовая смазь лакировщиков и всеобщая дегтярно-черная смазь злопыхателей»[189]. В повседневной практике средний путь меж этих двух «смазей» указывался партийными директивами, но в публичном дискурсе он долго не мог найти своего разрешения, пока не стало ясно, что в комедии должны быть представлены оба начала: отрицательным персонажам обязательно должны были противопоставляться положительные герои.

Наличие в советской комедии непременного положительного героя наряду с отрицательным диктовалось самим строем советской комедии — ее популизмом и мажорностью. Предполагалось, что в комедийном положительном герое «драматурги показывают лучшие черты современника. В то же время такой герой вызывает смех, улыбку»[190]. Это был, по сути, знакомый водевильный герой «лирической комедии», герой, изображенный юмористически, комедийность которого «светла, потому что она неотрывна от оптимизма народной жизни. В наших комедиях наряду с едким, разящим юмором есть юмор радостный, свободный от горечи. Такой юмор является прямым отражением счастливой советской жизни»[191]. Одновременно советская комедия должна избегать водевильности. Она «характеризуется бодростью, брызжущей радостью жизни, остроумием и весельем. Но веселье в ней органически вытекает из идейного содержания и не должно заглушать содержание, не должно стать самоцелью»[192].

Однако для сатиры все эти рецепты были непригодны. Предполагалось создание некоего гибрида сатиры с лирической комедией. Соответственно, теория «положительной сатиры» подлежала лишь частичной коррекции. На дискуссии о сатирической комедии, проведенной 8 апреля 1953 года Президиумом правления Союза советских писателей совместно с активом московских литераторов, об этом говорило большинство выступавших. В докладе Е. Суркова содержалось требование обязательного столкновения в сатирической комедии «двух разных социальных характеров». Нельзя, утверждал докладчик, «чтобы положительные персонажи не находились на главной линии действия, чтобы борьба положительных и отрицательных персонажей протекала где-то на периферии пьесы. Борьба только тогда оказывается активной и воздействующей на зрителя, когда положительный герой приходит к победе, преодолевая косные силы и утверждая свою правоту в действии»[193]. Оказывается, после объявления запроса на советских Гоголей и Щедриных

…в советской комедии выросло значение положительных героев. Их появление — это настойчивое требование нашей советской жизни, в которой бесконечно много прекрасного и в которой ни один бюрократ, ни один глупец или пошляк не существует в одиночестве, изолированным от общества. Нет, он живет среди чудесных советских людей, с ним борются, на него влияют наши общественные нравы, и он в свою очередь может влиять на некоторых не очень устойчивых людей. И такой отрицательный субъект просится в комедию! Но не один, а вместе с теми, кто его разоблачает[194].

Итак, был сделан шаг вперед от «положительной комедии»: «Опыт показал, что комедия с участием одних положительных характеров, без отрицательных фигур — бессмысленная затея»[195]. Но он тут же отыгрывался назад. Причем не только критикой, но и работниками театра. Такой авторитетный режиссер, как А. Д. Попов, писал в 1952 году, откликаясь на призыв «Правды»: «Комедия, построенная только на изображении отрицательных образов, не может существовать в нашей драматургии, не искажая общей картины соотношения сил в нашей действительности»[196].

На помощь вновь приходит теория «реалистической комедии»: хотя «советская сатира гневно разоблачает отрицательное и дурное в нашей жизни», ее «высокая и благородная задача» несовместима «с чрезмерным гиперболизированием отрицательных персонажей». Оптимальным типом комедии объявляется

комедия, где изображаются крутые столкновения положительных и отрицательных персонажей, разоблачаются люди скверных нравов, действующие в положительной среде , в среде, где господствуют принципы советской, социалистической жизни. […] Наличие положительной среды — главнейший признак сатирического произведения, написанного на современную советскую тему, ибо в нашей жизни рядом с отрицательным всегда присутствует положительное, и положительное в жизни перекрывает отрицательное[197].

Признаком этой «положительной среды» и являлись «положительные действующие лица»:

Комедия предлагает более или менее широкую картину действительности, охватывает более или менее широкий круг людей. А поскольку это советская действительность и круг советских людей, комедиографу очень трудно обойтись без положительных типов: его здесь подстерегает опасность дать обобщение, искажающее правду нашей жизни. Может получиться «сатира», подобная той, которая едко высмеяна в пародии С. Швецова «Список действующих лиц одной якобы сатирической пьесы»:

Отец — подлец.

Сын — кретин.

Дочь — тупица.

Мать — клеветница.

Старший брат — злостный бюрократ.

Младший брат — явный дегенерат.

Зять — многоженец.

Дед — перерожденец.

Бабка — скряга.

Племянник — стиляга.

Внуки и внучки — барчуки и белоручки.

Дворник Антип — аморальный тип.

Дарья-молочница — сплетница и склочница.

Встречаются также по ходу пьесы дураки, оболтусы и балбесы[198].

Конечно, советская сатира существует не для того, чтобы живописать подобный паноптикум. Поэтому «разговоры о создании такой сатирической комедии, такого романа и поэмы, в которых были бы изображены одни отрицательные персонажи, лишены всяких оснований. Ведь […] каждому ясно, что плохое в нашей жизни, при всей подчас трудности борьбы с ним, все-таки не главное, не основное»[199]. Разумеется, основания для таких «разговоров» были, поскольку речь шла не просто о романе, поэме или комедии, но о сатире. Так что на совсем уж нелепые призывы подобного рода иногда следовал отпор. В статье «В защиту специфики сатиры» Д. Николаев писал: «Плохое, конечно, не главное, не основное в нашей жизни (и это действительно „каждому ясно“), но оно „все-таки“ главное, основное в сатире, ибо именно плохое и является объектом сатирического осмеяния (и это, как показывают факты, ясно далеко не всем)»[200].

В таком контексте ссылки на Гоголя и Щедрина, у которых как раз и были одни отрицательные персонажи, становились бессмысленными. Поэтому В. Ермилов и Я. Эльсберг, занявшиеся по призыву «Правды» созданием «Гоголей и Щедриных», начали переписывать классиков в советских сатириков. Так, В. Ермилов в «Литературной газете» выступил со статьями, вошедшими затем в книгу «Некоторые вопросы советской драматургии: О гоголевской традиции», где писал об «утверждающем смехе» Гоголя: «Неразрывная связь любви и ненависти, отрицание не во имя отрицания, а во имя утверждения — таковы классические гоголевские традиции. Гоголь ввел в эстетику понятие восторженного смеха, светлого смеха»[201]. Поэтому сатира Гоголя провозглашалась «утверждающей», «положительной»: «Гоголевский восторженный смех и означал такое отрицание уродливого, в котором содержалось утверждение прекрасного» (47). В гоголевском смехе подчеркивались «победоносность отрицания», «полнота морального торжества», «революционная любовь и революционная ненависть» и т. д. Эти захватывающие дух диалектические виражи были вполне в духе рассуждений Журбиной, развивавшей за двадцать лет до того теорию «положительной сатиры».

Ведущий литературный критик сталинской эпохи Владимир Ермилов проявил себя настоящим артистом подобной диалектики, с легкостью примиряя непримиримое: «Автор советской сатирической комедии не знает той трудности, какая возникала перед Гоголем: отсутствие типической среды, поля действия для положительного героя. Можем ли мы найти такую среду в советском обществе, где положительный герой выглядел бы фальшивым, „бессильным“, „бледным и ничтожным“?» (22). Для того чтобы это не выглядело призывом к бесконфликтности, Ермилов тут же указывал: «Необходимо изображение борьбы с отрицательными явлениями как характерной черты нашей действительности, а не изображение отрицательных явлений лишь самих по себе» (32).

«Борьба» указывает на конфликт. Тут же включается механизм нейтрализации: оказывается, положительный герой обладает «наступательным характером». Он должен «вести» действие. Иначе, если действие «ведет» отрицательный персонаж (подобный Остапу Бендеру), происходит «искажение пропорций», и «кунсткамера смешных уродцев» выдается за «среду советского общества» (34–35).

Так же неортодоксально, с использованием всего диапазона диалектических оппозиций решался любой вопрос, которого касался Ермилов, объясняя специфику советской сатиры. В сатире важна насмешка? Но «любовь к добру без ненависти к злу есть не любовь, а маниловщина. Чтобы уметь любить, надо уметь ненавидеть» (6), и «чем сильнее мы любим нашу Родину — Родину социализма, чем сильнее любим трудящихся людей, наших братьев во всем мире, тем сильнее, непримиримее мы должны выжигать из жизни все отрицательное, прогнившее, омертвевшее. Все то, что тормозит движение вперед, должны беспощадно оскорблять, преследовать, травить, уничтожать зло» (7). Лозунг «Прекрасное — это наша жизнь» — оправдание лакировки? Нисколько: «С точки зрения материалистической эстетики, а особенно с точки зрения эстетики социалистического реализма, прекрасное — это есть борьба, созидание!» (47) и «Весна человечества, Родина социализма в ее борьбе, в ее безостановочном движении вперед — это и есть прекрасное!» (49).

Советская эстетика демонстрировала чудеса подобной диалектической эквилибристики, переворачивая понятия с ног на голову. Так, утверждалось, что поскольку «типический характер всегда есть выражение определенной жизненной закономерности», «отрицательный для нашей действительности тип должен отражать историческую судьбу отживающих социальных явлений, стоящих на пути развития советского общества. Тем самым отрицательный тип есть негативное отражение неодолимости сил нового в нашей действительности, неодолимости нашего движения к коммунизму»[202]. Иными словами, отрицательное есть положительное. И — наоборот: «Можно сказать, что отрицающая сила социалистического реализма возросла в такой же степени, как и его жизнеутверждающая сила. И советская комедия ни в какой мере не должна поступиться своим специфическим признаком — отрицанием»[203].

Не удивительно, что «основным вопросом теории советской сатиры» оказался вопрос о… «героическом положительном характере»[204]. В 1953 году Я. Эльсберг утверждал, что «один из самых важных творческих вопросов… заключается в том, как распределить на сатирическом полотне темные и светлые краски — каково должно быть соотношение отрицательных и положительных персонажей»[205]. А спустя еще тринадцать лет Л. Ершов и вовсе требовал от сатиры героики: «Нашей сатире потребен не просто передовой идеал, положительный образец, но — героический характер»[206].

Не то чтобы критики совсем не видели разницы между героикой и сатирой: «В комедии мы не станем искать той высокой героики, которая составляет пафос трагедии. Но это отнюдь не значит, что сатирическому обличению в советской комедии чужд пафос утверждения, что она не может рисовать обаятельных образов»[207]. Требование от сатиры «обаятельных образов» отнюдь не было парадоксом. В конце концов, «советская комедия не может, если она не хочет порвать с основными требованиями советского искусства, ограничиться только осуждением, осмеянием и критикой отрицательного, изображением лишь отрицательных фигур. Необходим положительный герой, нужно утверждение положительного начала»[208].

Но и присутствие положительных героев, материализующих «положительное начало» в сатирической комедии, не спасало авторов от политических обвинений в искажении «правды жизни», поскольку от них требовалось, чтобы положительные герои непременно выдвигались на первый план и, будучи «ведущей, наступательной силой в конфликте»[209], численно преобладали над сатирическими персонажами. Такой подход возобладал уже в 1920-е годы, когда в «Выстреле» А. Безыменского (1929) было обнаружено «такое соотношение положительных и отрицательных сторон в среде рабочего класса, партии», которое «нарушает реальные пропорции жизни»[210]. И не только численно, но и качественно, ведь «слабость и невыразительность положительных героев или тем более полное их отсутствие позволяет неизмеримо разрастись отрицательному явлению, почти не наталкивающемуся на достойный отпор»[211].

Мы имеем дело с по-настоящему оксюморонной эстетикой, требующей невозможного:

От писателя, создающего комедию, зритель ждет не зубоскальства, не мелкого подтрунивания на манер зощенковщины над неурядицами и бытовыми нелепостями, которые иногда становятся объектом изображения не очень дальновидных комедиографов. […] Советский драматург, осмеивая пережитки капитализма в сознании наших людей, не может пройти и мимо подлинно прекрасного, передового в советской жизни. Перед комедиографом встает вопрос об изображении возвышенного в комедии [212].

Или:

Монументальность в комедийном искусстве — это высокая завершенность характеров. Актер свои действия на сцене строит на логике поведения персонажа, все осмысливает, переживает; возникает естественный и правдивый комизм (так!). К такой завершенности, к такой типизации образов и должны стремиться актеры при создании характеров в советских комедиях[213].

Поистине революционные требования героики в сатире, монументальности комического, возвышенного в комедии — образцы сталинской радикальной «эстетики невозможного»[214]. Одна из основных проблем при подходе к феномену сталинского/советского смеха состоит в неразличении понятий. Подобно тому, как искусство в соцреализме — не вполне искусство, сатира в госсмехе — это не вполне сатира, а юмор — не вполне юмор. Если нам удастся прояснить их специфику и выявить эти различия, мы будем считать свою задачу выполненной.

Глава 2

Смех в законе: эволюция сталинского большого нарратива

Конечно же, это было незаконно, но где был Закон? Закон был везде, невидимый и живой.

Джефф Райман. Детский сад

После турбулентных лет революции сталинизм принес с собой торжество закона — точнее, законополагающих практик. Зеркально отразив вывод Эмиля Бенвениста о том, что в индоевропейских языках слова, связанные с отправлением законодательства, являются производными от глагола «говорить»[215], сталинизм основывался на убеждении, что все сказанное имеет отношение к закону[216] — либо как уголовное преступление, либо как законообразующий речевой акт, то есть как выражение принципов законопорядка в обществе в широком смысле, без ограничения сугубо юридическими рамками. В сталинской системе, где будничное поведение, неосторожные слова и даже мысли часто классифицировались как уголовные преступления, законополагающие практики имели двойную функцию: с одной стороны, они играли важную роль в повсеместном и ежечасном дисциплинировании граждан, с другой — являлись подтверждением постулата о демократичности советского строя, где нормы, регулировавшие отношения между государством и гражданами, определялись при непосредственном участии самих граждан, в самых разных контекстах и на самых разных уровнях.

Столь нестандартные практики требовали соответствующего языкового оформления, что, видимо, почувствовал и Государственный прокурор Андрей Вышинский, когда выразил опасение относительно того, что его классическое юридическое образование может не позволить ему адекватно сформулировать свое отношение к обвиняемым на московских процессах. «В своем лексиконе я не могу найти этих слов!» — восклицал он в отчаянии. Впрочем, прокурор недооценивал себя. Он нашел эти слова, и, если судить по опубликованным в печати стенограммам, публика зачастую встречала их смехом. Мишель Фуко рекомендовал исследователям политических систем «попытаться зафиксировать власть на крайнем полюсе ее проявления, где она всегда носит наименее законный характер»[217], — а что может быть более отдаленным от сферы формального закона, чем смех в зале суда, когда вот-вот будет произнесен смертный приговор?

Исходной точкой дальнейших рассуждений является предположение, что именно «политически правильный» (потому что зафиксированный в качестве ремарок в соответствующих стенограммах) смех легитимизировал фундаментальное для сталинизма деление на «своих» и «чужих». Поскольку сходство первой категории с невиновностью, а второй — с виной имело прямые юридические последствия, смех следует рассматривать как неотъемлемую часть законополагающего дискурса сталинизма. Трансформации контекстов, в которых раздавался (и фиксировался) смех в зале, отражают эволюцию самих основ сталинского мастер-нарратива. После того как советские люди приучились к смеху в нужных местах, шутки превратились в приговоры и в законы, объясняющие закономерности исторического развития. Так, при непосредственном участии публики, отрабатывался основной закон сталинизма, гораздо более фундаментальный, чем Конституция, ибо только правильное его восприятие могло гарантировать незыблемость сталинского строя. Им стал Краткий курс истории ВКП(б). Увидевший свет в 1938 году, этот сталинский труд не только утверждал определенное прочтение партийной и советской истории, но и окончательно зафиксировал критерии, по которым своих нужно было отличать от чужих, созидание — от вредительства, хорошее — от плохого. Роль шуток властителей и смеха публики в подготовке правильного восприятия этого текста и составляет предмет нашего анализа на следующих страницах.

Начало сюжета

Начнем мы с «Доклада т. Сталина об оппозиции и внутрипартийном положении» на 15-й партконференции осенью 1926 года[218]. Этот сравнительно ранний текст — один из знаковых, поскольку здесь наиболее внятно и развернуто, по сравнению с предыдущими партийными форумами, были оглашены параметры, по которым друзей следует отличать от врагов. Судя по огромному количеству примечаний «Разрядка моя. И. Ст.», вождь внимательно отредактировал текст перед публикацией; следовательно, смех публики зафиксирован с его согласия и в «нужных» местах. «Нужные» места включали в себя в основном представление вождем точки зрения оппозиции, и в первую очередь — Троцкого, автора «великолепной и музыкальной отписки», то есть книги «К социализму или к капитализму?». Сталин цитирует «заблуждающегося» товарища по партии много и охотно, спрашивая предварительно у своей аудитории, «не угодно ли [им] послушать», и представляя цитаты в обрамлении соответствующих комментариев, подчеркивающих несуразность стиля Троцкого:

«Ленинизм, как система революционного действия, предполагает воспитанное размышлением и опытом революционное чутье, которое в области общественной — то же самое, что мышечное ощущение в физическом труде» (Л. Троцкий, «Новый курс», изд. «Красная Новь», 1924 г., стр. 47).

Ленинизм, как «мышечное ощущение в физическом труде». Не правда ли, и ново, и оригинально, и глубокомысленно. Вы поняли что-нибудь? (Смех.)

Письмо Троцкого от сентября 1926 года относительно предполагаемых результатов внутрипартийной борьбы насмешливо определяется как «почти что предсказание… почти что пророчество чисто марксистского типа, предвидение на целых два месяца. (Смех.) (…), [в котором], конечно, … имеются некоторые преувеличения. (Смех.)». Процитировав еще ряд пассажей, где у т. Троцкого имеются «некоторые преувеличения», и придя к выводу, что, «ежели отвлечься от всех этих преувеличений, допущенных т. Троцким в его документе, то от прогноза как будто ничего, собственно, и не остается, товарищи. (Смех.)»[219].

Потуги Троцкого излагать свои мысли наукообразно должны быть смешными не только потому, что в философии сталинизма, как известно, правда — за простотой, а сложность формулировок в лучшем случае смешна, а в худшем — подозрительна и попросту преступна. Троцкий покусился на то, что должно восприниматься как область, доступная и подвластная исключительно самому Сталину: прогнозы на будущее. В этом есть определенная логика: поскольку лишь сам вождь имел право определять политику развития страны на каждый определенный момент, будь то прошлое, настоящее или будущее, все остальные прогнозы и анализы были изначально ошибочны и могли служить лишь поводом для смеха — как то происходит и в заключающей выступление развернутой метафоре, основанной на цитате из Зиновьева:

Я кончаю, товарищи. Тов. Зиновьев хвастал одно время, что он умеет прикладывать ухо к земле (смех), и когда он прикладывает его к земле, то он слышит шаги истории. Очень может быть, что это так и есть на самом деле. Но одно все-таки надо признать, что т. Зиновьев, умеющий прикладывать ухо к земле и слышать шаги истории, не слышит иногда некоторых «мелочей» (Сырцов: «Он другим ухом слушал»). Может быть, оппозиция и умеет, действительно, прикладывать уши к земле и слышать такие великолепные вещи, как шаги истории. Но нельзя не признать, что, умея слышать великолепные вещи, она не сумела услышать ту «мелочь», что партия давно уже повернулась спиной к оппозиции, а оппозиция осталась на мели. Этого они не услышали. (Голоса: «Правильно!»)

Что же из этого следует? А то, что у оппозиции, очевидно, уши не в порядке. (Смех.)

Отсюда мой совет: товарищи из оппозиции, лечите свои уши! (Бурные продолжительные аплодисменты. Конференция, стоя, провожает т. Сталина.)[220]

Основываясь на убеждении, что все написанное и сказанное не вершителями закона и смысла обретает истинный смысл только в устах верховных правителей и только в их репрезентации, Сталин не просто цитирует конкретных лидеров оппозиции — он их представляет в значении represent как почти перформативного акта вызова в настоящем (present) некоего образа, который иначе был бы ограничен рамками письма (как у Троцкого) или же походя сказанной фразой (у Зиновьева). Подобное представление сопровождается комическим эффектом — неизбежным следствием переноса прежде написанного или сказанного из одного медиума в другой, в другие контекстуальные, временные и ситуативные рамки. Кроме того, метафора, однажды употребленный словесный оборот, превратившись в развернутый тезис, приобретает в полном смысле этого слова анекдотический характер по отношению к настоящему. В этом Сталин очень напоминает Ивана Грозного, любившего комические эффекты в общении с врагами. Деспотичный монарх тоже ценил комический потенциал цитат, многократно повторенных с подчеркнутой точностью, копируя стиль адресата и его манеру говорить, будь то на письме или же в личном общении[221].

Приведенные примеры показывают, как два противоположных стиля — и чрезмерно туманный, наукообразный способ изложения Троцкого, и слишком «простецкие» образы Зиновьева — оказываются смешными в представлении вождя. В принципе, не так важно, как именно или что именно говорили политические противники Сталина. Эффект смешного в данном случае достигается не формой или содержанием высказываний его оппонентов, а приемом преувеличения, утрирования, укрупнения деталей при их изложении.

Ролан Барт утверждал, что «каждый режим обладает собственным письмом, история которого до сих пор еще не написана»[222]. Это верно, как верно и то, что стратегии письма каждого режима напрямую связаны со стратегиями прочтения фактов и явлений, которые предшествовали или сопутствовали его появлению. Поскольку чтение (чужих текстов) и письмо (производство собственных текстов) тесно взаимосвязаны, герменевтические методы авторитарного режима неизбежно приобретают законополагающий характер, и ремарки «смех» в стенограммах сталинских выступлений — неотъемлемая часть этой дисциплинарной герменевтики. Аудитория приучается к тому, что оппоненты ошибаются, ибо до смешного неверно интерпретируют события, находят неверный стиль выражения, употребляют гротескно неподходящие метафоры. Приучаясь смеяться, широкие массы партийцев узнают, как следует аккумулировать и перерабатывать голос оппонента/врага; это важный урок чтения и репрезентации.

Анализируя язык официальных документов, Бертон и Карлен замечают, что «авторство само по себе является коннотативным эффектом дискурса, [ибо] дискурс производит автора, а не наоборот». Используя терминологию Жака Лакана, исследователи продолжают: «…Автор становится Другим. Но реально существующий разрыв между автором и Другим всегда оставляет открытой вероятность того, что текст получит „несанкционированное“ прочтение и что автор будет прочитан в форме, радикально эксцентричной по отношению к нему самому»[223]. Этот потенциал «несанкционированного прочтения» и использует в данном случае Сталин, буквально создавая авторов текстов, эксплуатируя демократический принцип предоставления права голоса оппонентам — пусть этот голос и опосредован одним всевластным лидером, — подготавливая почву для обвинений авторов на основе их же собственных слов в репрезентации суверена. Вождь выступает здесь в роли комика, даже шута — не переставая при этом быть всемогущим властителем. Только властителю-шуту можно говорить от имени любого, утрируя, нарушая меру, празднуя «несанкционированное» автором прочтение.

Стиль, сам способ выражения оппозиционеров смешон еще и потому, что свидетельствует об их отрыве от коллектива — то есть от общепринятой линии выражения мыслей и их прочтения. Поэтому и обвиняется оппозиция прежде всего в упрямстве и пренебрежении волей большинства. Ошибочность эта представляется как некоторая объективная категория, нечто, что ясно и Сталину, и простым рабочим, и даже, как кажется, самим оппозиционерам, которые упорствуют и отвергают дружеский совет несколько смягчить формулировки своей вопиюще неверной политической платформы:

Оппозиционный блок предлагал в первом абзаце «заявления» сказать, что они остаются при своих взглядах, и остаются не просто, а «полностью» на своих старых позициях. Мы убеждали оппозиционный блок не настаивать на этом. Почему? По двум причинам. Во-первых, потому, что если они, отказавшись от фракционности, отказались вместе с тем от теории и практики свободы фракций, отмежевались от Оссовского, «рабочей оппозиции», группы Маслова — Урбанса, то это значит, что оппозиция отказалась тем самым не только от фракционных методов борьбы, но и от некоторых политических позиций. Можно ли после этого говорить, что оппозиционный блок остается «полностью» при своих ошибочных взглядах, при своих идейных позициях? Конечно, нельзя. Во-вторых, мы говорили оппозиции, что ей самой невыгодно кричать о том, что они, оппозиционеры, остаются, да еще «полностью», на старых позициях, ибо рабочие с полным основанием скажут: «значит, оппозиционеры хотят драться и впредь, значит, мало им наклали, значит, надо их и впредь бить». (Смех; возгласы: «Правильно!»)[224]

Контраст между официальными формулировками и простонародным «мало мы им наклали» и вправду мог бы вызвать смех — по крайней мере, у части аудитории. Можно предположить, что в подобные моменты оказывается задействован идентификационный механизм: люди смеются, потому что узнают в речи вождя себя; высшая власть благословляет речь простого народа как альтернативу коварно запутанной речи врагов. Сталин охотно употребляет «народные» выражения снова и снова. «Я, грешный человек, в данном случае страдаю некоторым неверием в это дело (смех) и должен сказать, что такие предположения, к сожалению, совершенно не соответствуют действительности»[225], — так саркастически вождь отзывается о предположении «некоторых» относительно того, что «т. Троцкий действительно отказался или старается отказаться в этой книжке от своих принципиальных ошибок»[226].

Вообще, сарказм по поводу неспособности оппозиционеров признавать и исправлять свои ошибки был проверенным способом вызвать смех публики:

Тов. Троцкий говорил далее о том, что я заменил неточную и неправильную формулировку вопроса о победе социализма в одной стране, данную в моей книжке «Основы ленинизма» в 1924 г., другой формулировкой, более точной и правильной. Тов. Троцкий, видимо, недоволен этим. Почему, на каком основании, — он не сказал. Что может быть плохого в том, что я исправил неправильную формулировку, заменив ее правильной? Я вовсе не считаю себя безгрешным. Я думаю, что партия может только выиграть, если ошибка, допущенная тем или иным товарищем, признается им и исправляется потом. Что хочет, собственно, сказать т. Троцкий, подчеркивая этот факт? Может быть, он хочет последовать хорошему примеру и заняться, наконец, исправлением своих многочисленных ошибок? (Аплодисменты; смех.) Что же, я готов ему помочь в этом деле, если тут нужна моя помощь, готов его подтолкнуть и помочь ему. (Аплодисменты; смех.)[227]

Этот отрывок — явная пародия на принцип товарищеской взаимопомощи, на сам стиль партийной дискуссии. Отсюда слова, как бы оттеняющие, смягчающие грубо-саркастическое предложение «подтолкнуть» бывшего товарища к исправлению ошибок: «видимо», «что, собственно, хочет сказать», «может быть, наконец…», «если нужна моя помощь…», и вопросы, обращенные к публике, — как бы приглашение выразить свое мнение о споре, а на самом деле — приказ к соучастию. Смех в ответ на наводящие вопросы как подтверждение того, что шутка понята, и понята правильно, — общепринятый сигнал, подтверждающий установление контакта между оратором и аудиторией, в основе которого — ритуальный жест, выражающий готовность принять правила поведения в данной системе: смеющийся знает, кто на самом деле ошибается, а кто прав, для кого ошибки — полезный опыт, а для кого — криминал. Ошибки чреваты последствиями, для которых вождь находит соответствующие образы:

Чем была сильна зиновьевская группа?

Тем, что она вела решительную борьбу против основ троцкизма. Но коль скоро зиновьевская группа отказалась от своей борьбы с троцкизмом, она, так сказать, оскопила себя, лишила себя силы.

Чем была сильна группа Троцкого?

Тем, что она вела решительную борьбу против ошибок Зиновьева и Каменева в октябре 1917 г. и против их рецидива в настоящем. Но коль скоро эта группа отказалась от борьбы с уклоном Зиновьева и Каменева, она оскопила себя, лишив себя силы.

Получилось сложение сил оскопленных. (Смех; продолжительные аплодисменты.) Ясно, что из этого не могло получиться ничего, кроме конфуза[228].

Жижек однажды заметил, что в сталинском обществе не было глупцов: все понимали, что правильно и что — нет, и если кто-то упорно придерживался ошибочных взглядов, то делал он это исключительно по злому умыслу, полностью осознавая, что взгляды его — ошибочные. Это выражение ультимативного скептицизма, сведенного Жижеком к формуле: «они знают, что делают, и все равно продолжают делать это»[229]. Однако, в отличие от скептического субъекта у Жижека, упрямый враг сталинизма не скептик, а трагическая жертва собственного преступления, причем жертва не только в юридическом смысле, но и в религиозно-искупительном: ради утверждения правды эти люди готовы стоять на стороне неправды — и быть наказанными. Смех — начальная стадия этого наказания упрямых врагов, готовых предстать перед аудиторией в таком комичном виде — с приложенным к земле плохо слышащим ухом или в качестве оскопленных, сложивших свои силы.

Жижек называет сталинский дискурс «насыщенным»[230]: идеологический аппарат в своих операциях исходит из того, что фиксированные значения занимают практически все пространство языка — отсюда бесконечное репродуцирование испробованных формулировок. «Насыщенность», о которой говорит Жижек, указывает на особенность языка сталинизма, отмеченную еще Бартом. В эссе о политическом письме Барт заметил, что в сталинской системе нет слов, которые не подразумевали бы оценочных суждений[231]. Идеальная речь сталинизма — это в принципе невозможная ситуация, когда генерированный в соответствии с партийными задачами langue находит свою прямую реализацию в parole строго ограниченных каждодневных практик. Однако поскольку идеал этот в реальности недостижим, «грамматика» языка постоянно нарушается, вновь и вновь производятся значения, не совпадающие с правилами, противоречащие им. Как намеренные ошибки эти значения уголовно наказуемы; как несоответствия стилю и семантике языка власти они смешны. Именно поэтому определение смешного на высшем уровне было первым и необходимым шагом на пути к определению мишеней закона нового общества. Но для того чтобы закрепить верную реакцию на врагов, необходимо постоянно подчеркивать комичность их мыслей, действий и слов. В той мере, в какой само существование идеологических противников должно было ассоциироваться с нарушением правил тоталитарной грамматики, и речь самого вождя о них должна была быть наполнена комизмом — ведь только через эту речь, опосредованно, широкие массы и могут узнать о том, что такое враг и каковы его приметы.

Ошибочной, непоследовательной, буквально смехотворной логике оппозиционеров противопоставляется педантично последовательная логика того, кто олицетворяет правду и кто может точно указать на несоответствия в разыгрываемых оппозиционерами ролях; причем публика смеется именно там, где намек на исполнение ролей — прямой:

Пора понять, товарищи из оппозиции, что нельзя быть революционером и интернационалистом, находясь в состоянии войны с нашей партией, являющейся передовым отрядом Коммунистического Интернационала. (Аплодисменты.)

Пора понять, товарищи из оппозиции, что, открыв войну против Коминтерна, вы перестали быть революционерами и интернационалистами. (Аплодисменты.)

Пора понять, что вы не революционеры и интернационалисты, а болтуны от революции и от интернационализма. (Аплодисменты.)

Пора понять, что вы не революционеры дела, а революционеры крикливых фраз и кинематографической ленты. (Смех; аплодисменты.)

Пора понять, что вы не революционеры дела, а кинореволюционеры. (Смех; аплодисменты.)[232]

Здесь мы вновь обратимся к Бертону и Карлену, заметившим, что в официальном дискурсе, целью которого является установление неких общих, стандартных норм поведения,

актеры-субъекты […] должны конструироваться как узнаваемые субъекты, подогнанные [tailored ] под конкретные дискурсивные стратегии […]. Их обобщенное выражение в языке [articulation ] достигается установлением отношений последовательности [continuity ] между множеством «я» [egos], сформированным в пределах официального дискурса, и теми «я», которые сформированы вне его. Структура текста нацелена на достижение последовательности в субъективности как формы идеологической продуктивности[233].

Последовательность массовой субъективности ценна для авторитарного режима, поскольку она гарантирует предсказуемость коллективного субъекта. Репрезентация голоса чужих голосом и стилем вершителя судеб гарантирует их включение в массовое восприятие действительности как неизбежной и необходимой части коллективного целого; последовательное, тяжеловесно-логичное разложение их ошибочного поведения помогает сделать типажи узнаваемыми. Отсюда же и сравнение их с «кино-революционерами», на тогдашнем языке — своего рода виртуальными героями, типажами комиксов, которые узнаются всеми именно потому, что они схематичны и одномерны, и анализ их поступков оставляет приятное ощущение контроля над происходящим, ибо поведение этих героев просчитываемо заранее и над ними можно вдоволь посмеяться.

Примечательна двойственность в репрезентации врагов: с одной стороны, подразумевается, что все их действия — лишь несерьезная игра («кино-революционеры»); с другой — именно эта несерьезность и делает все их действия преступными. Тем большую важность приобретает необходимость распознавать смешное (=преступное) под маской серьезного (=благонадежного).

Кульминация речи Сталина — представление перед товарищами истинной сущности оппозиционеров, срывание с них масок, за которыми они до сих пор прятались, — будь то тяжеловесные фразы их заявлений, громкие названия их должностей, «жонглирование», «путаница» и «неразбериха», абсурдные «упражнения»:

Грубо говоря, т. Каменев взял на себя роль, так сказать, дворника у т. Троцкого (смех), прочищающего ему дорогу. Конечно, печально видеть директора Института Ленина в роли дворника у т. Троцкого, не потому, что труд дворника представляет что-либо плохое, а потому, что т. Каменев, человек, несомненно, квалифицированный, я думаю, мог бы заняться другим, более квалифицированным трудом. (Смех.)[234]

То, что Каменев на самом деле оказывается «дворником», смешит публику, как это рассмешило бы детей-дошкольников. Об инфантилизации публики в тоталитарном обществе написано немало[235]. Это — те же идеальные слушатели и зрители, которые будут смеяться над нелепыми героями кинофильмов-комиксов — или над тем, что у некоторых, например у товарища Зиновьева, в голове «путаница, каша и неразбериха», а сам он занимается «фокусами»:

Вот в чем секрет упражнений т. Зиновьева насчет забвения интернациональных задач нашей революции нашей партией.

Вот в чем секрет фокусов, путаницы и неразберихи у т. Зиновьева.

И вот эту невероятную путаницу, эту кашу и неразбериху в своей собственной голове т. Зиновьев имеет скромность выдавать за «настоящую» революционность и «настоящий» интернационализм оппозиционного блока.

Не смешно ли все это, товарищи?[236]

Зиновьев смешон буквально по-детски — и потому, что оказывается ребенком, запутавшимся в мире взрослых, пытаясь выдать «путаницу и неразбериху… за „настоящую“ революционность», и потому, что приглашение посмеяться («Не смешно ли все это, товарищи?») ставит самих «товарищей» в положение детей, которым взрослый объясняет, кто хороший, а кто плохой, и над чем следует смеяться.

Исходная точка аргументации вождя в данном случае, как и в других процитированных выше отрывках из речи, — тезис, основополагающий для всего сталинского (и вообще тоталитарного) дискурса: простота и правда неразделимы; пусть грубая, но все же истина — на стороне не боящихся говорить просто и прямо и тех, кто готов смеяться, превратившись из участника события в со-участника кампании по срыванию масок с хитроумных врагов. Смех публики, конечно, может быть вызван незамысловатыми насмешками, однако в контексте общей политики раскрытия истинной сущности и наказания врагов логично предположить, что он в неменьшей степени сигнализирует о снятии напряжения, которое было связано с непониманием, ощущением неясной угрозы. Этот смех выражает удовольствие от сознания того, что тайное стало явным, что вновь обретено чувство целостности и ясности, что мир стал простым и понятным — таким, каким его стремятся видеть, опять же, дети.

Раскрыв истинный смысл слов и дел оппозиционеров, Сталин выступает как автор того, что на английском называют fiction — и не только потому, что начиная с конца 1920-х годов язык и действия закона и связанных с них структур будет все больше зависеть от выдуманных историй, но и в оригинальном значении корня fingere как оформления, придания структуры[237]. И здесь не обойтись без еще одного английского термина: речь Сталина определяет основы plotting, которое будет в центре событий следующего десятилетия. Plotting в значении «заговор» относится, безусловно, к ключевой юридической фантазии сталинизма; что же касается второго значения понятия plot (структурированный сюжет рассказа), то его связь с законополагающим дискурсом менее явная; тем не менее она есть, и немалая. Теоретик литературы Питер Брукс начал свою монографию о структурах и функциях литературных сюжетов с определения понятия plot: «дизайн и намерение нарратива, то, что формирует историю и дает ей определенное направление или заряд [intent] значения»[238]. Наводящие вопросы в приведенных выше примерах подводят аудиторию к принятию однозначно определенного оратором значения рассказа, таким образом формируя сознание реципиентов. Смех в этом контексте — не что иное, как сигнал, подтверждающий, что сообщение принято и понято правильно.

Таким образом, смысл повествования является производным от самой динамики рассказа, его движения к кульминации[239]. Раскрывая сущность оппозиционеров, пересказывая их историю так, чтобы она соответствовала нуждам настоящего момента, Сталин создает матрицу идеально предсказуемого сюжета, который, по всем правилам жанра, заканчивается развязкой, приносящей публике удовлетворение, — что и подтверждается смехом. Пока что сюжеты эти коротки и сравнительно незамысловаты; шуты и жонглеры, притворявшиеся властителями дум, посрамлены. То, что представляло себя как нечто большое и серьезное, выявляется как мелкое и ничтожное, и смех каждый раз — подтверждение закрепления этого механизма в сознании. Пройдет несколько лет, и оба значения plotting сойдутся в одно целое: истории о заговорах станут эквивалентны самим заговорам. Однако механизм по-прежнему будет тем же, который запустил Сталин в конце 1920-х годов: обещание завершения сюжета неизменно выполняется, все, казавшееся тайным или хотя бы неясным, проясняется. А став смешными, враги окончательно оправдывали свои функции в сталинской версии истории — как те, кто воплотил в себе абсолютное, законно побежденное зло.

Смешные деятели

В отношении Сталина вряд ли применимо замечание героини фильма «Амели», полагавшей, что «те, кто знают пословицы, не могут быть плохими людьми». Как показывают следующие выдержки из его выступления на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа г. Москвы 11 декабря 1937 года в Большом театре, особое внимание вождь уделяет законодательному механизму, который обещал стать надежным способом впредь отличать верных служителей народа от тех, кто еще не полностью проникся идеалами социалистической демократии. Свою интерпретацию закона Сталин иллюстрирует пословицами, вызывая немалое веселье аудитории:

На протяжении 4-х или 5-ти лет, то есть вплоть до новых выборов, депутат чувствует себя совершенно свободным, независимым от народа, от своих избирателей. Он может перейти из одного лагеря в другой, он может свернуть с правильной дороги на неправильную, он может запутаться в некоторых махинациях не совсем потребного характера, он может кувыркаться, как ему угодно, — он независим.

Можно ли считать такие отношения нормальными? Ни в коем случае, товарищи. Это обстоятельство учла наша Конституция, и она провела закон, в силу которого избиратели имеют право досрочно отозвать своих депутатов, если они начинают финтить, если они свертывают с дороги, если они забывают о своей зависимости от народа, от избирателей.

Это замечательный закон, товарищи. Депутат должен знать, что он слуга народа, его посланец в Верховный Совет, и он должен вести себя по линии, по которой ему дан наказ народом. Свернул с дороги, избиратели имеют право потребовать назначения новых выборов, и депутата, свернувшего с дороги, они имеют право прокатить на вороных (смех, аплодисменты)[240].

Стилевые сдвиги в сталинской речи, смешение официальности (Конституция, народ, избиратели, депутаты, закон, Верховный Совет) с нарочитой разговорностью («прокатить на вороных») вызывают предсказуемый смех. Здесь Сталин по-отечески добродушен, понятно объясняя суть демократических институтов народу с использованием народных же выражений. Зато в другом пассаже из того же выступления юмор уже по-сталински груб; тем не менее стенограмма по-прежнему фиксирует смех:

Можем ли мы сказать, что все кандидаты в депутаты являются именно такого рода деятелями [т. е. всей душой преданными служению народу]? Я бы этого не сказал. Всякие бывают люди на свете, всякие бывают деятели на свете. Есть люди, о которых не скажешь, кто он такой, то ли он хорош, то ли он плох, то ли мужественен, то ли трусоват, то ли он за народ до конца, то ли он за врагов народа. Есть такие люди и есть такие деятели. Они имеются и у нас, среди большевиков. Сами знаете, товарищи, семья не без урода (смех, аплодисменты). О таких людях неопределенного типа, о людях, которые напоминают скорее политических обывателей, чем политических деятелей, о людях такого неопределенного, неоформленного типа довольно метко сказал великий русский писатель Гоголь: «Люди, говорит, неопределенные, ни то, ни се, не поймешь, что за люди, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан» (веселое оживление, аплодисменты). О таких неопределенных людях и деятелях также довольно метко говорится у нас в народе: «так себе человек — ни рыба, ни мясо» (одобрительные возгласы, аплодисменты), «ни богу свечка, ни черту кочерга» (одобрительные возгласы, аплодисменты)[241].

Стилистически здесь используется все тот же испытанный прием — просторечные выражения в сочетании с повторяющимися намеками на то, что «тут все свои» («можем ли мы сказать…», «и у нас, у большевиков», «сами знаете», «у нас в народе»), приглашают аудиторию к разговору по-приятельски, участники которого смеются много и охотно. На менее явном уровне перед нами пример обсессивной (с многократным повторением пословиц на одну и ту же тему) «коллективизации речи»[242], подспудно представляемой как демократизация источника закона в обществе, где массы могут и должны определить и исходную точку, и сферу применения закона — при условии, что массы эти абсолютно анонимны. Анонимность воли масс в суверенном изложении — неизменная черта революционного террора; к ней прибегает Робеспьер, когда, пытаясь спасти кровавую революцию, многократно использует безличную формулу on veut в одной из своих последних речей; на нее указывает Мерло-Понти, обсуждая функцию фигуры «говорят» (on dit) при конструировании сталинских процессов[243]. Приглашение смеяться над легко узнаваемыми пословицами и поговорками — реализация этого же принципа коллективной анонимности: над этими оборотами речи можно смеяться без опаски, именно потому что это шутки, не имеющие авторства и проверенные временем. Устами великого вождя говорит сам народ.

Максимальная степень насыщенности языка словами и оборотами с фиксированными значениями достигается в моменты, когда, с одной стороны, производство несанкционированных значений чревато наказанием, а с другой — существует необходимость в твердой, однозначной легитимизации фиксированных критериев определения «правильного» по отношению к «неправильному», «своего» по отношению к «чужому». В условиях обостренной реакции режима на цитирование уже однажды сказанного или написанного это обеспечивало бóльшую степень безопасности содержания речи. В сталинизме, определявшем себя как победу демократии, доминировала своего рода «круговая цитатность», когда широкие массы должны были цитировать вождя, в то время как вождь цитировал народные массы. Первое было гарантией безопасности (хотя и не всегда абсолютно надежной); второе — техникой легитимизации власти.

Прибегая снова и снова к литературным цитатам и поговоркам для иллюстрации закона, оратор подчеркивает, что закон лишь закрепляет формально то, что народ в своей мудрости знал уже давно: некоторые качества человеческого характера объективно достойны осуждения. Но то, что было всего лишь предметом осмеяния в прежние времена, становится объектом приложения закона в эпоху великих свершений, где непременным условием движения к лучшему обществу становится отдача каждого общему делу. Прямая зависимость между смешным и наказуемым утверждается в момент, когда аудиторию в зале приглашают смеяться над теми, кто попадет под действие закона; при этом закон представляется лишь как административно необходимый шаг для закрепления народной мудрости. Лидер советского государства не говорит от своего имени, а лишь транслирует волю народа; сидящие в зале идентифицируют себя не как индивидуальных актеров, а лишь как анонимное коллективное смеющееся тело. Именно через смех анонимность выводится на первый план как легитимирующее начало[244].

И в случае неоднократно апеллирующего к народной мудрости оратора, и в случае постоянно смеющейся аудитории язык становится не столько средством передачи информации, сколько утверждением своего места в матрице социальных отношений, по выражению Жижека — неким «индексом межсубъектных отношений между говорящим и слушающим»[245], пустой речью, больше напоминающей обмен сигналами, нежели осмысленное общение. Индивидуальность говорящего и слушающих так же размыта, как и индивидуальные черты тех, кого, видимо, в зале нет и против кого направлен обсуждаемый закон. Речь идет не о конкретных личностях, но о «всяких людях», «всяких деятелях», о том, что «есть такие люди и есть такие деятели», «люди такого неопределенного, неоформленного типа», «неопределенные люди и деятели». Именно неопределенность как ключевой момент выражения сближает эту «пустую речь» с языком закона, ибо последний по определению сохраняет свой статус только постольку, поскольку сохраняется дистанция между конкретными событиями и индивидами и законом как сводом универсально приложимых правил и критериев определения наказания[246]. Отказываясь говорить от собственного лица, ссылаясь на «великого русского писателя Гоголя» или на то, как «говорится у нас в народе», и вождь, и его слушатели уступают голосу самого закона.

Традиционный медиум закона — письмо. Здесь уместно вспомнить, что при относительно небольшом количестве текстов, действительно написанных Сталиным[247], официальная пропаганда традиционно представляла вождя погруженным в письмо[248]. Однако в данном случае, как и почти во всех других подобных «диалогах» Сталина со слушателями, закон проявляется именно в виде «пустой» устной речи. Противоречие здесь лишь кажущееся; даже устным своим словом Сталин создает закон, который потом найдет свое практическое применение в политических процессах, а еще позднее будет зафиксирован на письме в Кратком курсе истории партии. Эта законодательская направленность сталинского языка может служить и своего рода оправданием неловкости устной речи диктатора, которая, с одной стороны, тяготеет к фиксированным формулам общих определений, характерных для языка закона, а с другой — стремится казаться максимально разговорной; в пространстве между этими двумя полюсами и генерируется смех. Пословицы сочетают в себе оба полюса: будучи статичными речевыми формулами, они при этом ассоциируются в первую очередь с разговорной речью. В этом смысле именно пословицы и поговорки являются оптимальными фигурами речи в общении Сталина с аудиторией — особенно в тех случаях, когда нужно определить предмет насмешек/врага. Смех здесь — не просто предсказуемая, но единственно допустимая реакция, фиксирующая логическую последовательность: тот, кто смешон, должен быть впоследствии наказан. В этом проявляется концентрированная перформативная сила тоталитарного слова, способного вызвать немедленный эффект, — как, впрочем, и закон, который «никогда не является ничем иным, кроме как актом социальной магии, которая работает»[249]. Магия — и закон — работает только в том случае, когда произнесение соответствующих слов имеет немедленные последствия. Слова носителя высшей власти должны вызвать немедленную реакцию зала; и смех, и призывы уничтожить врагов являются в первую очередь актами утверждения коллективной идентичности, подтверждением принадлежности к лагерю тех, на чьей стороне правда.

При этом объект смеха имеет достаточно расплывчатые очертания: смешна сама неопределенность как общее понятие, нерешительность как качество характера («есть такие люди и есть такие деятели»; «о таких людях неопределенного типа, о людях, которые напоминают скорее политических обывателей, чем политических деятелей, о людях такого неопределенного, неоформленного типа…»; «о таких неопределенных людях и деятелях»). О неопределенности или, в более негативном варианте, — двусмысленности как о качестве, ставящем в сталинской системе его обладателя на грань законно допустимого, исследователи писали в разных контекстах[250]. Однако неопределенность/двусмысленность важна здесь не только как проявление характерно сталинских интерпретационных стратегий; она является неизменной составной частью потенциально юмористических ситуаций. К справедливому наблюдению Игаля Халфина относительно того, что отсутствие настоящего юмора при сталинизме было прямым следствием изгнания двусмысленности из политической речи, следует добавить, что сталинский проект предусматривал не исключение двусмысленности вообще, но закрепление прямой ассоциативной связи между неопределенностью/двусмысленностью и отсутствием лояльности. Все эти «неопределенные, неоформленные люди» потому смешны, что самой своей неопределенностью указывают на свою преступную натуру. Такая ассоциативная связь заняла место «принципа аналогии», статус которого в советской пенитенциарной системе дебатировался на протяжении многих лет[251]. К схожему выводу приходит и сам Халфин, когда пишет:

Советская правоохранительная система могла обратить кого угодно в контрреволюционера, но эта трансформация являлась следствием работы не только механизмов власти, но и смысловых кодов [systems of meaning ], которые люди, населявшие сталинский универсум, понимали — если и не полностью разделяли. В этой связи сходство [verisimilitude ] могло быть более важным, чем достоверность [veracity ][252].

Для определения сходства, легко устанавливаемого на уровне общих категорий, особенно подходили привычные приемы коллективной маркировки — такие как пословицы, иллюстрирующие закон. Сходство как принцип обобщения более удобно для определения коллективной идентичности и друзей, и врагов, чем достоверность, требующая конкретизации каждого отдельного случая. Но обращение людей в типажи, определенные заранее заготовленными рамками, может быть смешным, как бывают смешны шутки, обыгрывающие общие для некоей группы качества — реально ей присущие либо ей приписываемые[253]. Так не отличающиеся особой тонкостью шутки смыкаются с противоположным полюсом обобщений — с уголовным законодательством тоталитарного режима.

В следующем примере объектом сталинского юмора становятся не внутренние, а внешние враги. В докладе Сталина на Чрезвычайном VIII Всесоюзном Съезде Советов о проекте Конституции СССР 23 ноября 1936 года большая часть насмешливых сравнений врагов социализма была выстроена вокруг образа ограниченного бюрократа, нарисованного Салтыковым-Щедриным:

В одном из своих сказок-рассказов великий русский писатель Щедрин дает тип бюрократа-самодура, очень ограниченного и тупого, но до крайности самоуверенного и ретивого. После того как этот бюрократ навел во «вверенной» ему области «порядок и тишину», истребив тысячи жителей и спалив десятки городов, он оглянулся кругом и заметил на горизонте Америку, страну, конечно, малоизвестную, где имеются, оказывается, какие-то свободы, смущающие народ, и где государством управляют иными методами. Бюрократ заметил Америку и возмутился: что это за страна, откуда она взялась, на каком основании она существует? (Общий смех, аплодисменты.) Конечно, ее случайно открыли несколько веков тому назад, но разве нельзя ее снова закрыть, чтоб духу ее не было вовсе? (Общий смех.) И сказав это, положил резолюцию: «Закрыть снова Америку!» (Общий смех.)[254]

Этот пассаж — один из тех перформативных актов, каких было немало в речах Сталина, особенно в тех их частях, которые были рассчитаны на немедленную реакцию публики. Сталин буквально разыгрывал сценки из классиков, играя двойную роль, включающую в себя и карикатурно-обобщенный тип врага советского государства, и образ бюрократа (который был традиционной мишенью насмешек в тридцатые годы). При этом он, однако, не перестает быть самым главным бюрократом — главой государства, обладающим фактической властью «открывать» и «закрывать» все, что посчитает нужным. Разыгрывая сценку из Салтыкова-Щедрина, Сталин играет самого себя. Игровой принцип здесь важен: предполагается, что тот, кто может играть «бюрократа-самодура, очень ограниченного и тупого», приглашать аудиторию смеяться над этой гротескной фигурой, сам таковым не является.

Сталин не баловал своих слушателей стилистическим разнообразием шуток — монотонность и предсказуемость образов в его речах неоднократно отмечались исследователями[255]. Тем более примечательно, что при общей бедноте стилистических и ассоциативных приемов вождь имел привычку обращаться к популярным образам русской классической литературы. По другому поводу я рассматривала этот прием как инфантилизацию аудитории, оперирование сюжетами, апеллирующими к коллективной культурной памяти большой части слушателей[256]; в настоящем контексте можно добавить, что цитаты из популярных литературных произведений имеют сходство с пословицами, ибо они также относятся к более или менее распространенным фиксированным языковым формулам, узнаваемым вне зависимости от контекста и предполагающим обладание неким коллективным знанием. Именно право на обладание знанием постулируется в сталинской речи в качестве основы деления на «своих» и «чужих» — устойчивый элемент законополагающей практики, неизменно сопровождаемый смехом. «Свои» не могут быть «бюрократами-самодурами», не могут требовать принятия абсурдных решений, не могут быть смешными; все эти черты могут быть присущи только «чужим».

Катерина Кларк пишет о том, как карнавальный смех в интерпретации Бахтина используется для «овнешнивания» того, что скрыто внутри и таким образом может потенциально восприниматься как чужое[257]. Этот прием (не только как риторический ход, но как определяющий общее отношение к действительности) является фундаментальным для сталинской идеологии как таковой и заключается в следующем: как только определенный референт оказывается внедрен в советский политический дискурс, автоматически предполагается эксклюзивное право мастеров советского идеологического дискурса на обладание знанием, что в свою очередь подразумевает абсолютное непонимание ситуации противной стороной. Враги смешны, потому что не понимают, что Советский Союз нельзя просто так «закрыть», что эта новая страна — часть объективной реальности, изменить которую ограниченные империалисты не в силах. Они смешны, поскольку не понимают, что им не дано ни создавать, ни разрушить эту новую реальность — как не дано им и формулировать или даже просто понимать законы этой новой реальности.

Именно непонимание врагами советских законов, а точнее — проекта новой Конституции, смешило публику в ноябре 1936 года, если судить по стенограмме сталинского выступления. Остроты вождя по поводу позиции иностранной — как либеральной, так и немецко-фашистской — прессы встречались смехом:

Первые признаки реакции печати на проект Конституции выразились в определенной тенденции — замолчать проект Конституции. […] Могут сказать, что замалчивание не есть критика. Но это неверно. Метод замалчивания, как особый способ игнорирования, является тоже формой критики, правда, глупой и смешной, но все же формой критики. (Общий смех, аплодисменты.)

Вторая группа критиков признает, что проект Конституции действительно существует в природе, но она считает, что проект не представляет большого интереса, так как он является по сути дела не проектом конституции, а пустой бумажкой, пустым обещанием, рассчитанным на то, чтобы сделать известный маневр и обмануть людей. Они добавляют при этом, что лучшего проекта и не мог дать СССР, так как сам СССР является не государством, а всего-навсего — географическим понятием (общий смех), а раз он не является государством, то и конституция его не может быть действительной конституцией.

Что можно сказать об этих, с позволения сказать, критиках? Если расширение базы диктатуры рабочего класса и превращения диктатуры в более гибкую, стало быть — более мощную систему государственного руководства обществом трактуется ими не как усиление диктатуры рабочего класса, а как ее ослабление или даже как отказ от нее, то позволительно спросить: а знают ли вообще эти господа — что такое диктатура рабочего класса? Если законодательное закрепление победы социализма, законодательное закрепление успехов индустриализации, коллективизации и демократизации называется у них «сдвигом вправо», то позволительно спросить: а знают ли вообще эти господа — чем отличается левое от правого? (Общий смех, аплодисменты.)[258]

Апелляция к любимому Сталиным Гоголю, откуда позаимствован мотив путаницы левого и правого[259], остается в данном случае скрытой; важен не источник, а настойчивое повторение наводящих вопросов («а знают ли эти господа»), от которого ничего не должно отвлечь и которое подводит к ритуальному смеху. Смех в этом случае вызывается тавтологией, почти дословным повторением и наводящих вопросов, и риторического положения («СССР — всего лишь географическое понятие»). Такие повторы — элементы ритуального действа, когда некие словесные формулировки, своего рода заклинания, повторяются до получения желаемого ответа от аудитории, до закрепления нужной реакции — смеха.

Замечание Барта о том, что язык марксизма является языком знания, находит свое подтверждение здесь в несколько обобщенно-упрощенной форме. Вместо абсолютного, абстрактного знания законов мира и природы, постулируемого, по мнению Барта, философией марксизма, сталинская риторика предполагает приближение народа к некоему привилегированному знанию законодательной системы общества. Постольку это знание работает по принципу исключения — те, кто не знает, исключаются из группы избранных («а знают ли эти господа…»), смеховое отношение к миру, о котором говорил Бахтин, оказывается необходимым и естественным элементом конструирования советского миропонимания.

Особая ценность коллективного смеха в ответ на утверждение знания против незнания — в том, что он снимает с оратора обязанность аргументировать свою позицию. В данном случае оказывается необязательным объяснять, в чем именно ошибаются враги советского строя, — достаточно представления их мнений при помощи образов, не оставляющих сомнения в том, что противная сторона попросту пребывает в смешном и жалком состоянии неведения. Представляя в столь неприглядном свете идеологических противников, вождь занят «артикуляцией знания», продуктами которой, согласно Бертону и Карлену, в конце концов становятся «официальные дискурсы закона и порядка»[260]. Подчеркнем: речь идет не о действительных «знаниях», но лишь об их артикуляции, элементами которой являются приглашения смеяться над незнающими.

В случаях, когда перформативный потенциал буквы закона уступает в значимости «правильному», то есть политически лояльному, восприятию гражданами самого факта существования этого закона, стиль «артикуляции знаний» приобретает особую важность. Чем меньшей фактической силой обладает закон как таковой, тем выше статус того, кому позволено «артикулировать знания». Наибольшей свободой в этой законополагающей практике обладает тот, кому позволено смеяться и смешить в момент обсуждения закона, потому что он сам находится вне действия этого закона — то есть, по известному определению Фуко, сам суверен[261].

Это нахождение вне закона позволяет Сталину-суверену делать то, что абсолютно невозможно для других участников (персонажей и слушателей) сталинского дискурса: только он имеет право определять, какого рода знание и понимание закона отделяет друзей от врагов. Разъяснение критериев, на основании которых это деление проводится, не обязательно; важно само указание на некое естественное право на знание — или, соответственно, обреченность на невежество. При этом сталинское право на шутки подчеркивает все уровни знания, на которые распространяется суверенное право суждений: от детского неумения отличать левое от правого до неспособности отличать «географическое понятие» от законного и демократического государства.

По своей природе цементирование чувства общности на основе оппозиции «знание — незнание» сродни многим другим тоталитарным практикам, которые в современной радикальной политической философии часто определяются как непристойные практики. Так, для Жижека «непристойность власти» — в основе тоталитарного сознания как такового, и именно это качество тоталитарного смыслопроизводства объясняет притягательную силу режимов подавления. При этом «непристойность» в данном контексте не имеет ничего общего с непристойностью в повседневном, будничном значении этого слова. Смысл этого понятия в данном случае ближе к строго словарному определению «противное морали или добродетели» — в той мере, в какой речь идет о подмене реального значения действий и явлений ложным, с использованием некоего референта для маскировки подмены. В случае, который является предметом настоящего анализа, ссылки на закон (буквально: Основной Закон) используются для прикрытия полного отсутствия юридических норм в обществе. Это то, что можно определить как «непристойность революции», обратившись к размышлениям Михаила Рыклина о философии бюрократической власти в работах Кафки и Вальтера Беньямина. Рыклин определяет революцию как «победу неписаного закона над писаным»[262]. Но «неписаный» закон — это не только тот закон, который не был закреплен письмом; это еще и то, что подразумевается, на что только лишь намекается в некоей общей и расплывчатой форме — подобно секрету, на который лишь намекают в обществе в присутствии некоторых посвященных, готовых смеяться хотя бы уже от самого сознания того, что им известно то, что скрыто от других — например, истинное значение советской Конституции, когда достаточно задать риторический вопрос: «а знают ли эти господа?..», чтобы аудитория начала смеяться, подтверждая тем самым, что «господа» не знают, а вот они, смеющиеся, знают.

Анализ механизма конструирования референтов предполагаемого знания может открыть новое, до сих пор мало изученное измерение в советской эстетизации политического. Речь идет не о масштабных массовых проектах и поражающих своей смелостью зрелищах, различные аспекты которых интересовали Вальтера Беньямина и Ги Дебора, но скорее об эстетизации в дискурсе законопроизводства, преследовавшего цель производства «дискурсивных удовольствий»[263]. С учетом особого статуса устной речи и коллективных дискурсивных практик в политическом контексте сталинизма[264], санкционированный высшей властью смех был одним из самых частых и функционально самых важных таких «удовольствий».

Для производства «дискурсивных удовольствий» необходимо постоянное присутствие фигуры внешнего врага. Внешний враг — образ абсолютного Другого, по отношению к которому моделируются все роли политических субъектов внутри самого общества. Важна не столько его конкретная деятельность, сколько сам факт его существования — даже если существование это виртуально и спродуцировано самим разговором о нем или насмешкой над ним. Чем более абсурдным представляется отношение внешних (невежественных) врагов к социалистическому закону, тем более естественным становится «правильное» восприятие законных основ социалистического государства. Смех при этом имеет двойную функцию: он продуцирует и внешнего врага, то есть его достойные осмеяния качества, и отношение к нему.

Смешная голодовка

В образах диктатора и внешнего врага реализуются диаметрально противоположные проявления нахождения вне закона[265]: если первый вне закона постольку, поскольку он имеет право моделировать и сам закон, и отношение к нему, то второй может и должен быть осмеян как обреченный пребывать в заблуждении. Между этими двумя формами нахождения вне закона оказываются внутренние враги, те, кто не может апеллировать к незнанию как к смягчающему обстоятельству — в конце концов, как уже было сказано выше, в сталинской системе глупцов не было.

Не был глупцом для участников Февральско-мартовского Пленума ЦК РКП(б) 1937 года и Николай Бухарин, бесчисленные преступления которого находились в центре их внимания; с точки зрения членов ЦК, он просто притворялся. Именно поэтому его вчерашние товарищи смеялись над ним на Пленуме много и охотно, особенно когда речь заходила об объявленной отчаявшимся Бухариным голодной забастовке. Нижеприведенные отрывки из протоколов иллюстрируют общий тон общения между участниками заседаний:

[Кабаков]: Я не говорю о запугивании голодовкой. Бухарин никогда на голодовку не пойдет. [Буденный]: Он сказал, что с 12 часов ночи и до утра голодал, то есть всю ночь голодал. (Смех в зале.) Голодающий человек вряд ли по 5 стаканов воды будет пить в течение 50 минут.

[Молотов]: Два дня прошло, как голодовку объявил, а тут выступает и говорит: 4 дня голодаю. Хоть бы почитал свое письмо. Вот комедиант, актер Бухарин. Мелкий провинциальный актер. Кого он хочет растрогать? Ведь это же мелкий актерский прием. Это комедия голодовки. Да разве так голодают революционеры? Это же контрреволюционер Бухарин. (Сталин: Подсчета нет, сколько дней он голодал?) Говорят, он первый день голодал 40 дней и 40 ночей, второй день голодал 40 дней и 40 ночей, и так каждый день голодал 40 дней и 40 ночей. Это же комедия голодовки Бухарина. Мы все страшно перепугались, были в отчаянии. Кончилась голодовка. Он не голодающий, а просто актер, безусловно, небольшой, на смешных ролях, но актер налицо. (Сталин: Почему он начал голодовку ночью, в 12 часов?) Я думаю потому, что на ночь не едят; это медициной не рекомендуется. Товарищи, вся эта голодовка — комический случай в нашей партии. Все после будут говорить: вот комический случай был в партии с голодовкой Бухарина. Вот роль Бухарина, до которой он дополз. Но это не искусство ради искусства, это все для борьбы с нашей партией. (Голоса с мест: Правильно.)

[Жуков][266]: А чем вы [Бухарин] оплачиваете Центральному Комитету за его долготерпение к вашим мерзостям? Вы объявляете «голодовку». Действительно, правильно сказал Вячеслав Михайлович, что будущие поколения будут смеяться над Бухариным, голодавшим каждые сутки с 12-ти часов ночи до 10 час. утра! (Смех.) Позор. Разрешите вам напомнить, что эти троцкистские актерские фортели с разными немощами уже давно примелькались; ими занимался еще троцкист Иоффе лет 10 тому назад; Троцкий постоянно прибегает к ним и вся мировая печать всех буржуазных оттенков всегда заполняет сообщения об этом дрянном фашисте его заявлениями о болезнях сердца, печенки, селезенки, желчного пузыря и уж я не знаю, какие органы там отсутствуют. (Смех.)

В отличие от примеров, проанализированных выше, в данном случае сам объект осмеяния имеет право голоса — и именно поэтому над ним смеются, особенно когда речь заходит об объявленной им голодовке. Действительно, с точки зрения представляющего волю власти большинства объявление Бухариным голодовки является смехотворным, ибо оно указывает на принципиальное несоответствие его действий и слов сути данной ситуации. Как известно из классической теории смешного, именно неуместность (incongruity; поведенческая, словесная или ситуативная) вызывает смех. Бухарин попросту не осознает, что его жизнь ему более не принадлежит. Он не осознает, что действие известного ему фундаментального закона, утверждающего право индивидуума распоряжаться собственной жизнью, приостановлено, и что на смену ему пришло то, что Джорджио Агамбен определяет как «сила-закона», то есть чистое насилие, для которого в языке (еще) нет слов. Это «отсутствие слов» следует понимать буквально, так что статус участников в рамках, определяемых новыми нормами поведениями, устанавливается невербальными средствами — одним из которых является смех. Именно смех превращает всех участников Пленума в со-участников политической кампании, приучая их к дисциплинированному исполнению соответствующих ролей. Как со-участники производства языковых формул, они не должны говорить ничего от собственного лица, а лишь повторять, снова и снова, то, что уже было одобрено всей группой как правильное определение отношения к ситуации. Поскольку смех в данном случае — знак безусловного одобрения, не удивительно, что после каждого взрыва смеха участники пленума начинают повторять снова и снова вызвавшие смех слова, делая упор на то, что все происходящее безусловно смешно («комический случай в нашей партии», «вот комический случай был в партии с голодовкой Бухарина», «будущие поколения будут смеяться…»). Именно таким образом само слово «голодовка» приобретает оттенок гротескного понятия, как и счет часов и дней «голодовки» и количество выпитых стаканов воды.

Если советский диктатор при каждом своем публичном появлении артикулирует (еще) неписаный закон, то его жертвы пытаются адекватно выразить свое понимание этого закона — не всегда успешно. Предлагая выход, который, как ему кажется, должен быть наиболее приемлемым с точки зрения членов ЦК, Бухарин еще больше смешит своих вчерашних товарищей по партии:

[Бухарин]: Я не могу выстрелить из револьвера, потому что тогда скажут, что я-де самоубился, чтобы навредить партии; а если я умру, как от болезни, то что вы от этого теряете? (Смех. Голоса с мест: Шантаж! Ворошилов: Подлость! Типун тебе на язык. Подло. Ты подумай, что ты говоришь.) Но поймите, что мне тяжело жить. (Сталин: А нам легко? Ворошилов: Вы только подумайте: «Не стреляюсь, а умру».)

Часто, и справедливо, говорится о том, что при сталинизме человеческая жизнь не имела цены. Однако, как бы парадоксально это ни звучало, можно сказать, что именно при сталинизме человеческая жизнь приобрела особую ценность — как средство коммуникации власти с гражданами. Именно поэтому невозможно было и помыслить о том, что кто-то решит отказаться от приема пищи по собственной воле, а не по воле партии: само это допущение было буквально смешным. Язык отношений между властью и гражданами включал в себя все проявления их физического существования, становясь в большой степени языком тела.

Невозможно ни доказать, ни опровергнуть предположение о том, что «смеющаяся толпа» (по меткому выражению Бахтина) на пленуме знала, что Бухарин будет принесен в жертву, что они «обрекли его на смерть», по известной формуле, которую Фуко вывел для определения характера суверенной власти[267]. Один из парадоксов сталинского террора заключался в том, что зачастую именно там, где решалась судьба самых видных фигур политической жизни страны, присутствовал элемент игры, и все было как бы «понарошку». Так, бухаринская голодовка, его угрозы покончить с собой, его мольбы о том, чтобы ему разрешили умереть «как будто от болезни», отметаются как «дешевые трюки провинциального актера». При этом сам мучитель представляется страдальцем («а нам легко?»), а медленное, садистское убийство становится честным обсуждением недопустимого поведения оступившегося товарища по партии, чтобы обеспечить наибольшую эффективность следствия, если необходимость в таковом возникнет. В культурологической литературе последних десятилетий часто упоминается бахтинский карнавал. Однако карнавал — это действо, в котором то, что кажется на первый взгляд убийством, оказывается всего лишь прелюдией к веселому празднеству, пытки обращаются розыгрышами, и ни один из участников так называемых официальных церемоний не является на самом деле тем, кем кажется. Не будем рассматривать аргументы за или против применения термина «карнавал» к сталинским реалиям; тем не менее представляется возможным назвать происходившее на Пленуме 1937 года «карнавалом наоборот», по аналогии с бахтинским кратким определением сути карнавала как «мира наоборот»[268]: то, что представляется вначале лишь неформальным обсуждением проступков товарища (пусть и бывшего) по партии, вдруг оборачивается кровавой драмой, судом без закона. Советский юмор уже пережил ту трансформацию, о которой говорит Игал Халфин[269]: невинные товарищеские шутки переросли в издевательства и обвинения в сокрытии своего истинного лица; языком карнавала говорит сила-закона.

Известно, что Бахтин акцентировал освобождающую функцию смеха, утверждая, что «насилие не знает смеха»[270], за что, как говорилось выше, его работы впоследствии подвергались критике. Анализ смехового элемента сталинского политического (анти-) карнавала позволяет совместить оба взгляда на политическую и дисциплинарную функцию смеха.

Жестокий смех членов ЦК можно рассматривать как освобождающий постольку, поскольку система, от имени которой эти люди действуют — а точнее, смеются, — намеренно пренебрегает традиционными моральными и юридическими нормами, которые наделяют человеческую жизнь значением, выходящим за рамки удовлетворения непосредственных физиологических потребностей. Человеческое тело должно есть, пить и спать; человеческое тело, отказывающееся это делать, угрожающее положить конец самому своему существованию, смешно, ибо оно призывает признать символическое значение повседневных проявлений физического начала в человеке — при том, что это значение отменено логикой (анти-)карнавала, сводящей жизнь к физиологии. Закон тоталитарный совпадает с законом естественным; любое проявление несогласия или сомнения противозаконно и противоестественно в одинаковой мере, встречается смехом, призывами «ты подумай, что ты говоришь» и классифицируется как «шантаж» и «подлость». В то же время сведенная к физиологии жизнь неотвратимо становится фокусом прямого приложения высшей власти, не ограниченной действием закона, и смех оказывается возможным как канал передачи воли этой власти: именно после того, как раздается коллективный смех, участники Пленума начинают выкрикивать с мест свои характеристики предложения Бухарина покончить с собой. Таким образом, смех в политически значимых контекстах является напоминанием абсолютного подчинения собственной воли и собственного тела интересам власти — что относилось в равной мере и к смеющимся, и к объектам смеха.

В единственной пока посвященной критическому анализу смеха на Пленуме 1937 года статье Жижека «Когда партия совершает самоубийство»[271] цитируется «Процесс» Кафки, в одном из эпизодов которого судья спрашивает у К., каков род его занятий, и простая констатация факта (К. — служащий банка) вызывает у присутствующих приступ истерического хохота. Классическая кафкианская сцена иллюстрирует важную составляющую состояния исключения, при котором традиционные структуры закона отменяются, а именно — неизбежное несовпадение между восприятием нововведенных законообразующих и околозаконных практик разными вовлеченными в них акторами. Это несовпадение будет существовать по крайней мере до тех пор, пока эти практики не обретут фиксированный законный статус, то есть на всем протяжении фактического действия состояния исключения. Смех оказавшихся в конкретный момент на стороне властей предержащих указывает на то, что противная сторона приписывает происходящему значение, отличное от угодного структурам власти. Подобно неуклюжим частушечным «дедам» и «миленкам», которые как бы промахиваются с определенной новой властью функцией предметов, жертвы сталинской системы смешны, потому что не могут попасть в такт закона, постоянно трансформирующегося, создающегося на их глазах.

Один из парадоксов сталинизма заключается в том, что, с одной стороны, делать какие-либо заявления с политической окраской было чрезвычайно опасно, но с другой, и государство, и юридическая система требовали постоянного устного участия граждан — именно потому, что устное слово можно извратить, неверно процитировать, акцентировать определенным образом в зависимости от нужд конкретного момента. Бухарин призывает участников Пленума обратить внимание на проблематичность устных свидетельств оклеветавших его товарищей по партии: «Пожалуйста, поймите психологию людей сегодня»; «люди носом чувствуют, что они должны говорить». Естественно, в ответ раздается смех: намек на всеподавляющий контроль над мыслями и поступками опротестовывается тем, что должно было быть воспринято как радостное проявление спонтанных эмоций. Отсутствие закона как основного регулирующего принципа — с одной стороны, и постулирование неограниченной демократии — с другой, подразумевает буквальную отдачу всего себя со стороны каждого субъекта власти для конструирования дискурсивных практик, заменяющих закон. Юрий Мурашов говорит о заменившем слова «акустическом и фонетическом присутствии», которое должно было постоянно поддерживаться и подтверждаться слугами сталинского режима[272]. Слова были опасны, они всегда могли использоваться против произнесшего их; но и абсолютное молчание было не менее опасно, ибо почти автоматически воспринималось как признак тайных умыслов. Невербальное выражение присутствия и согласия было намного надежнее, позволяя обратиться в проводника законозамещающих практик.

Провозглашаемая официально неограниченная свобода подразумевала (в теории), что любой гражданин имел право сказать все что угодно, реализуя таким образом основной принцип демократии. Положение это, однако, обращалось в пародию, ибо подразумевало также, что любое слово потенциально было либо уликой, либо свидетельским показанием. Именно к этой утрированной перформативности устных высказываний Бухарин пытается привлечь внимание своей аудитории. Попытки эти, впрочем, были обречены на провал, что может быть объяснено самой сутью сталинского режима как состояния исключения. Хотя знаменитое лаконичное определение Карлом Шмиттом суверена как того, кто «принимает решение о состоянии исключения»[273], применимо к Сталину, на практике ни одно его суверенное решение не заявляло о себе как о таковом. Советская суверенная система нуждалась в огромном количестве посредников для оглашения и реализации своей воли; их участие в практиках, заменявших собой закон, было ключевым, что позволяет нам провести еще одну параллель с произведениями Кафки, где, по мнению Вальтера Беньямина, именно помощники бюрократов и судебных исполнителей играли ведущие роли[274]. Зачастую участие сталинских «помощников» в околозаконных практиках выражалось в синхронизированных проявлениях эмоций — например, в коллективном смехе, гарантировавшем ликование от причастности к общему «правому» делу и избавлявшем от необходимости артикулировать свою позицию.

Последнее было небезопасно, ибо аргументация любой точки зрения подразумевала некую логическую основу — а исключительным правом на определение таковой обладал только носитель высшей власти. Именно поэтому члены ЦК отвечают дружным смехом всякий раз, когда Бухарин пытается указать на явные противоречия в показаниях «свидетелей» относительно объектов заговора, якобы вынашивавшегося им со товарищи:

[Бухарин]: Второе показание — показание Куликова, насчет того, как я ему якобы давал террористическую директиву. На очной ставке он показывает, что я ему давал террористическую директиву против Кагановича… а в показаниях своих утверждает, что я дал террористическую директиву против Сталина. Ну, скажите, пожалуйста, товарищи, … если бы даже в стариннейшие времена кто-нибудь обвинял человека в покушении на одно лицо, а через день того же самого человека — в покушении на другое лицо — как это бы квалифицировали? (Ежов: Это адвокатский прием передергивания. Зачем тебе это нужно?) […] Он даже приводил пример, что он с вами знаком, что вы тоже… были кожевником, что вы-де были особенно ненавистны правым и т. д. (Голос с места: Главное тоже. Смех.)

Стремительные обмены общественными ролями в первые годы советской власти, инициированные самостоятельно или же под давлением сверху, Евгений Добренко назвал «карнавалом эпохи Москвошвея»[275]. Дружный смех участников Пленума в ответ на предположение, что отсутствие последовательности в упоминании конкретных людей в «свидетельских показаниях» может поставить под сомнение справедливость самого обвинения, позволяет утверждать, что кровожадный советский карнавал не ограничивался превращением вчерашнего «кожевника» в сегодняшнего партийного лидера. Карнавальные подмены затрагивали самую основу государственной организации, включая уголовное право и связанные с его отправлением процедуры, — так что не было ничего странного в том, что одна потенциальная жертва заговора была ретроактивно заменена на другую.

В одной из своих ключевых работ Эмиль Бенвенист касается местоимений, чье значение определяется только контекстом[276]. В сталинском дискурсе практически все имена собственные и многие существительные также приобретают смысл исключительно в зависимости от контекста. Сталинизм возводит отсутствие конкретных референтов в общее правило: определители индивидуальности становятся всего лишь ролями, которые должны быть исполнены в определенный момент для определенных целей; конкретные имена конкретных людей не имеют значения. Тем сильнее социальные и политические функции, ассоциирующиеся с этими ролями. Здесь вновь представляется необходимым расширить замечание, сделанное Добренко в контексте анализа соцреализма. Безусловно, «если в карнавале социальные роли „отменяются“, то в соцреалистическом театрализованном карнавале, напротив, акцентируются»[277], но соцреалистический карнавал следует понимать расширительно, включая в него сталинский «карнавал наоборот». Спонтанно формируемые практики сталинского законодательства требуют присутствия убийцы и жертвы; кто конкретно будет выполнять эти роли в каждый данный момент, не имеет значения. Два знаменитых заявления Сталина — «У нас незаменимых нет» и «Кадры решают все» — могут здесь быть объединены: каждый может быть каждым. Причем слово «кадр» следует понимать в этимологическом значении, на которое указал Жижек («прямой», «надежный», «просчитываемый»)[278]. Как и любой другой вид производства, законопроизводство требует кадров для выполнения разных функций. Функции эти разнообразны, и меняться они могут стремительно — почти так же стремительно, как в карнавале и в положении исключения. Смешным здесь может быть только предположение, что кого-то эти быстрые трансформации могут удивлять; сами же трансформации есть суть режима.

Из-за этой фундаментальной разницы в оценке происходящего с точки зрения Бухарина получается, что члены ЦК смеются в самых неподходящих местах:

[Бухарин]: Вам легко говорить насчет меня. Что же вы теряете? Ведь если я вредитель, сукин сын и т. д., чего меня жалеть? Я ведь ни на что не претендую, изображаю то, что я думаю, и то, что я переживаю. Если это связано с каким-нибудь хотя бы малюсеньким политическим ущербом, я безусловно все, что вы скажете, приму к исполнению. (Смех.) Что вы смеетесь? Здесь смешного абсолютно ничего нет.

Решив принять предложенную ему роль «вредителя» и «сукина сына», Бухарин продолжает снова и снова совершать одну и ту же ошибку, пытаясь следовать до конца требованиям роли, установленной для него бывшими товарищами, — не видя, что как только он старается распознать логику в развитии событий, эта логика от него ускользает. Он не учитывает особый статус логики в сталинской системе создания значений. В отличие от обычного принципа отправления судопроизводства, где реальный событийный нарратив (последовательность поступков или проступков) становится юридически значимым по отношению к конкретному положению Закона, в сталинской системе юридические (и любые другие) значения устанавливаются ad hoc — как в любом положении исключения. Если обычно шутка — это то, что прерывает логику, то в сталинском дискурсе смех вызывается как раз попытками реализовать на практике («принять к исполнению») то, что определяется на словах, не принимая во внимание, что стремительность изменения значений обрекает эти попытки на неудачу — и делает их попросту смешными.

Вопрос, который неизбежно должен возникнуть в этой связи, касается агента изменений: кто имеет право решать, когда и как роли трансформируются, когда и почему определенный «кадр» берет на себя определенную функцию, когда и как события и слова обретают тот или иной смысл? Агамбен говорит о положении исключения как о системе, где «присутствие юридического референта подразумевается самим жестом его временной отмены»[279]. Однако философ не предлагает параметры для определения того, кто именно имеет право подразумевать. При этом в положении исключения именно «право подразумевать» определяет истинную власть, в гораздо большей мере, чем право говорить. Халфин пишет о жестокой внутренней борьбе между партийцами за эксклюзивное право на «единственно правильное» употребление определенных слов[280] — но не менее жестокой была и борьба за право подразумевать статус основных маркеров политического и юридического дискурса. Невербальная артикуляция эмоций, к числу которых относится и смех, позволяет намекать на приобщенность к этому недекларируемому праву на понимание истинного значения «подразумеваемого». Однако приобщенность эта не может быть выражена словами, ибо реальное содержание «подразумеваемого» так же изменчиво, как и каприз диктатора, продолжением которого оно является. В таком контексте смех автоматически направлен против того, кто проявляет опасную склонность ставить под сомнение право другой стороны «подразумевать». А поиск логики в данном случае равнозначен сомнению.

Смешным члены ЦК находят и тот факт, что Бухарин начал голодовку в полночь. Очевидно, им чуждо символическое значение полночи как нового начала, момента трансформации, на который пытался указать Бухарин:

[Шкирятов][281]: Что может быть враждебнее, что может быть контрреволюционнее этого действия Бухарина! В своем заявлении он пишет, что голодовку начал с 12 часов. (Сталин: Ночью стал голодать. Смех. Голос с места: После ужина.)

[Рыков][282]: Товарищи, я сначала хотел сказать несколько слов о голодовке Бухарина. Теперь надобность в этом отпадает. (Шум в зале, голоса с мест: Нет, все-таки скажите. Интересно, как вы думаете?) У меня это записано в таком виде, что голодовка Бухарина является антисоветским актом, является совершенно недопустимым средством давления на Центральный Комитет. И я лично сомневаюсь в том, искренне или нет написана эта записка в ЦК. Потому что если человек хочет умереть, так зачем заранее писать об этом в ЦК партии? (Общий смех. Голос с места: Это хорошо сказано. Ворошилов: Это значит умереть со звоном. Петровский: Не со звоном, а со скандалом. Голос с места: Самоубийство в рассрочку.)

[Икрамов][283]: Теперь пятый довод: угроза. Голодовка — это, товарищи, настоящая вымогательская, мелкомародерская система. (Смех.) Посмотрите, я тут аналогию хочу привести: мусульмане правоверные уразу держат (свои посты) немножко более добросовестно, чем Бухарин, который тут голодовку объявил. (Смех.) По крайней мере, они от восхода до захода не кушают… (Смех), а он, наоборот, от захода до восхода не кушает. (Смех.)

Характерное для сталинизма конкретное понимание метафор проявляется и здесь: традиционные практики определения своего статуса перед законом теряют значимость, поскольку они проникнуты символизмом, не подходящим к нуждам нового времени. Веселые слуги режима празднуют отмену всех прежних условностей, включая основные метафоры и символы. Смех в таком случае — вполне предсказуемая реакция на принятые прежде метафоры и символику, теперь сведенные к своему буквальному значению, до предела конкретизированному дополнениями и повторениями с небольшими вариациями («голодовку начал с 12 часов… Ночью стал голодать… После ужина»; «от захода до восхода не кушает»). А раз время начала голодовки лишается своего символического значения, то и самоубийство как выражение протеста становится действием, вызывающим «общий смех», означающим попытку «умереть со звоном», и даже «не со звоном, а со скандалом», и «самоубийством в рассрочку».

Значение Пленума 1937 года — не только в том, что на нем трагически решилась судьба Бухарина и других большевиков «старой гвардии». На менее очевидном уровне это был один из самых значительных моментов в утверждении кафкианской сущности сталинского юридического дискурса. То, что воплощает экзистенциальный ужас для одного, воспринимается другими как шутка — причем справедливо, ведь любая шутка основана на смещении смысла. А поскольку сталинские практики артикуляции закона предполагали постоянное изменение смыслообразующих референтов, они имели практически безграничный смеховой потенциал. И основной стратегией смещения смысла здесь было повторение, снова и снова, пока значение понятий не превращалось в противоположное. Повторение вызывало смех; но и смех, если судить по приведенным выше ремаркам, вызывал желание повторять то, что в свою очередь вызывало смех, как подтверждение и закрепление «правильной» точки зрения. Это круговое, самодостаточное производство смысла было основой сталинского законодательства и приложения закона на практике.

Монстр остроумия

Если скрытым автором законов сталинского общества был сам Сталин, а во время закрытых событий, таких как пленумы, большую роль играли «посредники», то на пике террора эти законы озвучивались голосом государственного обвинителя Андрея Вышинского. В его исполнении ругательства и издевательства над обвиняемыми были одновременно и шутками (ибо аудитория охотно смеялась, если верить стенограммам), и смертным приговором (ибо те, кто становился объектом шуток прокурора, выживали редко).

Приведенные ниже цитаты из опубликованных в газетах протоколов судебных заседаний не всегда заканчиваются ремаркой «Смех», так как по необъяснимой причине лишь один из протоколов содержал эти ремарки. Примеры для анализа отобраны на основе общего стилистического принципа: все они содержат оскорбления и издевательства, которые, как и проанализированные выше сталинские шутки и насмешки членов ЦК над Бухариным, следует рассматривать в контексте легитимационных практик режима. До сих пор природа оскорблений как речевых актов, интегрированных в риторику законопроизводства, остается практически неисследованной; тем не менее никакой анализ сталинского официального дискурса не может претендовать на полноту без анализа функций ругательств и насмешек в устах вершителей закона. Зачастую они облекались в форму педантичного, бескомпромиссного допроса обвиняемых и свидетелей. Впрочем, показное стремление добиться истины быстро приобретало гротескные формы. Следующий пример показателен:

[допрос подсудимого Пятакова]

Вышинский: Что же вам Седов сказал?

Шестов: Он просто передал мне тогда не письма, а, как мы тогда условились, пару ботинок.

Вышинский: Значит, вы получили не письма, а ботинки?

Шестов: Да. Но я знал, что там были письма. В каждом ботинке было заделано по письму. И он сказал, что на конвертах писем есть пометки. На одном стояла буква «П» — это значило для Пятакова, а на другом стояла буква «М» — это значило для Муралова.

Вышинский: Вы передали Пятакову письмо?

Шестов: Я передал ему письмо с пометкой «П».

Вышинский: А другое письмо?

Шестов: Другое письмо с пометкой «М» я передал Муралову.

Вышинский: Подсудимый Муралов. Вы получили письмо?

Муралов: Получил.

Вышинский: С ботинком или без ботинка? (В зале смех.)[284]

Вариация этого же приема — повторное цитирование одного и того же слова до изменения его значения на противоположное. Как правило, слова эти брались из показаний самих обвиняемых:

Зиновьев говорил: «Мы перешли на путь тщательно продуманного и глубоко законспирированного заговора, мы считали себя марксистами и, помня формулу „восстание есть искусство“, переделали ее по-своему, заявляя, что „заговор против партии, против Сталина есть искусство“. Вот сидят на скамье подсудимых мастера этого „искусства“. Не скажу, чтобы мастера были высокой пробы. Низкопробные мастера! Но они все же сумели осуществить свое низкое дело. В чем же состояло их „искусство“?»[285]

Анализируя тексты Даниила Хармса, являющиеся своеобразной реакцией на сталинские судебные представления, Михаил Одесский отмечает, что Хармс выбрал технику «укрупняющего расчленения и почти протокольного репродуцирования»[286] как в наибольшей степени соответствующую абсурдной сущности происходящего. Источником вдохновения для Хармса вполне могли послужить незатейливые шутки государственного обвинителя, основанные на многократном повторении и преувеличении деталей. Обращение к фактам как к базисным референтам процессуальной риторики уступает место убеждению посредством гипнотического эффекта повтора. Ботинок, оказавшись в центре внимания суда как ключевой элемент обвинения, становится не столько доказательством того, что переданное письмо было (или не было) вскрыто до его доставки адресату, сколько смехотворным способом передачи секретной информации; многократно повторенное слово «искусство» теряет пафос революционного лозунга и лишь подчеркивает нелепость действий обвиняемых. Обращая предмет обсуждения в предмет осмеяния, многократная репродукция деталей дела и слов обвиняемых фактически становится интерпретацией — количество превращается в качество, домыслы трансформируются в доказательства, оскорбления становятся юридически значимыми заявлениями, из простого повторения единичных слов создается новый уровень производства значений, где некоторые индивидуумы, а в более широком смысле — некоторые формы жизни в новом социалистическом обществе, изначально смешны, не приспособлены к новой жизни, а значит — преступны.

И Вышинский не устает подчеркивать комические элементы в характере и поведении обвиняемых. Он рассказывает, как Троцкий занимался «подбором экзальтированных людей», призывает сидящих на скамье подсудимых бросить «эту шутовскую комедию» и открыть наконец «до конца свои настоящие лица». Не вдаваясь особо в фактический состав преступления, он делает акцент на моральном облике обвиняемых («Вот Ратайчик, не то германский, не то польский разведчик, но что разведчик, в этом не может быть сомнения, и, как ему полагается, — лгун, обманщик и плут»), привычно обращая прямые цитаты из показаний свидетелей и подсудимых в каламбуры:

И вот, этот Ратайчик, со всеми своими замечательными, вскрытыми следствием и судом качествами, становится ближайшим помощником Пятакова по химической промышленности. Химик замечательный! (Движение в зале.) Пятаков знал, кого выбирал. Можно сказать, на ловца и зверь бежит. Ратайчик пробирается к большим чинам. Он молчит о двигающих им мотивах и не говорит так болтливо, как-то сказал, пожалуй, Арнольд, признавший, что его мучила «тяга к высшим слоям общества» (Смех, движение в зале.)

В одном из выступлений Вышинский называет обвиняемых «бывшими людьми»[287]. Вполне вероятно, что он употребил это выражение лишь однажды, но оно было достаточно распространено в те годы, как нельзя более точно отражая статус жертв в глазах сталинской юридической системы. Исследователи неоднократно комментировали «нечеловеческие» качества, какими «враги народа» наделялись в сталинских залах суда[288], и когда прокурор приглашает аудиторию еще раз убедиться в том, что на скамье подсудимых перед ними сидят «лгуны и шуты, ничтожные пигмеи, моськи и шавки, взъярившиеся на слона»[289], его слова полностью соответствуют общему направлению сталинской юридической риторики.

«Люди в прошедшем времени» — само выражение намекает на нечто монструозное. Те, кто был определен сталинской системой как «враги», и вправду были монстрами, ибо находились вне закона — согласно Фуко, именно это в первую очередь характеризует монстра[290]. Правда, в понимании Фуко монстры — это люди, «вне-законность» которых определялась тем, что с момента рождения они воспринимались как уроды. Монструозность врагов советской системы менее явная, и предполагалось, что стражам закона приходилось немало потрудиться, чтобы раскрыть их истинную сущность и чтобы законопослушные граждане могли вдоволь посмеяться над неудавшимися шпионами и диверсантами.

Эндрю Шарп считает, что «юридическая концепция монстра, возможно, сформировала современное представление о „чужом“ вообще», ибо «монстр сочетает в себе и морфологическую дисгармонию, и нарушение закона»[291]. Но нам представляется, что «морфологическая дисгармония» не должна сводиться исключительно к физическим проявлениям — она может встречаться также и на уровне дискурсивных практик. Производство монстров в оскорбительных эскападах Вышинского — событие языковое, хотя и имеющее более чем реальные последствия, точно так же, как и сами «преступления» обвиняемых существуют лишь на уровне вербальных конструктов. Смех публики подразумевает принятие обвиняемых как проявление самых аномальных, уродливых человеческих качеств, противных закону и самой природе, таким образом легитимизируя приговор, который будет представлен не просто как «воля народа», но и как исправление извращений человеческой натуры, всех тех «замечательных» качеств, для «вскрытия» которых необходимы «следствие и суд». И этот мотив исправления всего, что противно законам природы, позднее найдет свое полное выражение в «Кратком курсе».

Языковые практики сталинских судов показывают, что этот принцип «производства монстров» распространяется не только на метафорические конструкции в текстах, но и на столкновения принципиально различных стилей в ситуациях, где перформативный эффект сказанного особенно велик. C точки зрения совместимости с нормами судебной речи, «монструозным» был и сам язык главного советского юриста, сочетавший незатейливую грубость площадной брани и фатальные последствия, предусмотренные законом для экстремальных случаев. Когда Вышинский насмехается над «программой „внешней политики“ этих людей» и добавляет, что «за одну такую „программу“ наш советский народ повесит изменников на первых же воротах! И поделом!», характерное ироничное повторение ключевого слова и употребление простонародного выражения позволяют предположить, что он рассчитывает на смех аудитории. Высказывание это, действительно, можно было бы воспринять как не очень удачную шутку — за исключением того, что лишение виновных жизни («повешение на первых же воротах») произойдет буквально.

Именно эта буквальная реализация шуток перечеркивает карнавальный аспект сталинских судебных представлений. Замечание Игаля Халфина относительно того, что «язык брани карнавален, ибо он является инверсией официальной, размеренной речи»[292], справедливо лишь отчасти; в тот момент, когда «инверсия» обращается в акт, утверждающий насилие, карнавальный аспект сводится на нет. Скорее, здесь, как и в проанализированных выше примерах, речь идет о дискурсивных практиках легитимации силы-закона, которые сначала заявляют о себе как о шутках, карнавальных играх в форме оскорблений.

Агамбен считает, что «желаемый эффект оскорбления достигается тем, что оно вызывает чистый опыт языка, без указания на какой бы то ни было реально существующий референт»[293]. Иными словами, оскорбление нельзя опротестовать, потому что оно самодостаточно — как нельзя опротестовать и шутку. По той же причине на сталинских процессах невозможно было доказать абсурдность обвинений: они не требуют фактических улик и надежных свидетелей; герметично закрытые от внешнего мира, они — факты языка с последствиями в реальной жизни (или смерти), как и вся риторика сталинизма вообще[294].

Сказав, что язык Вышинского, как и сталинский язык закона в целом, — это язык оскорблений в той же мере, в какой это язык грубых шуток, стремящихся вызвать смех аудитории, мы указываем на его фундаментальную, определяющую стилистическую и перформативную характеристику. Это — обзывание в изначальном значении «дачи имен», формирование субъекта как актера в межличностных интеракциях. Оскорбления обычно рассматриваются в литературе по теории и практике юриспруденции как примеры юридически наказуемых речевых актов. При этом один из ведущих теоретиков юридического статуса речевых актов Джудит Батлер заметила, что оскорбления являются первичными актами «конструирования субъекта в языке»[295], подспудно таким образом указав на возможность расширения функциональной сферы оскорблений и вне уголовно преследуемых практик. Многократно произнесенные высшим представителем судебной власти в строго регламентированном контексте показательных процессов, оскорбления и насмешки Вышинского фиксируют гражданский и юридический статус обвиняемых — и не только их, ибо «имена» даются не только присутствующим в зале жертвам, но и тем, чье упоминание в связи с предъявленными обвинениями должно стать уликой. Так, предисловие Каменева к изданию трудов Макиавелли становится подтверждением антигосударственных умыслов старого большевика, а по отношению к самому итальянскому философу даже слово «диалектик» употребляется с явной насмешкой: «Это Макиавелли, по Каменеву, диалектик! Этот прожженный плут оказывается диалектиком!» Возмущение госпрокурора столь велико, что он обращается к судье с просьбой «рассматривать эту книгу в качестве одного из вещественных доказательств по данному делу». Представляя присутствующим Ратайчика, госпрокурор каламбурит: «химик замечательный!», обращая профессию подсудимого в подтверждение его склонности «химичить». Как и в большинстве других рассмотренных здесь примеров, сам факт акцентированного повторения становится стратегией обращения имени/нейтрального определения в насмешку, затем в оскорбление и, наконец, в обвинение.

При этом смешно не само новое определение, но его приложение к конкретному лицу в конкретном случае; смех генерируется самим фактом замещения. Человек становится «химиком» или «диалектиком» — и это перестает быть определением профессии или философского направления, но становится определением конкретного индивидуума как гротескной фигуры. Эффект гротеска еще сильнее, когда оскорбительные прозвища исходят от кого-то, кто по долгу службы является выразителем закона. Замещение при этом становится двойным: не только имена и поступки замещаются прозвищами и оскорбительными определениями, но сам язык закона замещается языком улицы.

Сближая два языковых полюса — формальный язык закона и язык анонимного уличного насилия, — оскорбления и ругательства в речах государственного обвинителя доводят до абсурдной, полной реализации принцип абсолютной демократии, подразумевающий стирание границ между голосом масс и его формальным выражением. В зале суда площадная брань так же противоречит принятым моделям поведения, как и смех публики; именно поэтому совмещение ругательств и смеха, взаимно оправдывающих друг друга, играет важную роль в демонтировании принятых прежде моделей интеракции между представителями власти и народом и во введении новых механизмов легитимации власти.

Парадоксальным образом, здесь язык сталинского закона в некоторой степени воплощает в себе принцип либеральной юриспруденции, о котором пишет Питер Гудрих, хотя природа самодостаточного производства значений в обоих случаях различна. Согласно Гудриху, от юриста в зале суда ожидается своего рода амнезия по отношению к внешнему миру[296]. Теория юриспруденции, анализируемая Гудрихом, постулирует обязанность юриста в зале суда поверять свои решения и сам строй своих мыслей буквой закона. При этом коммуникативный потенциал юридического языка ограничен контекстуально — рассматриваемым делом, и стилистически — положениями закона и требованиями официального ритуала. Речи Вышинского иллюстрируют амнезию, действующую в обратном направлении, когда оказывается забыт как раз избирательный и в высшей степени формализованный язык закона — с одной стороны, и фактическая основа доказательств преступлений — с другой. Повторы отдельных понятий, отстраняющие нейтральные определения от их первичного смысла и превращающие их в оскорбительные насмешки, являют собой пример выработки такой «амнезии» не только у говорящего, но и у аудитории, которая должна воспринимать насмешливые, оскорбительные определения соответствующим образом.

В этой самодостаточной тавтологичности речь Вышинского отражает суть языка сталинизма как такового. И чем дальше эта речь от чистого языка закона (если последний основывается на логике убеждения и апелляции к фактам), тем ближе она к языку шуток. В обоих случаях важен эффект неуместности, несоответствия, несовпадения, достигаемый зачастую многократным повторением и цитированием вне контекста; в обоих случаях большую роль играет деметафоризация общепринятых определений, а достижение желаемого эффекта в конкретный момент важнее, чем ориентация на требования фактической достоверности. В обоих случаях речь может идти о своего рода «состоянии исключения» в языке, когда привычные принципы организации и производства значений приостанавливаются и заменяются на новые; аудитория должна смеяться, признавая тем самым факт замены.

Ощущение конца

Фуко однажды заметил, что национал-социализм даже фунта масла людям не дал — только слова[297]. Сталинизм достиг в этом плане большего — он предложил людям развязку сюжета по всем правилам жанра: после серий судьбоносных столкновений между добром и злом злодеи оказываются наказанными, добро торжествует, и публика — граждане страны Советов — может испытать то чувство удовлетворения, которое, по утверждению Фрэнка Кермоуда, дает удачное окончание истории. Успешно завершившаяся борьба с внутренними врагами советского строя — основной мотив книги, которая должна была стать основой советского миропонимания: опубликованного в 1938 году «Краткого курса истории ВКП(б)». Текст этот можно назвать поистине эпическим — и на уровне событийном, учитывая важность его для сталинизма, и на уровне структурном, нарративном, ибо и бесконечно сложное начало истории, и ее окончание (разгром врагов) объединены цельным сюжетом, где каждое событие имеет судьбоносное значение для движения к развязке, а действующие лица, представляющие силы добра, обладают поистине сверхчеловеческими качествами.

Автор «Краткого курса» однозначно заявляет: «История развития внутренней жизни нашей партии есть история борьбы и разгрома оппортунистических групп внутри партии — „экономистов“, меньшевиков, троцкистов, бухаринцев, национал-уклонистов». А празднование победы над врагом было неотделимо от смеха — вернее, насмешек, сарказма, иронии. Испробованные при жизни врагов, эти риторические приемы становятся неотъемлемой частью сталинского канонического нарратива после их смерти.

При невозможности добавки ремарки «Смех в зале» риторические приемы на письме отличались от тех, что использовались в устной речи. Так, например, особое значение в «Кратком курсе» приобретали кавычки, ставшие частью сюжета. Текст книги буквально пестрит кавычками, особенно в главах, описывающих первые годы советской власти, — по частоте использования они едва ли уступают точкам и запятым. Читатели узнают о «так называемой „военной оппозиции“», [которая] объединяла немалое количество бывших «левых коммунистов» в 1918 году, о том, что на съездах оппозиционеры «приводили… примеры „из практики“», что «левые коммунисты» скрывают свою сущность за «„левыми“ фразами», а «съезд дал отпор антипартийной группе „демократического централизма“, […] отстаивавшей безбрежную „коллегиальность“ и безответственность в руководстве промышленностью», — примеры можно приводить бесконечно.

Исследователи уже обращали внимание на функцию кавычек в письменной речи сталинизма. Светлана Бойм говорила о «пародировании слов невидимого врага, который находился везде»; Галина Орлова, анализируя эволюцию понятия «вредитель», писала о «закованно[сти] в иронические кавычки, обнажавшие инородность этого конструкта языку власти»[298]. Как и в рассмотренных выше примерах устных оскорбительных выпадов против жертв показательных расправ, упорно повторяемые насмешки постепенно замещают собой любые другие определения людей («разные оппозиционные „лидеры“»), политических движений («экономисты», «военная оппозиция», «демократические нейтралисты», «так называемая „новая оппозиция“») или событий и действий («„левые“ крикуны… „доказывали“», «прямые капитулянты… преклонялись перед „могуществом“ капитализма», бухаринцы разработали свою «„теорию“… c „новым“ лозунгом»), так что постепенно ироничный заряд становится неизменной составляющей самого определения.

Особенность «закавыченных» определений в том, что они подразумевают одновременно и цитатность, столь фундаментальную для сталинизма (см. понятие «круговой цитатности», упомянутое выше), и насмешку, обращение реальных или придуманных определений и высказываний в их противоположность. Два полюса производства значений в сталинском дискурсе сходятся в «закавыченных» словах: абсолютный плюс и абсолютный минус, канонизированное и шутовское. Это не удивительно, ибо оба риторических приема основаны на одном и том же принципе: закреплении твердых ассоциаций с определенными именами. В достижении желаемого эффекта важны и чисто структурные приемы. Так, при цитировании канонизированных авторов, в первую очередь Ленина и Сталина, в кавычки берутся в основном целые предложения, сравнительно большие куски текста, чем подчеркивается эффект цельного нарратива («Ленин… писал: „Каменев и Зиновьев выдали Родзянке и Керенскому решение ЦК своей партии о вооруженном восстании“»; «Ленин указывал, что „Бухарин и Троцкий на деле помогли германским империалистам и помешали росту и развитию революции в Германии“» (курсив в оригинале); «Ленин советовал основательно очистить партию „…от мазуриков, от обюрократившихся, от нечестных, от нетвердых коммунистов и от меньшевиков, перекрасивших `фасад`, но оставшихся в душе меньшевиками“»; «Либо, — говорил тов. Сталин, — создадим настоящую рабоче-крестьянскую, по преимуществу крестьянскую, строго дисциплинированную армию и защитим республику, либо пропадем», «В своих выступлениях тов. Сталин указал, что „задача партии состоит в том, чтобы похоронить троцкизм, как идейное течение“». Когда же речь идет о врагах, в кавычки берутся почти исключительно единичные слова, и лишь изредка — цельные высказывания. В последнем случае акцент делается не на смысле сказанного, а на закреплении ассоциаций с определенными словами, которые приобретают оттенок чего-то несерьезного хотя бы уже из-за их настойчивого повторения — но исключительно в кавычках:

«В интересах международной революции, — писали „левые коммунисты“ в этом решении, — мы считаем целесообразным итти на возможность утраты Советской власти, становящейся теперь чисто формальной». В то время для партии не была еще ясна действительная причина такого антипартийного поведения Троцкого и «левых коммунистов». Но как это установил недавно процесс антисоветского «право-троцкистского блока» (начало 1938 года), Бухарин и возглавляемая им группа «левых коммунистов» совместно с Троцким и «левыми» эсерами, оказывается, состояли тогда в тайном заговоре против Советского правительства. Бухарин, Троцкий и их сообщники по заговору, оказывается, ставили себе цель — сорвать брестский мирный договор, арестовать В. И. Ленина, И. В. Сталина, Я. М. Свердлова, убить их и сформировать новое правительство из бухаринцев, троцкистов и «левых» эсеров [курсив мой. — Н. Дж.−С.].

Чем сильнее элемент насмешки и сарказма при настойчивом употреблении кавычек, тем более явный контраст с чудовищной сущностью явления, которую автор текста проясняет на определенном этапе, и тогда оказывается, что «все мелкобуржуазные партии, именовавшие себя для обмана народа „революционными“ и „социалистическими“ партиями <…>, впоследствии превратились в агентов иностранных буржуазных разведок, в банду шпионов, вредителей, диверсантов, убийц, изменников родины», а «за „левыми“ фразами у „левых коммунистов“ скрывалась защита кулака, лодыря, спекулянта, которые были против дисциплины и враждебно относились к государственному регулированию хозяйственной жизни, к учету и контролю». Объяснения насмешливых прозвищ чисто функциональны: они обозначают второй этап создания системы значений, после того как кавычки утвердили ассоциативное восприятие определенных людей и действий как чего-то смешного и недостойного. Раскрытие истинной натуры врагов должно закрепить требуемое понимание понятий, отстраненных кавычками от их буквальных значений. Смех, таким образом, может рассматриваться как промежуточная ступень между восприятием людей как «своих» и готовностью увидеть в них закоренелых преступников.

С точки зрения употребления схожи с кавычками и уменьшительно-презрительные формы. Здесь тоже присутствует контраст — будь то контраст между амбициями подлых врагов и их фактической немощью или между их низкой натурой и величием духа партии и народа. «Оппозиционные группки», которые мешали работе партии, «мазурики», от которых еще Ленин призывал «основательно очистить партию», «клеветническая книжонка» Троцкого, «кучка дезертиров», стремившаяся притормозить движение к социализму, смешны на фоне великих свершений партии и народа. Оказывается, что «кучка дезертиров ни на минуту не поколебала партии. ЦК партии с презрением заклеймил их, как дезертиров революции и пособников буржуазии, и перешел к очередным делам», что подлые предатели лишь прибавляют энергии строителям коммунизма и «советский народ, одобри[в] разгром бухаринско-троцкистской банды… перешел к очередным делам», что «всенародной демонстрации» не составило никакого труда «смять и выбросить <…> жалкую кучку <…> немногочисленных подпевал», и что враги народа «Зиновьев и Каменев, припертые к стене», жалкими попытками оправдаться как бы возвещают то, о чем читатели узнают из следующего лаконичного предложения: «В декабре 1925 года открылся XIV съезд партии». В скобках заметим, что легкость, с какой партия и народ переходят от расправы с ненавистным врагом к «очередным делам», к открытию съездов, выборам и другим мерам по строительству лучшего будущего, напоминают структуру классической комедии, где именно сочетания героического и повседневного составляют основу ключевых моментов сюжета. Кульминацией борьбы героического народа и партии с чудовищным врагом и правда станут классические образы, фигурировавшие «у древних греков в системе их мифологии»; о них автор «Краткого курса» вспомнит в заключительных пассажах текста. Правда, образы эти будут эпическими, а не комедийными. Комедийность (вряд ли намеренная) прослеживается лишь в контрасте между риторикой большей части текста и его концом, между площадной бранью и пафосом эпической героики.

А пафос в таком тексте, как «Краткий курс», был необходим: он праздновал исключение врага из жизни вообще. Пока же рассказ прослеживал выходки живых врагов, пафоса было меньше, а насмешек — значительно больше. Логично предположить, что эта динамика связана со структурой высшего знания как политической категории в сталинизме: пока речь идет о живых врагах, и кавычки, и насмешливые выражения подчеркивают разницу в понимании сути происходящего между теми, кому открыта истина, кто видит конец сюжета в его начале, и теми, кто пребывает в неведении. Тому, кто ставит кавычки и придумывает насмешливые прозвища, известно будущее; он знает, кто из действующих лиц истории предстает в начале рассказа в истинном свете, а кто лишь притворяется, будь то «так называемая „рабочая оппозиция“», «так называемая „новая оппозиция“» или «так называемая „платформа 83-х“». Пафос же предполагает, что тайное уже стало явным для всех.

Эти намеки на знание всего «сюжета», безотносительно конкретной ситуации — то, что отличает «Краткий курс» от проанализированных выше примеров из устной речи, где насмешки над политическими и идеологическими противниками основывались, как правило, на незнании или неверном понимании какого-то конкретного выражения новых законодательных или процедурных норм, практик поведения в новом обществе. В фундаментальном тексте сталинизма речь идет о знании или незнании вообще; ситуации и даты сменяются другими, но ошибающиеся всегда ошибаются и потому всегда смешны, а те, кто знает, всегда правы и всегда имеют право на шутки и смех. При этом имеющий право на шутки (в данном случае — сам автор и рассказчик этого нового эпоса) может шутить, издеваться и насмехаться именно потому, что сам он находится вне рассказа, вне истории; ему дано исключительное право видеть и понимать сущность всех событий в историческом масштабе, видеть ту закономерность, по которой кавычки неизбежно переходят в смертный приговор.

Именно категория «сущности» позволяет автору «Краткого курса» доступно объяснить читателям, чем отличается истинное знание от знания ложного в советском обществе: «Овладеть марксистско-ленинской теорией вовсе не значит — заучить все ее формулы и выводы и цепляться за каждую букву этих формул и выводов. Чтобы овладеть марксистско-ленинской теорией, нужно, прежде всего, научиться различать между ее буквой и сущностью». Получается, что «политические уроды» и «невежды» цепляются за букву учений классиков, игнорируя их дух. Как любое чрезмерно буквальное понимание слов и явлений, такой подход смешон, и наделенные чувством юмора сталинисты это знают. В общем контексте сталинской реальности наличие или отсутствие чувства юмора имело далеко идущие последствия: если правильное понимание основополагающих категорий может и должно базироваться не на четких определениях, а на некоей неуловимой способности понимать сущность явлений, то и законы должны применяться не буквально, а лишь в соответствии с их сущностью, которая открывается тем, кто обладает необходимым знанием — и чувством юмора. Как мы видели, генеральный прокурор владел им в полной мере.

В сталинском эпосе враги смешны не только потому, что лишены знания; смешными их делают обреченные на провал попытки имитировать обладание «правильным» знанием. Поэтому «меньшевистская „теория перманентной революции“ <…> лишь в насмешку над марксизмом могла быть названа марксистской теорией», практикуют ее «политические уроды», «белогвардейские козявки» и «ничтожные пигмеи, [которые], видимо, считали себя — для потехи — хозяевами страны…», а когда они «состряпали „теорию затухания классовой борьбы“», то теория эта не могла быть определена иначе как «смехотворная». Комичность положения этих людей усиливается еще и тем, что они имитируют не только тех, за кого стараются себя выдать, но и в самой своей суете они имитируют друг друга. Автор текста говорит о «подпевалах», «уродах типа …», «прямых капитулянтах вроде …», об «антипартийном блоке, являющемся подобием известного меньшевистского Августовского блока» [курсив мой. — Н. Дж.−С.]. Функция многочисленных «типа», «вроде» и «подобий» близка функции ироничных кавычек: поддельное, ошибочное смешно не только по сравнению с серьезным и настоящим, но и по отношению к самому себе и к другим проявлениям заблуждений и идеологически сомнительных убеждений.

Отсутствие понимания действительного положения вещей, отсутствие способности отличить настоящее от ложного приводит к тому, что любые действия врагов, включая самые будничные, оказываются шутовством — во всяком случае, в изложении автора «Краткого курса». Те, кто впоследствии будет разоблачен как враг народа, не занимают определенную должность, а «сидят» в некоей организации, подобно «троцкисту Пятакову»; они не подают политические заявления, а «высовываются» с ними; они «делают вылазки», «скатываются в антисоветское болото», наделывают «всяких пакостей», «стряпают… антиленинские платформы» — и все для того, чтобы, подобно злым скоморохам, «в „подходящий момент“ вылезть вновь на политическую сцену и усесться на шее у народа в качестве его „правителей“». Даже когда на первый взгляд кажется, что поведение этих людей ничем не отличается от обычного, например когда они выступают на партсобраниях со вполне понятными докладами, «партии» (и только ей — в образе ее лидеров и самого автора «Краткого курса») достаточно на них однажды взглянуть, чтобы увидеть, «что на деле эти господа перекликаются в своих фальшивых речах со своими сторонниками вне съезда, учат их двурушничеству и призывают их не складывать оружия».

При столь недостойных устремлениях в сочетании с гротескностью поведения не удивительно, что оппозиционеры постоянно «находились в состоянии разброда, и переживали колебания». На фоне жалко мечущихся врагов тем более выделяется четкость позиции партии, в действиях которой прослеживается железная логика, подтверждаемая объективными результатами. Мы узнаем, что в 1921 году

в результате чистки исключено было из партии до 170 тысяч человек, или около 25 процентов всего состава партии. Чистка значительно укрепила партию, улучшила ее социальный состав, усилила доверие масс к партии, повысила ее авторитет. Сплоченность и дисциплинированность партии возросли.

Естественно, результаты столь активных мер не замедлили проявиться:

В марте 1922 года собрался XI съезд партии. На съезде присутствовало 522 делегата с решающим голосом, представлявших 532 000 членов партии, то есть меньше, чем на предыдущем съезде. Делегатов с совещательным голосом было 165 человек. Уменьшение числа членов объясняется начавшейся чисткой рядов партии.

Тенденция продолжалась и в следующем году:

В апреле 1923 года состоялся XII съезд партии. […] На съезде присутствовало 408 делегатов с решающим голосом, представлявших 386 000 членов партии, то есть меньше, чем на предыдущем съезде партии. Здесь сказались результаты продолжавшейся чистки рядов партии, приведшей к исключению из партии значительного процента членов партии.

А вот как выглядел XIV съезд в 1925 году:

На съезде присутствовало 665 делегатов с решающим голосом и 641 с совещательным, представлявших 643 тысячи членов партии и 445 тысяч кандидатов, то есть несколько меньше, чем на предыдущем съезде. Здесь сказались результаты частичной чистки вузовских и учрежденских ячеек, оказавшихся засоренными антипартийными элементами.

И так далее, вплоть до развязки — показательных процессов. Мрачная симметрия наполнена, безусловно, черным юмором, который, впрочем, не должен восприниматься читателями «Краткого курса». В этом изложении роль врагов пародийна, причем понятие пародийности здесь следует понимать в его изначальном значении, как «пение рядом» или «пение наизнанку», обязательно сопутствующее пению вообще[299]. Пародия на единственно правильное понимание действительности необходима главному повествованию сталинизма для развития сюжета: на фоне гротескных действий врагов победное шествие нового образа жизни и идеалов социализма должно впечатлять читателя еще больше. А создатель и пародийных, и героических образов — один и тот же: безымянный, но всем известный всемогущий автор нового эпоса, обладающий и правом, и возможностью видеть и начало, и конец сюжета, равно как и роли всех задействованных в нем, и то, как живительная энергия буквально переходит от все больше и больше слабеющих, жалких врагов к уверенным в своей правоте сталинистам.

Простые же читатели «Краткого курса», не имеющие такого дара, понимают лишь постепенно: оказывается, враг был просто обречен на то, что его преступные замыслы будут раскрыты; выходит, проницательная партия всегда знала, кто есть кто, что и позволяло советскому лидеру шутить по поводу позиции политических противников и принимать единственно верные решения в критические моменты — например, когда многие партийцы были не уверены относительно того, какой «уклон» в партийной политике «хуже», «тов. Сталин отвечал: „Оба они хуже, и первый и второй уклон. И если разовьются эти уклоны, они способны разложить и загубить партию. К счастью, у нас в партии есть силы, которые могут отсечь и первый и второй уклон“». Не удивительно, что «партия действительно разгромила и отсекла и „левый“ и правый уклон». Но рядовым людям можно узнать об этом только из законченного рассказа, когда все уже позади. С точки зрения построения нарратива это вполне закономерный ход — в конце концов, если бы не было вначале тайного, становящегося явным по ходу развития событий, то не было бы и самого сюжета, и развязка не выполнила бы своей главной функции: не принесла бы требуемого чувства удовлетворения от справедливого возмездия, постигшего лицемерных злодеев. И автор «Краткого курса», всемогущий демиург, не мог бы создать — и рассказать — историю сотворения нового мира с позиции автора-творца, сопровождая ее насмешками, которые никогда не дадут забыть, на чьей стороне правда. И тогда не было бы ощущения победы, сопутствующего освобождению от смешного и движению к радостному, когда враги побеждены и приговоры суда поставили последнюю точку в этом захватывающем дух рассказе.

Именно это движение — стержень программного текста сталинизма. Анализируя пристрастие Сталина к повторениям риторических конструкций типа «вопрос — ответ», «событие — последствие», «поступок — результат», «проступок — наказание», Михаил Вайскопф справедливо указывает на семинаристское образование советского вождя[300]. Нам, однако, представляется, что, помимо привычки к определенному строю аргументации, немалую роль в стилистических предпочтениях диктатора сыграло его стремление к тотальному упорядочиванию всего происходящего. Все случайное (а значит, и смешное) должно было быть исключено из окружающей действительности, а подданные должны были знать, что любое действие, слово или мысль не только подконтрольны верховному властителю, но и являются частью общего сюжета, ведя рассказ к неизбежной, запланированной его создателем концовке. Как сказано в одном из классических текстов по теории сюжета,

любое построение сюжета предполагает и требует, чтобы конец придал всем предшествующим событиям <…> смысл. Иными словами, из интервала [между началом и концом] должна быть убрана простая хронология <…>, по-человечески неинтересная последовательность. Между началом и концом должна находиться значимая причина, kairos. <…> Внутри этой организации то, что казалось простой последовательностью, приобретает вес как прошлое и будущее: то, что было chronos [т. е. «„проходящее время“ или „время ожидания“»], становится kairos [т. е. «момент времени, наполненный значением по отношению к концу»][301].

Таковы правила жанра, таковы роли героев в сюжете, старательное исполнение которых необходимо, чтобы chronos обратился в kairos, чтобы произошла серия конфликтов и чтобы финал был убедительным. Насмешки, сарказм, издевательские прозвища в кавычках — все эти проявления своеобразного сталинского чувства юмора указывают именно на моменты kairos, подчеркивающие целостность сюжета и конечную цель. Они как бы выправляют течение повествования, напоминая читателям, какую роль выполняет в нем каждый из героев.

Роман Якобсон писал, что малые нарративные жанры отражают те же принципы, на которых основаны эпические тексты[302]. Анализ насмешек в «Кратком курсе» как нельзя лучше иллюстрирует это предположение. Сама структура текста во многом повторяет структуру концентрированных мини-нарративов, где события развиваются в четкой последовательности, а развязка не только неизбежна, но и приносит с собой абсолютное разрешение конфликта, ощущение восстановления находившейся под угрозой целостности мира. Таковы анекдоты в нерусском значении слова — эпизоды из жизни, лаконично пересказанные в назидание их не пережившим, где ключевые события акцентированы в соответствии с целями рассказчика, а взаимосвязь между причинами и следствиями, действиями и намерениями определена намеренно схематично; таковы все эпизоды в «Кратком курсе», описывающие столкновения «сил зла» с «силами добра». Схематичность эта гарантирована тем, что к моменту выхода «Краткого курса» почти все объекты авторского сарказма уже были мертвы, и возможность непредвиденных изменений в поведении героев исключена; их роль в истории была закреплена навсегда. Отрепетированные в устной речи на столкновениях с живыми жертвами, эти языковые приемы были зафиксированы на письме как необходимая составляющая и сюжета (деления на своих и чужих), и стилистики (вырабатывая четкие ассоциации с определенными именами и понятиями).

Однако этому представлению «правильного» развития отношений между партией и ее врагами, нашедшим кульминацию в заслуженном наказании, предшествует длительное отрабатывание отношения к врагу в «живом режиме», где моделируется желаемая реакция аудитории. Смех публики, действительно звучавший или же внесенный позднее в официальные стенограммы, играл важную роль в этом процессе, фактически отражая изменяющиеся принципы наказания неверных: смех в ответ на представление главой государства гротескного типа ненадежного партийца или абсурдности утверждений идеологических противников превратился в смех, предвещающий приговор, а затем — в смех, сопутствующий вынесению приговора.

* * *

Хайден Уайт утверждал, что «нарратив в целом, от фольклора до романа, от летописи до полноценной „истории“, имеет дело с правом, легальностью, легитимностью или, в более широком плане, с властью»[303]. Это замечание тем более справедливо относительно авторитарного нарратива, когда в устной речи диктатора отрабатываются те положения и фигуры речи, которые затем станут основой практик отправления законности на высшем уровне и наконец будут закреплены в качестве официальной версии прошлого и вместе с тем закона будущего развития в главной книге режима. Истинный закон сталинского общества — не уголовный или гражданский кодекс; истинный его закон — авторский нарратив диктатора, обещавший удовлетворение от контроля над тем, что казалось сложным, страшным и непонятным — и что оказывалось просто смешным. События в этом нарративе развиваются с неизбежностью природных явлений, подвластных одному только создателю — то есть, в данном случае, тому же диктатору. Наказание изменников по вердикту суда — лишь окончательное проявление этого высшего закона. В отличие от законов, определенных людьми и ориентированных либо на предотвращение преступлений, либо на их наказание, высшие законы работают по принципу фатальной предопределенности; если гражданское и уголовное законодательство индивидуально и дифференцированно, то высший закон оперирует абсолютными категориями, определяющими принадлежность социальных и политических акторов к определенной группе. В контексте сталинской законополагающей истории действительно смеется тот, кто смеется последним, — именно те, у кого есть право на смех, имеют право и на определение закона.

Игал Халфин утверждает, что «существует необходимость в симптоматическом прочтении сталинского языка, письменного и устного, если мы задаемся целью понять, как тексты генерировали значения и формировали своих субъектов»[304]. Согласно Халфину, смех публики в ключевые моменты определения природы «своих» и «чужих» является одним из подобных «симптомов», указывающих на скрытые механизмы формирования сталинской субъективности.

Халфин делает акцент на постепенном исчезновении из дискурса сталинизма многозначности, что привело к трансформации относительно безобидных шуток и сравнительно свободного смеха на партийных форумах начала 1920-х годов в изощренные издевательства и зловещий хохот времен «чисток». Можно утверждать, что роль шуток и смеха в формировании мировосприятия советских граждан в период конца 1920-х — 1930-х годов была более многоплановой и, что не менее важно, трансформации шуток и смеха были напрямую связаны с законообразующими практиками общества, вплоть до их утверждения в главном тексте сталинизма. Рассмотренные выше примеры демонстрируют этапы трансформации публичного смеха, сопровождавшего устные интеракции между носителями верховной власти и представителями «народа», по мере возрастания мощи государственного террора — и по мере того, как выкристаллизовывался образ идеального советского человека, который знал, где и над чем следует смеяться.

Глава 3

Смешная война: юмор, сарказм и смерть на фронтах Великой Отечественной

Самое опасное — это смех. Люди умирали от смеха.

Саймон Моуэр. Падение

Нет недостатка в исследованиях юмора во времена вооруженных конфликтов[305]. Первая мировая война впервые продемонстрировала, как использование печатных средств массовой информации может сформировать общественное мнение воюющих сторон. Но лишь Вторая мировая оставила после себя огромное количество материала, позволяющего понять, как популярный юмор в самых разных формах использовался не только воюющими сторонами, но и враждебными друг другу идеологиями. Во время Первой мировой войны комедийные жанры использовались «для мобилизации боевого духа на войне»; популярная комическая культура поддерживала «прагматический патриотизм»[306]. Двадцать лет спустя два главных противника делали все возможное для того, чтобы использовать военную пропаганду для цементирования ценностных основ своего общественного устройства, в чем юмору отводилась особая роль.

В июле 1943 года на первом официальном совещании советских писателей-сатириков Первый секретарь Союза писателей СССР Александр Фадеев говорил о ключевой роли, которую сатира и юмор играли «в деле воспитания советского патриотизма и ненависти к врагу»[307]. На том же совещании один из корифеев советских сатиры и юмора Самуил Маршак напомнил участникам, что, «конечно, с первых дней войны внешне началась наша сатира, появился наш юмор. Никто до этого не представлял, что это за война и какие задачи стоят перед нами»[308]. Точно так же, как в июне 1941 года никто не представлял себе, чтó это будет за война, с чем предстоит столкнуться, никто тогда еще не знал, какого рода юмор появится в этих новых условиях. Единственное, что было понятно, — это то, что юмор этот будет отличным от того, каким он был раньше.

Любой разговор о советском юморе военных времен должен начинаться с напоминания о том, что для граждан СССР эпоха борьбы с фашизмом принесла «облегчение контроля и централизации», когда террор сменился «политикой „национального согласия“»[309]. На XVIII съезде партии в марте 1939 года Сталин уверял делегатов, что «острое оружие наших органов наказания направлено теперь не на внутреннего, а на внешнего врага»[310]. Будучи воплощением зла, нацисты оказались удобной мишенью для любого рода нападения, как на поле брани, так и на страницах газет. Дихотомия «друг — враг», которая была в центре советского ви´дения мира со времен революции, получила во время войны четкие географические и культурно-политические очертания. Впервые в жизни целого поколения, на фоне невыносимых страданий и боли, граждане огромной страны по-настоящему смеялись вместе, с друзьями и над врагами. Ниже мы рассмотрим два репрезентативных примера смеха «с» и «над», каждый из которых представлял собой смесь риторических приемов и традиций, как комических, так и трагических: «Василия Теркина» Александра Твардовского и фельетоны Ильи Эренбурга, публиковавшиеся в газетах в течение всех четырех лет войны и опубликованные по ее окончании в сборнике «Война: 1941–1945».

Произведения этих двух авторов принадлежат разным стилистическим и жанровым полюсам. Популярный стиль поэмы Твардовского — воплощение идеализированного и вместе с тем повседневного русско-советского народного духа, в то время как многоязычный космополит Эренбург документировал великую битву культур. Юмор Твардовского был призван вызывать симпатии и чувство солидарности; он должен был трогать читателей и заставлять их улыбнуться, как улыбаются хорошему другу. Сатира Эренбурга, напротив, зла и демонстративно необузданна. Ее цель — продемонстрировать непреодолимую пропасть между читателями (друзьями) и объектами авторской издевки (врагами). Взятые вместе, очерки Эренбурга и поэма Твардовского включают в себя все образцы сатиры и юмора, в том числе диаметрально противоположные друг другу — юмора «объединяющего и разъединяющего… покрывающего все ячейки подвижной шкалы между симпатией и жестокостью, остроумием и шутовством, подтверждением статус-кво и низвержением устоев»[311]. Все эти виды юмора оказываются востребованными во время войны по обе стороны фронта и всеми политическими режимами. В контексте сталинской культуры произведения Твардовского и Эренбурга могут рассматриваться как примеры использования юмора для двух основных видов коммуникации между аппаратом власти и гражданами, сохранившими свою ключевую роль на протяжении всей советской эпохи. Как и во всех остальных формах коммуникации и поведения, война сделала основные черты госсмеха более рельефными.

«Василий Теркин»: Типическое и исключительное

В предисловии к переводу поэмы Твардовского английский писатель Чарльз Сноу рассказывает о встрече с советским поэтом в 1960 году: «В первый раз в жизни я был представлен человеку, литературная слава которого не уступала славе Диккенса среди его современников»[312]. Герой Твардовского — простой русский солдат, харизматичный и остроумный, героический и лишенный какого-либо притворства, дерзкий и скромный, храбрый и не скрывающий собственных слабостей, необразованный и наделенный природной мудростью — приобрел оглушительную популярность с момента публикации первой главы в 1942 году. Критики соглашались с тем, что поэма воплощала дух эпохи и (русской и/или) советской традиции и что она «сразу полюбилась советскому читателю», потому что «в ней много хорошего, по-настоящему веселого и здорового смеха», и показывает она «живого бойца, типичного»[313], который «воплощает в себе устойчивые типовые качества советского человека»[314]. Спустя десять лет после войны Анатолий Тарасенков писал, что «именно для того, чтобы придать Василию Теркину всеобщий, всенародный характер, Твардовский выбрал человека, не выделяющегося, на первый взгляд, никакими особыми качествами». Но (добавлял тот же критик) «на самом деле Теркин воистину богатырь духа, прямой родич излюбленных героев русских былин»[315].

Может показаться, что два последних утверждения противоречат друг другу. Так кто же все-таки Теркин — воплощение «типовых качеств советского человека» или герой, не наделенный «никакими особыми качествами»? Достойный наследник богатырей-гигантов из русских народных сказаний или же его сила заключается в том, что он лишь один из очень многих рядовых участников Великой Отечественной? Верно ли, что идеальный и одновременно типический герой самого прогрессивного общества в мире должен быть практически полностью лишен каких-либо персональных специфических качеств?

Этот парадокс может быть разрешен, если мы рассмотрим самую категорию «типического» и одну из возможных интерпретаций категории «комического». Исходя из известного утверждения Георгия Маленкова в 1952 году о том, что типическое «соответствует сущности данного социально-исторического явления, а не просто является наиболее распространенным, часто повторяющимся, обыденным»[316], можно предположить, что чем меньше глубоко личных, специфических качеств у героев, тем более подходят они для того, чтобы служить носителями общих, легко узнаваемых черт. Конечно, формулировка Маленкова содержит в себе двойное противоречие. Как отметили многие исследователи, так называемое «типическое» относилось к некоему желаемому, а не реально существующему положению вещей. Но для нас здесь важнее другое противоречие, заложенное в категории «типичный советский человек».

Поскольку этот «типичный» человек в эпоху мирного строительства социализма — чистое воплощение идеи (ударник, просвещенный коммунист и т. д.), эти люди должны были быть необыкновенными — каждый день, всегда. Поскольку необыкновенное стало обычным, когда война принесла с собой по-настоящему экстраординарные обстоятельства, обычное (то есть необыкновенное) перестало быть достаточным. Правила игры изменились, и теперь самой требуемой категорией стало «просто человеческое». Теперь, когда речь заходила о «советском человеке», акцентировалось скорее существительное, чем прилагательное[317]. Конечно, «в отличие от солдат других войн и времен (например, в отличие от героя Ярослава Гашека — Швейка), Теркину свойственно государственное, историческое мышление, ему всегда по пути с советской властью…»[318] Однако не это масштабное историческое мышление сделало из героя Твардовского настоящего любимца читателей. Сам он в шутку просит прощения за грубоватость собственного языка, когда речь заходит о политически значимых дискуссиях: «Ничего, что я в колхозе, / Не в столице курс прошел. / Жаль, гармонь моя в обозе, / Я бы лекцию прочел».

Теркин умеет ценить редкие минуты, когда ему выпадают простые удовольствия жизни («Суп — во-первых. Во-вторых, / Кашу в норме прочной»), потому что он знает, каково это — лежать в окопах, когда «Третьи сутки кукиш кажет / В животе кишка кишке». Верно, что он — «русский чудо-человек». Но верно также и то, что он — «Богатырь не тот, что в сказке — / Беззаботный великан, / А в походной запояске, / Человек простой закваски, / Что в бою не чужд опаски, / Коль не пьян. А он не пьян».

Он знает, что пишут в газетах о победах советской армии на фронтах. Но он знает и то, как невыносимо тяжело готовиться на протяжении долгих часов к атаке, и как изнурительно лежать, не двигаясь и гадая, «скоро ль мина влепит в зад». Да, его воля к жизни неисчерпаема, но причины, по которым он чувствует, что «жалко жизни той, приманки» и что «малость хочется пожить», достаточно прозаичны: «хоть погреться на лежанке, / хоть портянки просушить…». Когда победа над врагом становится реальностью, одно из первых его желаний — попариться в бане, где можно наконец-то расслабиться и где слова: «Обработал фронт и тыл, / Не забыл про фланги» относятся не к расположению войск на поле боя, а к очередности, в которой моются части тела. Это — везде и всегда узнаваемый голос простого мирного человека, который любит жизнь и тоскует по привычной рутине, не выказывая энтузиазма по поводу новых производственных рекордов и переустройства мира.

Аленка Зупанчич замечает, что сущность комедии состоит в столкновении различных элементов, в результате которого «образуется… связь между гетерогенными системами», которые она определяет как «человеческое» (то есть жизнь в ее биологическом понимании) и «нечеловеческое» (то есть символическая роль, исполняемая человеком)[319]. В этом смысле «Василий Теркин» является комедией, несмотря на то что ее сюжет следует за развитием трагических, кровавых событий войны. Будто в подтверждение мысли Сократа о том, что «искусный трагический поэт является также и поэтом комическим»[320], рассказчик прерывает самого себя, когда его рассказ рискует стать слишком реалистичным отражением жестоких реалий войны: «Я забылся на минутку, / Заигрался на ходу, / И давайте я на шутку / Это все переведу».

Почти все «комические» эпизоды, строки или обороты речи в поэме являются таковыми лишь как примеры намеренно разговорного языка, которым было разрешено появиться в печати в то время, когда почти каждое печатное слово было строго формализовано. Комическое в поэме проявляется всегда, когда «человеческое» берет верх над «символическим», а буквальное — над метафорическим. Для Теркина то, что он «на войне лихой солдат», — это лишь одно из проявлений его сноровки и смекалки, все равно как он и «на гулянке гость не лишний», и «на работе — хоть куда». Он настоящий русский герой на фронте именно потому, что в нем нет ничего необычного. Взяв в плен немецкого солдата, он чувствует удовлетворение, какое испытывает человек, выполнив трудную, но отнюдь не непосильную работу: «Хорошо, друзья, приятно, / Сделав дело, ко двору — / В батальон идти обратно / Из разведки поутру». Война для него — это просто еще один вид монотонной повседневной работы, когда «суп досыта, чай до пота… жизнь как жизнь», даже если жизнь эта может прерваться в любую минуту. Когда бы ни возникла нужда в его таланте мастера на все руки, о чем бы ни шла речь, он гордится тем, что «прочно сделали, надежно — / Тут не то что воевать, / Тут, ребята, чай пить можно, / Стенгазету выпускать» — даже если сказаны эти слова не перед чаепитием, а перед боем. Когда рядом падает снаряд, ему удается спасти жизнь и себе, и товарищам не благодаря четкому планированию военной стратегии, а просто потому, что он склонен к остроумным решениям: «сам стоит с воронкой рядом / И у хлопцев на виду, / Обратясь к тому снаряду, / Справил малую нужду…».

Советский критик, написавший о поэме Твардовского, что, «как и в народных сказках, герои… несколько приподняты, идеализированы <…> мастера на все руки»[321], был прав лишь отчасти. Теркин просто знает, что работа должна быть сделана. Для него война — это просто еще один вид работы, требующий внимания, как любая другая («И опять война — работа»), и немалого: «Позабудешь и про голод / За хорошею войной. / Шутки, что ли, сутки — город, / Двое суток — областной».

Эта готовность встретить любые беды, которые сопровождают «работу войны», делает Теркина, «верного долгу и приказу / Русского труженика-солдата», воплощением лучших качеств классических героев русских народных сказаний. По крайней мере, таково мнение одного из первых рецензентов поэмы Твардовского критика Владимира Ермилова: «„Мы — солдаты“ — значит и „мы — мастера“, — для русского человека сливаются эти представления. Солдат все умеет, все загадки разгадывает, все работы справляет, все трудности и опасности преодолевает: таков всегда солдат в русской сказке <…> это — истовый работник, для которого война — продолжение хозяйства»[322]. Более чем через десять лет другой критик заметил, что «Твардовский стремился так показать рядового советского человека, одного из многомиллионной армии простых и скромных тружеников войны»[323]. А вот еще одна цитата из критической статьи того же времени: «Теркин — это советский солдат-труженик. Он ко всему относится как трудящийся человек».[324]

Тут можно было бы добавить: как просто трудящийся человек.

«Василий Теркин»: «Жизнь» и «просто жизнь»

Комический заряд поэмы в большой степени состоит именно в этом превращении «Х» в «просто Х», когда легко узнаваемый феномен или вид деятельности определяется через исключение других (потенциальных) атрибутов. Советский человек — просто человек, мечтающий не столько о судьбоносной победе, сколько о том, чтобы помыться и сменить портянки. Его хвалят как мастера на все руки, но при этом нельзя сказать, чтобы он обладал какими-то выдающимися талантами: он может просто выполнить любую домашнюю роботу, починить сломанные часы, спеть, сплясать и увлекательно рассказать историю. Конечно, он также и герой, но его героизм часто представлен как результат просто счастливого стечения обстоятельств, а отнюдь не какого-то особого умения или глубокого знания военной тактики и стратегии. Нередко сама погода оказывается на стороне Теркина и его товарищей. С их точки зрения холодная зима — повод для радости: «пусть померзнет немец-барин, / Немец-барин не привык, / Русский стерпит — он мужик». Рукопашный бой между Теркиным и немецким солдатом больше похож на потасовку в деревенском клубе, нежели на героическую схватку с грозным противником: «немец стукнул так, что челюсть / Будто вправо подалась. / И тогда боец, не целясь, / Хряснул немца промеж глаз». Своей победой Теркин обязан страху ничуть не меньше, чем идеологическим и моральным убеждениям: «устоял и сам с испугу / Теркин немцу дал леща…»

Может показаться, что поэму следует читать просто как пример карнавальной литературы, с неприкрытым акцентом на телесности (а не на духовном), на обыденном (а не на возвышенном), на разговорном (а не на риторически изящном). Весь текст выдержан в тоне «низовой» литературы. Читателя не удивляет ни описание того, как герой снимает «подштанники» в немецкой бане, где «стулья графские стоят», ни частые упоминания различных неудобств, сказывающихся на телесном комфорте.

И в самом деле, по природе своей война имеет много общего с карнавалом: в обоих случаях обычная организация жизни прерывается, и считавшиеся естественными нормы поведения отменяются, хотя бы временно. И на войне, и во время карнавала все проявления человеческих отношений, самого человеческого существования сводятся к их сиюминутному, буквальному значению и переживаются крайне интенсивно, как трагедия или комедия. Коронование шута на один день усиливает эффект королевской привилегии, но его властвование ограничено временем и ситуацией. Все, что есть у шута, — лишь внешние атрибуты власти. Они не могут и не должны обеспечить устойчивость государственных институтов и общественного порядка. Точно так же и солдат на фронте может одержать триумф в любой момент, но лишь на этот один момент, без гарантии продолжения или повторения победы; смех и слезы всегда рядом. Однако такое «карнавальное» чтение поэмы проигнорировало бы ключевую особенность текста как комического произведения. Именно эта особенность объясняет огромную популярность «Теркина», и заключается она в том, что поэма не столько переворачивает привычный, организованный порядок с ног на голову, сколько включает «перевертыши» в обычное течение жизни.

Стилистика и семантика текста, шутливые размышления о переходе от жизни к смерти, о хрупкости и выносливости человеческого тела не позволяют безоговорочно отнести текст к карнавальной литературе потому, что в военное время подобные «трансформации привычного» являются привычными. Один из критиков заметил: «слова же, на которые обычно ссылаются: „Принимает все, как есть“, — выражают общую для всего советского народа мысль о том, что на войне необходимо „обжить“, освоить обстановку, как бы она ни была для того не приспособлена»[325]. Сам автор напоминал читателю, что «это не есть особый, отдельный от остальных людей нашего общества мир, а просто это те же советские люди, поставленные в условия армейской и фронтовой жизни»[326]. В письме жене в октябре 1943 года он писал: «основное ощущение войны, что она уже стала нормальностью для людей, что необыкновенным, труднопредставляемым является не она, а наоборот»[327].

Именно настойчивое нежелание героев воспринять страшную катастрофу как нечто из ряда вон выходящее обращает поэму в комический (а не только в трагический) эпос. В поедании каши или супа нет ничего комического, но если рядом падают бомбы, то эти простые действия и отношение к ним воспринимаются совершенно по-иному: «дельный … старик … придумал суп варить / На колесах прямо». Точно так же и деловитое спокойствие, с которым молодой солдат и пожилой крестьянин подходят к починке настенных часов, не должно ни удивлять, ни смешить, — разве что если невозмутимость, проявляемая героями, сопровождает близкое попадание снаряда: «снова где-то на задворках / Мерзлый грунт боднул снаряд. / Как ни в чем — Василий Теркин, / Как ни в чем — старик солдат».

По мнению Джорджа Моссе, «тривиализация» и «доместикация» войны — это защитные механизмы, к которым человеческое общество прибегает, когда страдание становится невыносимым, и юмор играет важную роль в этом процессе[328]. Вспоминая первый вариант «Теркина», появившийся во времена советско-финской войны, Твардовский предположил, что «тот успех „Васи Теркина“, который у него был на финской войне, можно объяснить потребностью солдатской души позабавиться чем-то таким, что хотя и не соответствует в точности суровой действительности военных будней, но что в то же время как-то облекает именно их, а не отвлеченно-сказочный материал в почти что сказочные формы»[329]. То же самое можно сказать и об окончательном, гораздо более популярном, тексте поэмы.

«Василий Теркин»: Все хорошо, что хорошо кончается

Прочитав вводные страницы поэмы, жена Твардовского написала ему в декабре 1942 года: «надо отчетливее, конкретнее сказать, что ты хочешь „вспомнить“ из прошлого. <…> мысль, что на войне интереснее слушать о прошлом, а после войны — о войне…»[330]. Описываемые события не должны восприниматься как фантастические или чудесные; они просто относятся к другой реальности. Такого рода повествования были неотъемлемой частью сталинской пропаганды во всех ее жанрах, от конституции 1936 года[331] до оглушительно популярных комедий Ивана Пырьева и Григория Александрова. Однако в большинстве рассказов «о другой жизни» отсутствует один элемент, который очень важен именно для рассказа о войне как о сказочной реальности. В отличие от кинокомедий и конституции, утопический тон которых предполагает возможность идеального общества в непосредственной близости от читателя, в совсем недалеком будущем, волшебные рассказы военного времени вызывают образы прошлого.

Для человека на войне утешительно думать, что события, свидетелями которых он поневоле стал, лишь повторяют то, что уже было в прошлом, и не раз. У сказки устойчивая, предсказуемая структура, и с какими бы напастями ни сталкивался герой, все всегда заканчивается хорошо. Сказочные ужасы происходят как бы понарошку. Так же и события войны, переведенные на язык сказки, воспринимаются как бы в некотором отдалении, закодированные в народной памяти как эпизод в истории нации. Сегодняшний враг может казаться особенно ярым и непобедимым, но талантливый рассказчик напоминает, что не впервые на Россию нападают, и всегда подобные попытки заканчивались одинаково: «Враг ее — какой по счету! — / Пал ничком и лапы врозь».

Известна формула: комедия — это трагедия плюс время[332]. Перевод страшных событий современности в жанр, ассоциирующийся с коллективной памятью, а не с личными переживаниями, позволяет взглянуть на настоящее под другим углом, как бы из будущего, будто все это уже произошло однажды, и происходящее сейчас — лишь одно из многих повторений прошлого. То, что не уникально, не может быть страшно. Только глядя на события с этой точки зрения, можно говорить: «какой по счету», «случалось», «не раз», «что теперь, что в старину». Ужас превращается в приключение, и сама смерть — лишь эпизод, когда больше утомляет ожидание, нежели само событие: «Довелось под старость лет: / Ни в пути, ни дома, / А у входа на тот свет / Ждать в часы приема. / Под накатом из жердей, / На мешке картошки, / С узелком, с горшком углей, / С курицей в лукошке…» Только глядя на все происходящее из будущего (даже того будущего, сама возможность которого всего лишь предполагается), можно знать, что самое «мотивирующее высказывание» в самое тяжелое время — это просто «не унывай», потому что «будем живы — не помрем, / Перетерпим. Перетрем». Один из критиков писал, что для военного юмора характерен образ героя-солдата, который «в сказках наделен способностью выходить из любого трудного положения невредимым <, который> как бы заколдован»[333].

Юмор поэмы Твардовского, который оказался притягателен и понятен для миллионов, основан именно на таких сказочных мотивах. Например, рассказывая о том, как он выживал в почти безвыходных ситуациях, герой упоминает фольклорный принцип тройного повторения: «Трижды был я окружен, / Трижды — вот он! — вышел вон. / И хоть было беспокойно — / Оставался невредим / Под огнем косым, трехслойным, / Под навесным и прямым». Он знает, что третий раз может оказаться роковым: «Если ж пуля в третий раз / Клюнет насмерть, злая…». Время часто составлено из тройных блоков: «Третьи сутки кукиш кажет / В животе кишка кишке». Не раз упоминаются и традиционные метафоры экстремальных, пограничных состояний (пир, целование матери-земли): «Жив остался — не горюй: / — Это малый сабантуй. / Отдышись, покушай плотно, / Закури и в ус не дуй. / Хуже, брат, как минометный / Вдруг начнется сабантуй. / Тот проймет тебя поглубже, — / Землю-матушку целуй. / Но имей в виду, голубчик, / Это — средний сабантуй». Мотив встречи со смертью и переговоры с ней относительно условий перехода в мир иной тоже присутствуют в виде шутливых размышлений о первичности тела или души: «— Ну и редкостное дело, — / Рассуждают не спеша. — / Одно дело — просто тело, / А тут — тело и душа».

Правда, на настоящей войне люди умирают по-настоящему. И сама война, и рассказ о ней носят эпический характер, но этот эпос составлен из коротких эпизодов, каждый из которых подчеркивает основную особенность военного опыта: непредсказуемость. Вечность может быть перечеркнута в один момент, будничное и самое простое оказывается тем, что объединяет в единое целое сложнейшие структуры человеческого общества, и короткий рассказ о забавном случае обретает ту же значимость, что и история всей жизни. Такова природа войны, а также — «комической сказовой новеллы», для которой характерна «завершенность одномоментного повествования», «обращение к конкретному незначительному бытовому факту, превращающемуся в устах героя-рассказчика в событие»[334]. Относиться к пустякам так, как если бы они обладали судьбоносной значимостью, — это комично, но не тогда, когда пустяки эти — последнее, что занимало человека перед смертью. Временнáя перспектива определяет не только точку зрения, но и жанр, к которому относится повествование или его часть, так что один и тот же элемент может быть воспринят или как абсолютно тривиальное не-событие, или как момент искупления. Поэтому и комична, и глубоко трагична досада немолодого солдата, потерявшего табак после того, как он потерял и семью, и дом: «— Досадно. / Столько вдруг свалилось бед: / Потерял семью. Ну, ладно. / Нет, так нá тебе — кисет!»; «Потерял и двор и хату. / Хорошо. И вот — кисет».

Эпизодическая структура эпического повествования позволила критику написать о поэме через тридцать лет после ее появления, что «переходы в поэме от шутки к патетике, от какой-либо бытовой сценки к описанию подвига — непринужденны, свободны»[335]. Отчасти это ощущение «непринужденности» и «свободы» происходит от снижения героического до уровня комического. В результате достигается эффект того, что Фрейд называл «снижающимся уровнем несоответствия», когда «внимание неосознанно переносится с большого на малое»[336] — и, что важно заметить, никогда не наоборот. В поэме то «большое», что ассоциируется с национальной катастрофой, героизмом и отвагой, коллективным подвигом и самопожертвованием, сочетается с «малым», не уступающим «большому» в важности: радости от возможности выпить горячего чаю, получить добавку супа, разрешение пригубить спиртного, чтобы прийти в себя после нескольких минут в заледеневшей реке. Конечно, такое же «малое» может стоить тем же людям жизни: шальная пуля или недостаточно сильный удар по лицу врага, который неожиданно перегородил дорогу. Но именно «малое» превращает эпическую историю в комический рассказ. Масштабное повествование не может быть комическим в своей цельности; лишь эпизоды могут быть таковыми. Масштабное повествование — это прогресс от роли жертвы к роли победителя; комическое — это несуразное, неожиданное, которое поджидает на пути.

Одна из отличительных особенностей госсмеха — именно в этой интеграции комического в мастер-нарратив исторического прогресса, вместе с элементом непредсказуемости, общим и для комедии, и для войны, когда «вдруг из кустиков корявых, / Взрытых, вспаханных кругом, — / Чох! — снаряд за вспышкой ржавой». Если в трагедии несчастья происходят в результате вмешательства судьбы, то в комедии час смерти приходит просто потому, что «номер вышел» — точно как в жизни, особенно в жизни при сталинском режиме. Это была логика, знакомая читателям «Василия Теркина».

Знакомая — и понятная. Как говорит рассказчик с гордостью, вся поэма — «на русском языке», без затей. Многие исследователи указывали на ее связь с русской фольклорной традицией, хотя и между ними нет согласия относительно того, какие именно элементы текста русско-национальные, а какие взяты из советской реальности, и насколько важно определить, чего здесь больше — русского или советского[337]. В первоначальной версии поэма была плодом коллективных усилий нескольких авторов. Один из исследователей утверждает, что самые разные советские поэты разной степени популярности работали над темой, в результате чего было создано более шестидесяти героев — прототипов Теркина; другой пишет о том, что предшественник героя поэмы «имел по крайней мере (не считая редактора газеты) семь отцов»[338]. В этих первых вариантах герой был создан по образу и подобию традиционных героев-воинов из российских сказаний, в результате чего поэма после публикации окончательного варианта стала рассматриваться как пример современного сказа. Восходящий к традициям русской классики, жанр сказа описывался как возникший «из живых речевых представлений и речевых эмоций» и рассказ, который «стилизован под особого рода небрежную, наивную болтовню»[339], или же как особый жанр, который «делает слово физиологически ощутимым — весь рассказ становится монологом, он адресован каждому читателю» и «вводит в прозу не героя, а читателя. Здесь — близкая связь с юмором»[340].

Очевидно, что поэма Твардовского соответствует всем этим критериям, хотя сказ в советском контексте и отличается от классического. В первые послереволюционные годы «функция сказа изменилась принципиально — читатели стали героями» и «субъект сказа стал и его потребителем»[341], после чего следование принципам социалистического реализма подразумевало более близкие и прямые контакты между читателями и писателями, вне зависимости от жанра[342]. Теперь, во время войны, звенья цепочки «производители — потребители» оказались еще более крепко связаны друг с другом. Вместе с тем состав каждого из этих элементов стал более сложным. Вне зависимости от того, были ли они читателями в мирное время, на фронте многие стали писателями. Профессиональные сатирики отмечали с некоторым удивлением, что, тогда как советская пресса «в мирное время была бедна юмором, <…> в армейских газетах непременно есть и фельетон, и уголок юмора, стихи сатирического характера, и язык живой, яркий, и велико участие красноармейского актива»[343]. Главный сатирический журнал страны каждый год получал тысячи писем от читателей с идеями, предложениями, потенциальными сюжетами и анекдотами[344]. Сам Твардовский говорил позже, что в случае с «Василием Теркиным» история его собственного авторства (если не история создания Теркина как персонажа) началась с получения им читательских писем, адресованных ему как создателю «книги о бойце»[345]. Многие из этих писем содержали идеи относительно будущих приключений Теркина на фронте и его послевоенной жизни. Один читатель делился мыслями о том, как хорошо было бы «„пустить“ Теркина на фронт сельского хозяйства», предложив свою помощь в подготовке

объемистой брошюры-сборника… «Теркин в сельском хозяйстве»… С иллюстрациями и под отдельными заголовками (главами) — Теркин в колхозе, в совхозе, на молочной ферме, в птичнике, на плантациях табака, свеклы, в фруктовом саду, в огороде, на бахчах, на виноградниках, в Заготзерно — на элеваторе, на рыбных промыслах и прочее и прочее[346].

Как правило, читатели были склонны «приписыва[ть] Теркину ту специальность, которая им самим ближе»[347]. Некоторые взялись за самостоятельное продолжение истории о славном бойце, не посвящая в это автора. Впрочем, автор не возражал, потому что, как он сам признавал, «Василий Теркин»

вышел из той полуфольклорной современной «стихии», которую составляют газетный и стенгазетный фельетон, репертуар эстрады, частушка, шуточная песня, раек и т. п. <Потом> он сам породил много подобного материала в практике газет, специальных изданий эстрады, устного обихода. Откуда пришел — туда и уходит[348].

Во многих сферах деятельности, которые верные читатели предлагали для Теркина в послевоенную пору «социалистического строительства», бывший боец выглядел бы более чем комично. Комично, но никогда не смешно, ибо он сохранил бы свою роль боевого героя, наследника и народной традиции, и великого будущего. Он оставался бы тем, кого читатель легко узнавал и принимал, несмотря ни на какие сюрпризы войны и на то, сколько работы ждало его после войны.

Совсем иначе обстояло дело с врагами.

«Война, 1941–1945» Эренбурга: Вопрос доверия

Как замечает М. Мельниченко, «годы Великой Отечественной войны, с точки зрения истории литературы, обоснованно называют эпохой публицистики»[349]. Не будет преувеличением сказать, что для каждого пережившего Великую Отечественную слово «журналист» ассоциировалось с Ильей Эренбургом. Согласно одному свидетельству, на встрече советских писателей с советским послом в Лондоне последний сказал, что «в годы войны „существовало только два человека, влияние которых можно было сравнивать: имя одного — Эренбург, второго он не назвал, как видно, испугавшись собственной идеи — сравнивать“…»[350]. Йохен Хеллбек пишет: «По попыткам сформировать военную мораль советского населения Эренбурга можно сравнить с Геббельсом и его пропагандистскими кампаниями с немецкой стороны»[351].

Однако в июне 1941 года никто еще не мог предвидеть, что Эренбург займет такое место в светской пропаганде времен войны, что этот писатель с красочной биографией (он провел годы в Европе), чей статус в советской литературе был на тот момент достаточно шаток, станет «единственным идеологом страны»[352] уже в первые недели войны и останется самым читаемым автором в СССР до самого мая 1945-го. Нет сомнений в том, что он более чем подходил для этой работы, с «опорой на мировую историю и культуру, блестящим знанием современной политики и искусства Европы, приобретенным в двадцатые-тридцатые годы, когда писатель работал за границей»[353]. Среди полутора тысяч статей, написанных им за четыре года войны[354], немалое количество сатирических фельетонов. Эти тексты были особо любимы читателями. О них и пойдет речь ниже.

Возможно, Эренбург решил последовать призыву Горького и создавать документальную сатиру, заставляя вражескую (у Горького — «буржуазную») прессу «говорить фактами»[355]. Особенность сатирических текстов Эренбурга в том, что за основу им брались оригинальные (или предположительно оригинальные) документы, будь то дневники, личная переписка солдат и офицеров (в основном убитых, но иногда пленных), радиорепортажи, газетные публикации врага. Эренбург обладал непревзойденным талантом анализировать и перерабатывать огромное количество материала с огромной скоростью. Советская пресса и авторы более поздних публикаций рутинно хвалили способность Эренбурга оформлять немецкие источники таким образом, что тексты приобретали «особую подлинность, необходимое для читателя чувство „исторически конкретной“ и „непреобразованной“ правды»[356]. Историков будущего заранее предупреждали: «будущему историку Отечественной войны придется внимательно изучать фельетоны Эренбурга» как документы эпохи[357]. Сам писатель, по некоторым свидетельствам, отказывался называть свои тексты «фельетонами», потому что «в фельетоне, по законам этого жанра, допускается домысел, а все, что здесь написано, абсолютно точно, взято с натуры. Неопровержимые факты и документы. Зачем же вводить читателя в сомнение?»[358]

Преимущества использования оригинальных источников для осмеяния врага очевидны. Во-первых, это подразумевало, что текстам можно верить — в конце концов, тут мы имеем дело с тем, что говорила «германская армия о самой себе» (таким было популярное название публичных выступлений Эренбурга), или же еще проще: в этих текстах читатель мог прочитать, что говорят «фрицы о фрицах» («Фрицы о фрицах», 3 октября 1941). Будучи одновременно и документальными свидетельствами, и сюжетными сценками, эти сатирические тексты удовлетворяли два основных требования читателей: желание узнать, как в действительности обстоят дела на фронте, и жажду развлечений, занятных историй. В основе этого вида документальной сатиры — комическая ситуация, когда первичные источники используются как надежное оформление для объяснения реальности на уровне, превосходящем конкретно описываемую ситуацию именно потому, что источники эти лживы и ненадежны в своем первичном качестве, как официальные отчеты или личные свидетельства. «Для изображения немецкого героизма, — пишет Эренбург, — требуется посредственный журналист и четверть шнапса. Мы узнаем, что один немецкий летчик сбил триста восемьдесят английских самолетов, что возле Скутари шесть немецких солдат уничтожили сербскую дивизию и что три немецких солдата окружили советский батальон» («Ложь», 29 августа 1941). Безусловно, немецкие авторы этих сообщений включали в них конкретные цифры, чтобы добавить весомости своим утверждениям. В итоге же эти утверждения становились лишь еще менее реалистичными и более смешными. Для составителей подобных отчетов с немецкой стороны характерно полное пренебрежение фактами. Они «начали войну <…> с истерических восторгов. Они каждый день „уничтожали“ Красную армию», и в итоге лживый ура-патриотизм обернулся против них. Их собственные читатели стали удивляться, «как можно в третий и в четвертый раз „уничтожить“ авиацию, которая уже была „уничтожена“ за неделю до того» («Война нервов», 4 сентября 1941). То, что сообщается в этих текстах, отличается от того сообщения, которое они передают самим фактом своего существования. Объектом осмеяния становится сама модальность сообщаемого.

Снова и снова Эренбург подчеркивает разрыв между традиционными ожиданиями читателей от газетных отчетов (отчеты должны передавать факты) и тем, что ложь и дезинформация в нацистской Германии были доведены до уровня профессионального совершенства. Он пишет:

При германской армии существуют особые «роты пропаганды» — «П. К.» <…> По словам инструкции, составленной Геббельсом, «П. К.» должны заниматься «активной пропагандой», а именно: «путем распространения ложных и деморализующих сведений сломить волю противника к сопротивлению». Это относится к пропаганде среди врагов Гитлера. В самой Германии роты «П. К.», согласно той же инструкции, должны «монтировать факты, в случае необходимости видоизменяя их, чтобы поддержать настроение немецкого народа». Что значит «видоизменять факты, монтируя их»? Это значит попросту врать. Нужно врать врагам. Нужно врать и своим («Ложь»).

Теркин, как мы помним, «случалось, врал для смеху, / Никогда не лгал для лжи». Разница между двумя подходами к действительности (наша сторона сообщает только правду; они всегда лгут) актуализирует ключевые для военного времени вопросы: можно ли верить пропаганде и чьей пропаганде верить? Как определить разницу (если она вообще существует) между информацией, направленной на то, чтобы смутить врага, и той, которая предназначена для потребления собственным населением? Или еще проще: как можно научиться правильно «читать» любую пропаганду, независимо от ее происхождения? В конце концов, обе стороны публикуют победные отчеты под звучными лозунгами, сопровождая их эффектными иллюстрациями. На практике определение, данное Кеннетом Берком пропаганде («прикладная литература»)[359], было в равной мере применимо к каждой из сторон. Тем более важно было убедить адресатов, что есть правдивые отчеты о происходящем — и есть пропаганда; есть информация — и есть ложь; есть новости, передающие факты, и есть фантазии, представляемые как новости, каковые следует декодировать и чью лживую сущность нужно раскрыть.

Таким образом, документальная сатира Эренбурга поднимает вопрос о самом понятии доверия, фундаментальном для отношений между государством и гражданами и в военное, и в мирное время. Если жанр газетного репортажа или радиопередачи, содержащий даты, цифры и имена, не является гарантией надежности; если то, что читатели обычно восприняли бы как «документ» (то есть нечто, относящееся к жанру, по определению правдивому, основанному на фактах), на самом деле — не более чем свидетельство (ненадежности этого самого «документа»), тогда вся система ориентации в дискурсивном поле пропаганды меняется, и самые базовые категории, описывающие распределение обязанностей в четко организованном мире, оказываются лишенными значения. Если ироническая интерпретация Эренбургом немецких репортажей более достоверна, чем сами репортажи, то это означает, что «первичный» больше не подразумевает «аутентичный». Прочтение советским журналистом пропагандистской машины врага выявляет правду о лжи. Выясняется, что «различные департаменты» в Министерстве информации Геббельса аккуратно оговорили критерии «трансформации» фактов для публикации в средствах массовой информации: «В одном описывают зверства, в другом подбирают данные этнографического порядка, в третьем изготовляют лубки о непомерной храбрости немцев» («Ложь»). Журналисты больше не являются профессионалами, в обязанности которых входит готовить краткие фактические репортажи. Вместо этого «немецкие журналисты — это чиновники министерства пропаганды», которые «даже в мирное время <…> носили форму и подчинялись военной дисциплине»[360]. При таком раскладе и наука больше не является тем, чем она была раньше:

В 1938 году в гитлеровском журнале «Архив фюр биологи унд расен гезельшафт» была напечатана статья под следующим заголовком: «О пользе воздушных бомбардировок с точки зрения расовой селекции и социальной гигиены». Автор заявлял: «Люди, нервная система которых поражена, не могут вынести больших воздушных бомбардировок. Таким образом, воздушные бомбардировки помогут нам обнаружить неврастеников и устранить их из социальной жизни». <…> Теперь немецкая печать пламенно протестует против воздушных бомбардировок немецких городов. <…> Мы ждем авторитетного выступления журнала «Архив фюр биологи унд расен гезельшафт». Бесспорно, эти расисты должны объяснить жителям Эссена и других немецких городов, что бомбежки полезны, так как они поражают неврастеников. Но, может быть, сотрудники почтенного журнала под четырехтонными фугасками тоже заболели неврастенией? («O пользе бомбардировок», 22 сентября 1943).

Иногда случаются расхождения между псевдонаучными интерпретациями реальности среди членов нацистского научного сообщества и фашистскими политиками:

Но Александру Ранду тоже не дурак. Он с научной точностью установил, что высшая раса — румыны. <…> «Румыния колыбель арийской расы. Румыны не просто народ, это единственный народ, унаследовавший дух Римской империи». Каково Гитлеру это читать! Он ведь думал, что колыбель арийской расы — мюнхенские пивнушки. Не тут-то было! Я уж не говорю о возмущении Муссолини — этот давно заявил, что его битые дивизии — «наследники Римской империи». А выходит, что «наследники» — румыны («Бедные музыканты», 9 июля 1941).

«Война, 1941–1945» Эренбурга: Знать, что и сколько

Примеры могли бы заполнить многие страницы, но цитаты, представленные здесь, достаточно репрезентативны. Эренбург намеренно воспроизводил значительные отрывки оригинальных текстов, чтобы продемонстрировать, что самые комичные нелепости в нацистской идеологии и репрезентации событий немецкой прессой основаны на искажении действительности, заложенном в основе самой философии нацистского миропорядка. Говоря простыми словами, что-то не сходится в нацистской картине мира: документальные репортажи никак не связаны с документами, ученые выступают с заведомо ложными заявлениями, государственные чиновники стараются убедиться, что все данные, покидающие их стол, старательно искажают факты, и журналисты напиваются, прежде чем заняться написанием якобы досконально проверенных, вдохновляющих репортажей. Кажется, что все эти люди перепутали свои «семантические сценарии» (semantic scripts), как то происходит, согласно известному исследователю юмора Виктору Раскину, в комических ситуациях[361]. У Жиля Делеза можно найти схожее замечание, сделанное в совсем ином контексте: «Когда смешивают коды, получается очень смешно»[362]. Хочется добавить: особенно когда коды смешивает враг.

Немцы упорно путают свои «семантические сценарии» и «смешивают коды» не только когда речь идет об общей картине реальности, но и когда темой становится повседневная жизнь, в том числе их собственная. Советские читатели отрывков из частной переписки и дневников немецких солдат, которые Эренбург воспроизводил в своих текстах, подводились к совершенно логичному заключению, что люди по другую сторону фронта читают происходящее на поле брани как бы в неверном ключе, не понимая ни пафоса событий, ни их трагизма. Жена роттенфюрера вне себя от горя после того, как она обменяла чемодан на замечательное кресло, а теперь, когда дома на их улице в Берлине разбомблены союзниками и она «хочет убежать», перед ней встает вопрос — «куда сложить бельишко?». «Впрочем, — добавляет Эренбург, — теперь она сможет обменять гражданское платье мужа на рюкзак — ведь ее роттенфюрер убит у Десны» («Мораль», 22 сентября 1943).

В брошюре с инструкциями для солдат на фронте Эренбург находит «различные сведения, необходимые на войне, например, советы, какое вино пить с рыбой, какое — с птицей» («Еще одного», 17 августа 1941). Берлинская газета «Фолькишер беобахтер», как оказывается, пишет, что «в сердце каждого солдата, воюющего против русских, пылают священные идеалы». Эренбург объясняет на основании свидетельств в многочисленных прочитанных им дневниках и письмах, что идеалы эти питаются «перспективой жареных кур и Железных крестов» («Пауки в банке», 20 сентября 1941). Офицер аккуратно документирует в своем дневнике этапы кулинарного освоения советской территории: «7 июля. Организовал 2 курицы и переработал, к сожалению, не кончил. <…> 22 июля. Заколол свинью и обработал. <…> 26 июля. Колонна режет свинью. Первоклассное мясо и сало. <…> 28 июля. Целый день ничего не ел». Эренбург заканчивает вместо автора дневника: «На этом заканчивается дневник. Два дня спустя бойцы Красной армии „обработали“ Фрица Вебера» («Идеалы Фрица Вебера», 30 августа 1941).

Вряд ли авторы оригинальных текстов это сознавали, но их свидетельства, процитированные советским журналистом, можно рассматривать как примеры менипповой сатиры — по Бахтину, жанра «последних вопросов», порогов и переходов из одного состояния в другое[363]. Те, кто писал эти письма и дневники, готовились перейти порог, отделявший их от мира иного, а потому их просьбы и обещания, вопросы и рассказы о самых пустяковых событиях воспринимались незнакомым с ними читателем на незнакомом им языке совершенно не так, как то задумывали авторы в момент написания.

Конечно, Теркин тоже «смешивает коды», будучи одновременно «русским чудо-человеком» — и клоуном, героем — и шутником. Он не скрывает своего желания выжить и жить, страдает от голода и радуется возможности поесть досыта, когда таковая представляется. Для него зачастую на передний план выходят требования физического тела, а не высокие материи. Но есть одно важное различие между ним и врагами: у Теркина ни желания, ни их удовлетворение никогда не чрезмерны. Если он ест, то всегда помнит, что «Лучше нет простой, здоровой, / Доброй пищи фронтовой». Если он хочет (и может) получить удовольствие от жизни, то ему хватает посещения бани. Если он выпивает, то лишь рюмку, не больше. Если он думает о женщине, то лишь об одной девушке, той, на которую он будет стараться произвести впечатление однажды на вечеринке после войны, когда вернется домой героем. Если желания и удовольствия Теркина слегка комичны, то только потому, что это желания живого человека, и то, что он осознает требования своего тела, — это так же естественно, как служить стране в судьбоносный час. Его тело обладает такой же здоровой энергией жизни, что и коллективное тело всего советского народа. Нацистские же солдаты не знают меры; излишества слишком соблазнительны, чтобы они могли им воспротивиться. Для них не существует границ в удовлетворении импульсов, точно так же как не существует для них и государственных границ:

Ворвавшись в Париж, гитлеровцы дефилировали под Триумфальной аркой. Им приказали кричать «гейль». Кричать они не могли — у них глотки были забиты едой. Казалось, что они трубят в трубы, но это были не трубы, а лионские колбасы, солдаты поспешно засовывали их в пасти. Объевшись, они рыгали — это было их победной музыкой. Они уничтожили Париж мешками — с утра до ночи раздавалась команда: «Двадцать дамских рейтуз! Сорок шелковых рубашек! Триста метров английского коверкота!» («Мото-мех-мешочники», 9 августа 1941).

Создается впечатление, что солдаты и офицеры немецкой армии не полностью относятся к человеческому роду (о чем более подробно — ниже). В интерпретации Эренбурга, предававшиеся телесным усладам в завоеванных ими странах подтверждают «своего рода правило экспоненциального роста удовольствия», когда утоление нескольких желаний одновременно «становится скорее проявлением навязчивого состояния, нежели порочности, скорее вычурным, нежели деликатным»[364]. Здесь можно добавить: и более комичным, как и многие проявления самоудовлетворения, идущие вразрез с конвенциональными формами взаимоотношений с миром. Советский солдат, привыкший к умеренности, знающий, как важно не переходить черту в удовлетворении желаний, никогда не оказывается в подобном положении. С немцами же это случается постоянно, как видно на примере Фрица Вебера с его неумеренным аппетитом, когда речь заходит о цыплятах и свиньях, ему не принадлежащих, в стране, куда он пришел оккупантом. Вебер очень быстро сам оказывается в роли цыпленка, которого «обработали» солдаты Красной армии.

Неумение придерживаться разумной меры в удовлетворении желаний приводит к тому, что эти псевдогерои живут и действуют как бы «не в такт» с собственным местом в порядке вещей. В этом — одна из причин того, почему и авторы, и изначально предполагавшиеся адресаты писем, цитируемых Эренбургом, находятся в мире фантазий и просто не успевают осознать, что происходит в действительности. Зачастую они остаются в прошлом, как та офицерская жена из Берлина, что обменяла чемодан на уютное кресло в неподходящее время, или «господа из германского информационного бюро», которым «трудно на старости лет переучиваться: они привыкли играть на свадьбах, и теперь они весело пиликают на похоронах» («К ним!», 26 марта 1944). В других случаях, наоборот, они оказываются поглощены фантазиями о мировых завоеваниях, как один пленный «меланхоличный немец», убежденный, что «в итоге Гитлер победит». Хотя и в его мире фантазий не все безоблачно: он обеспокоен тем, что после оккупации последнего русского города у немцев останется «из всей армии один полк. А ведь <…> придется еще идти на Индию…» («Орда на Дону»). Среди жертв этих мегаломанских фантазий — слишком доверчивый последователь пропаганды Геббельса, видевший себя в Сибири еще до того, как он пересек линию Восточного фронта, и многие жители Германии, которые «пытаются объяснить себе, откуда у русских солдаты, откуда у русских танки», и при этом «путаются в объяснениях. Они ведь уничтожили Красную Армию на бумаге. Теперь эта „уничтоженная армия“ их гонит на запад» («14 января 1943 года», 14 января 1943). Жена роттенфюрера, видимо, виделась себе воплощением идеальной немецкой домохозяйки — верная подруга и хранительница замечательной квартиры с красивой, модной мебелью. Молодой солдат, просивший у своей матери варежки для победного похода на Сибирь незадолго до того, как все его подразделение было уничтожено Советской армией, наверняка просто представлял себя в образе непобедимого немецкого завоевателя.

Аленка Зупанчич пишет о том, как «отношения „универсальных сущностей“ (характеров) друг с другом и с другими „универсальными сущностями“» всегда «либо складываются слишком успешно, либо оказываются недостаточными»[365]. В примерах, приведенных здесь, «универсальные сущности» идеальной жены, храброго солдата и благодарного адресата государственной пропаганды оказываются неадекватны реальным событиям в реальной жизни, потому что реальные индивидуумы не могут полностью реализовать свои «сущностные» символические роли. Зупанчич видит в этом несоответствии, в этом «либо слишком успешно, либо недостаточно» основу «большинства комических ситуаций и диалогов»[366].

У Эренбурга почти нет диалогов, по крайней мере в прямом смысле — его герои не разговаривают друг с другом. Однако его сатира по сути своей диалогична, ибо она подчеркивает абсурдную природу утверждений, действий и образа жизни врага, сравнивая более ранний репортаж с более поздним, газетную статью — с тем, что произошло в действительности, чьи-то намерения — с реальностью, название правительственного отдела — с родом деятельности занятых в нем людей, официальное определение чьих-либо профессиональных обязанностей — с тем, что от этого человека ожидается на самом деле. И самый главный диалог — между теми, кто до сих пор пребывает в состоянии невежества, и теми, кто уже узнал действительное положение вещей и осознал тот факт, что знание это пришло слишком поздно.

Безусловно, этот диалог не прямой, а опосредованный. Эренбург цитирует первоисточники, чтобы «показать, что они противоречат сами себе»[367]. На стороне советского журналиста — знание и понимание истинной сути происходящего; немцы же должны приобретать это знание через сопротивление собственных убеждений. Известно, что формула фатальной невинности — «они не знают, что творят». Согласно Петеру Слотердайку (и позже — Славою Жижеку), формула абсолютного цинизма — «они прекрасно знают, что творят, и все равно это делают». Враги в текстах Эренбурга следуют принципу «они думают, что знают, что творят, и понимают, что они на самом деле творят, только сотворив это», что можно определить как «принцип шута». Враги-шуты заслуживают того, чтобы о них говорили с сарказмом. Именно это Эренбург и делает, когда цитирует репортаж Германского информационного бюро о том, что «Между Бугом и Днестром происходили бои местного значения, в ходе которых нами захвачены пленные», и затем продолжает:

Одно непонятно: почему русские, застревающие на речных переправах, вязнущие в трясине и разбитые немецкими танками, продвигаются каждый день на десятки километров? По мнению германского информационного бюро, русские застревают. По мнению фрицев, русские наседают. Скажем прямо: фрицам виднее… («К ним!»)

«Фрицы» — это немецкие солдаты и офицеры, наученные опытом и знающие, как атаки русских сказываются на их жизни на фронте — и на их жизни вообще. Те, кто начал войну, будучи уверенными в быстрой победе, изменились до неузнаваемости спустя лишь несколько месяцев:

Декабрь увидел новых немецких солдат. Их не узнать. Они поседели от инея. Они забыли о «крестовом походе», о расовых признаках. Они забыли даже о трофейных подстаканниках. Железным крестам они предпочитают куцавейки, и даже генералы думают не столько о «великой Германии», сколько о теплых набрюшниках («С Новым годом!», 1 января 1942).

Страстный любитель победных сообщений Геббельса узнает правду о положении, в котором оказалась его собственная армия,

по супу. Когда фриц услышал зловоние, шедшее от миски, он взволнованно залопотал: «Что это?» Офицеры объясняли: «Конина». Но солдат Бернгард Шульце ответил: «Во-первых, это не конина, а собака. Конину едят господа офицеры. Во-вторых, теперь всё ясно — мы попали в котел»… («Облава», 17 января 1943)

Некоторые из них вынуждены есть кошек:

Фрицы больше не прислушиваются к гудению самолетов. Их интересует мяукание. Сверхчеловеки, мечтавшие о завоевании Европы, перешли на кошатину. <…> Им казалось, что они подошли к торжеству. Им казалось, что в их жадных руках богатства мира. Теперь они охотятся за кошками и мечтают о воронах («Облава»).

Те, кто оказался зависим от попыток собственного тела выжить любым путем, могут быть либо героями трагедии, либо персонажами комедии. Окажутся ли они первым или вторым, будет решено тем, у кого привилегия знания высшего порядка, чьему взору открыта большая перспектива, кто может сравнивать и сопоставлять, находить противоречия и приходить к общим выводам.

«Война, 1941–1945» Эренбурга: Вопрос точки зрения

Пол Сефалу утверждает, что «типичные комические персонажи невидимы для самих себя, но видимы для мира»[368]. В этом смысле Эренбург находится на позиции «мира». Его точка зрения — внешняя по отношению к тем, кто комичен в своем невежестве, кто пойман в сети навязчивого повторения идеологически насыщенных лозунгов — или, скорее, кто был пойман в эти сети, ибо большинство авторов дневников и личных писем, которыми он делится со своими читателями, уже мертвы. С этой внешней точки зрения, «пророческая» просьба немецкого солдата о варежках для завоевания Сибири становится особенно комичной на фоне неизбежного разгрома немецкой армии. Так же как и сентиментальный тон рассуждений о том, как с наступлением весны «пройдет зима, опять защебечут птицы, зазеленеет молодая трава, зажурчат ручейки, и германская армия сурово двинется в атаку», становится смешным, если взглянуть на ситуацию с иной — внешней — точки зрения: «Весной трава зазеленеет. Но зазеленеет она на немецких могилах. Ручейков фрицы не услышат» («Наступление продолжается», 27 ноября 1942).

Одно из очевидных различий между тем, как представлены «наши люди» в поэме Твардовского, и тем, как представлены враги в фельетонах Эренбурга, заключается в позиции рассказчика. В «Теркине» рассказчик сопровождает героя, и его голос часто сливается с голосом Теркина. Рассказчик шутит именно с этой, «внутренней» позиции; он — инициатор шуток, даже когда рискует стать жертвой следующей, почти неизбежной, фронтовой трагедии. Эренбург же смотрит на своих героев с позиции внешнего наблюдателя. Он не инициирует шутки, а находит смешное в своем материале, даже если (или именно когда) этот материал предназначен для прочтения в совершенно ином ключе. Документы и люди, на которых комический эффект основан, лишены какого-либо контроля над этим эффектом[369]. Внешняя точка зрения может быть обусловлена тем, что автора фельетонов и авторов материалов, на которых эти фельетоны основаны, разделяет линия фронта, но в той же мере она может быть результатом течения времени (поскольку интерпретация первичного текста, по определению, находится в будущем по отношению к моменту его написания). В любом случае, эта внешняя перспектива всегда предполагает возможность прочтения оригинальных текстов в ключе, отличном от изначально заданного. Внешний наблюдатель и толкователь сообщений может предвидеть, что наполненное идеологическим пафосом событие обратится в фарс. Здесь уместно вспомнить Хайдена Уайта, писавшего, что «один рассказ о событиях может представить их как эпические или трагические по форме и значению, в то время как другой рассказ о тех же событиях, в той же степени достоверный и никак не искажающий документальную основу, будет описывать фарс»[370].

Разговор о восприятии одного и того же события либо как трагедии, либо как фарса — это, конечно, отсылка к Марксу. В статье об элементах комического в исторической диалектике Джошуа Кловер предположил, что кризисные ситуации приводят к тому, что «то, что было трагедией на одном уровне, возвращается как комедия на уровне более высоком <…> В этом смысле нельзя сказать, что комедия — это трагедия плюс время. Комедия — это трагедия плюс масштаб»[371]. В случае, рассматриваемом здесь, наличествуют оба эти элемента обращения трагического события прошлого в комедию: временнáя перспектива, равно как и простое смещение оптики как результат замены изначально планировавшегося адресата на комментатора.

Насмешка Эренбурга над врагами в большой мере основана на разнице между тем, что было и что есть, что есть и что будет. Те, кто в начале своего наступления были снобами, уверенными в том, что являются носителями самой великой культуры современности, делившиеся с дневниками размышлениями о том, что они не могут вспомнить «ни одной книги, переведенной с русского, ни одной пьесы», твердо знающие, что они идут завоевывать страну, у которой нет «ни искусства, ни театра» («Орда на Дону») и столица которой «была построена немцами», через сравнительно короткое время оказались способными думать только о собственном физическом выживании, вынужденными обливаться одеколоном в надежде спастись от вшей и надеющимися поймать кота или ворону, чтобы не умереть от голода. Не стесняясь в насмешках над «отсталой» русской культурой, спустя лишь несколько месяцев войны на ее территории они «с завистью смотрят <…> на русские валенки. Они спрашивают: „Что это?..“ По-немецки даже нет такого слова. <…> немцам это внове. Они сидят при тридцати градусах в тесных башмаках. Сидят и плачут» («Ледяные слезы», 9 декабря 1941). Последовав за человеком, в котором они увидели пророка, они оказались ведомы идеологически несостоятельным диктатором, который «больше не верит в будущее. Он жадно цепляется за прошлое. Он истерически выкрикивает: „Я выступил… Я покорил… Я победил…“ Из всех глагольных времен на его долю осталось одно: прошедшее» («С Новым годом!»).

В своем исследовании риторических тропов Кеннет Берк предлагает «общую ироническую формулу», которая применима и к опыту немецкой армии на Восточном фронте, и к тому, как представляет Эренбург этот опыт в своих текстах: «то, что отправляется в путь как A, возвращается как не-А»[372]. Именно это произошло и с немецкими солдатами и офицерами, и со всей немецкой идеологией. Именно в этом суть смещения оптики и изменения масштаба, что производит эффект пародии, удачно эксплуатируемый Эренбургом. В первоначальном значении «пародия» означает «пение рядом» или «пение наизнанку», то есть сопровождение музыкального произведения в несколько неверном ключе с тем, чтобы подчеркнуть — и высмеять — некоторые элементы оригинального произведения. Этой традиции «пения наизнанку» и следует Эренбург, комментируя события почти в реальном времени или же вскоре после смерти описавших эти события, в результате чего все описанное превращается в пародию. И эта способность советского журналиста почти немедленно облекать в короткие тексты свою реакцию на все, что попадало ему в руки, оказалась особенно полезной. Ему даже не приходилось слишком вмешиваться в содержание и формулировки оригинальных текстов. Все, что было нужно, — это лишь небольшое смещение акцентов, добавление некоторых прилагательных — и желаемый эффект был достигнут. Именно это Эренбург делал, когда читал траурные объявления в немецких газетах вместе с объявлениями о знакомствах:

Самое увлекательное — объявления. Восемнадцать немок сообщают о смерти фрицев. Приятно читать. Конечно, гретхен выражаются поэтично. <…> Однако за траурными анонсами следуют другие, куда более веселые: фрицы и гретхен ищут партнеров. Из объявлений видно, что фрицы теперь поднялись в цене: «идея фюрера» сильно уменьшила количество производителей в Германии. <…> Учитывая, что фрицы в Германии дефицитный товар, она [ищущая партнера автор объявления] согласна на инвалида. Она предлагает за попорченного фриценка магазин и 60 тысяч марок («Бескорыстные Гретхен», 16 октября 1942).

Эффект повторения оригинальных текстов в другой «тональности» усиливается благодаря совмещению двух очень разных жанров, которые оказываются как бы в диалоге друг с другом. Мужчины умирают; мужчины оплакиваются невестами и женами; невесты и жены ищут новых женихов и мужей — такова бесконечная цепочка, каждое последующее звено которой превращает предыдущее в пародию. Каждое звено — сначала трагедия, потом фарс, причем между этими двумя фазами практически нет разделения; все, что нужно, — это небольшое смещение перспективы.

Для обоих режимов было важно стереть грань между общественно значимым и личным, между «человеком, который просто живет, чье место в доме, и человеком как политическим субъектом, чье место в политике», каковая грань для Джорджио Агамбена является «категорической, фундаментальной составляющей» общественной жизни[373]. Однако в «Теркине» устранение этого различия приводит к спокойному принятию войны как просто рутины, которую нужно проживать. Для героя Твардовского война — это просто место и время, в котором нужно жить жизнь и где нужно помнить о смерти и знать, что каждый заменим, и быстро: один умирает, другой встает на его место. Присутствие на войне так же естественно для Теркина, как и присутствие на свете вообще («Ну, война — так я же здесь»). Он трогателен в своем равнодушии к неожиданно доступному комфорту буржуазной жизни, едва замечая, что «стулья графские стоят / Вдоль стены в предбаннике», когда ему удается впервые по-настоящему помыться после пересечения вражеской территории. Деньги в поэме упоминаются лишь однажды — когда советские солдаты в той же бане шутливо просят друг друга «добавить на пфенниг» горячей воды, чтобы смыть с себя дорожную пыль после долгого пути на запад.

Нацисты же воспринимают и ценности жизни, и ее цену совсем иначе. Если советский солдат размышляет о том, чего он стóит как человек, и даже глядя в глаза смерти шутит сам с собой, задаваясь вопросом, пустят ли его на небеса «без аттестата», то немецких солдат волнует лишь вопрос о том, что сколько стóит. Сколько нужно отдать или можно получить за банки с консервированной свининой? Сколько колбасы, жареных цыплят, дорогих тканей можно наворовать? В то время как советские бойцы уверены в своем равноправии перед лицом и невзгод, и счастья («От Ивана до Фомы, / Мертвые ль, живые, / Все мы вместе — это мы, / Тот народ, Россия»), для немцев единственное понятие равенства касается денежного обмена: сколько будет стоить новый спутник жизни? Если инвалид, то может ли выйти подешевле? Как живая (хотя и не всегда живая, учитывая судьбу большинства авторов источников, используемых Эренбургом) иллюстрация утверждения Адама Смита о «склонности человеческой природы <…> к мене, торговле, к обмену одного предмета на другой»[374], солдаты и офицеры вермахта движимы самыми примитивными побуждениями, какие знает капиталистическое общество. Даже следуя физическим инстинктам, они остаются расчетливы: «Любовь для них нечто среднее между скотным двором и биржей» («Бескорыстные Гретхен»). Они смешны в этом по той же причине, по какой они неизбежно смешны во всем, чем бы они ни занимались: они просто не понимают, что война изменила правила игры. Они смешны так же, как был бы смешон любой, кто пытается держать свою лавку открытой во время карнавала, как ни в чем не бывало.

«Война, 1941–1945» Эренбурга: Аутентичность и (само)пародия

Эренбург тщательно выбирал источники, следя за тем, чтобы сатирический эффект был не столько результатом его усилий как сатирика или пародиста, высмеивающего идеологию врага, сколько проявлением самой сущности этой идеологии, высмеивающей самое себя через своих последователей. Агамбен пишет, что «любое событие лучше всего понимается через пародию»[375], но когда речь идет о документальной сатире, еще более глубокое понимание события достигается нахождением самопародии, которую событие содержит в себе. Свидетельства, которые Эренбург находил в дневниковых записях и письмах убитых и пленных, были особенно эффективны как пародия официальной нацистской идеологии, поскольку они сохранили то, что Бахтин (в совершенно другом контексте) назвал «памятью жанра»[376]. В данном случае речь идет о жанре официально санкционированных сообщений, память которого сохраняется в обрывках и неуместных упоминаниях идеалов в личных записях. Так, например, «жалобное письмо тетушки, у которой племянник-майор украл часы», читается как попытка рационального объяснения аморального поведения любимым родственником. Тактичная и все понимающая тетушка утешается тем, что «это у него на нервной почве после восточной кампании»[377]. Офицер, переживающий за судьбу великой немецкой армии, на протяжении недель аккуратно записывает собственный распорядок дня на фронте, включая и интимные переживания, и недомогания. Эренбург заключает: «От страха у него делаются чесотка и понос» («Немец», 11 октября 1942). Младший офицер оскорблен тем, что старший офицер не разделил награбленное по справедливости: «Я лично взял только косынку и ситечко для чая, но их у меня стащил наш фельдфебель и нахально послал своей жене, заявив, что „это общие трофеи“» («Фрицы о фрицах»).

Многим советским читателям того времени эти отрывки должны были напоминать сказ, хотя и иного рода, нежели повествование Твардовского. Цитируемые Эренбургом строки вряд ли ассоциировались с традиционными российскими сказаниями о героических богатырях. Скорее им приходили на память тексты Михаила Зощенко, где не предполагается, что читатель захочет приблизиться к персонажам с их простонародным говором и мелкими заботами. Сказ Зощенко стремится к достижению противоположного эффекта, подчеркивая разрыв между тем, кем персонажи себе видятся (героями), и тем, кем они на самом деле являются (мелкими мошенниками, ищущими легкой выгоды).

Смешными и, в конце концов, пародирующими мастер-нарратив государственной идеологии врага эти свидетельства становятся не потому, что их авторы отказались от декларируемых идеалов, убедившись в их несостоятельности на фронте. Скорее наоборот. Цитаты из дневников и писем показывают, что их авторы не смогли почувствовать разницу в различных стилистических регистрах. Они писали одинаково о передовицах в главных органах нацистской печати и о собственных проблемах с отправлением телесных потребностей, о великом будущем, к которому их ведет фюрер, и о том, что потерявший человеческий облик племянник стащил часы. Для них было естественно употребить высокопарную фразу «общие трофеи» для описания акта мелкого воровства и объяснить бессовестное поведение родственника глобальной геополитический ситуацией. Все это — признаки того, что Эрик Сантнер называет «провал и проникновение социального пространства и ритуалов институций в самую сердцевину собственного „я“»[378], результат чего может быть либо трагическим, либо комическим, в зависимости от позиции наблюдателя.

«Дневники немцев настолько красноречивы, что не требуют, на мой взгляд, дополнений»[379], — пишет Эренбург, убежденный, что сами первоисточники замечательно справятся с задачей осмеяния их авторов, адресатов и всего идеологического нарратива, породившего их. Однако, даже если оставить в стороне вопрос аутентичности источников, выбиравшихся Эренбургом (к чему мы еще вернемся), ясно, что сам факт использования им дневников, писем, радиорепортажей и газетных сообщений в качестве свидетельств и инструмента для выявления самопародирующего потенциала режима меняет природу коммуникации. Пародийный пересказ содержания дневников и писем мертвых и пленных немцев, с помощью которого Эренбург стремится обнажить настоящее значение оригинальных документов, установив связь (или отсутствие таковой) между ними и официальным нарративом, является примером «абсолютной отдачи» по Гегелю, когда реакция на феномен или событие, прежде всего, предполагает и утверждает существование этого феномена или события[380]. Первоисточники Эренбурга «красноречивы» в той лишь мере, в какой советский интерпретатор решает процитировать их в определенном контексте.

Если это предположение верно, то ответом на оба «кардинальных вопроса сатиры», поставленных советскими исследователями через два десятилетия после войны относительно того, может ли смешное быть правдивым, а правдивое — смешным[381], должно быть однозначное «да». Более того: у смешного больше шансов быть правдивым, потому что смешное вскрывает внутреннюю сущность того, что выдает себя за безотказно функционирующий, логически и технически безупречно выстроенный механизм, каждый элемент которого (в данном случае — официальная идеология, репортажи, размышления о личных переживаниях) неразрывно связан с целым. То, что мужчины на войне переживают из-за испорченного пищеварения, мечтают о более теплой одежде, вспоминают своих спутниц, оставленных дома, — все это вполне соответствует официальной идеологии обеих враждующих сторон. Но когда нацистские офицеры считают, сколько украденных цыплят было съедено ими накануне и сколько яиц они съедят на завтрак, прежде чем перейти к убийству мирных советских граждан; когда немецкие солдаты озабочены получением варежек для похода на Сибирь и записывают в дневниках, как рады будут их подруги узнать, сколько они перевешали русских женщин, — когда все это происходит, брутальность системы, породившей такие извращения, очевидна. Единственная возможная реакция на такие признания — безудержный смех, за которым следует месть: «Необходим памфлет. […] Эти морды должны делаться такими, чтобы хотелось в них стрелять»[382].

Эренбург может читать письма, дневники и пропагандистские материалы «в неверном ключе» только потому, что он не является их предполагавшимся адресатом. То, что он не жена и не невеста, не тетя и не отец, позволяет ему выйти за пределы традиционной коммуникативной рамки, для функционирования внутри которой эти тексты предназначались. Медиум становится сообщением вполне буквально, включая тела мертвых врагов, на которых были найдены первоисточники. Сам голос Эренбурга можно тоже сравнить с медиумом, хотя и в несколько ином смысле, поскольку он как бы говорит от лица убитых врагов.

Он может претендовать на то, чтобы называться надежным проводником голоса и мыслей тех, кого больше нет, поскольку хорошо знает немцев. Пусть он не был знаком с каждым из авторов этих текстов лично, но он знает немцев как тип, индивидуальные представители которого не могут его ничем удивить. Он знает, например, почему следует пересмотреть некоторые из самых распространенных позитивных стереотипов относительно немецкой нации. Кто-то, кого обычно могли бы назвать «педантичный немчик» («Немец»), совершает акты нечеловеческой жестокости на советской территории. После вскользь брошенного «все знают, что немцы аккуратны», советский журналист делится личными наблюдениями:

Эта аккуратность доходит до безумия. В берлинских квартирах я видел на сахарнице надпись «сахар», на выключателе указание «свет — вверх» (это у себя в комнате!). Когда немец путешествует, он везет зонтик в футляре, и на футляре написано «зонтик». Но от фанатичного порядка они легко переходят к полному беспорядку. В захваченных странах они ведут себя, как дикари: ломают, жгут, режут племенных коров, рубят плодовые деревья («Война нервов»).

Заслуживающие самого большого уважения качества этих людей подчеркивают еще больше, как низко они могут пасть: «Они грамотны. У них вечные ручки. Они анализируют свои чувства, но эти чувства — дрянь. Вечными ручками и без ошибок они записывают зловонные вещи» («Орда на Дону»). Это характерно для многих текстов Эренбурга: черты, которые обычно были источником гордости для врага и предметом зависти представителей такой отсталой страны, как Россия, обращается в объект насмешки.

В риторическом приеме «да, но…» нет ничего нового, но здесь он утрирован до превращения в собственную противоположность. Речь идет не о том, что немцы аккуратны, скрупулезны и прогрессивны, будучи одновременно монстрами, а о том, что достижения немецкой цивилизации являются одной из причин их неспособности воспринять реальность такой, каковой она является, в то время как пресловутая отсталость русских делает их победителями в этом неравном противостоянии. Интересно, что тип немца, описываемый Эренбургом в процитированном выше отрывке, — типичный городской житель. Это персонаж, являвшийся точно в той же степени предметом насмешек и со стороны самих носителей нацистской идеологии, чья философия «крови и почвы» была основана на возвращении к корням, к родной земле, к общим жилищам в деревне, отторжении комфортабельных городских квартир и всех сопутствующих им удобств. Ведь те, у кого нет «умных» ручек и кто не может похвастаться особой грамотностью, выиграют эту войну, потому что они знают, что такое валенки и почему чай лучше алкоголя на морозе («хмель — он греет, да не так»), потому что они быстро поняли: что «немцу в тягость, нам как раз», и что единственное, что нужно, чтобы заснуть на фронте, — это шапка, потому что «поначалу наши нервы / Спать без шапки не дают».

Какой бы ни была тема фельетона, читателю ясно, что знание Эренбургом «немцев» настолько точно, что (как бы парадоксально это ни звучало) не играет никакой роли, в какой степени тот или иной текст основан на документальных свидетельствах. Йохен Хеллбек убедительно показал, что хотя бы часть наиболее красочных примеров, используемых советским журналистом, могла быть просто выдумана[383]. Что, впрочем, не должно иметь никакого значения, потому что Эренбург знает тип, а комедия (в отличие от трагедии) основана именно на типажах[384]. Советский репортер может выявить отражение типичного в единичном, вне зависимости от того, идет ли речь о солдатском дневнике, о письме, написанном офицером вермахта жене, о какой-то графе внутренних инструкций немецкой армии или о сообщениях в фашистских средствах массовой информации. Он в самом прямом смысле является «субъектом, предположительно знающим», обращающимся к тем, кто жадно ждет его слов и объяснений, когда «люди искали ответа на вопрос, кто такие оккупанты, чем объяснить их бесчеловечность, что они думают, чем живут, какие нравственные нормы существуют для них», и которых утешала мысль о том, что «ответить на это могли сами враги в своих записях»[385]. Отсюда и названия его фельетонов: «Кто они?», «Немец», «Фриц-философ», «Фриц-биолог», «Фриц-историк», «Фриц-блудодей»…

Сам Эренбург признавал, что не совсем беспристрастен в оценке характера врага. Он напрямую призывал к тому, чтобы отказаться от попыток хоть как-то усложнить образ фашиста:

Война не допускает нюансов, она построена на белом и на черном, на подвижничестве и на преступлении, на отваге и на трусости, на самоотверженности и на подлости. Тот, кто вздумал бы усложнять психологию врага, выбивал бы винтовку из рук своего защитника («Роль писателя», июль 1943).

Таков был ответ Эренбурга тем, кто подвергал сомнению одномерность портрета врага, который он рисовал. Одним из сомневавшихся в целесообразности такого подхода был Михаил Зощенко, предположивший, что, представляя «Фрица» постоянно «в одной плоскости», как «пьяницу, идиота, вора, мародера», Эренбург лишал свои тексты убедительности, потому что, даже если «все это так, следует таким изображать врага, но этого недостаточно»[386].

Согласно по крайней мере некоторым версиям теории комического, столь одностороннее представление врага абсолютно законно, потому что «комические персонажи проявляются в форме „единственной черты“ (einziger Zug)»[387]. У Эренбурга каждый отдельный агрессор, и все они вместе взятые, являются не чем иным, как марширующими, убивающими и ворующими «единственными чертами», потому что «разнообразия во фрицах очень мало. Он не сложен. Это не гений, которого вы можете изучать всю жизнь. По существу найти новый штрих трудно»[388]. Оккупанты — бесформенная масса: «пивовары, конторщики, сутенеры, метафизики, деляги, вешатели, сверхчеловеки, колбасники, павианы; шли эсэсовцы с черепами на руках; передвигалась серо-зеленая саранча; прыгали немки, похожие на слюнявых гиен; ползли гады из дивизии „Адольф Гитлер“, душегубы, приват-доценты с мордами жаб, крякающие и квакающие палачи»[389]. Если их поведение иногда отходит от предсказуемого шаблона, если иногда они спонтанны в проявлениях эмоций, то в той лишь мере, в какой они походят на животных, но никак не на людей. Поэтому немцы рутинно сравниваются с животными в традиционно-пренебрежительном значении[390]. В сборнике фельетонов Эренбурга с красноречивым названием «В фашистском зверинце» описываются «стада» так называемых «культуртрегеров», которые «табунами несутся» в публичные дома («Дневник немецкого унтер-офицера», 16 июля 1941). Читателю напоминается, что «мы должны их убивать не как людей, а как гадов, как противных ядовитых насекомых. Серо-зеленая вошь — вот что такое фриц, зловредная муха, которая прикидывается человеком» («Осенние фрицы», 10 октября 1942). Советский писатель сомневается в том, что «Ницше признал бы в этих хищных баранах своих последователей. Аморальность современной Германии ближе к скотному двору, нежели к философской системе» («Великое одичание»).

«Война, 1941–1945» Эренбурга: Игра чисел

В текстах Эренбурга приравнивание врагов к животным не сводится просто к традиции оскорблений, проклятий и пародирования врага. Дикий зверь, стадное животное или насекомое воспринимаются средним читателем скорее как представители определенного биологического вида, нежели как носители индивидуальных черт. Когда речь идет о них, то, что характерно для вида, важнее того, что характерно для индивидуального его представителя. Отсутствие четко обозначенных личных качеств компенсируется сравнительно долгой продолжительностью жизни всего вида, который, все равно как «коллективное тело» у Бахтина, не может умереть — по крайней мере, не в том понимании слова, что применимо к индивидуальным его составляющим. Для гротескного коллективного тела «смерть ничего существенного не кончает», потому что

смерть не касается родового тела, его она, напротив, обновляет в новых поколениях. События гротескного тела всегда развертываются на границах одного и другого тела, как бы в точке пересечения двух тел: одно тело отдает свою смерть, другое — свое рождение, но они слиты в одном двутелом (в пределе) образе[391].

В армии, на фронте, рождения бывают не часто, но продолжение жизни гарантировано тем, что каждый солдат будет продолжать начатое теми, кто погиб раньше него. «Точка пересечения двух тел» — это совсем не обязательно точка, обозначающая разрыв или переход между рождением/жизнью и смертью/гибелью (хотя тот факт, что большинство напичканных ворованными сосисками и цыплятами тел авторов писем и дневников, используемых Эренбургом, были мертвы на момент написания им фельетонов, придает определенный элемент «карнавальности» и циклу жизнь-смерть, и описаниям Эренбурга). Скорее «точку пересечения двух тел» можно понять как границу, разделяющую разные формы существования. Это не только жизнь против смерти, потворство всем своим желаниям против воздержания. Враги в текстах Эренбурга не непобедимы; они просто не могут умереть, все равно как «то, что Лакан называет „ламеллой“ и что кажется непобедимым в своей бесконечной пластичности, что всегда собирает себя по новой из составных частей, может принять самые разные формы, и в чем сила чистого животного зла совпадает со слепой навязчивостью механизма»[392]. Вот почему Эренбург напоминает своим читателям: «Надо перебить тысячу немцев, чтобы сто задумавшихся заколебались. Надо перебить десять тысяч немцев, чтобы сто заколебавшихся сдались в плен. Это не стойкость, это не упорство, это немецкая тупость, страх вора перед ответом» («Орда на Дону»).

Не совсем механические и не совсем животноподобные, эти существа, «высокорослые и плюгавые, с квадратными тупыми головами, с глазами, как будто сделанными из мутного стекла»[393], сочетают в себе оба полюса «нечеловечности». На точке пересечения разных форм жизни, «где автомат захватывает территорию жизни и становится ее центром <…>, возникает комический объект, или, точнее, возникновение комического объекта и является тем, что вызывает разрыв и разделение на автомат и живое»[394]. С одной стороны, кажется, что эти создания, у которых «голова не человека — автомата» («Орда на Дону»), эти «автоматы с невестами и с пулеметами» («Дневник немецкого унтер-офицера») полностью соответствуют часто цитируемому определению комического, предложенному Анри Бергсоном, как отклонению жизни в сторону механического[395]. Однако верно и то, что немцы отнюдь не являются автоматами, ибо они повинуются, спонтанно и полностью, требованиям собственного тела — как животные или как бахтинское «коллективное тело, наполненное жизненной энергией, неутолимым аппетитом и желанием производить потомство»[396]. Даже в тех редких случаях, когда авторы писем и дневников признают свою незавидную роль в событиях, они признают и то, что мало чем отличаются от стада животных: «Маршировать. Маршировать. Топаешь, как баран, и ничего не знаешь ни о положении, ни о целях. Это неправильно…» («Дневник немецкого унтер-офицера»). Эти существа ужасны и смешны в равной степени.

В то же время сарказм Эренбурга по поводу слепого повиновения нацистских солдат подчеркивает важный элемент сарказма как такового: очень часто то, что вызывает самую беспощадную насмешку, — это именно те качества, которые человек узнает в самом себе. Игал Халфин говорит о «зеркальном отражении» в отношениях между обвиненными в предательстве советского режима и теми, кто их допрашивал. То же самое можно сказать и о главных противниках, встретившихся на поле брани Второй мировой войны[397]. Какими бы ни были различия между двумя режимами, идеология обязывала и тех и других отказаться от личного в пользу общего и полностью впитать ценности, разделяемые (как предполагалось) всеми членами общества. И вправду, почему читатель должен смеяться с героем поэмы Твардовского, по-дружески советующим «брось ты думать», убежденным, что нет смысла в том, чтобы «думать в одиночку», и привыкшим воодушевлять товарищей напоминанием о том, что нет времени думать, так как «надо немца бить спешить…», — но вместе с тем тот же читатель должен смеяться над пленным немцем, который доводит Эренбурга до отчаяния тем, что на вопрос «Но что вы лично об этом думаете?» равнодушно отвечает: «Я не думаю, я повинуюсь» («Великое одичание»)? Почему Теркин вызывает теплую симпатию, в то время как отчет Эренбурга о беседе с пленным немцем должен вызвать отвращение? Чем отличается состояние, когда человек чувствует себя частью многомиллионной массы недумающих тел, скорее мертвых, чем живых, от состояния другого человека, который знает, что принимает участие в общем коллективном усилии многих миллионов? Чем и как эта разница должна и может быть обозначена?

Мы уже коснулись одной определяющей черты врагов советского народа: все, чем они являются, все, что они делают, оказывается многократно умноженным. Они — множество, а не коллектив, а потому неизбежно вызывают недоверие и неприязнь. Среди них нет индивидуальностей. В описаниях их поведения слово «каждый» не подразумевает, что речь идет о личностях, действующих в едином порыве: «Каждый немец привык к жизни автомата. Он не рассуждает, потому что мысль может нарушить и аппарат государства, и его, Фрица, пищеварение. Он повинуется с восторгом. Это не просто баран, нет, это экстатический баран, если можно так выразиться, это баранофил и панбаранист» («Великое одичание»).

Когда речь идет о немцах, то это никогда не одна определенная слабость, один конкретный недостаток, одна отталкивающая черта характера; это всегда много слабостей, целый набор недостатков, все до одной черты характера. Их множественность — это бесконечно умноженная безликая имитация. Даже их искусство лишено какой-либо оригинальности, даже песни их сочинены «не для человеческого голоса, но для лая гиен или для мяукания мартовских котов». Хотя «трудно себе представить всю злобную пошлость, всю кровожадную глупость фашистских песен», они печатаются «в миллионах экземпляров» («Фашистские мракобесы», 29 июня 1941). Нацистские солдаты и офицеры не только не могут сдерживать свои сексуальные импульсы, для чего они создали «случные пункты»; они «развратники, мужеложцы, скотоложцы» («Выстоять!», 12 октября 1941). Заразные болезни («сифилис, … чесотка» («Бескорыстные Гретхен»)), переносимые этими отвратительными существами «со слюнявой мордой павиана», становятся еще более отвратительны, поскольку носители этих болезней наделены отталкивающей внешностью.

Повторение смешно; на нем основаны самые разные формы комического. Но есть фундаментальная разница между советской армией как коллективом, состоящим из миллионов и миллионов личностей, и армией врага, где каждый солдат и офицер — всего лишь копия всех остальных (по крайней мере, к такому заключению можно прийти, основываясь на описаниях Эренбурга). Шутливые эпизоды с повторением и удвоением в тексте «Теркина» всегда подразумевают присутствие различия даже в видимой идентичности, как, например, когда появляется «другой Теркин» и товарищи спорят о том, кто из них «настоящий Теркин», или когда герой, оказавшись в госпитале после ранения, чувствует себя обязанным защитить честь родного края, узнав, что лежащий рядом боец — не земляк:

Мы в землячество не лезем,

Есть свои у нас края.

Ты — тамбовский? Будь любезен.

А смоленский — вот он я.

Младен Долар цитирует высказывание Блеза Паскаля о том, что одно лицо никогда не будет смешным, но сравнение двух лиц может вызвать смех. Долар предлагает следующую простую схему: «один — не смешно; два — смешно; много — снова не смешно»[398]. Путаница с «двумя Теркиными», дружеская веселая болтовня с теми, кто встречается на пути героя по дороге к победе, рассуждения с товарищами всегда основаны на принципе «два — смешно»: Теркин плюс еще один участник комической ситуации (собеседник или слушатель). Враги же всегда говорят от имени безличной массы и всегда обращаются к неверному адресату: их письма читаются в не предусмотренном автором тоне и не тем, кому они были адресованы; вдохновляющие их лозунги оборачиваются аморальными и преступными деяниями; их заявления о сокрушительных победах на фронте оказываются ложью, размноженной в тысячах экземпляров. Советский герой никогда не повторяется; каждый эпизод — новое приключение, проявляющее и циклическую природу жизни на фронте, и ее непредсказуемость. Остроумие и находчивость Теркина позволяют ему одержать победу над врагом. Нацисты-автоматы попросту копируют и самих себя, и друг друга во всем, что они делают, о чем они думают, мечтают, к чему стремятся.

Эренбург старался показать, что сама сущность врага настолько однообразна, что не дает достаточно материала для варьирования тем и описаний. Такой подход должен был помочь читателям выработать «правильные» чувства по отношению к врагу. На встрече советских писателей-сатириков, о которой уже упоминалось, один из участников сказал:

Есть такое мнение, что сатира должна непременно смешить, что сатира без юмора не смешна. Я думаю, что это неверно. Фельетоны Ильи Эренбурга не смешат — это верно. Они насыщены не юмором, а сарказмом. Это очень сильный вид гневного смеха, и он придает фельетонам Эренбурга особую силу, сделавшую его таким популярным публицистом на фронте, да и в тылу[399].

Однако по мере того, как приближался конец войны и эпитеты, которыми писатель награждал противников, становились все более и более выразительными и оскорбительными, Эренбурга все чаще стали упрекать (а вскоре и обвинять) в том, что он воспитывал в читателях ненависть к немецкому народу, а не к нацизму[400]. Пришла пора посвятить себя борьбе с другими врагами, используя другие виды риторического оружия.

Глава 4

«Палата пансиона для нервнобольных»: поздний сталинизм, ранняя холодная война и карикатура[401]

Если однажды им [русским] удастся в чем-то проявить свой настоящий талант, то окажется, к удивлению света, что это талант карикатуры.

Астольф де Кюстин. Россия в 1839 году

Советская культура времен холодной войны нуждалась в жанре, одновременно доступном для самых широких слоев населения и соответствовавшем манихейской картине мира. Карикатура, сочетавшая сардонический смех (ключевой элемент культуры ресентимента) с прямолинейностью и неприхотливостью солдатского юмора, оказалась идеально подходящей для советского политико-эстетического пейзажа эпохи холодной войны.

В этой главе речь пойдет о послевоенном десятилетии. Сравнивая этот период с предшествовавшими эпохами, можно сказать, что именно в нем обозначились «драматические и кардинальные перемены» в конструировании советской пропагандой образа врага[402]. Теперь враг был по большей части не внутренним, а внешним. Эти же годы были и первыми годами холодной войны, и архетип идеологического и военного соперника, установившийся тогда, остался неизменным на протяжении последующих десятилетий[403]. То, что эти годы завершали собой одну эпоху и открывали другую, важно для понимания советской сатиры вообще и политической карикатуры в частности. Кам Шапиро, анализируя политическую теорию Карла Шмитта, замечает, что Шмитт связывал бинарную структуру «враг — друг» со «сложным смещением» самой сущности врага по отношению к гармоничному устройству мира:

…политическая идентификация врага оторвана не только от нормативных принципов, но и от габитуса. Прерывается действие… не только идеологических систем (категорий легитимности, законности, религии, сочетаний нормативных принципов), но «образа жизни»[404].

Вряд ли существует жанр, более подходящий для иллюстрации подобных «смещений» и «прерывания действия», чем политическая карикатура, в которой не только допускается, но и предполагается преувеличение и искажение. Поэтому не удивительно, что начало холодной войны принесло с собой «масштабную координацию тем политической карикатуры с пропагандистскими усилиями новостных разделов газет»[405].

Политическая карикатура занимала ключевое место в формировании мировоззрения советских граждан в первые десятилетия существования государства. Ведущий советский карикатурист Борис Ефимов был прав, когда писал, что

зарубежная пресса была определенно озадачена активностью советской сатиры, когда «Правда» — газета мирового масштаба, а вслед за ней «Известия» и другие советские газеты придали карикатуре значение важного и ответственного политического материала[406].

В мемуарах Ефимов вспоминал, что Сталин не только заказывал у него карикатуры для иллюстрации различных инцидентов на международной политической арене, но иногда принимал непосредственное участие в выполнении собственных заказов, включая редактирование подписей к рисункам[407]. Антизападные карикатуры производились в СССР в промышленных количествах. Всего через несколько лет после окончания войны, в 1949 году, в американском издательстве вышел сборник антиамериканских карикатур из «Крокодила», где они были представлены поделенными на разделы в соответствии с рубриками, в которых они обычно печатались в советских газетах[408]. По словам Стивена Норриса,

исключительно последовательное изображение Ефимовым Запада в качестве врага не просто означает, что его рисунки — важный элемент советского социализма. В определенной степени они были советским социализмом (курсив мой. — Н. Дж.−С.)[409].

К этому можно добавить, что рисунки эти были именно тем инструментом, который помог советскому социализму самоопределиться, противопоставив себя внешним врагам.

Большая часть примеров, которые мы анализируем в этой главе, взяты из «Литературной газеты», хотя в некоторых случаях мы ссылаемся и на карикатуры, опубликованные в других центральных изданиях. Решение сосредоточиться на органе Союза писателей СССР связано с тем, что именно это издание занимало как бы промежуточную позицию между рупорами официальной пропаганды («Правда», «Известия») и главным сатирическим журналом страны «Крокодил». Статус «литературной» газеты позволял если не вольности и отклонения от строгой партийной линии, то хотя бы некоторое разнообразие в жанрах комментариев и обсуждаемых темах. Как мы увидим, это было немаловажно.

Враг в рисунках: О типическом

Количество карикатур на иностранных политических деятелей в советских газетах намного превышало количество их фотографий, и потому логично предположить, что, подобно политическим плакатам в первые годы советской власти, карикатуры на политические темы часто служили энциклопедией вражеской реальности[410]. Таким образом, у читателей (и тех, кто действительно читал, и тех, кто лишь мельком бросал взгляд на иллюстрации) вырабатывались стойкие ассоциации с именами Уинстона Черчилля, Эрнеста Бевина, Марио Шелба, Альчиде Де Гаспери, Шарля де Голля, Джорджа Маршалла, Дуайта Эйзенхауэра, Трюгве Ли (рис. 1; см. также рис. 2, сатирически изображающий членов итальянского парламента, чьи головы приколочены к американскому военному джипу, за рулем которого лениво развалился офицер армии США). По этой же причине подписчики на советские газеты были гораздо лучше знакомы с аллегорическими репрезентациями основных категорий деления мира на два лагеря. Читатели газет знали, как «они» выглядят и что означает «их конституция» (рис. 3), чем действительно занимается американская армия (рис. 4), для чего существуют «их законы» (рис. 5). Не случайно после войны «Правда» выпустила, среди прочих хроник великой войны, трехтомное издание сатирических стихотворений Маршака и карикатур Кукрыниксов[411]. Примечательно и то, что центральные советские газеты делегировали на Нюрнбергский процесс в ноябре-декабре 1946 года именно ведущих карикатуристов, которым было поручено рисовать портреты нацистских преступников «с натуры» в процессе судебных заседаний[412].

1

2

3

4

5

6. Рис. 1–6. Карикатуры Бориса Ефимова. «Литературная газета» (1. 1 мая 1951; 2. 5 апреля 1950; 3. 4 декабря 1948; 4. 30 января 1951; 5. 4 августа 1951; 6. 26 ноября 1947)

Среди самых распространенных приемов и методов карикатуристов — приравнивание объекта изображения к животному. Примеров тому среди советских карикатур западных политических лидеров немало. Борис Ефимов предсказуемо использует именно эти метафоры, описывая собственные иллюстрации Нюрнбергского процесса:

Бальдурр фон Ширах подоб[ен] хорьку… плешив[ая] крыс[а] … Заукель; прилизанн[ый] седо[й] фон Папен, помесь лисы и павиана; буйволообразн[ый] министр строительства Шпеер; огромн[ый] костляв[ый] стервятни[к] Кальтенбруннер… носат[ый] геббельсовск[ий] попуга[й] Фриче[413].

Страницы советских газет украшало бесчисленное количество ядовитых капиталистических жуков[414], пауков империализма, американских гусей-вояк, а пионер карикатурного фотомонтажа Александр Житомирский находил все новые возможности сочетания животного и политического (рис. 7, 8, 9). Такие «смещенные» (по Шмитту) формы жизни иллюстрируют сочетание несочетаемого, когда мир управляется империалистами, в действительности являющимися жуками, клинически больными политиками или же — буквально — призраками прошлого, восставшими из мертвых (рис. 4, 13). Жуки одеты в смокинги и котелки, мертвые нацисты возвращаются к жизни в образе полускелетов-полуживотных и приобретают сверхъестественную способность управлять действиями современных политических деятелей, и кажется, что безумие для них намного более естественное состояние, чем уравновешенное, разумное поведение. Они существуют в мире, организованном на принципе дисгармоничных сочетаний физического и символического, настоящего и прошлого, живого и мертвого.

7

8

9. Рис. 7–9. Монтаж Александра Житомирского (7. «Известия» 27 марта 1952; 8. «Литературная газета», 1 октября 1947; 9. «Литературная газета», 30 ноября 1949). © Владимир Житомирский

Эти рисунки одновременно и отражали, и конструировали, каждый из этих героев оказывался равным не себе как личности с именем и биографией, но некоей внеличностной сущности. Возможно, они относятся к чуждому обычным людям биологическому виду или же воплощают собой социальную функцию, которая не соответствует нормам нового, прогрессивного общества — что бы это ни было, они всегда должны восприниматься как представители какой-либо обобщенной категории. Ханна Арендт видела в этой склонности мыслить типажами одну из характеристик тоталитарного сознания[415]. Для карикатуристов умение видеть типичное за индивидуальным — профессиональная необходимость: «Классовый враг убивает рабочего писателя, вор ворует, пошляк совершает пошлости, лентяй проваливается на школьных испытаниях»[416]. Существует ли лучший материал для карикатур, чем тот, который производит подобное фаталистическое ви´дение мира? Сенатор и гангстер занимаются тем, что обкрадывают честных людей просто потому, что они — сенатор и гангстер, попавшие в «палату для нервнобольных», как гласит подпись под рисунком (рис. 1); паук опутывает паутиной всю Европу просто потому, что он — паук, и ничего другого делать не умеет, а поскольку Джордж Маршалл подобен пауку (то есть поскольку он изображен в виде существа, более близкого к этому биологическому виду, нежели к роду человеческому), он делает то, что должен делать паук, что бы он ни утверждал на словах (рис. 6). Такова круговая логика карикатур на службе идеологии: тот, кто похож на что-то или на кого-то, является этим чем-то или кем-то, что соответственно определяет и его характер, и его поступки. Один из первых советских карикатуристов Иосиф Игин (Гинзбург) суммировал общее направление развития жанра в Советском Союзе так:

Наряду с применением в карикатуре обобщенного, типизированного образа, резко определилась и вторая линия — линия индивидуализированного образа, выраженного через конкретную личность, конкретного представителя той или иной социальной группы[417].

Оставив пока в стороне вопрос о том, насколько оправданно рассматривать эти принципы как чисто советский феномен, можно отметить, что между этими двумя подходами к карикатуре сходств больше, чем различий. В обоих случаях акцент делается на изображении обобщенного, идет ли речь об «обобщенном, типизированном образе» или же о «той или иной социальной группе». Как в классическом примере изображения французского короля в образе груши, комический эффект достигается трансформацией индивидуального в общее, поглощением уникальности личности стандартными категориями совершенно иной семантической группы (межвидовая таксономия — один из самых распространенных комических приемов)[418]. В фотомонтажах Житомирского (рис. 8) сходство между человеком и животным должно вызывать смех не только из-за предсказуемых ассоциаций между определенными поступками людей с поведением животных, но и потому, что принадлежность к животному миру подразумевает отсутствие прав на индивидуальность: «Своеобразие лишенного лица животного заключается в том, что природное, биологическое здесь выступает как родовое, как нечто включенное в категорию, в ряд»[419]. Все поступки и слова объекта изображения воспринимаются лишь как бесконечно повторяемое проигрывание моделей, уже заложенных биологическими законами, определяющими поведение представителей того или иного вида. Политики и военные лидеры (рис. 1) оказываются сатирой на самих себя — но вместе с тем они представляются как группа безумцев, и именно их принадлежность к «классу безумцев» создает комический эффект, потому что сопроводительный текст предлагает читателям познакомиться с «галереей лиц, находящихся в своем обычном, так сказать, естественном состоянии». Точно так же в карикатуре И. Семенова «Колорадские жуки в Италии» («Литературная газета», 3 сентября 1949), сопровождавшей сообщение о том, что вместе с партией картофеля, завезенной в Италию по плану Маршалла, в страну были завезены колорадские жуки, изображение американских империалистов как колорадских жуков может восприниматься или как оскорбление, или как метафора, или как и то, и другое[420].

После того как сходство иностранных политических деятелей с жуками закреплено графически, сатирическое искажение их черт приносит с собой радость узнавания, в основе которого — приравнивание сходства к тождественности. Так, президент Трумэн комичен в изображении чешского художника (рис. 10) не просто потому, что его черты шаржированы, но потому, что он принадлежит к классу инициаторов обреченных на неудачу нападений на СССР: сначала Гитлер, за ним — Трумэн. В карикатуре Кукрыниксов «Команда поджигателей войны» («Правда», 7 ноября 1946) эффект комического искажения черт каждого из западных лидеров усиливается тем, что герои (пассажиры фургончика, едущего прямиком к следующей войне) сидят в неудобных позах на крошечной платформе, что вызывает ассоциации с коллективным образом бродячих циркачей. В «Известиях» от 25 марта 1952 года было опубликовано сообщение об интенсивных разработках биологического оружия в США. На сопровождавшей материал карикатуре И. Игина, подписанной незатейливой рифмой «Уродил дядя, на себя глядя», Дядя Сэм породил крысу, внешним видом от него самого почти не отличающуюся: нет сомнения в том, что они относятся к одному виду, представители которого не отличаются друг от друга ни внешностью, ни поведением.

Рис. 10. Карикатура из чехословацкой газеты «Руде право». «Литературная газета», 23 февраля 1952

Понятие «типов», «типического» относилось к наиболее семантически насыщенным концептам советского теоретического и пропагандистского дискурса тех лет. Когда второй человек в стране заявил, что «проблема типичности есть всегда проблема политическая»[421], он вполне мог иметь в виду карикатуры, сопровождавшие многочисленные репортажи советских газет о международном положении, героям которых присваивались определенные черты, должные восприниматься как «типические». Нетождественность себе, или принадлежность к группе, являющейся частью более обширной или просто принципиально иной категории или типа (например, когда индивидуальное воспринимается как проявление общего, личное — как проявление общественного и человеческое — как проявление животного начала) — это все хорошо известные традиционные условности жанра карикатуры и комического вообще, охотно использовавшиеся советской пропагандой.

Типично советский прием — использование синекдохи (которую некоторые исследователи считают присущей тоталитарному сознанию как таковому)[422], когда любое обобщение использовалось для описания внешних врагов. С точки зрения Москвы, эти люди были не просто частью системы, в которой они жили; они были самой системой, а потому любое их действие противоречило основам рационального поведения и наглядно доказывало, что законы их мира отличаются от тех, которыми руководствуются нормальные, честные граждане мирных, прогрессивных стран. Американский госсекретарь Джордж Маршалл нарушил принципы международного права и самые естественные законы, регулирующие течение жизни в ее биологическом понимании; он превращается в паукоподобное существо (рис. 6). Американское правительство фактически потеряло право на доверие международного сообщества, после того как причислило изучение советского юмора к секретным проектам[423]. Поставив подпись под предательскими договорами и согласившись распространять ложь о Советском Союзе, практически каждый западный лидер погрешил против требований обычной человеческой порядочности и самого права причисляться к роду человеческому[424]. «Задача художественной типизации состоит в том, чтобы все детали образа сделать выражением внутренней сущности»[425], — объясняла статья о типическом в Большой советской энциклопедии издания 1956 года. Подобная двойственная природа типического, когда внешние маркеры должны являться проявлением внутренней сущности субъекта, отражает фундаментальные принципы сталинского универсума вообще, где, по словам Игаля Халфина, предполагалось, что «все внутреннее должно находить внешнее проявление»[426]. Этот же принцип и в основе жанра карикатуры. Обычно внешние проявления внутренней сущности не могут быть частью собственно физического тела изображаемого. Эта функция отдается, например, различным аксессуарам, по которым легко узнаются почти все стандартные типажи в советских карикатурных иллюстрациях международного политического положения: шляпы-котелки, долларовые банкноты, толстые кошельки, сигары, брюки с лампасами, маски, скелеты политиков и диктаторов прошлого. Нередко подобные внешние маркеры внутренней сущности не просто внешние по отношению к человеческому телу, но относятся к иному биологическому виду: паучьи ноги, свиные рыла, собачьи морды… В примерах, рассматриваемых здесь, практически нет разницы между уподоблением людей животным и использованием аксессуаров. Эти аксессуары указывают на принадлежность к определенному (социальному) классу, все равно как изображение того или иного политика с обезьяньей мордой или рылом свиньи указывает на принадлежность к чуждому человеческой сущности биологическому виду. Социальный класс и биологический вид становятся неразличимы. У капиталистов жирные щеки и толстые животы по той же причине, по какой у пауков много ног; для империалистов зло усмехаться — так же естественно, как для свиней — хрюкать.

Ставя знак равенства между внешним видом и символическими маркерами, обозначающими место объекта изображения в мире, карикатуры переворачивают традиционную условность символических механизмов, согласно которой «„имена“, „титулы“, „знаки отличия“ прочитываются как семантически надежные источники информации [о том, кем является их носитель], в то время как внешность лишена семантического наполнения»[427]. В политических карикатурах внешность обретает значимость, само физическое тело изображаемого человека превращается в знак отличия или по крайней мере — в маркер социальной роли, в то время как действительные маркеры социальной роли становятся продолжением телесности: не подлежащие изменению, фиксированные, неизбежные. Де Голль такой высокий (рис. 1), потому что его «терзает вопрос: как бы прорваться во власть?»; Черчилль толстый и не расстается с сигарой, потому что он — воплощение капиталиста; у Трумэна определенный стиль прически, потому что он — копия Гитлера, и так далее.

Чем менее изображаемый тождественен самому себе как человеку, и чем больше признаков, определяющих его принадлежность к общей категории, тем проще классифицировать носителя типичных качеств и знаков как занимающего определенное место в четко определенной структуре мира. Подразумевается, что карикатуры отражают истинное положение вещей более точно, чем фотографии, ибо «фотография передает фрагментированную действительность, а художники [включая карикатуристов] отбирают, составляют в единое целое и создают синтез действительности, то есть более достойную и правдивую картину, чем на то способна бы была фотокамера»[428].

Враг в рисунках: Отражение настоящей действительности

Поскольку самоопределение системы, производившей рассматриваемые здесь образцы политических карикатур, зависело почти исключительно от того, насколько успешно она противопоставляла себя внешним врагам, эти рисунки и фотомонтажи должны были быть не столько интерпретацией характера изображаемых людей, сколько учебником для понимания происходящего в мире. В этом было их основное отличие от традиционных харáктерных карикатур. Работы в самом, казалось бы, несерьезном и наименее реалистичном жанре советской пропаганды сопровождали самые что ни на есть официальные репортажи и отчеты, и логично было поэтому, что карикатурные изображения западных лидеров заняли место их портретов и «любые официальные сообщения, газетные статьи или радиопередачи о современной жизни за рубежом очень часто вызывали зрительные ассоциации именно с карикатурами»[429]. Если помнить об этом, то утверждения Бориса Ефимова о том, что «советские карикатуры этого периода, как в зеркале, отражают бодливые физиономии империалистов» и что «карикатурист сразу „докапывается“ до сути факта, срывая покровы, которые предназначены для того, чтобы эту суть скрыть»[430], не кажутся умышленно противоречивыми. Речь идет о «гиперреальности типического», когда черты, определенные как характерные и неизбежные для определенной группы, становятся более реальными, чем те, которыми представители этой группы обладают в действительности[431].

Безумные империалисты, носящиеся с планом Маршалла, выглядят, как колорадские жуки, просто потому что они делают то, что является нормальным для колорадских жуков: портят и разрушают. Газетный репортаж, которым сопровождается карикатурное изображение, превращается в метафорическое описание страшной чумы, от которой страдает Европа. Свинья со знаками отличия Вермахта, разрывающая рылом Европейское Соглашение (фотомонтаж А. Житомирского, 21 марта 1953), может быть, и не существует на самом деле, но ее присутствие на газетной странице показывает, какова сущность европейского договора на самом деле. Джон Фостер Даллес похож на свинью, потому что ведет себя, как свинья. Мы видим иностранных лидеров, красящих Белый Дом в коричневый цвет (рис. 11), потому что это именно то, чем они занимаются в действительности. Согласно этой логике совсем не важно, есть ли исторические свидетельства того, что западные лидеры вступали в сговор с нацистами; даже если этого не было на самом деле, от них вполне можно было бы ожидать подобного поведения, ибо это соответствовало бы их природе, и поэтому такое предположение (более того — утверждение) абсолютно правдиво, ибо оно основывается на понимании, которое глубже, чем просто знание фактов. Даже если Линдон Джонсон не говорил голосом мертвого Геббельса, он бы это делал, если бы это было возможно, а потому указание на эту связь между идеологом прошлого и политическим лидером настоящего ни в коем случае не искажает правду. Даже если эти люди не залезают на стремянку, чтобы перекрасить Белый Дом в коричневый цвет, и не заваривают будущую войну в огромном котле, на котором написано «агрессия», даже если те, кто знаком с ними лично, знают, что они не настолько толсты, не ухмыляются так отвратительно, что их пальцы не такие короткие и жирные, — тем не менее все эти изображения абсолютно правдивы «по сути».

Рис. 11. Карикатура Бориса Ефимова. «Литературная газета», 4 ноября 1950

В 1931 году Луначарский призвал советских художников «не описывать то, что есть, но идти дальше, показывать те силы, которые еще не развились, другими словами», чтобы «от толкования действительности перейти к раскрытию внутренней сущности жизни». В этом, согласно Луначарскому, состояла сущность «типажа»[432]. Спустя два десятилетия Большая советская энциклопедия объясняла читателям, решившим открыть ее на странице со статьей о «типическом», что «развертывание, доведение до конца тех возможностей, которые художник усмотрел в известных ему реальных людях», играет ключевую роль в создании «типического» образа. И обращение Луначарского к художникам, и статья в энциклопедии указывают на некое потенциальное присутствие, на нечто, что еще не нашло проявления в реальности. Это не удивительно, учитывая, что в подавляющем большинстве случаев прилагательное «типическое» употреблялось в отношении положительных героев, и один из парадоксов заключался в том, что «реалистические» изображения этих героев имели мало общего с их действительным физическим, человеческим существованием.

Согласно принципу «советский человек в действительности лучше, чем он кажется в своем быту»[433], эти люди существовали только в одном временнóм измерении: в будущем. Будущее это недоступно тем, кто смотрит на реальность с точки зрения настоящего, чем объясняется ошибка фотографа, аппарат которого производит «поверхностное изображение жизни», заключающееся «не в том, что он снимает готовый, действительный материал жизни, а в том, что он еще раньше видит мир готовым, сложившимся раз навсегда. А мир еще „не готов“»[434]. Мир, возможно, еще не готов, но те, кто обладает способностью видеть сокрытое за поверхностным слоем, могут распознать его черты; те же, кто причисляется к антигероям нового времени, смотрят не в будущее, а в прошлое. Не только молодые и старики противопоставляются друг другу, но сами «темпоральные стили» режима, в точке встречи которых генерируется эффект комического[435]. Те, чье время на исходе, всегда проигрывают тем, кто еще не врос в образ, который они будут воплощать в будущем, но кто движется в верном направлении.

Сосуществование этих временных множественностей определяло словарь советской политической карикатуры на протяжении всей холодной войны, вне зависимости от того, тематизировалось в том или ином рисунке противопоставление героев и антигероев или нет. При анализе советских политических карикатур важно помнить о конфликтующих временных режимах еще и потому, что это позволяет объяснить на первый взгляд странный факт: бóльшая часть этих рисунков, «если не задумываться о заложенной в них „пропаганде“, вполне могли бы быть выполнены художниками любой западной страны» — но жившими в другое время[436]. Главные действующие лица этих карикатур (например, неизменный «толстяк-капиталист, сжимающий в пальцах сигару и окруженный мешками с золотом») легко узнаваемы по западноевропейским публикациям конца XIX — начала XX века[437]. Жители западных стран, которым попались бы на глаза эти карикатуры, наверняка были бы удивлены несответствием одежды и аксессуаров капиталистов на советских рисунках тем символам статуса, по которым можно было узнать реальных современных им богачей: «…слишком часто изображаемые советскими карикатуристами капиталисты все еще носят белые жилетки под пиджаками и шляпы-котелки, вышедшие из моды лет 60 назад. <…> Их доллары — по-прежнему монеты в мешках, а не пачки банкнот»[438]. Эта символика прошедшего времени, безусловно, была намеренной, и она сочеталась с изображением физических особенностей западных лидеров. Рост де Голля, дородность Черчилля, паучьи руки Маршалла, усы Эттли — повторенные и размноженные в бесконечном количестве карикатур, они неизбежно становились такими же символами людей, застрявших в прошлом, как и шляпы-котелки и монеты вместо банкнот.

В советском контексте, где карикатурные репрезентации и шаржированные портреты намного превышали количество фотографий, не говоря уже о практически полном отсутствии возможностей увидеть иностранных политиков вне страниц газет, утверждение о том, что «карикатуру лучше воспринимать не в контрасте с лицом изображаемого человека, а с другими уже существующими изображениями этого лица»[439], особенно справедливо. Западные лидеры и неизменные герои эпоса о противостоянии двух систем изображались почти одинаково разными художниками. Кровожадный американский генерал, позирующий для фотографа в образе борца за мир на плакате Бориса Ефимова 1958 года, может отличаться техникой, но не содержанием и общей идеей от многочисленных подобных работ Кукрыниксов; пролетарский кулак, разбивающий заговор империалистов, жаждущих мирового господства, выглядит почти одинаково в исполнении Л. Самойлова (его плакат «По рукам!» 1952 года неоднократно перепечатывался); угрожающая тень фашизма воспроизводилась снова и снова во множестве карикатур, вне зависимости от того, кто был их автором и кто именно был на них изображен. Худоба де Голля и огромный живот Черчилля воспроизводились столь часто, что почти наверняка воспринимались читателями как уже давно знакомые и отжившие свое аксессуары, подобно шляпам-котелкам и долларовым монетам. Здесь можно говорить о стереотипах в самом буквальном смысле слова, как об «образах, скопированных с оригинального изображения на печатной форме, которые фиксируются и сохраняются для последующего воспроизведения»[440].

Такие стереотипы были, безусловно, полезны в качестве мнемотических упражнений для тренировки требуемых ассоциаций с определенными именами, событиями, словами. Борис Ефимов оправдывал такое ограниченное количество легко узнаваемых фигур и образов доступностью для широкого читателя:

Вряд ли кому-нибудь придет в голову упрекать, скажем, шахматистов в том, что они пользуются одними и теми же «надоевшими» фигурами, как, например, ферзем и ладьей. Ведь при помощи этих «трафаретных» фигур создается бесконечное множество новых, интересных неожиданных комбинаций и положений, доставляющих любителям шахмат подлинно художественное наслаждение. Так вот, британский лев, дядя Сэм и десятки им подобных аллегорий — это шахматные фигуры карикатуристов, посредством которых разыгрываются сатирические положения, каждый раз новые, в зависимости от конкретных политических событий и фактов[441].

Можно сказать, что это описание в равной степени подходит для любой самодостаточной семиотической системы: фиксированные элементарные единицы значения следуют правилам особой грамматики, определяющей критерии того, что следует считать «типическим», устанавливающей принципы отношений между элементами структуры — и, в конце концов, основы производства смысла как такового. Настойчивое акцентирование предпочтения капиталистами старомодных нарядов — это не просто использование сатирического клише, когда предметы осмеяния должны ассоциироваться с отжившим, а не с настоящим и не с новым. Так закрепляются на временной шкале типы, к которым относятся антигерои. Как детали одежды, бывшие в моде всего несколько десятилетий назад, они все еще узнаваемы, но как устойчивые элементы языка сатиры последних лет они уже узнаваемо смешны.

Может показаться, что этот акцент на узнаваемости, когда изображения должны восприниматься как смешные только в той степени, в какой они узнаются как относящиеся к категории смешного на основании уже увиденных многочисленных их вариантов, противоречит фундаментальному принципу карикатурной сатиры: сочетанию узнаваемого и «элемента шока в изображенном»[442]. Возможно, однако, и то, что в советской политической карикатуре напряжение между моментом узнавания и «элементом шока», которое должно создать эффект комического, просто другой природы. Ефимов прав, когда говорит, что герои карикатур — просто «шахматные фигуры карикатуристов, посредством которых разыгрываются сатирические положения, каждый раз новые, в зависимости от конкретных политических событий и фактов». Смешными должны быть не сами картинки, но скорее поведение предсказуемо искаженных фигур в постоянно меняющихся ситуациях.

Возможно, нет ничего особо смешного в том, как выглядят де Голль, Маршалл, Черчилль, Эттли, Бевин, Джонсон и Аденауэр, но несоответствие между прогрессом всего передового мира, где каждый день возникают новые ситуации, с одной стороны, и предсказуемостью качеств характера и привычек героев — с другой, должно восприниматься как юмористическое. Конрад Аденауэр неизменно представляется в образе неуклюжего тощего клерка, отчаянно пытающегося угодить новым хозяевам, но неспособного забыть о нацистских моделях для подражания (рис. 1, 5, 11). Гарри Трумэн постоянно выдумывает новые стратегии американской внешней политики, чтобы ослабить Советский Союз, от попыток разрушить непобедимую советскую крепость до окрашивания Белого Дома в коричневый цвет, но он так же обречен на фиаско, как все агрессоры предыдущих поколений, все те, в чьей тени и с чьей помощью он пытается преследовать свои черные цели (рис. 11). Де Голль выглядит ничтожным в попытках пробраться «наверх», для чего охотно продает себя любому, кто готов предложить подходящую цену[443]. Их единственная связь с будущим — предсказуемость, поскольку их поведение основано либо на образцах прошлого, унаследованных от фашистов и от толстых и несуразно одетых капиталистов предыдущих поколений, либо на самых примитивных животных импульсах; их единственное предназначение в настоящем заключается в том, чтобы воплощать собой прошлое.

Враг в рисунках: Иероглифы и их читатели

Количество вариантов этих эмблем и аллегорий достаточно велико, чтобы позволить различать между персонажами, но достаточно ограничено, чтобы эти персонажи были узнаваемы как типы, определяемые аллегорическим реквизитом. В карикатуре ничего не может быть «просто так», все ее элементы должны быть максимально значимы, в полном соответствии со значениями самих понятий «карикатура» и «шарж», каждый из которых означает «нагружать». Такова природа политической карикатуры вообще: она — всего лишь «элемент стенографической каллиграфии, удобный иероглифический символ»[444]. Это качество делает ее особенно подходящей для использования в советской индексической организации мира, когда все что-то означало, когда каждое действие, факт, феномен должны были восприниматься как наделенные значимостью, никак не ограниченной их прямой функцией. В карикатуре Кукрыниксов (рис. 12) обгрызанная кость, стилизованная под американский доллар, разбитая миска, смехотворно узкий фрак, больше похожий на детский фартучек, натянутый на льва, неприглядный наряд Дяди Сэма, который кажется изношенным и нуждающимся в срочной починке, — это иероглифические знаки, рассказывающие историю о положении дел в капиталистическом мире. В рис. 3 когтистые пальцы, сжимающие фальшивую конституцию, кровь, капающая с пальцев, грязные пятна на обложке «основного закона» государства, толстая сигара, ухмылка на уродливой физиономии, глаза, спрятанные за темными очками, брюки с ремнем, едва застегивающимся на толстом животе, по контрасту с которым тонкие ноги кажутся еще более уродливо тонкими, револьвер в кармане и долларовая монета, зажатая в другой руке, — собранные воедино, эти знаки ясно показывают советским гражданам, кто их идеологические враги. Когда Житомирский изображает Трумэна как сумасшедшего, одержимого идеей войны (рис. 13), художник акцентирует не просто комично экзальтированную позу безумного барабанщика, но и то, что жесты, прическа и даже сам барабанный бой на самом деле являются плохой имитацией жестов, прически и манер Гитлера, заставившего массы маршировать к неминуемой гибели. Все это — иероглифы, составляющие визуальную грамматику советской идеологии.

Рис. 12. Карикатура Кукрыниксов, «Правда», 1 октября 1947

Рис. 13. Монтаж А. Житомирского, «Литературная газета», 24 марта 1948. © Владимир Житомирский

Но иероглифические знаки полезны лишь в том случае, когда они понятны как минимальные составляющие языка или хотя бы нарратива, основанного на повторяющихся моделях. Советские политические карикатуры того времени, с их неизменными персонажами и предсказуемыми отсылками на устоявшиеся идеологические принципы, вне всякого сомнения, могут читаться как «последовательности конкретных, налагаемых один на другой образов, составляющих цельный нарратив, либо самостоятельно, либо в сочетании с текстом»[445] — иными словами, как комиксы. Читатели, которым адресованы эти карикатуры, должны были

получать удовольствие от [рассказа], потому что общий нарратив не прерывается <…>, удовлетворяя детское желание слушать снова и снова одну и ту же историю, утешаться гарантированным «возвращением одинакового», поверхностно замаскированного[446].

По мнению Умберто Эко, в этом заключается основной принцип любого серийного рассказа. Безусловно, это был не единственный жанр сталинской культуры с элементами жанра комиксов, но по понятным причинам между политическими карикатурами и «настоящими» комиксами было много общего. Главная разница между ними состояла в том, что история, рассказываемая карикатурами, была раздроблена (по крайней мере изначально, до выхода сборников карикатур), когда в каждом номере газеты печатался следующий «эпизод», и приключения героев были не плодом фантазии автора, но (опять же — изначально) интерпретацией действительно имевших место событий. Как герои комикса, актеры на международной политической арене должны всегда быть «в роли», соответствуя требованиям типа, к которому они принадлежат, точно так же, как от них ожидалось, что они будут всегда носить одну и ту же одежду, курить одни и те же сигары, и на лицах их будет всегда одинаковая ухмылка. Только при гарантированной узнаваемости героев можно было рассчитывать на то, что их приключения будут по-настоящему смешны, и новостные колонки газет могли следовать точно прочерченному сюжету развития событий в мире, где роли распределены раз и навсегда, и случайности нет места.

Умберто Эко полагал, что особенность всех серийных нарративов в том, что они всегда «предполагают и конструируют» двойную «Фигуру Читателя (скажем, „наивного“ и „грамотного“)»[447]. «Наивный» читатель — тот, кто воспринимает каждый эпизод рассказа как отдельное событие, а не как часть последовательно излагаемого сюжета, а «грамотный» читатель получает удовольствие от распознавания моделей и конструирования смысла на основании сочетаний одинакового и отклонений от повторяющихся схем.

Адресаты советских карикатур, равно как и все адресаты советской пропаганды в самые темные десятилетия, должны были быть одновременно и «умными», и «наивными». С одной стороны, к ним обращались авторы подробных статей на международные политические темы, сопровождавшиеся сатирическими рисунками для облегчения понимания. Предполагалось также, что они нуждаются в многоуровневом объяснении того, как соотносятся между собой герои рассказа и события, в которые они оказываются вовлечены. Вместе с тем от них ожидалось, что они смогут расшифровывать коды каждой карикатуры, узнавать типажи и отдельных персонажей и верно понимать отношения между ними. С другой стороны, абсолютно «наивное» прочтение предполагало, что интерпретативный фокус будет на текстах, объясняющих положение дел; абсолютно «грамотное» прочтение не нуждалось ни в чем, кроме изображений.

Правильно подготовленные советские читатели — это те, кто мог верно «читать карикатуры». Они должны были уметь распознать самых разных западных лидеров, которые часто изображались в компании с другими персонажами и в достаточно сложных ситуациях; они должны были быть знакомы с содержанием речи Маршалла в Чикаго (рис. 6) и знать, как связаны между собой Уинстон Черчилль, Гектор МакНил и Эрнест Бевин (рис. 8), — иначе карикатуры просто не могли бы достигнуть желаемого эффекта, поскольку семантика режима и дискурса холодной войны в целом зависела от способности читателей доказать свою «грамотность», верно интерпретируя изображения как часть более масштабной схемы, вообще без помощи текста или с минимальной его помощью. В этом случае момент удовольствия, который приносит с собой понимание юмористического заряда той или иной карикатуры, является не столько результатом оценки искусного искажения реальности художником, сколько осознания того, что предсказуемо смешные герои остаются таковыми вне зависимости от того, что приносит с собой день, ибо являются воплощением отклонений, превращенных в норму.

Вместе с тем недостаточное знание действительного соотношения сил на международной арене в некий определенный момент не обязательно станет препятствием к пониманию смысла текста или изображения. Те читатели, которые могут читать изображения «этимологически», то есть те, кто может опираться на прошлые ассоциации, связанные с определенной единицей значения (каковыми в данном случае являются герои карикатур), — «грамотны» не вопреки, но благодаря тому, что они недостаточно знакомы с происходящим в мире. Они знают, что повторяющиеся схемы гораздо более важны, чем незначительные изменения в этих схемах, являющиеся результатом развития событий в определенный момент. В конце концов, особенность карикатуры именно в том, что она «всегда четко и ясно разрешала тот или иной политический момент даже перед теми, кто менее всего посвящен в события политического дня»[448].

Согласно этой точке зрения, карикатуры воспринимаются как смешные из-за практически моментального узнавания индивидуумов как типов. Неуклюжие, глупые, толстые, уродливые персонажи предсказуемо смешны и поэтому незаменимы для передачи представления о сути «последних приключений». Если уже хорошо известно, что Даллес падок на дешевые услуги, что инфантильный диктатор Испании с раздутым самомнением не в состоянии сделать ни шагу без поддержки со стороны или что генерал Макартур — кровожадный мясник, то нетрудно «понять суть шутки», когда эти герои, смешные и жалкие как всегда, появляются в новых ситуациях. Европейцы неизменно подобострастны, всегда готовы услужить заокеанскому господину; Франко ведет себя, как подросток-хулиган, страдающий комплексом неполноценности и пытающийся завоевать уважение «хозяев жизни»; Макартур не устает надеяться, что мир примет его как «голубя мира», хотя истинная его натура отнюдь не миролюбива; американский госсекретарь Дин Ачесон подобен крысе.

Те из читателей, кто по какой-либо причине затруднялся в немедленном опознании (прото)типов сатирических рисунков и кого поэтому можно было причислить к числу «наивных», так как они нуждались в детальном объяснении контекста, к которому отсылал тот или иной рисунок, тоже были по-своему «грамотны» — или, по крайней мере, информированы. Они могли ознакомиться с аналитическими статьями и новостными отчетами, предшествовавшими карикатурам или обрамлявшими их, что помогло бы им понять, почему это действительно смешно, когда генерала Макартура хвалят за мирные инициативы, когда Испания Франко присоединяется к плану Маршалла, и почему французские политики действительно ведут себя как проститутки в контактах с США. В этом случае комический эффект будет функцией реакции на поведение определенных индивидуумов в определенной ситуации. Так, например, изображение визита Даллеса в Париж, чтобы решить, кого из французских политиков поддержать в их борьбе за власть, должно смешить, потому что оно вскрывает истинную суть отношений между Францией и США. Вид Франко, держащегося за трость высокопоставленного американца, должен вызывать смех как иллюстрация намерения американцев расширить зону влияния плана Маршалла, включив в нее Испанию. Помятуя о словах Ачесона, нельзя не рассмеяться, когда генерал Макартур показывает свое истинное лицо. Карикатура на Ачесона-крысу должна быть прочитана в контексте американских действий в Корее. В случае совершенно «наивного» прочтения, интерпретативный акцент будет на текстах; «грамотный» же читатель сосредоточится на изображениях. Эта модель противоположна традиционному убеждению в том, что способность воспринимать тексты требует более высокого уровня грамотности, чем способность понимать визуальные образы. И в этом тоже структура советской пропаганды отличается от традиционных герменевтических практик.

Хороший пример того, как и почему взаимоотношения между рисунками и текстом были ключевыми для советской пропаганды, можно найти в карикатуре Бориса Ефимова, иллюстрировавшей статью об использовании биологического оружия в Корее («Известия», 25 марта 1952). Карикатура представляет Ачесона в качестве особо отталкивающего вида крысы, держащей флаг, отдаленно напоминающий американский. Вместо звезд и полос на знамени — отпечатки крысиных лап и колючая проволока; короткий текст посвящен «зверствам, беспримерным в истории человечества», которые американцы учиняют в Корее. «Грамотный» читатель увидит в карикатурном изображении политика очередной пример более или менее искусной анимализации антигероев и аллюзию на природу американской политики вообще и будет подготовлен к прочтению текста. Но та же карикатура может быть воспринята как лишь очередной эпизод в серии комических картинок об Ачесоне-крысе и об американцах, готовых использовать биологическое оружие против всех и в любую минуту. «Наивное» восприятие этого рисунка требует прочтения текста для понимания иллюстрируемой ситуации: крыса изображает одного из «пораженных чумой союзников», о которых идет речь в тексте. Это определение врагов Советского Союза соответствует тону карикатуры в том смысле, что и словесная, и графическая насмешка — это не просто оскорбление, основанное на метафоре; это каламбуры по определению Артура Кестлера, то есть приглашение рассмотреть что-либо «с двух одинаково логичных, но взаимоисключающих точек зрения»[449]. Карикатура — графический эквивалент каламбура. Сочетание человеческого и животного, символического и буквального — это не что иное, как сведение воедино двух взаимоисключающих перспектив. Американские политики одновременно и люди, и крысы; крысы одновременно и вредители, и союзники США; упоминание чумы может относиться ко всем этим референтам в равной степени, являясь и оскорблением, и метафорой, и правдивым описанием ситуации, указанием на тип — и комментарием настоящего положения дел. Сатирический эффект создается на уровне сравнительной категории «и… и».

В пропагандистском контексте сталинизма и холодной войны комментарии (или, в более широком смысле, любая форма текстуальной продукции, вторичная по отношению к каноническому корпусу) имели первостепенную важность. Такая первостепенная важность вторичных жанров — еще один из многочисленных парадоксов, характерных для анализируемой здесь реальности. Обязательное обсессивное цитирование всего, что было сказано или написано (или якобы сказано или написано) лидерами государства, неоднократно обсуждалось исследователями. Однако в равной степени принцип обсессивного цитирования применялся и к врагам советского режима, хотя и в другом ключе. Единственное (и ключевое) различие между этими двумя видами цитирования и комментирования заключалось в том, что в то время как «священные» тексты должны были сохраняться и преумножаться в бесконечных повторениях многочисленными ораторами и авторами, во всех возможных жанрах, комментарии того, что говорилось и делалось представителями противоположного лагеря, имели противоположную функцию: они должны были разоблачить первичные источники как недостойные повторения.

Враг в рисунках: Уменьшение масштаба и логика остроумия

Именно это они и делали, повторяя уже рассказанные новости, высказывания, эпизоды из политических биографий высокопоставленных политиков. Но каждый раз эти повторения и цитирования, пересказы и вариации на столь хорошо известные темы формулировались как бы в более мелком масштабе по сравнению с оригиналом, в более «легком» жанре: как сатирические стихи или эпиграммы, как претендующие на остроумие подписи к карикатурам или сжатые версии новостных сообщений (характерно намеренно расплывчатое указание на источники: «Из газет»), как карикатуры и сатирические тексты, сопровождавшие их.

Непросто сказать, иллюстрировали ли сатирические тексты карикатуры или же карикатуры служили дополнением к ним. Но это и не важно. Не важно также, в какой степени эти сжатые формы передачи новостей сохраняли суть сообщения. В любом случае, в проверке достоверности источника не было особой необходимости, поскольку по определению все, что появлялось на страницах советских газет, было правдой. Важно было не определение степени правдивости излагаемых фактов, а то, насколько эти факты были воспроизводимы с использованием различных кратких сатирических форм. Одни и те же персонажи переходят из одной карикатуры в другую; становятся предметами насмешек в коротких фельетонах на той же странице; им же посвящены эпиграммы и сатирические стихи — снова и снова. В комментарии о недавних событиях в Западной Германии («Известия», 4 декабря 1951) одно и то же сообщение новостных агентств переписывается трижды в разных (кратких) формах: в рубрике последних новостей, предположительно лишенной любого элемента сатиры, но с использованием неизменных кавычек, предполагающих сатирический тон, как карикатура Бориса Ефимова и, наконец, в сатирических стихах Самуила Маршака. 20 февраля 1951 года та же газета опубликовала пространную статью с не требующим особых объяснений заголовком («Премьеру Эттли нужна ложь о Советском Союзе») и еще более обстоятельным подзаголовком («Почему британский парламент не принимает закона об охране мира, рекомендованного варшавским конгрессом»). Текст статьи обрамляет карикатуру, которую предваряет общее объяснение сути ситуации: речь идет о том, как «преследованием сторонников мира, клеветой на Советский Союз британский премьер Эттли показал всему свету, какова цена его фальшивого миролюбия». Подпись под карикатурой разъясняет, что рисунок изображает бога войны Марса, сетующего на то, что, «к сожалению, эта маска „миролюбивого демократа“ больше не пригодна…».

Это умножение повторений и копирований (часто на страницах одного и того же выпуска одной и той же газеты), как текстуальных, так и графических, в формах и жанрах, находящихся на противоположном по отношению к первичным источникам новостей полюсе спектра «серьезное — смешное», значимо по нескольким причинам. Во-первых, замена фактической основы тавтологией, принятая на всех уровнях сталинского общества, была столь же эффективна в негативной пропаганде (то есть во всем, что касалось создания образа врага), сколь и в позитивной (то есть в пропаганде слов вождей). Многократно повторенное начинало восприниматься как правда (или как насмешливое цитирование лжи) без того, чтобы первичное высказывание действительно воспринималось как правда. Но для того, чтобы сами повторы были убедительны в пропаганде определенного отношения к каждому сообщению в ленте новостей, к каждому событию, к каждому политику, эти повторы не должны быть идентичны с первичным событием или утверждением — иначе они не могут восприниматься как отдельные единицы информации, как новая интерпретация вопроса или события. Важно было создать иллюзию разнообразия мнений и интерпретаций — нелегкая задача в Советском Союзе конца 1940-х — начала 1950-х.

Когда ни само содержание сообщения, ни его источник не подлежат вариации, единственное, что можно изменять, — это форма (ре)презентации, то есть жанры передачи. В этих случаях практика умножения определенного рода жанров для того, чтобы внести некоторое разнообразие в повтор уже известного, является результатом идеологически определенных дискурсивных границ, или даже еще более буквально — границ, заданных размерами газетной полосы. Чем больше комментариев появлялось по поводу определенного человека или события, тем короче они должны были быть. Следовательно, масштаб и людей, и событий должен был быть уменьшен. Репортажи о развитии отношений между государствами суммировались в односложных предложениях, затем в подписях к рисункам, затем в карикатурах; последние новости о выступлениях лидеров государств и о последствиях этих выступлений превращались в серийные комиксы (см., например, рис. 5); нескончаемые статьи о лицемерии и злодеяниях иностранных политиков трансформировались в карикатуры со множеством участников, сопровождавшиеся несложными пояснениями. Утверждение Бориса Ефимова о том, что «шагать в ногу с событиями способны из всех искусств только политическая сатира и публицистическая поэзия»[450], правдиво постольку, поскольку эти два жанра подходят более других для поставленной задачи: это «малые жанры», сжимающие глобальное значение событий до размера шутки или насмешки.

Уменьшение масштаба в сочетании с повторением — традиционный комический прием. Сам факт пересказа важного события в укороченной форме предполагает необходимость сконцентрироваться на самом важном, на сути происшедшего, на фактах — и ни на чем более. Но когда пересказ подается как сатирическая или (в более общем значении) комическая переработка информации, то на первый план выходит форма подачи, а суть становится менее важной; точнее — форма становится сутью. Злобный политикан раздавлен под весом неопровержимых фактов; судья топчет основной закон государства; реакционные западные политики пытаются остановить локомотив мира и прогресса на рис. 5, а на рис. 6 нити, которыми соединены страны «плана Маршалла», оказываются нитями паутины. Подобные «обзоры событий недели» соединяют в себе факты и метафоры, смешное и устрашающее, — иными словами, это карикатуры.

Карикатуры не нуждаются в словах, или же обходятся самым минимумом. Эта экономия средств делает карикатуру незаменимым инструментом пропаганды, ибо этот жанр исключает анализ как процесс. Восприятие передаваемой информации должно быть непосредственным, и реакция на визуальные стимулы должна замещать собой любое вмешательство языковых элементов. Карикатура, как утверждает Борис Ефимов, «конкретизирует события и ситуации, переводит факты с языка логических понятий на язык зрительных образов», являясь таким образом «изобразительной формой <…> понятнее и доходчивее любого литературного изложения»[451]. Даже западный наблюдатель (очевидно, симпатизирующий советскому проекту) соглашался, что советские карикатуристы достигали поставленных целей: «Их идеи доступны. Подавляющее большинство карикатуристов „Крокодила“ придерживаются простых композиционных принципов, смысл которых также прост»[452]. Простой смысл простых композиций гарантирует скорость восприятия, сводя к минимуму вероятность возникновения альтернативных интерпретаций. Как было сказано в одном из источников, процитированных историком Александром Голубевым,

с точки зрения простоты восприятия и экономии времени рисунок по своим внутренним композиционным качествам охватывается сразу в одну какую-нибудь долю времени, а его детальное рассмотрение может быть, может и не быть — смысл его выясняется быстрей, чем смысл статьи, фельетона, заметки[453].

Эта гарантированная скорость восприятия характерна и для других родственных жанров визуальной пропаганды:

В листовках ли, плакатах, лубочных картинках, на печатном поле газетных полос <…> масса знакомится с политическим моментом еще до прочтения передовицы, до отдельных статей на определенную тему[454].

Таким образом, даже допуская, что некоторые читатели практиковали «наивное» прочтение газетных сообщений (понимая под таковым необходимость сначала ознакомиться с текстами, чтобы понять рисунки), настоящая политическая карикатура должна была позволить читателям понять хотя бы в общих чертах природу предмета осмеяния — причем быстро. На этом основании можно утверждать, что по-настоящему удачные политические карикатуры должны гарантировать, что и передача, и восприятие происходят неопосредованно. Как предполагалось, они представляли людей и события такими, какими они являлись на самом деле, не допуская вмешательства каких-либо дополнительных аналитических или дескриптивных элементов; непосредственной (и немедленной) была эта коммуникация и в смысле вызова моментальной реакции. Если эти изображения первичны по отношению к текстам, то никак не по статусу жанра, к которому они принадлежат, а просто потому, что они функционируют на внеязыковом уровне. Хорошо об этом написал британский карикатурист Дэвид Лоу:

Как эти советские карикатуристы справляются со своей работой? Хорошие ли они агитаторы? Вызывают ли они эмоции, подвигают ли на действия? Если допустить, что обман допустим в борьбе за «праведное» дело, и если они обманывают, то делают ли они это искусно? Ответ на все эти вопросы один: да. Их остроумие блистает даже в переводе, который не может отдать должное оригиналу[455].

Предполагается, что остроумие в карикатурах напрямую связано с эмоциями, которые должны вызываться у читателя. Поэтому кажется логичным вернуться к тому, с чего мы и начали — с обращения к Карлу Шмитту:

Коммуникация посредством визуальных образов [Bild-Kommunikation ] <…> превосходит словесную коммуникацию, ибо она апеллирует к эмоциям более непосредственно. Информация не передается последовательно, но представляется немедленно считываемой и, таким образом, доступной восприятию [wahrnehmbar ][456].

Это подводит нас к теме вербальной карикатуры, тем более важной, что сталинская культура была вербальной и литературоцентричной по преимуществу.

Сардонический реализм: Искусство вербальной карикатуры

Карикатура — не только жанр визуальной сатиры (как она чаще всего понимается). Ее следует рассматривать и как самостоятельный модус комического, лучше всего понятный на фоне сопредельных модусов, поскольку, подобно пародии или гротеску, она обычно апеллирует к некоей реальности — будь то карикатура на конкретного политика или на типизированный образ бюрократа[457].

Ниже мы попытаемся проследить, как в этих модусах комического происходила кристаллизация образа врага. Речь пойдет прежде всего о вербальной карикатуре. Ее характеристики и свойства хорошо видны при сравнении с пародией, основанием которой является стилизация, о чем писал Юрий Тынянов[458]. Мысль Тынянова сводится к тому, что пародия по преимуществу связана с приемом — она основана на его искажении, игре с ним («Пародия вся — в диалектической игре приемом», — утверждал он[459]). Карикатура же, как мы видели, куда более содержательна: она отсылает не столько к приему, сколько к типажу. Но связь между пародией и карикатурой лежит в их фундаментальной референтности: в отличие от гротеска, который в принципе не нуждается в отсылке, то есть порывает с «оригиналом», пародия и карикатура апеллируют к некоему контексту. Безреферентность — ключевое отличие гротеска от пародии и карикатуры. Его диалектика, как мы увидим, не в приеме и не в типаже, но в столкновении реального, правдоподобного, узнаваемого с фантастическим, карикатурным, гиперболичным, алогичным — воображаемым.

Хотя, в отличие от пародии, карикатура ориентирована не на прием, а на типаж, как модус комического она сама обладает рядом приемов, рассмотренных выше. Важно при этом указать на принципиальное единство приемов визуальной и вербальной карикатуры, их структурную согласованность, поскольку на них, по сути, строилось единство культурного текста холодной войны — медиально неоднородного (визуального и вербального), но структурно когерентного: если практически все литературные тексты (басни, фельетоны, памфлеты) сопровождались карикатурами, то карикатуры — стихами. Так что часто нельзя понять, иллюстрирует ли стихотворение карикатуру или наоборот.

Литературный текст-карикатура оперирует теми же приемами, что и визуальная карикатура. Прежде всего, вербальная карикатура использует предоставляемые языком неограниченные выразительные возможности для создания звукового и визуального образов. Так, в стихотворении Дыховичного и Слободского «Идут» остро сатирически рисуется образ «фашистской Америки». Стихотворение начинается с картины марша нацистских «молодчиков» и сопровождается сарказмом в адрес этого неофашистского парада, поддерживаемого как мелкими торговцами, так и клерикалами:

…И в Оклахоме, и в Алабаме

Тускло блестят козырьки надо лбами.

Как на пикник, на веселое дельце

Маклеры вышли и домовладельцы,

Банков клиенты, церквей прихожане,

Благопристойнейшие горожане.

С ними шагает воскресная школа,

Рядом пылят продавцы «Кока-кола».

Сбив набекрень легиона фуражки,

Крепко заправив и глотки, и фляжки,

Парни шагают. Ножи под жилетом,

Кольца на пальцах прикрыты кастетом…

Но вот картина шествия перетекает в картину погрома: «Парни, смелее!.. — И с воем звериным / Лысые „парни“ сжимают дубины. / Парни шагают, и в свисте и гаме / Битые стекла визжат под ногами». В этом «свисте и гаме» картина окончательно обретает звучание: «В топоте ног все слышней и слышнее / Отзвук парадов на Зигес-аллее. / Гимн легиона тягуч и невесел — / Эхом кабацкого марша „Хорст Вессель“». Заканчивается стихотворение ярким визуальным образом превращения горящих ку-клукс-клановских крестов в свастики:

Крест загорелся, и мечется пламя,

Ветер играет его языками.

Ветер играет, огонь завивая,

Круто концы у креста загибая,

Ветер концами багровыми вертит,

Он над идущими свастику чертит!

Как можно видеть, основной мотив стихотворения (современная Америка — копия нацистской Германии) раскрывается через звуковые и визуальные образы с трансформацией сатиры в мрачную символику — вполне в духе карикатур Бориса Ефимова или Кукрыниксов.

Мы начали с примера традиционного использования словесных приемов, чтобы на его фоне показать, как далеко готова была пойти советская сатира холодной войны по пути формального экспериментирования, начиная с обращения к самым радикальным словообразовательным приемам. Так, в стихотворении «Базы и фразы» специализировавшийся на языковом экспериментаторстве Семен Кирсанов использует аллитерацию для создания кумулятивного эффекта. Чтобы показать, насколько мир застроен американскими базами, он прибегает не только к карикатурным образам («A дядя Сэм / Щетиной баз / Уже оброс / как дикобраз»), но и к разговорным неологизмам, которые должны их оживить: «Исландцы плачут: / „Остров сбазили!“ / Где мы? / На рынке ли? / В лабазе ли?», «Зачем такое / Многобазие? / Намаз творить / Аллаху / В Азии?», «Скажите, / жадный дядя, / Разве / Нельзя прожить / без базобразий?»

Стихотворение Кирсанова подтверждает наблюдение В. В. Виноградова о том, что

комизм дефектно-речевых образований покоится не только в устранении всяких, даже побочных, представлений об их патологическом характере, но и в своеобразной имитации их естественной законности, в утверждении их как языковой нормы, противостоящей грамматическим схемам литературной речи[460].

Виноградов говорил здесь о языковых смещениях в сказе Гоголя, но в вербальной карикатуре мы видим и нечто прямо противоположное: сама «грамматическая схема» используется в качестве остраняющего приема.

В 1950 году, когда Советский Союз находился в острой конфронтации с Западом и в полной изоляции в ООН из-за поддержки агрессии Северной Кореи и Китая против Южной Кореи, а критика ООН в СССР приобрела неслыханные масштабы, пришел срок переизбрания Генерального секретаря ООН Трюгве Ли, что стало поводом для беспрецедентных персональных нападок на Генсека ООН в советской печати. Стихотворение Владимира Дыховичного и Мориса Слободского «Несколько вопросов к Трюгве Ли» — хороший пример вербальной карикатуры, комизм которой основан на использовании имени собственного (Ли) в качестве вопросительной частицы (ли):

Твердят, что мистер Трюгве Ли

Достоин уваженья.

Достоин ли?

Частица «ли»

Здесь к месту, без сомненья.

Твердят, что безупречен Ли,

Что он добряк милейший

И нужно, чтобы провели

Его на срок дальнейший,

И что послужит с жаром Ли.

Но даром ли?

Твердят, что миротворец Ли!

Но вот, знакомясь с пактами,

На пакт военный набрели.

Как быть с такими фактами?

Конечно, всем известен Ли.

Но честен ли?

Твердит везде и всюду Ли:

— Мы делу мира служим!.. —

А янки грузят корабли

Войсками и оружьем.

При этом служит мирный Ли

Не ширмой ли?

Но как бы те, кому в ООН

Давно лакеем служит он,

Елей ему ни лили,

Простые люди всей земли

Не скажут: «Неподкупен Ли!»,

А спросят: «Не подкуплен ли?»

И: «Кто лакей? Не Ли ли?..»

Хотя редуцирование имени собственного до вопросительной частицы и является основным источником комического, используются здесь и другие приемы стиховой игры (неподкупен / не подкуплен, с жаром / даром и т. п.). Грамматика и языковая игра превращаются в настоящий домен сатирических приемов поэтов-карикатуристов. Особенной популярностью пользуется здесь воплощающий «грамматический порядок» алфавит. Превращение обучения детей азбуке в школу войны и убийства стало излюбленной темой советской детской поэзии об американских игрушках в виде атомной бомбы и о том, как американские дети играют в бактериологическую войну и вырастут убийцами. Стихотворению Бориса Тимофеева «Американские азбучные истины, или „Плоды просвещения“» предпослан эпиграф: «В американских школах введен новый букварь, в котором даны следующие пояснения букв: „А“ — атом, „Б“ — бомба и т. д. (Из газет)», а само оно построено, как каталог орудий и способов убийства:

Весь алфавит от «А» до «Зет»

Понятен для ребят:

«О» — ограбленье, «К» — кастет,

«Ш» — шантажист, «Я» — яд…

Само все ясно по себе:

«М» — мучить, «В» — взрывать,

Грабеж — на «Г», подлог — на «П»,

«Ж» — жечь, «У» — убивать…

Характерно, что как только языковая игра завершается, исчезает и комизм: последняя строфа строится уже совсем в ином, не комическом модусе:

Когда же выучил сынок

Букварь весь до конца,

Он выкрал деньги, дом поджег,

И застрелил отца…

В совершенстве приемами языковой сатиры владел Самуил Маршак, стихи которого, будучи буквально прошиты разнообразными тропами, служащими окарикатуриванию объектов осмеяния, поражают изобретательностью. Так, представляя Францию в образе птичьего двора, он наделяет каждого из героев-птиц соответствующими голосами. Главный карикатурный персонаж стихотворения «Птичий двор», де Голль, превращен в петуха, который раньше «был перелетной птицей» (намек на его эмиграцию во время оккупации Франции нацистами), а теперь «бодро петушится». Образ петуха позволяет Маршаку изобразить де Голля претенциозным самозванцем: «Надут де Голль, / Что твой король! / Чего же хочет / Кочет?» Оказывается, продать Францию американцам и втянуть ее в войну: «„Ку-ка-ре-ку! / Марш на Моску!“ — / Поет петух протяжно. / Ему в ответ / Индюк-сосед / „Блюм-блюм!“ — / Бормочет важно». Звукоподражательные эффекты усиливаются, пока ономатопея не превращается в основной прием стихотворения: «„Что тут за шум, / Друзья, у вас?“ — / Шипит гусак Шу-шуман. / „Зерном сейчас / Покормит нас / Га-га-га-гарри Трумэн!“».

Сравнение с птицами (а помимо де Голля здесь действуют три премьер-министра Франции — «индюк» Леон Блюм, «гусак» Робер Шуман и «павлин роскошный» Рене Мейер) не только не проясняет реальных качеств французских политиков или их взглядов, но, напротив, полностью их искажает. Так, главный объект осмеяния — ярый националист и антиатлантист де Голль, который «клюет заморское зерно, / Тряся короной», осуждается как проамериканский политик. Он также осуждается за антисоветизм, притом что именно он еще в 1944 году отправился в Москву заключать союз со Сталиным против англо-американской опасности, уже тогда заложив основы будущих «особых отношений» между Францией и СССР. Он, наконец, осуждается за то, что «продает» Францию, тогда как с 1946 по 1958 год находившийся в оппозиции де Голль не располагал властью.

Используя звукоподражательные эффекты, Маршак обращается к уже знакомому приему обыгрывания имени осмеиваемого персонажа. Так, желая подчеркнуть бессмысленность поддержки американцами Гоминдана, он обыгрывает имя Чан Кайши. В стихотворении «Бездонный чан», склоняя на разный манер слово «чан» и усиливая фонетические ассоциации с глухим жестяным звуком удара о дно «пустого и ржавого чана»: «Но, дядя Сэм, ты свой карман / До дна опустоши, / А не спасешь дырявый чан, / Бездонный чан кай-ши!»

В другом случае фамилии осмеиваемых политиков имитируют погребальный звон. Стихотворению «Колокол» предпослан эпиграф: «Эйзенхауэр, Клей и другие поджигатели войны объявили „крестовый поход за свободу“. Они доставили в США из Берлина специально отлитый бронзовый „колокол свободы“ (Из газет)». Все стихотворение — попытка воспроизвести, как этот «нудный, монотонный, / Колокол гудит». Отлитый в Берлине, он становится прекрасным поводом напомнить, «из какого лома / Колокол отлит, / Отчего знакомо / Звон его гудит…», и подчеркнуть связь между нацистами и американцами. Ясно, что произвести этот колокол может только «тонущий в эфире / Погребальный звон». Сами «поджигатели войны» не только бьют в него, но сами образуют его «звон», который действительно звучит в стихотворении Маршака, образуясь от звучания их имен:

Гулко завывает

Этот мрачный звон,

Будто называет

Несколько имен:

«Эйзен-хауэр.

Аде-науэр.

Клей, Макклой,

Клей, Макклой».

Вот кто хочет в траур

Ввергнуть шар земной!..

То, чем занимался Маршак в этих сатирических стихах, демонстративно обнажая приемы комического, было настоящим «формализмом». Почему же изгнанный отовсюду формализм в комедии осуждался (лирические комедии часто критиковались за «жанровость», то есть за следование конвенциям водевиля Скриба и Лабиша), а в сатире холодной войны, напротив, поощрялся? Связано это, очевидно, с самой природой карикатуры. В 1920-е годы ее специфику один из ведущих теоретиков театра (осуждавшийся позже за формализм) Владимир Волькенштейн объяснял так:

Поскольку комедию чистого стиля характеризует борьба сплошь неумелая и неблагородная, персонажи комедии — не типы, а карикатуры, и тем ярче комедия, чем карикатурнее персонажи. <…> «Ревизор» значительнее «Горя от ума», ибо типы ветшают вместе со своим бытом, но карикатуры, изображающие максимальное человеческое уродство, переносят из века в век свое комическое обаяние[461].

В качестве объяснения указанное различие вряд ли верно (комическая типизация почти неотвратимо ведет к сгущению и в итоге — к карикатуре). Но «Ревизор» значительнее «Горя от ума» не оттого, что Хлестаков — карикатура, а Чацкий — тип. А оттого, что Хлестаков — комический персонаж, а Чацкий — резонер. В советской эстетике, исходившей из того, что карикатура — это сатирически заостренные типажи, противопоставление карикатуры типу квалифицировалось как формализм. Поэтому чем карикатурнее типаж, тем долговечнее произведенный им комический эффект. Таковы герои «Ревизора», «Мертвых душ», «Истории одного города», которые нередко и иллюстрировались карикатурами. Эти традиции в XIX веке заложили Александр Агин, Петр Боклевский, Алексей Афанасьев, Мечислав Далькевич и продолжили советские иллюстраторы Гоголя и Щедрина Дмитрий Кардовский, Александр Константиновский, Алексей Лаптев, Сергей Алимов, Александр Самохвалов, Кукрыниксы…

Галереи персонажей «Ревизора» или «Истории одного города» созданы как галереи комических типов. Советские же писатели создавали своих героев из реальных политиков, типизируя и снижая их. Типы Гоголя и Салтыкова-Щедрина необычайно пестры: классики бесконечно разнообразили своих героев, превращая их в галереи чиновников («Ревизор»), помещиков («Мертвые души»), градоначальников («История одного города») и т. д. В советской сатире холодной войны все было ровно наоборот: используя совершенно разные прототипы, советские писатели создавали один и тот же тип. Персонажи советской сатиры схожи оттого, что их прототипы, будучи людьми совершенно разных политических взглядов и биографий, априори назначены врагами. И это является единым знаменателем для превращения в один «тип» политиков совершенно противоположных взглядов — министра обороны Франции социалиста Жюля Мока и папы Римского, французского премьер-министра социалиста Леона Блюма и консервативно-католического диктатора Португалии Антониу Салазара, бельгийского премьер-министра, одного из идеологов единой Европы и руководителей НАТО социалиста Поля-Анри Спаака и ярого французского националиста, антиатлантиста и консерватора Шарля де Голля. В «Балладе об одном обстоятельстве» Вл. Масса и Мих. Червинского этот обобщенный карикатурный тип представлен в виде американского холопа:

Вызвав холопов

В Америку скопом,

Так в Вашингтоне

Сказали холопам:

— Денег и времени много ухлопав,

Мы вас кормили-поили, холопов,

A потому, господа, поспешите,

Вот Атлантический пакт:

Подпишите.

— Рады стараться! — сказали холопы. —

К вашим услугам почти пол-Европы.

И от Жюль Мока

До римского папы

Встали покорно

На задние лапы.

Тип врага создается здесь искусственно — одним вербальным приемом. Ключевое слово здесь: «скопом». Политики-холопы имеют индивидуальные имена, но действуют как собирательный образ pluralia tantum, не только полностью утратив всякие индивидуальные черты, но и лишившись каких-либо различий. Их «американские хозяева» лишены и этого: у них нет не только имен, но даже и субъектности. Они фигурируют исключительно в безличных конструкциях.

Стихотворение Масса и Червинского — один из многочисленных подобных текстов — интересно обнаженностью приема: враг настойчиво и демонстративно коллективизируется: «Забеспокоились черные фраки — / Блюм, Салазар и другие спааки — / И от Жюль Мока / До римского папы / Подняли кверху / Дрожащие лапы». Имя собственное превратилось в нарицательное («спааки») и стало определением как всех («скопом») названных здесь политиков, так и неназванных — превентивно тоже обозванных «другими спааками».

Но тут появляется третий — единственный несатирический субъект — «народы», которые отказываются принимать натовский пакт: «Тщетно мы врали и рыли подкопы, / Чтоб одурачить народы Европы. / Все мы: спааки, де голли, жюльмоки — / Им говорили, что враг на востоке. / Но доставалось за это всегда нам: / Видят врагов они за океаном!» Этот субъект всем отличается как от «холопов», так и от их «американских хозяев», кроме одного — он так же коллективен: «Денег и времени / Много ухлопав, / Оптом скупили / В Европе холопов. // A вот с народами трудно и сложно: / Их ни купить, ни продать невозможно».

Собирательность, с которой мы имеем здесь дело, — «холопы» («скопом», «оптом», «спааки»), «хозяева» (вообще лишенные субъектности) и безымянные «народы» — сугубо функциональна. Перед нами сатира, оперирующая не столько типами, сколько политически функциональными фантомами. Типизация традиционно раскрывает некие стороны реальности; эти же «типы» создаются для того, чтобы ее скрывать. Поэтому они не имеют референтов в политической реальности. Они — продукты идеологической конструкции холодной войны, где (как во всякой военной пропаганде) важны не сложность и разнообразие, но простота и схожесть.

Их квинтэссенция — в символе, который наилучшим образом раскрывается в басне, ведь в основе басенного аллегоризма лежит принцип маски, однозначно номинирующей легко узнаваемые типажи. Читатели не сомневаются в том, кем являются басенные Лиса, Волк или Лев. Традиционно эти типажи-маски не обязательно карикатурны, но в баснях холодной войны это чаще всего карикатурные персонажи. Особо выделяются басни, где узнаваемые типы действуют в актуальных политических ситуациях. Так, в басне А. Малина «Пресс-конференция у Тигра» рассказывается о том, как Тигр напал на Оленя, но за того заступился Слон: «Прорвало великана — / И Тигра хоботом огрел с размаху он; / Тот покатился в заросли бурьяна». Придя в себя после лечения, Тигр собрал «Вралей болотной и трущобной прессы / На конференцию в свой Полосатый дом. / Припрятав когти, хищник вышел в круг — / Невыразимо тихонький и смирный, / На редкость мирный, / Одетый в черный пасторский сюртук, / И загнусавил, поджимая губы» о своем миролюбии, о том, что его оговаривают, что именно Слон, а не он, Тигр, является кровожадным агрессором. «Вы, безусловно, правы! — / Вскричали Коршуны, Гиены и Удавы, / А громче всех визжал и выл Шакал, / Который под шумок оленью кровь лакал…». Как если бы неясно, о каком обитателе «Полосатого дома» идет речь, автор завершает басню словами о том, что «дальше нет нужды, пожалуй, продолжать. / Знакомые мотивы и моменты! / Достаточно бывает прочитать / Иную речь иного президента». Для читателя в 1950 году было ясно, что в роли Оленя здесь оказалась Корея, в роли Тигра — США, а в роли Слона — Китай, хотя патриотично воспитанный советский читатель с легкостью узнавал в нем СССР, фактически стоявший за этой прокси-войной.

Если в этом случае такая двусмысленность (Советский Союз отрицал свое участие в Корейской войне, утверждая, что поддерживает «корейский народ» только морально и дипломатически) была благом, то иногда она приводила к неожиданным результатам. Так, в басне Маршака «Сказка про Курочку Рябу» рассказывается о том, что «У Джона Буля в дни былые / Рябая курочка была. / Яички курочка несла, / И не простые — / Золотые». И вот однажды «Приятель Джона, дядя Сам, / Курятину любивший сам, / Сказал: / — Привычка к яйцам свежим / В преклонном возрасте вредна, / Давай наседку мы зарежем, — / Она червонцами полна!» Наивный Джон Буль доверился хитрому соседу и зарезал курицу. «Яиц не стало с этих пор. / А золота внутри у птицы / Не оказалось и крупицы…» Тогда дядя Сам начал успокаивать Джона Буля тем, что даст «в кредит и за расчет наличный / Отличный / Порошок яичный! / Его десятки тысяч тонн / Доставить может Вашингтон…»

Мораль басни сводится к тому, что «корыстный друг врага опасней. / Он вашу курицу — в горшок, / А вам — яичный порошок!» Басня прочитывается как аллегория на деколонизацию: Британия (Джон Буль) по совету США (дядя Сам) избавилась от своих колоний (Курица, несущая золотые яйца) и осталась ни с чем. Слушать корыстного друга не следовало: выходит, зря Британия начала избавляться от колоний. Вряд ли это то, что хотел сказать Маршак, но двусмысленность басни позволяет (если не заставляет!) прочесть ее именно таким образом. Можно заключить, что даже при недвусмысленной типажности басни ее аллегоричность была чревата потерей контроля за интерпретацией, которая могла приводить к результатам, прямо противоположным ожидаемым.

Одним, однако, эти тексты были схожи — отсутствием саморефлексии. Тем интереснее своего рода метатекст, проливающий свет на этот тип военного письма (с точки зрения «врага»). Взяв в качестве эпиграфа сообщение «из газет» о том, что «на 16-м ежегодном совещании американской ассоциации психологов д-р Гарвардского университета Раймонд Бауэр заявил, что научно-исследовательская работа по изучению советского юмора ныне засекречена», Маршак написал стихотворение «Засекреченный юмор», где говорилось о том, что в Америке по приказу начальства «не только ракеты и бомбы / Отныне секрет сокровенный, / Но даже и юмор под пломбой / Таится в отечестве Твена». А поскольку «секретно ученая каста / Готовит начальству анализ» того, «над чем, почему и как часто / Советские люди смеялись», Маршак решает выдать секрет: «Опасное юмор орудье! / Его не исследуешь лупой… / Смеются советские люди / Над всем, что бездарно и глупо».

Если бы это и в самом деле было так, послевоенный СССР был бы самой смеющейся в мире страной.

Приключения тропов: Политический троллинг доинтернетной эпохи

До сих пор мы рассматривали модусы и приемы вербальной карикатуры, следуя логике форм комического. Теперь мы обратимся к конкретному примеру, чтобы показать, как эти приемы обеспечивали развитие дискурсивных стратегий, которые в эпоху социальных сетей и гибридных войн получили название политического троллинга, понимаемого как злонамеренное нарушение этики коммуникации в различных формах агрессивного, издевательского и оскорбительного поведения. Современный виртуальный (сетевой) троллинг нов в том только смысле, что он осуществляется в новой медиальной среде. Сами же его формы не только не новы, но в том, что касается внешнеполитической коммуникации, изначально являлись составной частью культуры советского ресентимента. Мы попытаемся обозначить эстетическую тропологию политического троллинга. Как мы увидим, инструментарий этого дискурса в период холодной войны включал в себя целый арсенал средств комического.

Выдающимся мастером рассматриваемого жанра был Давид Заславский, один из самых влиятельных сталинских журналистов и доверенных лиц вождя. Меньшевик, бундовец, один из ведущих дореволюционных борцов с большевиками, которого Ленин выделял персонально, публично назвав в 1917 году «клеветником и негодяем», Заславский имел политическую биографию, схожую с биографией Вышинского, и играл в советской журналистике роль, подобную той, что играл Вышинский в советской пенитенциарной системе (тогда же, когда первый выписывал ордер на арест Ленина, второй разоблачал вождя большевиков как немецкого шпиона). И хотя оба успешно перестроились (Заславский, впрочем, успел посотрудничать в киевской печати при Деникине в 1919 году, за что был изгнан из Бунда), среди старых большевиков репутация подвизавшегося в советской и партийной печати Заславского была испорчена основательно. Только в 1934 году устроенный Сталиным в «Правду», он был принят в партию.

Заславский, один из главных сотрудников самого ненавистного Ленину издания — меньшевистской газеты «День», стал при Сталине одним из видных сотрудников «Правды», — писал Отто Лацис. — По свидетельству старых правдистов, в 20-е годы коммунисты «Правды» трижды отказывали Заславскому в приеме в партию. Он был принят только тогда, когда принес рекомендацию Сталина[462].

Статус сталинского протеже позволил Заславскому счастливо пережить не только Большой террор, но и антикосмополитическую кампанию, и дело Еврейского антифашистского комитета (хотя он был членом ЕАК). В террариуме сталинской журналистики он был одним из самых ядовитых и опасных пресмыкающихся. Выполнявший многочисленные деликатные поручения вождя, непременный участник всех сталинских (а затем и хрущевских) кампаний травли, Заславский выступил в конце 1940-х — начале 1950-х годов с серией антиамериканских фельетонов, представляющих особый интерес, потому что, в отличие от большинства коллег по цеху, Заславский был образованным и ярким литератором.

Еще в 1920-е годы он много писал об истории русской публицистики и литературы XIX века (в частности, о Салтыкове-Щедрине), сделавшись в сталинское время едва ли не главным историком и теоретиком русской фельетонистики. На фоне казенной сталинской журналистики фельетоны самого Заславского интересны изощренной литературностью и изобилием приемов.

Составившие книгу «Пещерная Америка» (1951), его фельетоны представляют собой настоящее пособие по политическому троллингу: целый каталог литературных приемов — фигур и тропов, используемых в качестве инструмента злобной насмешки. При этом сами фельетоны построены по одному принципу: какой-то анекдот, неподтвержденный факт, курьезный случай или откровенный домысел берется вне всяких пропорций, изымается из контекста, невероятно утрируется и подается как важный и в высшей мере символический факт, якобы раскрывающий самую суть современной Америки.

Например, в основе фельетона «Мамонты американского конгресса», где описывается «шумиха», поднятая в США вокруг вопроса о необходимости переноса столицы страны из Вашингтона в другое, более безопасное место, лежит метафора. Член палаты представителей от штата Айова предлагает перенести Конгресс в его родной Де-Мойн, поскольку вокруг него простираются поля с высокой кукурузой, среди которой укроются правители США. Его конкурентом является представитель Техаса, который предлагает «упрятать конгрессменов в глубине континента, где-нибудь к западу от Миссисипи». Все это — военная истерия: эти призывы не имеют смысла, поскольку американская демократия — лишь ширма — «не парламентом управляется государство США, а закулисным правительством „невидимой империи“: банкирами, магнатами угля, стали, нефти, электрической энергии». А посему Заславский обращается к самому «дикому» предложению одного из республиканцев, который

приглашает конгресс вместе с правительством, вместе со всеми министерствами переехать в его штат Кентукки и со всеми удобствами разместиться в знаменитой Мамонтовой пещере, самой большой пещере на земном шаре. В ней некогда обитали пещерные люди. Будучи пещерным человеком по своему умственному складу, Ренкин не без основания полагает, что для американского конгресса в нынешнем его состоянии наиболее подходящим местом является пещера.

Превращение топонима в развернутую политическую метафору завершается переосмыслением всей ситуации. Бессмысленная дискуссия о переносе американской столицы из-за несуществующей советской угрозы обретает смысл. Вспомнив русскую пословицу: «Дура врет, врет, да и правду соврет», Заславский превращает «пустое вранье» в «правду»: «От переселения реакционных конгрессменов в Мамонтову пещеру решительно ничего не изменится в политике США. Ведь и теперь народы мира рассматривают многих политических деятелей США как пещерных людей». Метафора начинает жить своей жизнью и порождает все новые сарказмы: «Некогда римский император Калигула ввел свою лошадь в сенат. Американский император Морган мог бы ввести мамонта в палату представителей США, как их современника». Фельетон завершается обнажением приема: подвергая «шутовские планы мамонтов американского конгресса» «беспощадному, разоблачающему осмеянию, прогрессивное человечество срывает происки организаторов военной истерии».

Разоблачающее осмеяние нуждается в постоянном остранении объекта насмешки, чему отлично служит аллегория, в которой реальное сталкивается с символическим. Суд Гарольда Медины — главного героя знаменитого «дела одиннадцати», засудившего не только лидеров американских коммунистов, но и их адвокатов за неуважение к суду, — называется в другом фельетоне Заславского судом Линча. Автор рисует абсурдную картину судебного заседания нового типа, где «упразднено деление на места для подсудимых и места для адвокатов», а «для тех и для других поставлена общая и единая скамья подсудимых». Свидетели также могут оказаться в тюрьме, поэтому «отныне каждый американский гражданин, входя в помещение суда как свидетель, должен рассчитывать на то, что выйдет из него как арестант».

Прием комического утрирования обнажается. За свидетелями следует публика: «Скамьи для публики — это тоже скамьи подсудимых. Если публика, как это было на деле одиннадцати коммунистов, будет смеяться над шпионами и провокаторами прокурора, она проследует в тюрьму». За публикой могут отправиться и присяжные — их положение тоже незавидно. Следует саркастический вывод:

В помещении современного американского суда есть лишь два безопасных места: прокурора и судьи. Все же прочее — скамья подсудимых. Это и называется по-американски «демократией», и всем народам мира рекомендуется, если они не желают сесть на скамью подсудимых, перенять эти новейшие образцы американской юстиции.

Советская аудитория не знакома с системой американского судопроизводства. Поэтому Заславский объясняет ее, приводя в пример дикие племена Африки и Австралии, которые не нуждаются в этом американском импорте «демократии»: «у них самих в прошлом была точно такая же юстиция: никаких адвокатов, а просто виновного съедали, зажарив на костре». Американская судебная система, объясняет Заславский, такая же (буквально) дикая: в американском суде «нет сложных делений на различные категории. Есть лишь те, кто линчуют, и те, кого линчуют. Вот и все».

Все это должно подвести читателя к требуемому умозаключению: «Расправа с адвокатами, неслыханная ни в одной другой стране, говорит о фашизации судебного аппарата США. Судья Медина — фашист и куклуксклановец». Уже в следующем предложении пафос сменяется прежним сарказмом:

Чего стоит после дикой сцены в нью-йоркской прерии вся фальшивая болтовня американской печати о «демократии»! Как визжала и пищала эта печать по поводу судебных процессов в Венгрии, в Болгарии над изобличенными заговорщиками-реакционерами! Адвокаты пользовались там всеми предоставленными им законом правами на суде. Никто не стеснял их свободу слова, никто не угрожал им тюрьмой за то, что они взяли на себя защиту преступников. Судьи внимательно и терпеливо слушали защитников.

Не вдаваясь в сопоставления этих картин с реальностью показательных процессов в странах Восточного блока, обратим внимание на стилевые вибрации: сарказм резко сменяется пафосом, затем следует соцреалистическая картина советской пенитенциарной идиллии, которая сменяется фарсом:

Жалкая фигура судьи Медины корчилась в злобе, в бессильном бешенстве, когда адвокаты разоблачали ложь и подлоги прокуратуры. Ограниченный человек с неограниченным запасом тупой ненависти ко всему прогрессивному, он ничего не мог противопоставить уму, таланту, прямоте, идейности коммунистов и их защитников. Он пытался угрозами заткнуть рот им — не вышло. И он отомстил за свое унижение тем, что без суда, единственно своим личным приказом, отправил в тюрьму адвокатов.

Наступает ожидаемая кода. Можно не сомневаться, что ради нее и писался весь фельетон — случай Медины поднимается до аллегории:

Тюрем не хватит в США, чтобы посадить всех тех, кому кажется смешным судья Медина. Его имя уже приобрело зловещую популярность, и сатирические листки всего мира уже воспроизводят его ничтожную фигурку с выражением озлобленного и запуганного хорька. Он олицетворяет собой теперь американское «правосудие». Более того: все, кто подъезжает ныне к Нью-Йорку по океану, видят, что знаменитая статуя Свободы держит в руке факел с Мединой: так выглядит хваленая американская «демократия».

Рис. 14. Борис Ефимов. Иллюстрация к фельетону Д. Заславского «Суд Линча-Медины» в кн. Д. Заславского «Пещерная Америка» (М., 1951)

Этот гротескный символ аллегорически завершает рассказ о страшном судье (рис. 14).

Персонификация, будучи основным басенным тропом, лежит в основании многих комических текстов. Так, фельетон «Как господин Ачесон сам себя высек» начинается с поговорки: «Говорят, что если зайца долго сечь, он может научиться спички зажигать. В отличие от зайца, оказывается, можно бесконечно долгое время сечь американского дипломата — и он решительно ничему не научится». Речь здесь идет о публикации Госдепартаментом США «Белой книги» — сборника документов об американской политике в отношении Китая, демонстрирующих провал американской политики спасения Гоминдана. Более тысячи страниц документов сопровождались предисловием Ачесона, которое Заславский суммировал словами: «Мы делали глупость за глупостью, будем делать глупости и впредь». К заявленной в заглавии отсылке к гоголевской унтер-офицерской вдове, к вынесенной в самое начало фельетона русской поговорке про зайца, во втором абзаце появляется третья поговорка — на этот раз почти обсценная, украинская: «Писав, писав, да ще й писнув!», которая делает весь текст колоритно-«народным».

Нагромождение референций требуется автору для того, чтобы показать глупость американского госсекретаря. Ачесон обвиняет гоминдановцев во взяточничестве, разложении, борьбе за власть, уверенности в том, что американцы обеспечат им власть внутри страны. В этом Заславский видит не только бессилие США, но и указание на то, что они сами ничем не отличаются от своего союзника в Китае:

Ачесон беспощадно сечет Чан Кай-ши: бездарность! промахи! капитуляции! Но каждый удар он наносит и самому себе. Бездарнейшая политика США в Китае! Промах за промахом! Глупость за глупостью! Чем же Чан Кай-ши хуже своего американского единомышленника?

Рис. 15. Борис Ефимов. Иллюстрация к фельетону Д. Заславского «Как господин Ачесон сам себя высек» в кн. Д. Заславского «Пещерная Америка» (М., 1951)

Ачесон видит причины поражения Гоминдана и американской политики в Китае в стремлении СССР распространить свой контроль на Дальнем Востоке, что Заславский называет ложью, утверждая, что «американские политики ничему не научились, и обыкновенный заяц, подвергшийся сечению, извлек бы более полезный урок из подобного позорного провала». Таким образом, мы имеем дело с олицетворением наоборот: Ачесон похож на высеченного зайца так же, как заяц на самого-себя-высеченного Ачесона. Это объясняет, почему в заглавие вынесена гоголевская унтер-офицерская вдова: это модель бесконечной циркуляции наказания за собственную глупость, которую наказуемый повторяет опять и опять. Борис Ефимов наилучшим образом изобразил это в иллюстрации к фельетону (рис. 15).

Смешение сравнений считается дурным тоном, пока оно не становится дискурсивной стратегией. Столкновение сравнений может быть результатом одновременно нагромождения объектов осмеяния и поиска удачного перифраза. Последний сатирически снижает осмеиваемый объект. Таковым в фельетоне «Полуевропейский дом свиданий в Страсбурге» является образовавшийся после войны Европейский совет. Космополитическая идея всемирного правительства, претензии на «единую Европу» в условиях, когда половина Европы теперь советская, отставные европейские политики (Спаак, Черчилль) и многое другое вызывает целый каскад насмешек. Все начинается с самого простого — местной кухни:

Страсбург, некогда славившийся своими паштетами, ныне хочет прославиться «Европейским советом». Но страсбургскому совету никогда не догнать страсбургского паштета. На сие изделие шли гусиные печенки высшего качества. На совет в Страсбурге идет министерская и парламентская требуха весьма сомнительного качества.

Глумясь над европейскими «политическими трупами» и городскими сумасшедшими (типа Гарри Дэвиса), Заславский находит, наконец, нужный курьез:

Французское агентство Франс-Пресс сообщило, что похоронное общество Люксембурга требует, чтобы «в будущем статуте Европы фигурировала статья, которая обеспечила бы каждому европейцу право распоряжаться своим трупом». Вот чем, по мнению автора, должны заняться «европейские шуты». Ведь они не только сами «политические трупы», но и «политические гробовщики, жаждущие того, чтобы вся Европа превратилась в большое политическое кладбище. Смерть витает над всем, что предпринимают европейские агенты американского империализма. Смерть в их политических планах, смерть в их философии и культуре. Смерть европейской демократии, смерть национального суверенитета западноевропейских стран — вот прямая цель полуевропейского совета реакции».

Это позволяет продолжить похоронную тему: «Совет в Страсбурге украсит свое здание похоронными эмблемами, а господин Спаак наденет треуголку факельщика и будет выезжать в автокатафалке». Здесь пока недостает главного объекта осмеяния — США. Так появляется образ публичного дома:

Скорее всего, совет в Страсбурге украсит свое здание веселыми и фривольными эмблемами, приличествующими дому свиданий. Ибо вся эта возня с полуевропой имеет своей целью устроить такой дом свиданий, в котором американские хозяева могли бы встречаться без помех с министерскими одалисками маршаллизованных стран, обделывать там свои делишки.

Европарламент превращается в дом свиданий, и, соответственно, его обитатели, оставаясь трупами, начинают выполнять дополнительные функции: здесь

полупочтенные делегаты могут очень серьезно, деловито и вдумчиво обсуждать вопрос о праве политических полутрупов на свои вполне законченные физические трупы, и господин Спаак может руководить этими содержательными прениями в торжественном облачении обер-гробовщика. А в задних уютных комнатках, предназначенных для Комитета министров, господин Гарриман может тешить себя с восемью полуевропейскими министрами сразу, мирить их, угрожать им, ласкать их; и господин Спаак будет обслуживать всю компанию в наряде заслуженной сводни с кокетливым фартучком на своей объемистой груди.

Рис. 16. Борис Ефимов. Иллюстрация к фельетону Д. Заславского «Ачесон ниспровергает… Карла Маркса» в кн. Д. Заславского «Пещерная Америка» (М., 1951)

Так перифраз создает карикатуру.

К числу наиболее эффективных приемов комического относятся смещающие пропорции гипербола и литота. В последней объект осмеяния материализует свой сниженный статус. Так, в очерке «Ачесон ниспровергает… Карла Маркса» американский госсекретарь предстает в виде недоросля-недоучки, который посмел спорить с Марксом, не дав себе труда его прочесть, поскольку читал не первоисточник, а какой-то дайджест:

Как известно, в США изготовляются классики в облегченном издании. Например, весь роман «Анна Каренина» — на 24 страницах. Наверно, есть и такой «Капитал» — на 12 страницах, — американская пилюля как противоядие против марксизма. Проглотил Ачесон такую пилюлю — и готов! Может поражать марксизм наголову!..

Но, как если бы этого снижения было недостаточно, Заславский утверждает, что его персонаж умственно не в состоянии постичь Маркса, даже если бы мог прочесть его полностью, поскольку наделен мозгом одного из щедринских градоначальников:

Достославные мужи, почетные обитатели джунглей Уолл-стрита, и не могут прочитать подлинного Маркса. У Салтыкова-Щедрина в галерее глуповских градоправителей значится статский советник Никодим Осипович Иванов, который был столь малого роста, что не мог вмещать пространных законов. Он и умер от натуги, усиливаясь постичь некий пространный закон.

И если Госсекретарю США «не угрожает гибель от натуги, то единственно по той причине, что „пространные“ законы исторической науки он постигает по облегченным изданиям американского буржуазного стиля». Для того чтобы пропорции были совсем понятны, Ефимов изобразил Ачесона в виде маленького человечка, разбивающего лоб о неприступные, высящиеся крепостью тома Маркса (рис. 16).

Гипербола в качестве комического приема, напротив, используется не столько для увеличения физических пропорций осмеиваемого объекта, сколько для увеличения размеров его ущербности. Так, в фельетоне «Мелочная политика крупной державы», где принцип несопоставимости пропорций заложен в самом названии, речь идет о запрете на продажу в «страны народной демократии» детских сосок. Автор увлеченно обыгрывает отнесение их к товарам военного назначения, несопоставимость сосок с танками, самолетами и торпедными катерами, показывая на этом контрасте, что, «не имея практического, делового значения, запретительная политика правительства США носит характер мелочных уколов, политического кривлянья». Предполагается, что значение сосок гиперболизировано в политических целях, между тем, если понимать под «политическим кривляньем» троллинг (чем оно буквально и является), то образцом его несомненно являются фельетоны самого Заславского.

В одном из них, «Грэхем, победитель крабов», рассказывается о запрете на продажу в США камчатских крабов. Автор рисует серию картин: комфортабельное подземелье Уолл-стрита, где «воротилы» консервных трестов говорят об убытках от «красных крабов»; заседания комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, где несчастную старушку допрашивают о том, почему она непатриотично покупает «красных крабов» вместо американских; наконец, совещание в министерстве финансов США под руководством Джона Грэхема, где придумывается мотив запрета: использование «принудительного труда» в СССР, «брехня», которую еще в 1920-е годы «запустили английские капиталисты», под предлогом «якобы принудительного труда советских лесорубов» запретившие ввоз леса в Великобританию. Благодаря этой «консервированной лжи» и вошел Джон Грэхем в историю как победитель крабов. Для того чтобы картина гротескно смещенных пропорций стала зримой, автор начинает свой фельетон с картины:

Мы не сомневаемся в том, что в ближайшее время перед зданием конгресса в Вашингтоне будет воздвигнут памятник, изображающий заместителя министра финансов США Джона Грэхема в традиционной позе Георгия Победоносца. Он сидит верхом на муле, символизирующем бесплодие, и копьем поражает камчатского краба. Высеченная на памятнике знаменательная дата «25 января 1951 года» свидетельствует о том, что в этот день Америка была спасена от угрожавшей ей опасности нападения консервированных камчатских крабов. Джон Грэхем отказал им в визе, заимствовав опыт доблестной обороны у государственного департамента…

А завершается он идеологической инверсией: в СССР труд свободный, а в Америке — рабский:

Ложь разоблачается фактами. Если бы крабовые консервы в течение 18 лет изготовлялись при помощи принудительного труда, то они не могли бы быть ни лучше по качеству, ни ниже по цене американской крабовой продукции. Все дело именно в том, что свободный, социалистический труд в СССР несравненно более производителен и располагает более совершенной техникой, чем фактически рабский, из-под капиталистической палки труд американских пролетариев.

Таким образом, изменение визуальных пропорций приобретает адекватное гротескно перевернутое с ног на голову обоснование «фактов»: советские консервы потому дешевле, что социалистический труд производительнее капиталистического, а вовсе не потому, что он практически дармовой. Легко увидеть, как комический троп не только снижает объект осмеяния (в своей прямой функции), но и фабрикует ложный идеологический смысл (в дополнительной).

Смысловые смещения — основа алогизма, одного из самых распространенных комических приемов, используемых Заславским в ряде фельетонов, причем подчеркнуто литературно. Так, в фельетоне «Сыщики без головы» он рассказывает о некоем сыщике ФБР Кумбсе, который обнаружил у одного из студентов Стэнфордского университета крамольный «документ Фучика», чем тут же заинтересовалась комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, потребовавшая «изловить» автора, чем продемонстрировала свое невежество. Поиски Фучика завершились предсказуемым фиаско, однако это дало Заславскому материал для сюрреалистической картины современной Америки:

Не подлежит сомнению, что умственная дефективность в одинаковой мере присуща и американским реакционерам, и американским сыщикам. Пред нами картина удивительная: люди, которые берутся за борьбу с коммунизмом, никогда в своей жизни не слышали о Фучике, не знают, что словами Фучика председатель завершил заседания Второго Всемирного конгресса сторонников мира в Варшаве и что Фучику присуждена Почетная премия мира.

Рационализируя происходящее (хотя попутно и выдавая бесполезность советских усилий убедить мир в своем миролюбии), автор усиливает его абсурдность. Но точно тот же эффект имеет обратный прием — метафоризация в заключении фельетона:

Сыщик Кумбс сел в лужу. Американские дикари из комиссии по сыску опростоволосились. Они сознают теперь свое бессилие. Они не властны над идеями. Пусть ищут Фучика по всей Америке. Они его найдут в каждом университете, в каждой школе, в каждом городе, в каждом рабочем квартале и — что всего важнее — в тысячах и тысячах голов и сердец, куда не может влезть даже агент Кумбс, сыщик без головы.

Используя один и тот же «факт» как в прямом, так и в переносном смысле, Заславский демонстрирует крайнюю экономность, проистекающую из дефицита фактов, которые поэтому фабрикуются. И здесь основным тропом становится метонимия. Так, кратковременное пребывание Эйзенхауэра в Риме и его речь, в которой он упомянул приход в Рим за 2000 лет до него «апостола мира», становится объектом изощренного высмеивания в фельетоне «„К римлянам послание“ генерала Дуайта», в котором Эйзенхауэр якобы «выдает себя за нового апостола и предается воспоминаниям о Древнем Риме, пародируя под музыку из „Паяцев“ Леонкавалло персонажей из древней истории и мифологии». Играя цитатами из Библии и производя вторичную метонимическую замену, Заславский сравнивает американского генерала не с апостолом, но с варваром, предложив ему сбросить с 2000 лет по крайней мере пять столетий:

Происходил и тогда въезд в Рим незваного иностранца. Это был Аларих. Привел он с собой орды вестготов, — сказать по-нынешнему: западногерманцев. Послания к римлянам Аларих не учинял, на пресс-конференции не выступал, а начал прямо с разрушения Рима. В решительности генерал Эйзенхауэр, пожалуй, не уступит Алариху. В жестокости, быть может, превзойдет Аттилу, который тоже посетил Италию и побывал под Римом. Но римляне теперь не те. Де Гаспери и Шельба, пожалуй, весьма напоминают знатных римлян времен упадка и разложения Римской империи. Но Эйзенхауэр имел полную возможность убедиться в том, что нынешние римляне — это не рабы, что они, как и весь народ Италии, могут постоять за независимость своей родины и дать должный отпор наглым захватчикам.

Эти метонимические замены-превращения Эйзенхауэра то в апостола Павла, то в Алариха, американцев — в варваров, итальянских политиков — в римских сенаторов времен Римской империи и апелляции к древней истории призваны максимально амплифицировать ничтожное событие — пресс-конференцию генерала — до значения нового вторжения варваров в Европу.

В чистом виде такая метонимическая замена представлена в фельетоне «Три американские сестры», где основным тропом становится синекдоха. Речь здесь идет о трех сестрах — Элен, Пегги и Гусси (первые две — родные, третья — кузина). У Эллен и Пегги есть родной брат — Джон Шерман Цинссер — настоящая «акула Уолл-стрита». Он сумел не только стать владельцем огромной химической корпорации и директором банка Моргана, но и весьма удачно выдать замуж сестер: Элен стала женой верховного комиссара США в Западной Германии генерала Джона Макклоя, Пегги — женой посла США в Великобритании Льюиса Дугласа, а Гусси — супругой канцлера Западной Германии Конрада Аденауэра, который одновременно является директором крупнейшего в Германии «Дойче банка».

Три сестры, таким образом, представляют собой основные интересы США в Европе — политические, шпионские, военные, экономические, финансовые. Рисуя комичные воображаемые сцены семейно-политического общения сестер друг с другом, автор приводит читателя к мысли о том, что через них решаются все основные вопросы в Германии «хозяевами Уолл-стрита»: «Весь боннский парламент — это лишь „людская“ при замке, где Эллен и Гусси согласуют семейно-дипломатические вопросы». Более того, «по всем признакам три американские сестры — воинственные дамы, и в супружески-политическом блоке аденауэров ведущей фигурой является не Конрад, а Гусси». Читатель подводится к выводу о том, что через них осуществляется международный заговор против немецкого народа, который должен стать «пушечным мясом» в будущей войне. После саркастических эскапад автор формулирует следующий вывод:

На примере одной американской семейки мы видим, как расставляют американские империалисты свои силы в подчиненных им государствах. Всей Западной Германией управляет одна семья. Упраздненные короли «божьей милостью» могли бы позавидовать самодержавию королей милостью бизнеса.

Конечно, кровное родство не могло бы иметь такого политического значения, если бы оно не скреплялось родством капиталистических душ, которое, в свою очередь, цементируется родством финансовых монополий. Семейство Цинссеров состоит в самом тесном финансовом родстве с домами Моргана и Дюпона, с Барухом и покойным Форрестолом.

Старший брат, Джон Шерман Цинссер, непосредственно связан с Морганом, Пегги через своего супруга, посла в Англии, — со страховыми компаниями из группы Моргана, Эллен через Макклоя — с фирмой «Жиллет» и германским трестом «Цоллен-верке», Гусси через Аденауэра — с «Дойче банк». Мы в лицах видим, как идет распродажа Западной Германии концернам и банкам.

Все разнообразные предприятия семейства Цинссеров ныне объединяются в единую контору по заготовке пушечного немецкого мяса для новой разбойничьей войны.

Завершается фельетон обнажением приема: «Для Западной Германии всё не могут подобрать настоящего имени. Бизония, Тризония, федеральная Германия, Вестдейчланд. Всё не то. Настоящее имя — Цинссерланд, обетованная страна семейства Цинссеров». Брошенные бывшим бундовцем в конце фельетона слова «обетованная страна» имеют ясную референцию: этот международный заговор построен по модели еврейского заговора, где именно так «расставляются» еврейские жены для хозяев мира. В каскаде сарказмов эта мысль усваивается читателем без всякого затруднения.

Богатство приемов и тропов, весьма необычное для советской сатирической продукции обилие реминисценций, прямых и скрытых цитат из Гоголя, Островского, Салтыкова-Щедрина, Чехова, Свифта и Марка Твена, украинских поговорок, русских пословиц и исторических анекдотов в фельетонах Заславского объясняется тем, что автор решал две задачи: прямую (высмеивание США) и скрытую (фальсификация реалий американской политической жизни). Первая задача, выдаваемая за единственную, была лишь камуфляжем второй — пропагандистской манипуляции фактами, поскольку каждый фельетон содержал множество передержек, подтасовок и откровенной лжи. Но именно ерничество и саркастические выпады придавали этим текстам повышенную суггестивность, основная (скрытая) функция которой сводилась к тому, чтобы облегчить читателю потребление производимой ими совершенно деформированной картины мира. Цель Заславского была задана в самом названии книги «Пещерная Америка»: из фельетона в фельетон он возвращается к одной и той же мысли — воспринимаемая во всем мире как символ модернизации и прогресса Америка — дикая, пещерная, варварская страна. Таким образом, соцреалистический троллинг (а будучи основанным на поэтических приемах и тропах, он должен описываться в эстетических категориях) выполнял важные дереализующие и преобразующие функции.

От «негативного реализма» к «реалистическому гротеску»

Будучи сугубо манипулятивной эстетической стратегией, соцреализм апеллировал к правдоподобию и потому не признавал «форм условной образности». Подводя итоги развития советской драматургии 1920-х — начала 1930-х годов в первой обобщающей книге о советской комедии, В. Фролов утверждал, что «авторы, отошедшие в своих комедиях от реализма, составляют лагерь, противостоящий социалистической комедийной драматургии»[463] (в этом «лагере» оказывались Булгаков, Эрдман, Зощенко и многие другие).

Этот страх условности породил теорию «реалистической сатиры», которая зародилась еще в сталинское время в работах Леонида Тимофеева и Якова Эльсберга и достигла вершины в книгах Алексея Бушмина и Дмитрия Николаева[464]. Вслед за Луначарским, который писал об «отрицательном реализме»[465], Тимофеев называл сатиру «негативным реализмом», поскольку в ней резко противопоставляется идеал реальности и звучит протест против этой реальности[466].

Апеллируя к «ленинской теории отражения», советская эстетика исходила из примата «действительности», которую искусство якобы «отражало». Именно в ней (а не в самом искусстве) содержались все формы эстетических реакций, включая и комическое: «Смех представляет собой субъективную реакцию на объективно-комическое в жизни»[467]. Предполагалось, что

комизм, смешное, то, что вызывает смех, — это объективно присущие определенным явлениям действительности черты. Против них направлены остроумие, юмор писателя. Значение тех или иных комических черт с точки зрения их роли в общественной жизни может быть весьма различно. Соответственно иным будет и характер юмора, если только последний верно оценивает сущность данной комической черты и явления, которому оно присуще[468].

Таким образом, комизм существовал «объективно», тогда как остроумие и юмор являлись субъективной и оценочной реакцией на него. Эта зацикленность на якобы объективной природе комического ориентировала советскую теорию на выявление связи комического с реализмом. Поскольку гротеск апеллировал к миру вымышленному, а не реальному, он связывался с упадочничеством и мистикой и в этом качестве противопоставлялся реализму, связанному с «передовым мировоззрением». Поэтому с утверждением на рубеже 1930-х годов реалистического канона гротеск начал последовательно вытесняться из литературы и искусства. Оперировавшее понятием «психоидеологии» советское литературоведение связывало гротеск с «нарушенным (дуалистическим, иррациональным) восприятием действительности, связанным с эмоциональным и мистическим мироощущением», из чего следовало, что

подобная психоидеология, отражая в себе осознание надломленности, ущербности, неустойчивости бытия соответствующей общественной группы, обычно появляется в эпохи экономических, политических и идеологических кризисов; наиболее типична она для упадочнических настроений отмирающих, отметаемых с арены истории общественных групп[469].

Реабилитация гротеска началась только после призывов 1952 года к появлению «советских Гоголей и Щедриных». Вначале она осторожно рассматривалась в качестве «средства преувеличения, заострения образа, в целях наиболее полного выявления его типичности»[470], и лишь много позже — в качестве полноценного эстетического модуса, реабилитированного во второй половине 1960-х годов, после публикации книги Бахтина о Рабле. Однако если в применении к русской (Гоголь, Салтыков-Щедрин, Сухово-Кобылин) и зарубежной (Рабле, Свифт, Гофман) классике гротеск понимался достаточно широко, то в применении к советской сатире он строго дозировался и признавался исключительно в тех текстах, которые описывали врагов и жизнь Запада (политическая карикатура и сатира холодной войны).

В итоге советская теория комического пришла к такому пониманию реализма и гротеска, в котором реализм не нуждался более в правдоподобии, а гротеск не являлся формой иррационализма. Теперь утверждалось, что

гротеск, гипербола и другие формы художественной условности бывают реалистичными или не реалистичными в зависимости от того, насколько верно раскрывают они закономерности жизни, сущность отображаемых вещей <…> Правдоподобие не является обязательной принадлежностью реализма[471].

Это стало возможным в 1970–1980-е годы, в эпоху реформирования соцреализма, когда появилась теория соцреализма как «исторически открытой эстетической системы» и «формы условной образности» стали активно использоваться в советской литературе, которая по политическим причинам должна была продолжать описываться в соцреалистических категориях.

В сталинскую эпоху, когда соцреализм оперировал понятиями, непременно ориентированными на правдоподобие, потребности в «реалистическом гротеске» не было, поскольку не было и самого гротеска. Речь шла исключительно о «заострении образа». Эльсберг утверждал, что «метод социалистического реализма предоставляет писателю гигантские и еще невиданные творческие возможности преувеличения и заострения образа»[472], но тут же оговаривался: «Преувеличение и заострение образа не имеет ничего общего с развязной крикливостью стиля»[473]. Последнее и понималось как гротеск, о чем писал в те же годы Бушмин: ему дозволялось быть лишь частью картины, которая должна «удовлетворять требованию правдоподобия. Без этого условия гротеск — сплошной произвол, формалистические выкрутасы»[474].

Призыв создать «советских Гоголей и Щедриных» не растопил недоверия к гротеску. Эльсберг боялся даже гиперболы.

Термин «гиперболизация», которым обычно пользуются литературоведы, — писал он, — довольно узок, а главное, означает по преимуществу преувеличение лишь внешних черт образа <…>. Термин «преувеличение и заострение образа» гораздо более точен и содержателен, чем термин «гротеск», под которым нередко разумеют нечто более или менее иррациональное, чуждое реалистическому искусству[475].

В глазах советских теоретиков иррациональность была куда более страшным грехом, чем неправдоподобие. Бушмин, который последовательнее других боролся с неправдоподобием в искусстве, полагал, что «все современное искусство прибегает к преувеличению, не выходя в общих картинах за рамки правдоподобия. Право самостоятельного существования преувеличения сохранилось лишь в рамках одного жанра живописи — в карикатуре». В результате он приходил к парадоксальному утверждению, что «в наше время преувеличение тем лучше, тем художественнее, чем меньше оно похоже на преувеличение, чем меньше оно выражается во внешних формах»[476]. И хотя это утверждение прямо противоречило всей художественной практике как XIX века (Гоголь, Щедрин), так и XX-го (Маяковский, Булгаков, Платонов), для сталинской сатиры оно было весьма точным.

Поэтому советская литературная обличительная сатира холодной войны, занимаясь «учебой у классиков», находила у них немало полезного и кроме гротеска. Она не просто брала уроки «гнева и печали» у Гоголя и Щедрина, Островского и Некрасова, но выставляла напоказ эти «плоды просвещения», что считалось вполне почетным делом. Обнажение приема квалифицировалось в этом случае не как формализм, но как демонстрация эстетической и политической лояльности. Причем учеба принимала нередко самые радикальные формы.

Так, в стихотворении Яна Сашина «Делу — время, потехе — час», где высмеивалось сообщение «из газет» о том, что «в США ежедневно в 12 часов дня проводится минутное молебствие за урегулирование международных разногласий», автор настолько близко следовал за Некрасовым, что прямо повторял ритмический рисунок его стиха: «Нынче в Америке что за политика, / Вы поглядите-ка! / Гангстеры сделались с виду хорошими — / Ходят святошами // В жирных их ликах при явной помятости / Что-то от святости. / Кротости сколько у них в упованиях / Да и в деяниях! <…> Вот и спешат они в храм на минуточку, / Выпивши чуточку. / Лихо шагают нетвердые ноженьки / К строгому боженьке. // Ясное дело, ведь в людях при трезвости / Нету той резвости, / Нет изнуряющей душу томительной / Нотки чувствительной». Стихотворение Сашина может восприниматься как своеобразная пародия на Некрасова, хотя оно, разумеется, таковой не являлось.

Сарказм, переполнявший эту продукцию, имел сравнительно небольшой репертуар форм, считавшихся приемлемыми, то есть освященными «революционно-демократической традицией». Так, после призыва писать, как «Гоголи и Щедрины», советские сатирики стали уподоблять западных политиков персонажам «Истории одного города». Галерея глуповских градоначальников была быстро расхватана. Например, Сергей Михалков в басне «У врача», продолжая на новый лад историю Органчика, рассказывал о том, как некий мистер Икс явился к врачу, требуя поменять ему голову: «Все дело в том, что завтра, сэр, / Мне вылетать в СССР, / A я известный клеветник — / Меня узнают в тот же миг!..» Поскольку у мистера Икса «приучен рот / Все говорить наоборот», врач меняет ему голову. Но особенность ее в том, что она превращается в голову того, на чьей шее оказывается: врач изобрел такую голову, «чтоб джентльмен, коль он — свинья. / Носил бы голову свиньи, / Дурак — осла, подлец — змеи». Мистер Икс превращается в шакала.

Каждый раз комический эффект подобных текстов был крайне низок из-за использования легкоузнаваемых гротескных приемов. Но, разучившись за десятилетия запрета на гротеск создавать новые гротескные формы, советские сатирики компенсировали качество смеха его количеством, повторяя одни и те же тропы. Гротеск был принципиально чужд соцреализму из-за присутствия в нем элементов фантастики, гиперболы, алогизма — элементов воображения, которые были слишком спонтанны и могли вызывать неконтролируемые реакции и ассоциации. Эта бесконтрольность допускалась только когда речь шла о Западе. Одной из самых распространенных была метафора сумасшедшего дома, ставшая сквозным мотивом антиамериканской поэзии.

В стихотворении Дыховичного и Слободского «Безумный день» рассказывается о том, как некоего мистера Смита, оказавшегося в сумасшедшем доме после войны, наконец выписали, признав психически здоровым. Он пытается вернуться к «нормальной жизни» в сегодняшней Америке. Но вот он читает заголовок в газете: «Наш долг — американские границы / В Корее от Китая охранять!». Он думает, что забыл географию. Затем он просит включить радио, откуда «Сквозь танго, подражающее тризне, / Свирепый голос („фюреру“ под стать) / Кричит: „Должны мы бомбой насаждать / Везде американский образ жизни!“». Смит просит измерить у него пульс: «Нет, не окреп мой мозговой покров, / Я до сих пор в плену галлюцинаций. / Я, видно, не совсем еще здоров…». Далее он узнает, что один его друг был избит на митинге защитников мира и посажен в тюрьму, а другой «арестован в Чили, / Он написал, что не нужна война, — / Пять лет тюрьмы, уволена жена…».

Смит решает, что его недолечили или он впадает в детство. Он просит привести к нему сына и хочет с ним поиграть: «— Ну что ж, — дитя сказало, — побомбим! / С игрушками дела у нас неплохи: / Вот видишь, па, наборчик новый мой, / Вот атомные бомбочки, вот блохи, / Вот к ним баллон с игрушечной чумой». После чего «Дитя бодро село на горшок / С фактурой электрического стула». Наконец, Смит отправляется в кино, где демонстрируется «бред буржуазного искусства»: «В кино герой сошел с ума вначале, / И вообще фильм начался с конца. / Вначале дети мать свою „кончали“ / И начинали браться за отца. / Потом, друг дружку побросав в окошко, / Скончались эти дети все гурьбой. / К концу в живых осталась только кошка, / Покончить не сумевшая с собой…» В финале стихотворения мы видим Смита, «санитарами ведомым»: он вернулся в сумасшедший дом. «Все кончено. В смирительной обновке / Он заявил торжественно врачу: / — Вернулся к вам оттуда я — хочу / Опять побыть в нормальной обстановке…»

Конечно, изображение Америки как страны сумасшедших (символом чего стал любимый комический персонаж советской пропаганды — сошедший с ума и выбросившийся из окна глава Пентагона Форрестол) должно было усиливать массовый психоз и иметь мобилизационный эффект (в руках безумцев находятся средства массового уничтожения). Но был здесь и сугубо эстетический аспект. Реализм требует мотивировок. А сумасшедший дом был идеальной мотивировкой для «реалистического гротеска»: сумасшествие предполагает алогизм и самые фантастические представления о мире. Стихотворению «Лунное затмение» Вл. Дыховичный и М. Слободской предпослали два эпиграфа. Первый — традиционный — «Из газет»:

Недавно группа американских дельцов, обещав в скором будущем сконструировать аппарат для полета на Луну, открыла предварительную запись на билеты. В США нашлось 18 тысяч желающих лететь на Луну. Одна из них, учительница штата Массачусетс, писала: «Покинуть эту безумную Землю и уехать, наконец, куда-нибудь, где можно было бы спастись от бомб…». Второе — «Объявление на стене одного из американских университетов»: «Я готов покинуть город, штат, страну и даже планету, для того чтобы попытаться получить где-нибудь постоянную работу».

Стихотворение рассказывает о том, что «Среди других безумий и дурманов, / Психозов раздуваемой войны, / В Америке дельцы и шарлатаны / Уже открыли трассу до Луны», что бизнес процветает и что уже раскуплено 120 тысяч «лунных билетов». Столько нашлось отчаявшихся найти работу студентов или спастись от атомной бомбы, как учительница из Массачусетса, у которой осталась «одна надежда — отсидеться / От атомной бомбежки на Луне».

Авторы не стали скрывать (закавычив имя собирательного героя), что речь идет о сумасшедших: «Мечтает о космическом пространстве / Не открыватель смелый, не юнец — / Романтик и любитель дальних странствий, / А „мистер Смит“, запуганный вконец». Если это тот же «мистер Смит», что вернулся в нормальность сумасшедшего дома, то изображаемый параноический психоз, охвативший Америку, может быть прочитан как вершина абсурда — сумасшедшие в сумасшедшей стране: «От пропаганды грохот в их ушах!.. / Печать о войнах каждый день твердит им. / Приказано всесильным Уолл-стритом / Посеять в них отчаянье и страх». Эта абсурдная картина призвана скрыть мотивировку иррационального желания Уолл-стрита сеять в собственном населении отчаяние и страх.

По мере того, как после постановлений 1946 года обращенное к темам советской современности искусство становилось бесконфликтным, внешнеполитическая сатира расцветала. Запирая дверь в советскую современность с началом холодной войны, режим одновременно открывал окно на Запад, перенаправляя усилия советского искусства на путь антиамериканской пропаганды. Так что, когда к концу сталинской эпохи советский мир окончательно погрузился в нирвану «Кавалера Золотой Звезды» и «Кубанских казаков», мир Запада превратился в настоящий паноптикум, населенный целым сборищем уродов. Адекватной формой передачи этого морока становится гротеск.

Тематический диапазон, круг сюжетов, набор персонажей и репертуар мотивов художественной продукции эпохи холодной войны были настолько ограничены, а ее объем настолько велик, что повторы были неизбежны. Неизбежны настолько, что позволяют сравнить две пьесы, написанные ведущими сталинскими драматургами практически одновременно и на один и тот же сюжет. Обе пьесы остро сатирические. Но одна написана в стиле «негативного реализма», а другая — «реалистического гротеска». Тематическая, сюжетная, типажная, мотивная схожесть пьес позволяет увидеть различия двух модусов в лабораторно чистом виде.

В пьесе Николая Погодина «Миссурийский вальс» (1949) действие происходит после войны в крупнейшем городе штата Миссури — Канзас-сити. В пьесе Анатолия Сурова «Земляк президента» («Бесноватый галантерейщик»; 1950) — в то же время в том же штате. Выбор места был неслучаен: здесь начинал свою политическую карьеру Гарри Трумэн. В 1920-е годы он стал окружным судьей, а в 1930-е — сенатором США от штата Миссури. Его выдвижение и победа на выборах были бы невозможны без поддержки местного партийного босса (руководителя аппарата Демократической партии штата Миссури) и мэра Канзас-сити Тома Пендергаста. Он был одним из многих партийных боссов, которые управляли местными партийными машинами, обладали огромной властью, манипулировали выборами и, сколотив огромные состояния, были настолько коррумпированы, получали настолько огромные прибыли от подпольных бизнесов и были настолько открыто связаны с криминальными кругами, что, по сути, являлись одновременно боссами местной организованной преступности. Связь с Пендергастом долгое время оставалась пятном на репутации Трумэна, дискредитация которого стала одной из насущных задач холодной войны. Делигитимация американского президента определила и центральные события обеих пьес, связанные с подготовкой к выборам. В их центре — закулисные события и люди, которые «делают» политических лидеров США.

Пьесы были заказными. Погодин жаловался на сжатые сроки (полтора месяца), в условиях которых ему пришлось писать свою пьесу[477]. Погодин писал, как он полагал, одновременно сатирическую и реалистическую пьесу о том, что такое американская демократия. Главными ее героями являются бандиты: Томас Браун — «ирландец с холодными бегающими глазами, красным лицом, животом, похож на борца. Миллионер, могущественный гангстер и один из виднейших лидеров демократической партии Америки. Типичный „политический босс“»; Джони Дженнари — «франт с вкрадчивым голосом и любезными манерами. Матовое лицо изнеженного итальянца с черными усиками. Богач и бывший каторжник. Главный адъютант Брауна и один из видных деятелей демократической партии»; Чарльз Гарготта — «развлекающийся на отдыхе чикагский бандит с манерами мясника». Здесь также действуют газетчики (один из которых квалифицируется как «молодой проституированный циник»), телохранители Брауна (один из которых представлен как «монументальный убийца со скучающим лицом»), некие девицы, окружающие эту «веселую компанию». А действие происходит в отеле «Космополитен», который чикагские бандиты считают «наиболее благоустроенным притоном Америки».

Цинизм героев оказывается не только их характерной чертой, но и важным характерологическим приемом, избавляющим автора от необходимости что-либо объяснять зрителю. Так, Джони Дженнари называет себя «королем шулеров и бандитов». Но на вопрос газетчика Керри о том, как возможно, что «вы, Дженнари, друг Брауна. Мистер Браун руководит организацией Демократической партии в штате Миссури, вы же сами назвали себя королем шулеров и бандитов», Дженнари отвечает: «Это, Керри, в конечном счете, одно и то же». Подобный сарказм мог бы либо служить подписью к карикатурам Бориса Ефимова, либо иллюстрироваться ими.

«Негативный реализм» производит карикатуру, поскольку основан на утрировании, которому в пьесе подвергается все настолько, что политические характеристики отделяются от их носителей. Так, делая Дженнари космополитом, автор использует эту характеристику не столько для дополнительной обрисовки персонажа, сколько для того, чтобы объяснить, кто такой космополит (пьеса вышла в разгар антикосмополитической кампании 1949 года).

Всякая политическая характеристика в пьесе подчеркнуто избыточна. Если герой космополит, то он исколесил весь мир. Если он бандит, то он оказывается инфернальным злодеем. Так, Гарготта признается: «Я убил шерифа при попытке арестовать меня, я убил двух братьев Мурчисонов потому, что влюбился в жену одного из них, я убил представителя сухого закона на канадской границе, я убил богатую старуху в ее „роллс-ройсе“, потому что она не выполнила наших требований…»

Можно заключить, что «негативный реализм» отличается от «критического реализма» отсутствием мотивировок и основан исключительно на суггестивных эффектах. Причем в обратной пропорции: если сила традиционного реализма — в нюансировке мотивировок, то действенность «негативного реализма» — в огрублении как приемов, так и эффектов, вплоть до ухода в чистую риторику. Так, для усиления и без того утрированных характеристик главных героев-бандитов автор вводит положительных героев-резонеров (деятель прогрессивной партии, руководитель профсоюза), которые делают для зрителя нужные обобщения и одержимы «одной идеей: разоблачить, раскрыть и разгромить дьявольскую политическую машину Брауна. В день выборов на улицы Канзаса выйдет пять тысяч головорезов, и они тебе покажут, как велики пределы американской конституции». Мотивировки заменяются разоблачениями. Это, как правило, подробные описания работы «машины Брауна». Так, зритель узнает, как именно «миллионер, аристократ и беглый каторжник Джони Дженнари» «загребает миллионы» для Брауна:

Все синдикаты шулеров и мошенников, с их игорными домами, ему аккуратно выплачивают часть своих прибылей. К нему съезжаются крупнейшие гангстеры Америки разрабатывать свои аферы и преступления. За ним остается доля. Его сборщики аккуратно обходят все бандитские притоны, и ни один грабеж не остается неучтенным. Это же фонды организации демократической партии, во главе которой стоит Томас Браун. Республиканцы истекают желчью от зависти, скрежещут зубами и ничего не могут поделать.

Мало того, что «вот уже двенадцать лет Браун один, и только он управляет городом и штатом Миссури и является одним из столпов Демократической партии Америки», хорошо информированный газетчик Керри сообщает зрителю, что Браун «является главным образом негласным владельцем или совладельцем девяти концернов и промышленных предприятий».

Эти разоблачительные тирады сменяются (само)разоблачительными пассажами самих героев. Когда Дженнари разоблачают, тот обращается за помощью к Брауну:

Чиновники подняли шум. Они с цифрами в руках доказывают, что я годами злостно скрываю огромные доходы. Это святая правда. А посудите сами, Томас, могу ли я показывать в числе доходов мою долю в аферах и грабежах? Мне не жаль, я могу платить налог и за такие доходы, но это уже чудовищно даже для Америки.

Абсурд ситуации должен подчеркивать абсурд самой американской политической системы, чем работать на основную цель этих пьес, состоящую в делигитимации американской избирательной системы, и в частности президента Трумэна, и достигаемую через описания чудовищных махинаций, при помощи которых обеспечивается в США победа на выборах. Огромная власть Брауна строится на том, что

это спрут, чудовищный спрут… город разбит на участки, где беспрестанно работают так называемые участковые капитаны. Это и есть щупальца политической машины. Их задача — неусыпно следить за жизнью своего участка и обеспечивать голоса на выборах. Только голоса! Любыми средствами — голоса! И если все-таки голосов не хватает, тогда привлекаются жители потустороннего мира. В любом количестве. Десять тысяч! Пятьдесят! Сто! — все равно. Мы совершаем на выборах чудовищные подлоги. Машина не может добиться успеха, если она не будет располагать такими кадрами, которые либо сидели за решеткой, либо готовятся сесть за нее. И это не все… почти все избирательные комиссии состоят на службе у машины. И усвойте, наконец, что губернатор штата и управитель города, вся полиция и священнослужители, и весь муниципалитет, и пресса, и я перед вами — все мы люди одной политической машины демократов. И нами управляет один человек, не занимающий никакой официальной должности, частное лицо — босс. Это больше, чем власть, больше, чем закон, больше, чем конституция.

Для того чтобы эти операции выглядели более выпукло, автор усиливает их фарсовость. Адъютант Брауна так объясняет работу партийной машины демократов:

Дженнари. Слушайте, Фрэн: скоро будут составляться избирательные списки. Все пустыри и бензоколонки, заброшенные трущобы и пустующие склады надо заселить людьми. В ваших списках все эти места будут фигурировать как жилые дома, населенные избирателями, жаждущими голосовать за наших кандидатов. Такого рода избирателей мы называем привидениями.

Макдональд. Это достаточно ясно.

Дженнари. Далее идут «сони» и «наездники». «Наездниками» мы называем наших ребят, которые разъезжают по городу в автомобилях и голосуют по тридцать раз где хотят. Далее…

Макдональд (записывая). Вы ничего не сказали о «сонях». Они что за птицы?

Дженнари. Они давно уехали из нашего города, но по рассеянности продолжают голосовать по месту прежнего жительства. Надеюсь, ясно?

Макдональд. Очень.

Дженнари. Но самая важная категория избирателей — это потусторонний мир, откуда нет возврата. Короче говоря, имена этих замечательных людей принадлежат владельцам кладбищенских абонементов и списываются с надгробных памятников. Вот это и есть воскресение мертвых.

Но «негативный реализм» таил в себе немало опасностей, поскольку входил в противоречие с соцреалистическим требованием «положительного идеала» и «исторического оптимизма». Показательны выступления коллег Погодина в ходе обсуждения пьесы на секретариате Союза советских писателей, где прозвучали однотипные и вполне ожидаемые претензии к автору «Миссурийского вальса» (в это время пьеса уже шла в московских театрах):

Тов. Тихонов Н. находит, что народ в пьесе не представлен; остается впечатление, что эта пьеса из жизни гангстеров.

Тов. Суров А. считает, что в пьесе имеется романтизация гангстерства. В частности, он считает, что бандит Гарготта изображен обаятельным, и опасается, что этот персонаж будет уходить со сцены под аплодисменты зрителей.

Тов. Первенцев А. тоже находит, что в пьесе показан уголовный элемент и не видно американского народа.

Тов. Симонов К. говорил о том, что его пугает в пьесе уклон в сторону гангстеризма, и рекомендовал Погодину снизить образ Гарготты, показав его к концу пьесы омерзительным, грязным, вонючим человечком[478].

Итак, сатира, основанная на «негативном реализме», оказывается недостаточно реалистичной. Но и введение положительного начала не решало «проблемы типического» (как в сатире на внутрисоветские темы, где требовалось уравновешивать положительные и отрицательные стороны советской действительности), поэтому решение следовало искать не в усилении положительного начала, которого в жизни современной Америки быть не могло: чтобы стать реалистичной, эта сатира должна была сделаться демонстративно нереалистичной. Так «негативный реализм» трансформируется в «реалистический гротеск».

Предваряя свою пьесу «Земляк президента» («Бесноватый галантерейщик») Суров писал:

Все это кажется невероятным, однако это так. «Иная правда диковинней всякого вымысла», — говорит американская пословица. Эта пословица могла бы послужить эпиграфом к пьесе. И если события пьесы кому-то покажутся преувеличенными, краски — сгущенными, то в этом, право же, надо винить не автора[479].

Далее он поделился важными соображениями относительно жанра пьесы:

Эта пьеса названа сатирической комедией. Она могла бы называться также памфлетом. Автора меньше всего интересует педантичное воспроизведение деталей американского быта. Но пусть актеры и режиссура будут правдивы в главном — в характерах, в мыслях, побуждениях и действиях персонажей пьесы — и не боятся сатирической заостренности образов. В данном случае сатирическое и реалистическое совпадает.

Иначе говоря, гротеск позволял изображать гангстеров, не романтизируя их и не делая их обаятельными. Сюжетно пьеса Сурова повторяет «Миссурийский вальс». Только действие ее протекает не в Канзас-сити, а в захолустном городке все того же штата Миссури. Там действует такой же «местный босс Демократической партии», только по имени Роберт Хард, о котором сообщается, что «этот человек занимается всеми делами сразу. Он продает должности и выпускает газеты. Он скупает человеческие души и делает сенаторов». Он окружен такими же проходимцами и бандитами и так же готовится к предстоящим выборам в Конгресс. Но появляется здесь и новый типаж — американский трикстер.

Чарли Марчелл — пустой фантазер и сменивший множество профессий «лузер», с которым зритель знакомится в пору, когда он работает галантерейщиком и торгует галстуками. Торговля в заштатном городке не идет, лавка разоряется, и хозяин магазина Поули прекращает аренду. Так Чарли в очередной раз оказывается не у дел. Но работать он не хочет. На предложение тестя пойти служить на почту он отвечает, что такая работа не для него. Он мыслит глобально:

Я уже кое-чего достиг в своей жизни. Нельзя опускаться до службы на почте. Надо знать себе цену! Путь американца — вперед и вверх! Мы же американцы, папа! Весь мир трепещет перед нами. А вы говорите: на почту… Писать квитанции и слюнявить марки? В такое время! <…> Время великого бизнеса! Англичане готовы продать нам своего короля за хорошую партию тушенки. Франция отдается нам, не спрашивая об условиях. Я уже не говорю о разных Бенилюксах. Президент сказал: нас ждет великое просперити. Надо читать газеты, папа. Мы будем командовать миром!

И здесь в жизни героя происходит несколько судьбоносных событий. Во-первых, в его лавке появляется Цисси Шлезингер, которая приехала в городок рекламировать белье. Она характеризуется как «личность, явно одаренная артистическим талантом. По специальности коммивояжер и живая модель. Но это только малая часть ее умений». Во-вторых, Чарли, наконец, удается попасться на глаза самому Роберту Харду. И в-третьих, он открывает в себе талант перевоплощения.

Чарли просиживает в баре последнее (не имея денег, он расплачивается товаром, который никто не хочет принимать) в надежде на то, что ему удастся втереться в круг местных партийных боссов. И когда ему это удается, он открывает в себе новое весьма полезное сходство: «(Откинулся на спинку стула, видит перед собой портрет президента. Смотрится в него, как в зеркало, поправляет прическу, бантик — и вот он уже похож на президента.) Вот этот человек не даст меня в обиду! А ты и не догадывался, что мы родственники?»

Объявив себя родственником Трумэна, Чарли устраивается в одну из газет Харда, редактор которой по поручению босса занят поиском антикоммунистической сенсации. Наконец, к нему приходит яркая идея: Чарли — это Гитлер, который бежал из Германии и объявился в Миссури. Цисси Шлезингер становится при нем Евой Браун. Быстро находится и бывший полотер из рейхсканцелярии, который «опознает» в нем Гитлера. Дальнейшее действие пьесы разворачивается как фарсовый парад аттракционов.

Хард организовывает визит в Миссури сенатора и распоряжается к его приезду за одну ночь «подготовить книгу фюрера. Продолжение „Майн кампф“ — новый том его прекрасного труда». Для этого к Харду вызываются журналисты, каждый из которых должен написать отдельную главу. Вооружившись блокнотами и ручками, они выслушивают инструкции партийного босса. Каждая из глав представляет собой один из ключевых тезисов советской антизападной пропаганды, сформулированных в такой глумливо-прямолинейной форме, что превращают пропагандистский текст в балаганное представление. Поданные в такой форме пропагандистские лозунги с легкостью усваиваются зрителем. Транслируемые в это время сталинской пропагандой в газетах, поэмах, романах, пьесах и фильмах, будучи встроенными в фантастический сюжет, они лишаются здесь, как кажется, всякой серьезности и идеологического ореола. Они представлены так, как они усваивались массовым сознанием. Они превращаются в браваду, которая выражает себя в сардоническом смехе и питает культуру ресентимента. И чем более гротескным становится действие пьесы, чем более фарсовыми предстают персонажи, тем более органично «тезисы Харда» врастают в общую картину «безумной Америки».

Трудно было бы ожидать от рассчитанного на массового зрителя «реалистического гротеска» чувства вкуса и меры. Так, автор заставляет бывшего полотера рейхсканцелярии рассказывать о «пикантных подробностях» личной жизни Гитлера, и тот

напоминает фрау, как неоднократно провожал ее через черный ход из спальни фюрера. Однажды господин министр пропаганды мне устроил из-за этого скандал, будучи крайне вспыльчивым и ревнивым человеком… Не знаю, удобно ли касаться некоторых подробностей… Простите, но фюрер больше всего любил смотреть… мм… порнографические фильмы, в которых снималась госпожа Ева Браун.

На вопрос Чарли о том, «как обращался я с этой самой… с Евой Браун? Не случалось иной раз дать затрещину за легкомысленное поведение или обидное слово?», Мюллер «вспоминает»:

О, что было, то было! И не раз! За волосы, да как начнут по полу волочить. Очень решительно обращались с ней. И вообще подраться любили. Один раз, помню, господина министра иностранных дел избили, а другой раз Гиммлера за то, что недоглядел за первой любовницей, — с актером спуталась.

Подобного качества юмор, рассчитанный на самую неприхотливую аудиторию, не только помогал усвоению пропагандистского содержания, но превращал экзотическое действие в фарс, делая его более доступным.

Жена Чарли Марчелла находит его и уговаривает вернуться домой. А Поули объясняет ему, что вынужден был прекратить аренду «потому, что вы, Чарли, были во власти фантазий. Вы стояли за прилавком, а думали о карьере сенатора. Вы мечтали и забывали о покупателях…» Но тот настолько уносится в выдуманный им мир, что отказывается узнавать родных. Жена называет его то сумасшедшим, то «шутом гороховым». Но на призывы образумиться Чарли отвечает: «Кто хочет жемчуга, тот должен нырять вглубь. Я буду торговать не в вашем паршивом магазине, а на Украине! На Балканах! На Цейлоне! В Антарктике! В Москве!.. Я уже не принадлежу себе. Я политический деятель… Я принадлежу Америке…»

А между тем Хард предлагает созвать гостей:

Пригласим Черчилля, Франко, де Голля, Тито, Миколайчика, Михая… Пригласим всех сюда, к нам, в Миссури. Именно в нашем миссурийском городе Фултоне Черчилль произнес свою знаменитую речь. Мы делаем политическую погоду Америки. Мы, миссурийцы.

Чарли демонстрирует сенатору, как он будет говорить с гостями:

Чарли. Чего хочет американец?.. Я скажу вам, мистер Черчилль! Американец любит деньги. Деньги любят торговлю. Торговля не любит границ. Границы подымают цены. Границы задерживают товары. Границы — это наследие прошлого века. Америка для американцев — это говорили вчера. Весь мир для Америки — вот что говорим сегодня мы, деловые люди, — я и вот господин сенатор. Один господин сенатор может купить вас и весь ваш старомодный островок, который я пощадил только потому, что не до вас мне было. Шпрехен зи дейч? Понимаете?

Хард. Продолжаем парад-алле! Входит Тито! (Изображает Тито.)

Чарли. А, балканский фюрер! Сочувствую вам, бедняга. Вам не терпится надеть на рукава повязки со свастикой? Понимаю. Но подождите, нам нужно, чтобы вы назывались коммунистом. Терпение, Тито! И я, и Черчилль, и господин сенатор — мы хорошо знаем, с кем имеем дело, и ваших заслуг не забудем.

Но «парад-алле» заканчивается забастовкой в доме Харда: «В коттедже, кроме нас, никого не осталось. Сказали: „Не будем прислуживать этой воскресшей гадине…“ (Указывает на Чарли.)». Из этого сенатор делает вывод:

Вдумайтесь в урок, который дал вам ваш персонал. Надеюсь, вы коммунистов у себя не держали? Так ведь? Это самые обыкновенные миссурийцы. И вдруг такой конфуз. (Тихо смеется.) Им не понравился Гитлер в Америке!.. Что же делать, Боб! Ну скажите, что же делать?

Сенатор заключает, что Гитлер устарел:

У нас военная индустрия, о какой он и не мечтал. У нас доллары, а не рейхсмарки! У нас идет непрерывная промышленная мобилизация к войне. Наши задания выполняют английские лейбористы, французские социалисты, турецкие янычары, югославские резиденты. А вы — с этими усиками и челкой.

С улицы доносятся голоса: «Держи Гитлера!», «Хватай его!», и Чарли спасается бегством от преследователей, укрываясь в том же ресторане «Миссурийский лев» с надвинутой на глаза шляпой, где начал свой путь в политике. Но вновь неожиданно фортуна Чарли Марчелла меняется. Его вызывают в Вашингтон. Он будет баллотироваться в сенаторы от Миссури, то есть, условно говоря, превратится в Трумэна.

«Земляк президента» сюжетно мало отличается от «Миссурийского вальса», но стилистически эта пьеса определялась как комедия-памфлет, в которой «властвует сатира, полная гнева и ненависти». «В наши дни главным объектом памфлета являются враги мира и социализма — поджигатели новой войны, продажные лакеи империализма, бизнесмены, торгующие свободой народов». Здесь «должны найти свое достойное изображение убийцы и гангстеры, предатели интересов трудящихся, должна быть разоблачена вся мерзость буржуазного мира»[480].

Модусы «народной дипломатии»: Между ресентиментом и бравадой

Сатира холодной войны была одной из мобилизационных практик сталинского режима, который не только тематизировал внешнеполитический материал и продвигал те или иные актуальные темы, но и осуществлял полный контроль как за репертуаром, так и за исполнением. Пристальное внимание к внешнеполитической сатире высшего руководства страны объясняется не только «тоталитарностью» советского режима, стремившегося контролировать все и вся, но и тем, что первое десятилетие холодной войны, начиная с Фултонской речи Черчилля (1946) и кончая возникновением так называемого духа Женевы (1955), прошло в условиях коллапса дипломатии. Советский Союз (со своими восточноевропейскими сателлитами) оказался в изоляции как в международных организациях (таких, как ООН), так и в двусторонних отношениях с демократиями Запада.

В отсутствие эффективной дипломатии едва ли не единственным способом внешнеполитической коммуникации становится система сигналов, которые передавались посредством публичных жестов (так называемой мегафонной дипломатии) — от разного рода выступлений вождя, официальных заявлений и деятельности всяческих «общественных организаций» сторонников мира (типа Советского Комитета защиты мира, Всемирного Совета мира и т. п.), которые действовали в качестве советской «мягкой силы», до выступлений советской печати в диапазоне от написанных казенным языком передовых статей «Правды», патетических речей Ильи Эренбурга и гневных филиппик Леонида Леонова до злых карикатур Кукрыниксов и Бориса Ефимова, саркастических басен Сергея Михалкова и Самуила Маршака, сатирических фельетонов Давида Заславского, гротескных скетчей Владимира Дыховичного и Мориса Слободского, едких сатирических пьес, стихов, памфлетов.

Интерес к этой продукции тем более понятен, что первое десятилетие холодной войны было формативным не только для всего последующего внешнеполитического курса СССР, но и для самой советской нации, поскольку именно тогда был создан новый образ врага в лице США[481]. Никогда до этого Америка не занимала такого места в советской демонологии. Именно в эти годы в культурно-политический код советской нации был введен один из основных компонентов ее негативной идентичности — антиамериканизм, переживший не только сталинизм, но и советский режим, и легший в основание постсоветской российской идентичности.

Производство внешнеполитической «сатиры сверху» адресовалось прежде всего внутренней аудитории, которая должна была получить из этой продукции не столько информацию или интерпретацию тех или иных событий, сколько чувство собственной полноценности и подтверждение могущества. Позиция осмеяния — априори позиция силы. Будучи важнейшим элементом культуры ресентимента, доминировавшей в советской политической культуре, осмеяние врага становится мощным инструментом массажа национального Эго. И поскольку тексты эти были предельно токсичны (в них безраздельно царили, как мы видели, презрительный, издевательский смех и цинизм) и использовали сильнодействующие средства комического (острая сатира, сарказм, гротеск), ощущение могущества перерастало в национальную спесь, ставшую важным элементом советского национального строительства.

Так «сатира сверху» начинает симулировать «сатиру снизу». В репертуаре холодной войны последняя занимала место своеобразной «народной дипломатии». Хотя в ее основе всегда лежало повествование от лица советского субъекта (который этим нарративом и формировался), ее стилевой диапазон был довольно широк: от троллинга, выдержанного в обычной саркастической манере, до двойной стилизации — симуляции сказа, который сам являлся стилизацией разговорной речи.

В качестве примера нарратива первого типа можно привести стихотворение Константина Симонова «Речь моего друга Самеда Вургуна на обеде в Лондоне», построенное как рассказ о выступлении главного сталинского поэта Азербайджана в британском парламенте. Парламентский визит в Великобританию описывается Симоновым с нескрываемым сарказмом: сталинским поэтам-депутатам пришлось «выслушать бесплатно там / Сто пять речей на тему / О том, как в тысяча… бог память / дай, в каком… / Здесь голову у короля срубили. / О том, как триста лет потом / Всё о свободе принимали билли / И стали до того свободными, / Какими видим их сегодня мы, / Свободными до умиления / И их самих, и населения. / Мы это ровно месяц слушали, / Три раза в день в антрактах кушали / И терпеливо — делать нечего — / Вновь слушали с утра до вечера». Наконец, когда поэтам надоело выслушивать «с улыбкой вежливую ложь», и когда не хватило им «терпения двужильного», Самед Вургун, подстрекаемый другими советскими делегатами («Скажи им пару слов, Самед, / Испорти им, чертям, обед!») решил выступить с речью.

«И вот поднялся сын Баку / Над хрусталем и фраками, / Над синими во всю щеку / Подагр фамильных знаками, / Над лордами, над гордыми / И Киплингом воспетыми, / В воротнички продетыми / Стареющими мордами, / Над старыми бутылками, / Над красными затылками, / Над белыми загривками / Полковников из Индии». Этот парад карикатурных уродцев не столько оттеняет пафос скандальной речи поэта-депутата, сколько усиливает его сарказм: Вургун говорит о родном Азербайджане как о «свободной стране», входящей в «Советскую державу» — «Союз истинных друзей». Но занят он не столько рассказом о ней, сколько обличением империализма хозяев: «И хоть лежит моя страна / Над нефтью благодатною, / Из всех таких на мир одна / Она не подмандатная, / Вам под ноги не брошенная, / В ваш Сити не заложенная, / Из Дувра пароходами / Дотла не разворованная, / Индийскими свободами / В насмешку не дарованная, / Страна, действительно, моя / Давно вам бесполезная, / По долгу вежливости я / В чем вам и соболезную».

Реакция слушателей, как описывает ее Симонов, также должна вызвать в читателе чувство превосходства, поскольку выдает бессилие врагов (а описываются они именно как враги): на их лицах «сначала был испуг, / Безмолвный вопль: „В полицию!“ / Потом они пошли густым / Румянцем, вздувшим жилы, / Как будто этой речью к ним / Горчичник приложило. / Им бы не слушать этот спич, / Им палец бы к курку! / Им свой индийский взвить бы бич / Над этим — из Баку! / Плясать бы на его спине, / Хрустеть его костями, / А не сидеть здесь наравне / Со мной и с ним, с гостями, / Сидеть и слушать его речь / В бессилье идиотском, / Сидеть и знать: уже не сжечь, / В петле не сжать, живьем не съесть, / Не расстрелять, как Двадцать шесть / В песках за Красноводском…» Последнее — отсылка к двадцати шести бакинским комиссарам — расставляет все на свои места. Трудно найти лучшее описание коллапса дипломатии: если обе стороны настолько (буквально — смертельно) ненавидят друг друга, зачем они вообще встречаются, обмениваясь какими-то парламентскими делегациями и речами? Не затем же приехала советская делегация в Лондон, чтобы целый месяц «три раза в день в антрактах кушать», а затем испортить щедрым хозяевам обед.

Этот политический троллинг, издевательская насмешка рассчитаны на то, чтобы поддерживать в читателях чувство собственного превосходства. Остается вопросом, каким виделся авторам (и этой культуре в целом) моделируемый сталинский субъект (читатель), которому требовалась такая сатира для того, чтобы чувствовать свою полноценность. Каков моральный и интеллектуальный профиль субъекта, самоутверждение которого основано на демонстративном унижении и оскорблении Другого, тем более когда этот Другой выступает в роли щедрого хозяина. Вопрос этот снимается путем придания этой сатире высшей легитимности — чтобы читатель почувствовал всю правоту азербайджанского поэта, Симонов вводит в финале смеющегося вместе с поэтом и читателем Отца: «Стоит мой друг над стаей волчьей, / Союзом братских рук храним, / Не слыша, как сам Сталин молча / Во время речи встал за ним. / Встал, и стоит, и улыбается — / Речь, очевидно, ему нравится».

Поэт говорит здесь от имени коллективного сталинского субъекта — «советского Народа» («— Сэр от какой республики? / — А сэр от всех шестнадцати. / — От всех от вас, / От имени?.. / — От всех от нас, / Вот именно!»). Какую бы роль ни играла в этом тексте антиимпериалистическая и антибуржуазная риторика, существенна здесь субъективация сардонического смеха. Он звучит от лица не просто конкретного, но реального адресата. Однако когда субъект коллективизируется, мы оказываемся на противоположном полюсе стилевого спектра — сказовом.

В стихотворении украинского сатирика Степана Олейника «Дипломат» ситуация зеркально перевернута. «Дипломатом» оказывается обычный колхозник и ситуация изображается подчеркнуто буднично. К колхозному бригадиру Гнату приезжает из Вашингтона дипломат. К его приему хозяева готовятся недолго: «— Слышишь, жинка? Вот диво стряслось! / Сообщают в записке, гляди ты, — / Едет к нам из Америки гость, / Вроде как бы наносит визиты!.. // У хозяйки обычай такой: / Гость приедет — попросит до хаты, — / Но такого встречать ей впервой, / Да к тому же еще дипломата. // Приоделась в обнову она, / В новый фартук, подвязанный туго, / Золотую Звезду, ордена / На пиджак прикрепила супругу».

Гнат оказывается в положении симоновского писателя-депутата. Только не в британском парламенте, а в своей хате: «— И с чего б это к нам — дипломат? / Я никак разгадать не сумею… / — Знать, откроем, — ответил ей Гнат, — / С ним какую-нибудь „ассамблею“!» Но поскольку дипломаты сидят на своих «ассамблеях» месяцами, если не годами, хозяин решил себя не утруждать: «Гнат шутил… / A потом на веревку / Кобеля взял дворового он / И закончил на том „подготовку“».

Но шутки Гната не закончились. И хотя «дипломат, длинный, точно лозовая ветка», расхваливал хозяина за его рекордные урожаи и приехал для знакомства с его опытом, разговор Гната с вашингтонским дипломатом описан в том же ерническом тоне противопоставления того, что скрывается за напускной вежливостью дипломата, его реальными интенциями и советской действительностью:

Соблюдая положенный такт,

Гнат сказал: — Очень рад убедиться

В том, что сэр (знаменательный факт!)

У колхоза непрочь поучиться.

A на просьбу отвечу вам так:

Бесполезен наш опыт артельный

Вашим фермам, где каждый батрак —

Раб господский, а сам безземельный!

Дипломат стал от бешенства сер.

Душит сэра старинная злоба:

— Это ведь агитация,

Я, по-моему, гость хлебороба!

Тут пробили часы на стене.

Бригадир говорит осторожно:

— Может быть, вы позволите мне

Поразвлечь вас слегка, если можно?

Вот вы в хате моей, но душа

Там, в Америке, скажем-ка честно.

И послушать теперь «Голос США»

Будет очень для вас интересно!

Зашипел репродуктор змеей…

Просит ужинать Гнат дипломата.

Начался тут невиданный «бой»

Меж Нью-Йорком и хатою Гната.

Диктор: «Град и налет саранчи…

Урожаю советскому гибель…»

A хозяйка несет калачи.

Дипломат тихо цедит: — Шпасибо!..

Диктор: «…Там, на Украине всей,

В реках начисто вымерла рыба».

А на стол подают карасей.

Дипломат шепелявит: — Шпасибо.

Диктор: «…Там электричества нет,

Каганцами закопчены хаты…»

Гнат зажег электрический свет.

Люстра светит, слепя дипломата.

Диктор: «…Песен теперь не поют

Украинские девушки, хлопцы…»

А из клуба ребята идут.

— Ой, ты, хмелю… — до хаты несется.

— Ешьте, сэр, — бригадир говорит,

Вы ж надолго приехали в гости! —

Дипломат на приемник глядит,

То зеленый, то белый от злости.

— Сэр, что с вами такое? — В ответ

Сэр поспешно, не глядя на Гната,

Нарушая со зла этикет,

Шляпу хвать — и стрелою из хаты.

И рысцой протрусил дипломат

Прямо-напрямо к автомобилю.

A вослед приговаривал Гнат:

— Вы еще бы денек погостили,

Нашу пахоту, паше зерно

Поглядели бы для интересу!..

Хоть на думке у Гната одно:

«Поезжай ты, и ну тебя к бесу!»

Лишь отъехал с тем гостем шофер,

Так жена бригадиру сказала:

— Двадцать лет прожила с вами, «сэр»,

А что вы дипломат, и не знала!

Гнат издевается над своим американским гостем, подобно тому, как Самед Вургун издевался над своими британскими хозяевами. Но разница в различии речи поэта и колхозника несущественна: и тот и другой, не будучи профессионалами, оказываются искусными дипломатами. Хотя, по логике осмеяния, и дипломатами наизнанку: эта дипломатия — не искусство лжи, но искусство правды; не искусство диалога, но искусство разрыва и скандала; не искусство сокрытия, но искусство разоблачения; не искусство мира, но искусство (холодной) войны — искусство троллинга. Эта дипломатия воспринимается читателем как дипломатия победителей. Хотя в обоих случаях дипломатические усилия поэта и колхозного бригадира заканчиваются фиаско, с точки зрения функций военной сатиры они завершаются советской победой и унижением и символическим уничтожением врага. Это знакомый «смех победителей», функция которого сводится к утверждению советского превосходства — пусть и сугубо риторического. Этот риторический аспект особенно важен. В условиях, когда дипломатия перестает работать, накалом этих воображаемых риторических эскапад симулируются риторические победы. Смеясь над исходящими злобой британскими парламентариями или незадачливым американским дипломатом, советский читатель одновременно приобщается к голосу власти («сатира сверху») и интернализирует его через создаваемую сверху же «сатиру снизу».

Последняя может быть представлена как в форме авторских нарративов, так и в форме несобственно-прямой (или даже прямой) речи. Несобственно-прямая речь была особенно распространена в стихотворных текстах, давая возможность одновременно «воспроизводить» высказывания «простых советских людей» в «защиту мира» и описывать ситуацию их произнесения. Сами эти высказывания, являясь частью политического ритуала, принадлежали строго конвенциональному и лишенному всякой спонтанности идеологическому дискурсу. Этот дискурс еще до того, как стать предметом соц-арта и концептуалистской рефлексии, сделался объектом диссидентского осмеяния. В частности, в знаменитой песне Александра Галича «О том, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира», где от лица поднаторевшего в выступлениях «от лица рабочего класса» на различных митингах пьянчуги-рабочего рассказывается о том, как его вызвали выступать на митинге в защиту мира, но по ошибке дали чужой текст выступления. Уже во время чтения речи на митинге герой обнаружил, что читает текст от лица «советской матери»: «Неспешно говорю и сурово: / „Израильская, — говорю, — военщина / Известна всему свету! / Как мать, — говорю, — и как женщина / Требую их к ответу! / Который год я вдовая, / Все счастье — мимо, / Но я стоять готовая / За дело мира! / Как мать вам заявляю и как женщина!..“» Остановить выступление нельзя, изменить текст тоже. Герой в ужасе дочитывает его до конца, когда замечает, что на содержание его речи никто не обратил никакого внимания: «В зале, вроде, ни смешочков, ни вою… / Первый тоже, вижу, рожи не корчит, / А кивает мне своей головою! / Ну, и дал я тут галопом — по фразам, / (Слава богу, завсегда все и то же!) / А как кончил — / Все захлопали разом, / Первый тоже — лично — сдвинул ладоши. / Опосля зазвал в свою вотчину / И сказал при всем окружении: / „Хорошо, брат, ты им дал, по-рабочему! / Очень верно осветил положение!“…»

Осмеянные здесь ритуал и дискурсивные конвенции сформировались отнюдь не в 1970-е годы, когда был написан этот текст Галича, но именно в рассматриваемую здесь позднесталинскую эпоху. Причем уже к концу 1940-х годов этот дискурс настолько сложился, что требовал некоего остранения, чтобы не казаться чересчур навязчивым. Так, в стихотворении Дыховичного и Слободского «Тетя Даша едет за границу», рассказывая о поездке «простой советской женщины» в Рим на конгресс в защиту мира, авторы избрали стиль легкой иронии. Ее сборы рисуются намеренно буднично: «Надо перевесить „Знак почета“ / С голубого платья на жакет. / Сдать бригаду, планы и отчеты… / И, конечно, главная забота — / Приготовить речь… А хватки нет! / Опыта у тети Даши нету…» Этот «легкий юмор» нужен для того, чтобы читатель проникся сочувствием к простой женщине, которой «на целую планету / Предстоит о мире разговор».

Однако ее внутренне проговоренная будущая речь на конгрессе полна отнюдь не юмора, но знакомой злобной насмешки над «поджигателями войны» и говорит о том, что опыта у тети Даши вполне достаточно. Подобно тому как в финале стихотворения Симонова автору казалось, что Сталин улыбается, стоя за спиной Самеда Вургуна, «тетя Даша скажет / Так, чтоб улыбнулись ей в Кремле». Там вызовет улыбку то же, что должно было вызвать ее у читателей — таких же точно «теть Даш»: «Ну а тем, кто с бомбою храбрится / И кричит: „Да здравствует война!“, — / Либо посоветуйте лечиться, / Либо прямо прыгать из окна. / Все равно не сладить им с народом / И к войне людей не повернуть. / Бомбу „надувают“ водородом, / Но народы бомбой не надуть…» Примитивная омонимия кажется авторам чрезвычайно эффектной — настоящей вершиной остроумия для «теть Даш» (как выступающих на митингах, так и читающих их стихи), поэтому они эксплуатируют ее и дальше, добавляя фонетическую игру фамилиями политиков и стилевой чересполосицей: «И пускай об этом англичанки / Так и скажут всяким черчиллям! / Хватит! Не надуешь!.. Поумнели! / Сразу разберемся, кто каков, / И зачешет Черчилль по панели / От своих английских горняков!..» Тете Даше хочется говорить так же саркастически, как Самеду Вургуну, а авторам — быть такими же успешными, как Константин Симонов. Поэтому помимо «улыбки в Кремле» они вновь возвращаются к финалу симоновского стихотворения: тетя Даша наконец засыпает, и «Снится ей, что ей командировку / Сам товарищ Сталин подписал, / Что он там, в сени Кремлевских башен, / Выйдя — так ей снится — на балкон, / Думает сейчас о тете Даше… / Впрочем, может, это и не сон»[482].

По мере того как сатира сдвигалась в просторечное языковое поле, переходя в «прямую речь» автора-читателя и становясь все более «народной», она делалась все менее остроумной. Потеря остроты компенсировалась «аутентичностью». Особенно интересны случаи, когда качество юмора падало ниже нуля. Они многое раскрывают как в характере описываемого в этих текстах субъекта, так и в ментальном профиле авторов, которые сами являлись образцовым сталинскими субъектами.

Одним из таких авторов был Остап Вишня, считавшийся одним из ведущих украинских юмористов. Его фельетоны, которые он называл «усмешками», пользовались большой популярностью, поскольку в чистом виде воспроизводили украинский «народный юмор». Этот мягкий крестьянский юмор, хотя и был лишен остроумия, но был чужд как агрессивности советской официозной «сатиры сверху», так и злобной насмешливой закомплексованности русской «сатиры снизу». Тексты Остапа Вишни нельзя назвать стилизацией «под народный смех», поскольку сам автор был, по сути, смеющимся хуторянином. Все его писательство сводилось к использованию нехитрых приемов сельского комизма в приложении к актуальным политическим сюжетам. Это был особого рода сказ: не от лица героя, но от лица самого автора. Маски между ним и читателем не было. Поэтому сталинский субъект представлен у Остапа Вишни прямой речью. Мы остановимся на одном его тексте — «А народ воевать не хочет». Он интересен еще и тем, что появился по-русски в переводе главного мастера русского сказа в ХХ веке Михаила Зощенко (подобные переводы оставались единственным способом заработка для Зощенко после его опалы в 1946 году).

Главное, что обращает на себя внимание здесь, — нарочитый инфантилизм. Так говорить о современной политической ситуации мог разве что недалекий ребенок младшего школьного возраста:

Ох, и любят же воевать паны и капиталисты!

И не спится тем панам, не лежится им на мягких постельках. Неспокойно они крутятся по ночам. Им все время мерещится, что они генералы и что под командой у них — целые корпуса, дивизии, армии. И что в их распоряжении — авиация, мотомехчасти и кавалерия. Ну, и при этом, конечно, атомная бомба в кармане.

Остается только одно — командовать.

Вот пан стоит во весь рост и красиво командует:

— Вперед!

A кругом пушки стреляют, самолеты гудят, бомбы рвутся и кавалерия рубит противника. Происходит такая битва, что прямо страсть! Панское войско наседает и наседает на противника. И тут даже сам пан не выдерживает и кидается в атаку:

Уррр-а!

Ho конечно, в этот момент сон, как назло, прерывается. И пан, лежа в своей постельке, протирает свои очи… Хвать-похвать — ни тебе кавалерии, ни тебе артиллерии. И самолетов нет и мотомехчастей что-то не видно. И только в руках у пана болтается обрывок шелковой пижамы, которую он изорвал в ночном бою.

Вот и все невеликие трофеи!

В подобном стиле писались книжки для детей. Но тексты Вишни написаны в комическом модусе и адресованы взрослым. Кого может рассмешить эта «усмешка»? «Мягкие постельки», «красиво командовать», «обрывок шелковой пижамы»… — этот жалкий сарказм лишен злости. Для того чтобы быть эффективными, этим текстам мало быть несмешными. Они должны задевать читателя, вызывать в нем ненависть, отвращение, чувство превосходства. Ничего этого в фельетоне Остапа Вишни нет. Он выдержан в сказочном ключе:

Да, страсть как хочется воевать панам и буржуям. До боли в брюхе, до рези в печени. Уж очень этих коммерсантов с Уолл-стрита интересует, мы бы сказали, конечная цель войны — положить весь земной шар в свой несгораемый сейф. Положить в сейф и накрепко защелкнуть ключиком, дескать, атанде — мой земной шар, целиком мой. А вы там, как хотите. Вот тогда можно спокойно сидеть и взимать барыши со всего белого света, со всех точек земного шара.

Допустим, лениво махнул рукой, а тебе уже везут золото вагонами, пароходами, транспортными самолетами. Еще взмахнул рукой — каучук везут. Мигнул в пространство, а тебе уже подвозят — пшеницу, шерсть, урановую руду. Ну право, как-то красиво получается. Приятно. Коммерчески элегантно.

Главное, все, все везут ему, пану, — и что на земле и что под землей и что на воде и что под водой. Везут, потому что все это его — панское. И атмосфера его — со всеми мошками и букашками. И даже стратосфера и все, что там есть — это тоже его!

Все — его. Все — панское. A вы там — как хотите. Только он — мистер-пан — единый хозяин земного шара. Ох, дух захватывает от таких богатых коммерческих ожиданий!

Ключ к этой сказке для взрослых находится в хрестоматийно известной «Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил» Салтыкова-Щедрина. Поскольку «панам с Уолл-стрита до страсти хочется воевать», «а народ воевать не хочет», Вишня находит способ удовлетворить желание «господ с Уолл-стрита». Войну следует развязать на необитаемом острове:

Возьмите какую-нибудь территорию (нет, лучше какой-нибудь остров) чтоб рядом была вода, где можно морское сражение дать) и отправляйтесь туда — на эту территорию, на этот остров.

Да только возьмите с собой танки, самолеты, пушки и тому подобное. И для морских сражений — подводные лодки и линкоры. При этом не забудьте захватить с собой все ваши генеральные штабы, рации и патроны. И поезжайте туда с этим добром.

Допустим, приехали на этот остров. Там срочно разделитесь на два фронта или, проще сказать, на две армии и начинайте действовать.

Одной стороной пусть командует какой-нибудь американский вояка, a другой стороной — английский любитель войны.

Начните, конечно, с разведки.

С одной стороны пошлите в разведку Черчилля, а с другой стороны пусть пойдет Уолл-стрит.

И дайте им по атомной бомбе — Черчиллю и Уолл-стриту.

Да только посоветуйте им (когда они встретятся друг с другом), чтобы Черчилль с перепугу не кидал бы атомную бомбу Уолл-стриту прямо на пенсне. Иначе подслеповатый Уолл-стрит не найдет дороги к дому.

После разведки можно будет открыть военные действия. Прорывайте фронт, заходите с фланга и берите друг друга в клещи. Одним словом, делайте все, что полагается делать на войне.

Что же касается до использования атомных бомб, то этот вопрос особой сложности, и поскольку дело это не совсем еще досконально изучено, то тут можно будет запросить ту самую козу, которая присутствовала при взрыве атомной бомбы, когда американцы делали испытания в тихоокеанских водах.

Как известно, американцы специально завезли к месту взрыва пароход с козами, чтобы поглядеть, как они будут чувствовать себя после взрыва.

Так они ничего себя чувствовали. И нам что-то помнится, что корреспондент агентства Ассошиейтед-пресс поделился с читателями своей научной беседой с одной из таких коз.

Эта коза заявила корреспонденту:

— Стою на пароходе и жую сено. Вдруг как бабахнет…

— И что же с вами после того? — научно спросил корреспондент.

— Ну, я, конечно, испугалась. И мемекнула.

— Очень сильно мемекнула?

— Очень сильно мемекнула. Но испугалась я во славу американского атомного оружия. Ведь я, так сказать, белая коза. Не думайте, что я не разбираюсь в вопросах.

— Ол-райт!

Так вот мы и говорим — такую козу непременно с собой возьмите. Такая коза будет у вас отличным консультантом.

Вот таким образом и воюйте, господа-мистеры.

И воюйте подольше. Мы не возражаем.

…A народ воевать не хочет![483]

В результате «учебы у классиков» автор находит разрешение сюжетного осложнения, но ничего сделать с готовым сюжетом не может, кроме как ввести козу. Текст Салтыкова-Щедрина адресовался либерально-интеллигентному читателю «Отечественных записок». Текст Остапа Вишни — дедам Щукарям. Появление козы, которая «мемекнула», — шутка для сельских недорослей, каковые и составляли основную часть читательской аудитории этих текстов. «Ол-райт!» — должно создавать языковой контраст и оттенять авторский юмор. Отсутствие остроумия в этой сатире компенсируется ее предельной «народностью». Этот фельетон широко исполнялся «мастерами художественного чтения» — от колхозных клубов до радиопередач. Критики особенно подчеркивали «народный язык» «усмешек» Остапа Вишни.

Язык в «сатире сверху» эпохи холодной играл ключевую роль, являясь основным приемом, при помощи которого осуществлялась ее главная функция: доместикация внешнеполитического дискурса с целью его последующей интернализации массовым сознанием. Троллинг западных противников, как мы видели, не требовал специальных поводов и мог осуществляться без привязки к каким-либо конкретным событиям. Но когда такие события имели место, пропагандистская волна, ими вызванная, могла длиться годы.

Так было с успешным испытанием советской атомной бомбы. Поскольку 29 августа 1949 года произведен был взрыв лишь ядерного устройства, а сама бомба должна была быть собрана только к 1 декабря, он держался в тайне из-за опасения ответных действий со стороны США. И только после публичного выступления Трумэна об испытании советского атомного устройства, когда скрывать далее не имело смысла, появилось официальное «Сообщение ТАСС», которое было сделано «в связи с заявлением президента США Трумэна о проведении в СССР атомного взрыва», то есть стало официальным ответом Западу. Сообщение ТАСС об испытании ядерного оружия в СССР было опубликовано 25 сентября 1949 года, но реально адресовалось не столько Западу, который уже знал об испытании, сколько советской аудитории. Однако язык официоза, которым только и могло говорить ТАСС, не был приспособлен для выполнения мобилизационных функций. Поэтому спустя две недели, 8 октября 1949 года, появляется стихотворение Сергея Михалкова, которое строится как прямая апелляция к Сообщению ТАСС и переводит его на «народный язык»:

Дули, дули, раздували

Каждый день и каждый час,

Всем грозили, всех пугали

В результате прочитали

Сообщенье как-то раз —

Сообщало миру ТАСС

Просто, скромно, без апломба:

Что, мол, атомная бомба

Есть у вас и есть у нас!

Да-с!

Здесь обращает на себя внимание не столько ритм каждому советскому ребенку известных стихов Михалкова «А что у вас?» («— А у нас в квартире газ! / А у вас? // — А у нас водопровод! / Вот!»), нарочито воспроизводящий ритм детских считалок и имитирующий детское поведение (автор как будто показывает противникам язык: «Да-с!» или дулю — «дули, дули…»), сколько рефлексия по поводу языкового поведения: ТАСС ведет себя «просто, скромно, без апломба…», то есть совершенно иначе, чем враги, которые «дули, дули, раздували… / Всем грозили, всех пугали…». В свете потери монополии на атомное оружие они выглядят теперь жалко, их поведение смешно.

Основным инструментом создания комического эффекта является здесь ярко своеобразное языковое поведение автора: издеваясь над незадачливыми врагами, он строит свой текст в необычном языковом модусе, говоря о врагах в третьем лице, ни разу (до последней строки — «Да-с!») не обращаясь к ним (и лишь в предпоследней строке используется местоимение — «у вас», «у нас»), он обнажает прием: текст не имеет иных функций, кроме чистого троллинга — ехидного подначивания и поддразнивания противника. Михалков говорит голосом сталинского субъекта, который таким единственно образом мог выразить свое отношение к факту обретения Советским Союзом секрета атомного оружия.

Если официальный дискурс (Сообщение ТАСС) давал серьезную версию происходящего, то художественный («сатира сверху») обнажал истинное его содержание. Технологический прорыв, сделавший возможным появление бомбы, обставлялся как нечто естественное и ординарное и подавался в подчеркнуто спокойном тоне («просто, скромно, без апломба»), поскольку в победе советских науки и техники ни у кого не могло быть сомнения. Напротив, реакция Запада на это событие преподносилась как паническая. При этом сам факт успешного испытания бомбы был окутан туманом секретности.

В интервью «корреспонденту „Правды“» Сталин подчеркнуто буднично отвечал на вопрос: «Что вы думаете о шуме, поднятом на днях в иностранной прессе в связи с испытанием атомной бомбы в Советском Союзе?»: «Действительно, недавно было проведено у нас испытание одного из видов атомной бомбы. Испытание атомных бомб различных калибров будет проводиться и впредь по плану обороны нашей страны от нападения англо-американского агрессивного блока»[484]. На второй вопрос — о том, что «различные деятели США поднимают тревогу и кричат об угрозе безопасности США. Есть ли какое-либо основание для такой тревоги?», Сталин ответил: «для такой тревоги нет никаких оснований», поскольку-де «деятели США не могут не знать, что Советский Союз стоит не только против применения атомного оружия, но и за его запрещение, за прекращение его производства». Однако поскольку «в случае нападения США на нашу страну правящие круги США будут применять атомную бомбу», Советский Союз «вынужден» иметь атомное оружие, «чтобы во всеоружии встретить агрессоров».

Факт обретения атомной бомбы Советским Союзом, обвинявшим Запад в «атомной дипломатии» и «гонке вооружений», входил в очевидное противоречие с риторикой мира. В этих случаях логика отказывала Сталину, и он начинал просто повторять свою аргументацию, как если бы она была кому-то непонятна:

Конечно, агрессоры хотят, чтобы Советский Союз был безоружен в случае их нападения на него. Но Советский Союз с этим не согласен и думает, что агрессора надо встретить во всеоружии. Следовательно, если США не думают нападать на Советский Союз, тревогу деятелей США нужно считать беспредметной и фальшивой, ибо Советский Союз не помышляет о том, чтобы когда-либо напасть на США или на какую-либо другую страну[485].

Сталин явным образом, говоря сегодняшним языком, троллит США. Он и его читатели прекрасно знают, что США «думают» напасть и теперь «недовольны тем, что секретом атомного оружия обладают не только США, но и другие страны, и прежде всего Советский Союз. Они бы хотели, чтобы США были монополистами по производству атомной бомбы, чтобы США имели неограниченную возможность пугать и шантажировать другие страны». Эта логика кажется Сталину непонятной: «на каком, собственно, основании они так думают, по какому праву?» — задает он риторические вопросы и отвечает на них в том смысле, что «интересы сохранения мира» требуют «прежде всего, ликвидации такой монополии, а затем и безусловного воспрещения атомного оружия». Тот факт, что СССР обладает бомбой, по логике Сталина, только приблизит этот момент: якобы «сторонники атомной бомбы могут пойти на запрещение атомного оружия только в том случае, если они увидят, что они уже не являются больше монополистами»[486].

Обращение Сталина адресовалось западным правительствам, которым он сообщал об изменении баланса сил; «миролюбивое человечество» в лице западных «полезных идиотов» он пытался убедить в том, что советское обладание атомной бомбой делает мир прочнее, поскольку СССР является «оплотом мира»; но самым интимным было сообщение, адресованное соотечественникам: в них он вселял уверенность в собственных силах, укрепляя комплекс превосходства, намекал на нечто большее, провоцируя браваду и озорно «подмигивая» (Запад в страхе и панике, а мы подчеркнуто спокойны: «Да-с!»). Интимный контакт вождя с читателем основывался на том, что он вполне разделял сталинский взгляд на мир и видел в избыточном сталинском резонерстве намеренное издевательство, подтрунивание над повергнутым и смешным в своей панике противником.

Написанное по горячим следам стихотворение Сергея Михалкова «Про советский атом» (эта «солдатская песня»[487] исполнялась военным хором на музыку Вано Мурадели) буквально переводило сталинские софизмы в эмоционально-смысловой ряд, в куда более доступный для массового восприятия — частушечный — регистр. В отличие от сталинского интервью, стихотворение Михалкова, построенное как прямое обращение к врагам, было адресовано исключительно внутреннему потребителю. Поэтому логизирование заменено здесь откровенным ерничанием, которое у Сталина прикрывалось напускной дипломатической серьезностью. Вначале — радостная новость, окутанная тайной, но поданная буднично:

Мы недавно проводили

Испытанья нашей силе,

Мы довольны от души

Достиженья хороши!

Все на славу удалось,

Там, где нужно, взорвалось!

Мы довольны результатом

Недурен советский атом!

Затем — издевка над паникующим и одураченным Западом и его лидерами. Причем «советская гордость» здесь утверждается исключительно посредством сарказма и бравады, которые должны вскрыть истинный предмет гордости — гордость бомбой:

Как услышала про это

Иностранная газета,

Зашумела на весь свет:

Рассекречен наш секрет!

И у русских есть сейчас

То, что было лишь у нас!

Как же русские посмели?

Трумэн с Эттли проглядели!

Неужели,

В самом деле,

Проглядели?

Ха-ха-ха!..

Ачесоны, Моррисоны

Доведут вас до греха!

Следуя развертыванию сталинского нарратива, Михалков через голову советских людей обращался как будто к «миролюбивой общественности», но поскольку адресатом являлся только советский читатель, утверждаемое миролюбие заглушалось бряцанием оружия:

Подтвердил товарищ Сталин,

Что мы бомбу испытали,

И что впредь еще не раз

Будут опыты у нас.

Бомбы будут! Бомбы есть!

Это надо вам учесть!

Но не входит в наши планы

Покорять другие страны,

Ни британцев,

Ни германцев,

Ни голландцев,

Да-да-да!

Вы не бойтесь,

Успокойтесь,

Не волнуйтесь, господа!

Финальный призыв к запрету атомного оружия абсолютно не стыкуется с радостью по поводу того, что «Бомбы будут! Бомбы есть!», и угрозами («Это надо вам учесть!»). Но задача этой сатиры — договаривать то, что по политическим причинам и по своему статусу Сталин (ТАСС) озвучивать не желал и/или не мог. Если Сталин завершал свое послание миролюбивыми пассажами, Михалков, напротив, — агрессивной антиамериканской риторикой, которая должна была сместить внимание с нестыковки столь заостренно поданных и столь противоположных сообщений:

Мы хотим, чтоб запретили

Жить на свете смертной силе,

Чтобы с атомным ядром

Приходило счастье в дом.

Вы ж хотите запретить

Всем его производить,

Чтоб служил на свете атом

Только вашим хищным Штатам,

Вашим Штатам,

Синдикатам

Да магнатам.

Эге-гей!..

Ваши планы

Все обманы,

Их не скроешь от людей!

Таким образом, эта сатира выполняла функцию снятия покровов с официального дискурса, обнажения реального смысла «политически правильных» сообщений. Изменяя языковой и жанровый модусы — переводя сталинский текст в раешник, в солдатскую песню, — Михалков резко приближал его к читателю, интимизируя и эксплицируя его реальное восприятие, одновременно конструируя его смысл. Текст Михалкова — это сталинский текст, адаптированный для массового читателя, которому именно таким должно было видеться (и чаще всего виделось) разворачивавшееся противостояние. Вождь/писатель одновременно следовали читательскому запросу и формировали его, чем обеспечивали дискурсивное узнавание и доступность, единство сопереживания и мировоззренческое взаимопонимание, которые, в конечном счете, и цементировали «морально-политическое единство советского народа» с его вождем. Роль сатиры в этом процессе трудно переоценить — этот дискурс мог быть только «народным».

С другой стороны, смех приобретает маркирующий характер: смеется сталинский субъект, а врагу остается хмуриться. Соответственно, оппозиция улыбка/«кислая мина» становится смыслоразличительной. В фельетоне «Без кислой мины» В. Медведев рассуждает о том, как приятно ему видеть радостные улыбки друзей во всем мире и кислые мины поджигателей войны. СССР — страна улыбок — их здесь вызывает все — новые высотные дома, стройки коммунизма, новая машина ЗИМ… «Кислых мин с каждым днем становится у нас все меньше и меньше, да иначе и быть не может. Сама жизнь переделывает кислую мину в улыбку». Эта улыбка заразительна:

Озаряются радостью лица китайцев, корейцев, венгров, румын, чехословаков, подъезжающих к нашей столице:

— Москва, — шепчут они и улыбаются от всей души.

— Друзья, — говорят им москвичи в ответ и тоже улыбаются.

Так уж повелось, что там, где появляется русский человек, там появляется и улыбка, хорошая, открытая улыбка.

Это дискурс советского «доброго юмора» — умильного самодовольства. Сатирический дискурс совсем иной. Автору хотелось бы побывать в Америке в день, когда СССР произвел испытание атомной бомбы, «чтобы взглянуть на кислые мины джентльменов с одной хорошо известной нам нью-йоркской улицы». Ему очень хотелось бы «взглянуть на их физиономии, <…> увидеть их кислые мины».

Моделируемый в этих сатирических текстах «народный» взгляд на мир полон самодовольства и кичливости. Их функция (как и любых пропагандистских военных текстов) — мобилизационная. Поэтому бравада становится едва ли не основной продвигаемой моделью поведения. Непременный атрибут военной сатиры, бравада — одна из основных составляющих героического поведения. И здесь она входит в соприкосновение со сферой комического, поскольку смех в лицо смерти, смех отчаяния, так называемый висельный смех, считается военной добродетелью, проявлением бесстрашия и атрибутом героики. Переводящееся как бесстрашный, смелый, храбрый с большинства европейских языков (braver (франц.), bravo (итал.), bravieren (нем.)), слово «бравада» восходит к средневековой латыни, где bravus означало «головорез», то есть отчаянный, тот, кому нечего терять. Характерно, что едва ли не главной визуальной инкарнацией русского национального воображаемого стало полотно Ильи Репина «Запорожцы», поэтизирующее именно такой отчаянный смех головорезов. Запорожцы, пишущие турецкому султану письмо, наполненное оскорблениями и издевательствами над кичливым султаном, — самое воплощение бравады, а картина Репина — запечатленный пароксизм висельного смеха. Бравада советской сатиры выдержана в ином тоне: стихия в ней заменена риторикой и резонерством, удаль — зловещими намеками, задор — издевательской псевдо-дипломатической корректностью.

Примером может служить стихотворение «Холмы», изображающее непобедимую Россию и ее безуспешных завоевателей и помещенное Дыховичным и Слободским в качестве предисловия к их сборнику сатирических стихов «Кто сеет ветер…». Метафора, избранная авторами в качестве несущего образа, доступна любому читателю: «На запад от Москвы — неровная земля. / За пеленой рассветного тумана — / Поля… холмы… потом опять поля… / Холмы… опять поля… опять курганы. / Геологи считают, что бугры / Уже пятьсот веков имеют стажа, / Что очень древний сдвиг земной коры / Определил неровности пейзажа». Но авторы склонны верить не археологам, а историкам, которые «в холмах не признают застывшей лавы, / Считая, что курганы и холмы — / Следы и вехи нашей русской славы».

Далее следует аггравация — хрестоматийный набор исторических победных вех, которыми отмечена русская история: «Так повелось, — нахален и жесток / Ливонский пес (не рыцарь — а собака), / Скликал своих и вел их на Восток, / Не приводя обратно их, однако. / И сами те, кто шли к нему внаймы, / В помятых шлемах богу представлялись, / Тела их прибирались… и холмы / Все время на равнинах прибавлялись. / Потом еще войска пришли из тьмы, / Что были и на Тибре и на Ниле… / Их на большом пространстве хоронили — / До Немана холмы… холмы… холмы… / Шел „фюрер“, вдохновляемый падучей, / Шел рядом с ним его подручный „дуче“, / Колонны шли, на сотни верст пыля… / Холмы, холмы… Все выше и все круче. / Ну до чего ж неровная земля!» Завершается этот каскад злобных насмешек карикатурами на современников: «Когда сейчас, и наяву и в снах, / Мечтают снова о дороге старой / Известный старичок с большой сигарой / И злобный шут в коротеньких штанах, / Им об одном хотим напомнить мы: / — Неровная земля у нас. / Холмы!»

Бравада — это утопленная в смехе угроза. В сатире холодной войны госсмех выступает в этом основном своем качестве. Но скрывает он не угрозу. Напротив, он ее эксплицирует, создавая рельефный эмоциональный фон, позволяющий выполнить основную функцию бравады — сокрытие слабости, состоящей, прежде всего, в зависимости от врага. Особенно в момент, когда сам этот враг находится в процессе конструирования.

Искусство двусмысленности: Перенос как сатирический прием

Основной чертой советской идентичности в эпоху холодной войны был образ врага, формировавшийся посредством классического переноса, когда на противника проецировались собственные негативные черты. Функция врага в том, чтобы быть экраном негативной идентичности. Смех здесь играет чрезвычайно важную роль. Две в 1947 году написанные басни, удивительно дополняющие друг друга, могут служить своеобразным пособием по технике сатирического переноса.

В басне Самуила Маршака «Доллар и фунт» речь идет о том, как «над Темзою в старинном банке» сошлись «Английский фунт / И горделивый доллар янки». Американец обратился к фунту «гордо», назвав его «старым другом». Старым в буквальном смысле: «Как изменил тебя недуг! / Ты на ногах стоишь нетвердо. / Скорее покорись судьбе. / Тебе поможет лишь больница. / И я советую тебе / На девальвацию ложиться!» В результате ты станешь «бодрее и моложе», а «я сделаюсь еще дороже…» Доллар уговаривает фунт «прекратить свой тихий бунт». В ответ «простонал английский фунт, / И стон его был глух и гневен. / — Я у тебя давно в плену, / С тех пор как Черчилль, Эттли, Бевин / Тебе запродали страну, / Я стал валютою колонии, / Как марка жалкая Бизонии!.. / Так отвечал английский фунт / И стал пред долларом во фрунт».

В финале, как и положено в басне, пуант: эта басня об унижении. Поведение Доллара в отношении «старого друга» может показаться беспрецедентным, но прецедент все же имеется. Его найдем в басне Сергея Михалкова «Рубль и Доллар», где изображен заносчивый «американский Доллар важный», который, однажды встретившись с советским Рублем, начал перед ним «куражиться и ну вовсю хвалиться: / „Передо мной трепещет род людской! / Открыты для меня все двери, все границы. / Министры и купцы и прочих званий лица / Спешат ко мне с протянутой рукой. / Я все могу купить, чего ни пожелаю. / Одних я жалую, других казнить велю, / Я видел Грецию, я побывал в Китае… / Сравниться ли со мной какому-то Рублю?“» Доллар Михалкова ведет себя с Рублем точно так же, как Доллар Маршака — с Фунтом. Но Рубль не собирается становиться перед ним «во фрунт» и заявляет, что Доллар ему не ровня, поскольку он — Добро, а Доллар — Зло: «Тебе в любой стране довольно объявиться, / Как по твоим следам нужда и смерть идут: / За черные дела тебя берут убийцы. / Торговцы родиной тебя в карман кладут. / A я народный Рубль, и я в руках народа. / Который строит мир и к миру мир зовет. / И всем врагам назло я крепну год от года. / A ну, посторонись: Советский Рубль идет!»

Финальный пуант все тот же: унижение. Рубль унижает Доллар точно так же, как Доллар унижал Фунт. Иначе говоря, оказавшись в том же положении перед спесивым Долларом, что и Фунт, Рубль не только не стал пред ним «во фрунт», но, напротив, заставил того «посторониться». Доллар и Фунт смешны: один кичится богатством нувориша, другой растерял свою былую мощь. Рубль же полон чувства собственного достоинства. Из трех персонажей этих двух басен именно Рубль (а не Доллар) оказывается самым высокомерным. Маршаку хватило чутья использовать Фунт для демонстрации спеси Доллара. Михалкову же не хватило понимания того, что, сопоставляя Доллар с Рублем, он, по сути, меняет их местами: его спесивый Доллар — это и есть советский Рубль, демонстрирующий еще большую спесь, чем сам Доллар, поведение которого воспринимается как простой перенос и проекция советской национальной спеси. Риторика превосходства Рубля не ощущалась Михалковым как зеркальное отражение поведения Доллара, чем автор продемонстрировал не столько злой умысел, сколько недоумие.

И хотя перенос — настоящее семантическое минное поле для сатиры, именно она для него особенно удобна, поскольку основана на столкновении двух планов — видимого (план выражения) и скрытого (план содержания). Скрытый план конструируется на отрицании видимого. Именно на этом несовпадении строилась диссидентская сатира, которая требовала расшифровки и использовала эзопов язык. Эта сатира в сталинизме находилась, разумеется, за пределами публичного поля и хорошо исследована. А те случаи, когда план выражения — вольно или невольно — порождал двусмысленный план содержания, представляют несомненный интерес.

Здесь мы остановимся на творчестве чрезвычайно плодовитого в сталинские годы дуэта — Владимира Дыховичного и Мориса Слободского, создавших множество скетчей, пьес и фельетонов (в том числе и на внешнеполитические темы) и бывших в 1940–1960-е годы едва ли не самыми исполняемыми сатириками в СССР. В отличие от большинства официальных советских сатириков типа Михалкова, Ленча или Нариньяни, Дыховичный и Слободской, как показало их творчество послесталинского времени, были диссидентски мыслящими и никаких иллюзий по поводу советского режима не питали. При этом они в совершенстве владели искусством создания субверсивных и двусмысленных (как бы сатирических) текстов, предметом изображения которых была Америка. Воспринимаемые как абсолютно советские, эти тексты легко читаются как совершенно антисоветские, поскольку описываемый в них Запад не мог не воспроизводить в сознании советских читателей советские же реалии. То же касается и самих авторов: в отличие от хорошо знакомых советских реалий, Америки они не знали, а потому могли воспроизводить только знакомый им советский опыт.

Первой предложила читать подобным образом советское кино эпохи холодной войны Майя Туровская. Она утверждала, что «фильмы „холодной войны“ — своеобразный автопортрет советского общества „ждановской“ поры», и настаивала на том, что в этих картинах мы имеем дело с проявлением социал-фрейдизма, без которого «тоталитарная культура» вообще не подлежит пониманию:

Феномен социал-фрейдизма свойствен искусству тоталитарного типа в целом. Каким бы непогрешимым ни считало себя утопическое сознание, в нем работают мощные механизмы вытеснения и замещения. <…> Вытеснению и замещению подлежали целые идеологические структуры, как и культурный слой — морали, общечеловеческих ценностей. <…> Тоталитарные режимы эксплуатируют эти человеческие запасы так же, как запасы недр. Поэтому слишком явные нарушения «табу» вытесняются из национального сознания и приписываются «врагу»[488].

Тексты Дыховичного и Слободского при поверхностном чтении были типичным антизападным троллингом. Но для перевернутого их чтения не требовалось никаких специальных усилий. «Американская песенка» (так обозначен жанр стихотворения «Совершенно свободно») рассказывала всем известную историю об ужасах жизни в Америке:

Кто сказал, что в Америке рабство?

Кто наврал, что невольники есть?

Нет, ребята, мы знаем, что братство

Совершенно свободное здесь.

Помогал нам наш строй благородный,

Наградил нас свободной судьбой:

Были мы совершенно свободны

С юных лет от работы любой.

Мы бродяжили, мерили мили.

Нужен отдых — и нас потому

Совершенно свободно судили

И сюда посадили, в тюрьму.

Веселее! Судьбою самою

Нам даны и обед, и приют, —

Совершенно свободно помои

Нам под видом похлебки дают.

Просыпаемся с солнышком, рано,

Из тюремных выходим ворот

И глядим, как за нами охрана

Совершенно свободно идет.

Вот и дали работу народу,

Надзиратель нас гонит вперед —

В леденящую черную воду

Совершенно свободных болот.

Здесь завод губернатору строят.

Свой доход он — святая душа —

Совершенно свободно утроит,

Нам за труд не платя ни гроша.

Посмотрите, на что мы похожи, —

Для реклам не годится наш вид, —

На костях пожелтевшая кожа

Совершенно свободно висит.

Мы болеем, мы слепнем, мы глохнем

И, свободами сыты вполне,

Совершенно свободно подохнем

В совершенно свободной стране!

Кто сказал, что в Америке рабство?

Кто наврал, что невольники есть?

Нет, ребята, мы знаем, что братство

Совершенно свободное здесь!

Кто еще, безработный, голодный,

Недоволен? Есть место ему —

Путь открыт совершенно свободный

Вместо нас, околевших, в тюрьму!

Этот типичный антиамериканский текст повествует об Америке начала 1950-х годов. Не надо говорить, что эта картина имела с американской реальностью мало общего, поскольку именно в эти годы США переживали неслыханный экономический рост и, по иронии, в том самом году, когда появилась эта «песенка», безработица достигла там исторического минимума — 2,5 %. Зато описанная тюремная жизнь, которую якобы влачит население США, обращает нас к совсем иной статистике: в том же 1951 году (двойная ирония!) население ГУЛАГа достигло рекордной цифры — более 2,5 миллионов человек. Слова о том, что население США имеет право «совершенно свободно подохнуть в совершенно свободной стране» очевидным образом коррелируют именно с советской, а никак не с американской реальностью.

Можно возразить, что реальная картина жизни как в США, так и в СССР была скрыта от советского населения, но в основных своих чертах она не была, конечно, секретом для авторов этих стихов. Вряд ли мы имеем здесь дело с фрейдистским переносом. Поскольку перенос являлся субверсивной практикой, авторы использовали его для демонстрации абсолютной политической лояльности, оставляя лазейку для неконтролируемых интерпретаций, которые могли быть эксплицированы только за пределами легального поля. Самое создание такого пространства требовало профессионального владения искусством двусмысленности (тем, что на интеллигентском жаргоне называлось «держать фигу в кармане»).

Если в случае с «Американской песенкой» читатели могли не знать о реальном положении дел в СССР и в США, то ситуация, описанная в стихотворении «Шпион из Буффало», была слишком хорошо знакома как читателям, так и авторам. Стихам предпослан эпиграф: «„По всем школам города Буффало (штат Нью-Йорк) был распространен циркуляр ФБР, призывающий детей шпионить за своими родителями“. (Из газет)». Подобные эпиграфы к карикатурам и сатирическим стихам предполагали, что речь идет о советских газетах.

Здесь рассказывалось о том, как ФБР учит детей «браться за перо»: «Раз все равно суются всюду носом, / Пусть отдают свой юный пыл доносам». Герой стихотворения девятилетний Томми, получив поручение от ФБР и «явив патриотический пример», пишет донос на всех членов своей семьи. Так, он сообщает, «не пугаясь пыток», что у его старшей сестры Мэри «красных (!) ленточек избыток». Он предлагает «Мэри линчевать, / И мне отдать ее альбом открыток». Мать виновата в том, что сдерживает «военный пыл» сыновей, и «не дает квартиру поджигать. / Кричит, что трудно жить, что плохо с мясом, / Что денег нет тянуть меня по классам, / Что вот расту я полным лоботрясом… / Военных дел не хочет понимать. / Нам днем сорвала важный опыт мать, / Так что успела выпрыгнуть в окошко / Уже почти что взорванная кошка». «Раз матери не нравится война», ее следует запереть в чулане. Отца Томми обвиняет в том, что тот «явно темный элемент, / Но громко (!) вслух (!) кричит (!), / что вы — гестапо (!). / Боюсь, что папа тоже ваш агент…»

Но больше всех достается тете Мэг — «Придира и опасный человек. / Гуляя с братом Гарри на бульваре, / Сказала тетя Мэг: „Дурак наш Гарри!“ / Но пусть не мелет тетя ерунду. / Я все вам напишу об этой твари. / Брат Гарри — не дурак! И я найду, / Кого имела тетя Мэг в виду, / Сказав при всех в саду: „Дурак наш Гарри!“ / Мой вывод: тетку надо расщепить!.. / Прошу за сводку срочно заплатить». Здесь авторы обнажают прием: раз тетка «имеет в виду» не «брата Гарри», а Гарри Трумэна, то читать ее высказывание следует не прямо, но вчитывая ей подрывной подтекст, тем самым демонстрируя читателю способ правильного чтения их собственного текста. А если учесть, что финал стихотворения, по сути, объявляет современную Америку прямой наследницей нацистской Германии («В Берлине это некогда бывало, / Но вряд ли повторилось бы в Буффало, / Когда б коричневым не стал их Белый дом…»), субверсивный смысл рисуемых здесь сцен становится настолько же очевидным, насколько и неартикулируемым: в стране, где доносы были массовым явлением, где они официально культивировались, начиная с 1920-х годов, и стали инструментом массового террора, где эталоном детского поведения был Павлик Морозов, вряд ли кто-то мог не понять, «кого имела тетя Мэг в виду».

Тема доносительства в Америке перерастает в тему ночного страха. Стихотворение «Стучат…» рисует параноическую картину запуганности американцев: «Стучат?.. / Стучат… / Который час?.. Седьмой… / Рассвет… Стучат… / И будто свет померк… / Вчера — сосед… / На этот раз — за мной. / Стучат… За что?.. / Я только бедный клерк!..» Но оказывается, что стучит молочник…

В 1949 году Дыховичный и Слободской создали цикл одноактных комедий о современной Америке. Их сквозной мотив — ложь об «американских ценностях», распад социальных связей, всеобщий страх перед потерей работы и статуса, политические репрессии, тотальная коррупция, цинизм политической системы, фальшь буржуазной семьи и т. д. В каждой из пьес действовал резонер Роберт Купер — сценарист, коммунист и борец за мир[489]. Пьесы были мастерски сюжетно скроены и представляли собой образцовые комедии положений.

Так, в пьесе «Агент» действие протекало в трех купе. В одном ехали Купер и страховой агент Смайли; в другом — две пары: аптекарь мистер Туидли с супругой и его компаньон Том Флин с невестой Кэрол; в третьем купе — агент ФБР и частный сыщик из бюро «Информация», не знающие о занятиях друг друга. В купе Туидли отмечают смерть дяди Флина и радуются тому, что сам Флин теперь будет компаньоном Туидли (миссис Туидли называет его «приемным сыном»), а также скорую женитьбу Флина на Кэрол. Но вот в купе заходит Смайли, который придумал новый способ уговаривать клиентов подписываться на страховку путем запугивания: вот мы едем быстро на поезде — разобьемся. А если нет — легко заболеть и умереть. А если не умрешь, то влезешь в долги на лечение и разоришься. Если ты работаешь — тебя могут уволить и тебе нечем будет платить за жилье — умрешь с голоду на улице и т. д. Ответ у Смайли на все один: надо страховаться от безработицы, от болезни, от гангстеров и т. д. Придут к вам в аптеку рэкетиры, пугает он Туидли. «А полиция?» — спрашивает аптекарь. «А полиция существует для того, чтобы получать с них долю» и т. д. Вот если вас переедет машина, вас еще заставят платить за разбитые о вашу голову фары. Мистер Туидли подтверждает: «В суде всегда выигрывает тот, у кого больше денег». Кэрол добавляет: «Вот у нас в бюро выгнали одну девушку на улицу, когда она заболела. Ей уже не вынырнуть. Такие у нас порядки». Разговор продолжается в том же духе. Но поскольку мистер Смайли скрывает, что он страховой агент, миссис Туидли решает, что он — коммунистический агитатор, а его рекламу страховок интерпретирует по-своему: «Каждый день нас предупреждают о коммунистической пропаганде, а мы все еще слепы. Этот Смайли хочет нас завербовать. Он ругает Америку».

В результате страхового агента выгоняют из купе, но все оказываются в сложном положении: каждый боится, что его арестуют за недонесение. Пожилая пара спешит донести на молодую агенту ФБР; молодая пара доносит на пожилую — частному детективу. Но обе пары перепутали, из какого купе появился мистер Смайли, так как он вышел из купе, где сидели сыщики (он пытался продать страховку им). А поскольку обе пары рассказывали о мужчине, вышедшем из купе сыщиков, те решили, что один из них — коммунистический агитатор, и каждый пытается спровоцировать другого на откровенность:

Джеффри (с поддельной хмельной доверчивостью). Я вижу, вы порядочный человек. Я вам так скажу. Откровенно… Цены растут?

Тропп. Растут.

Джеффри. Безработных все больше?

Тропп. Больше.

Джеффри. А кто виноват? (Ждет ответа.)

Тропп. Да! Кто виноват? (Тоже ждет ответа.)

Джеффри. Вот именно — кто? (Оба смотрят друг на друга.)

<…>

Тропп. Вот все говорят — свобода, свобода! А где она? А?

Джеффри. Где?

Тропп. А ты как думаешь?

Джеффри. Я думаю, как ты… А ты?

Тропп. А я как ты… А мы с тобой, как думаем? (Выжидающе молчат, глядя друг на друга.)

Джеффри. Сформулируй наши общие убеждения. Ты так красиво формулируешь.

В результате они выясняют, что оба ошиблись в отношении друг друга. Но и в купе Туидли происходит прозрение.

Флин. Значит вы, украдкой от нас, послали сыщика в первое купе? Милый у меня компаньон, нечего сказать!

Миссис Туидли (ехидно). Мы, к сожалению, не могли предупредить вас, мистер Флин. В это время вы уже сами сидели у полицейского и торопились доносить.

Но тут все опять меняется: решив, что Смайли — агент ФБР, они теперь думают, что это он их провоцировал, и когда Смайли возвращается в их купе, их отношение к нему становится совсем иным (ведь в их представлении из коммунистического агитатора он превратился в агента ФБР). Теперь каждый говорит о своей лояльности и направляет агента к соседу. Жених доносит на невесту, а миссис Туидли на мужа. Те, в свою очередь, делают то же самое в отношении партнеров, и в конце концов каждый начинает требовать, чтобы арестовали остальных троих соседей. Только тут они наконец выясняют, что Смайли — страховой агент. Теперь каждому из них неловко и каждый делает вид, что он шутил.

Пьеса о том, что в Америке все запуганы и продажны, заканчивается возвращением Смайли в свое купе, где он рассказывает о происшедшем с ним своему соседу Куперу — коммунисту, журналисту и борцу за мир, суммирующему происходящее.

Понимали ли авторы, что рисуемая ими «Америка» является сколком сталинской России? Ведь страх пронизывал сталинизм настолько, что стал сквозным мотивом советской литературы. Будь то стихи Мандельштама и Ахматовой или широко известная пьеса Александра Афиногенова «Страх» (1931), где безошибочно было указано на нервный центр советского мира: «Что сделалось с людьми? — восклицал профессор Бородин уже в начале пьесы. — Профессоров сажают в тюрьму, аспиранты лезут на кафедры, таланты гибнут от выдвиженцев… Сыновья отказываются от матерей и скрывают прошлое, дочери обвиняют отцов…» Разумеется, подобные пассажи должны были не столько характеризовать советскую реальность, сколько изобличать «заблуждения» буржуазного профессора, его непонимание и неприятие советской действительности. Но именно это вкладывание «заведомо ложных измышлений о советском строе» в уста врага (что на языке тех лет называлось «предоставлением трибуны врагу») было испытанным сатирическим приемом. Хотя пьеса Афиногенова сатирой не являлась, разоблачение в ней «старой интеллигенции» при помощи подобных приемов было встречено резкой критикой, и пьеса в ее первой редакции была запрещена. В финале пьесы профессор Бородин произносил убийственный монолог (в форме доклада), где формулировал свое открытие:

Мы провели объективное обследование нескольких сотен индивидуумов различных общественных прослоек. Я не буду рассказывать о путях и методах этого обследования… Скажу только, что общим стимулом поведения восьмидесяти процентов всех обследованных является страх. <…> Восемьдесят процентов всех обследованных живут под вечным страхом окрика или потери социальной опоры. Молочница боится конфискации коровы, крестьянин — насильственной коллективизации, советский работник — непрерывных чисток, партийный работник боится обвинений в уклоне, научный работник — обвинения в идеализме, работник техники — обвинения во вредительстве. Мы живем в эпоху великого страха. Страх заставляет талантливых интеллигентов отрекаться от матерей, подделывать социальное происхождение… Страх ходит за человеком… никто ничего не делает без окрика, без занесения на черную доску, без угрозы посадить или выслать. Кролик, который увидел удава, не в состоянии двинуться с места — его мускулы оцепенели, он покорно ждет, пока удавные кольца сожмут и раздавят его. Мы все кролики…

В пьесе Юрия Олеши «Нищий, или Смерть Занда», писавшейся тогда же, есть такой примечательный диалог:

Мать. Я боюсь дверей.

Шлиппенбах. Чего боишься?

Мать. Дверей. У меня страх дверей.

Шлиппенбах. Не понимаю.

Мать. Это очень страшно, Боренька… Особенно, когда одна остаешься… Ночью, ночью — особенно ночью… Вот сегодня… легла, лежу… забылась…

Шлиппенбах. Какая ерунда. Но ты понимаешь, что это ерунда? Это ужасно. Мамочка. Это ужасно…

Мать. Что ты так на меня смотришь?

Шлиппенбах. Как?

Мать. Боря!!!

Шлиппенбах. Что ты орешь?

Мать. Не делай меня сумасшедшей!

Стук в дверь.

А!!! (Теряет сознание, падает на руки к сыну.)

Роман Даниила Андреева «Странники ночи», который, хотя и погиб при аресте автора, но в общих чертах стал известен в пересказах, был построен на встречах героев, которые в 1937 году ходили по ночам друг к другу, чтобы не оставаться ночью дома. В центре ночного города располагался светящий огнями всех окон Лубянский дом, который и был источником всеобщего страха. Тема ночного страха прочно сохранилась и в позднесоветской и постсоветской литературе, посвященной сталинской эпохе (достаточно указать на «Страх» Бориса Хазанова, «Московскую улицу» Бориса Ямпольского, «Страх» Анатолия Рыбакова). Эта тема определила собой как сюжет, так и пространственно-временную организацию фильма Алексея Германа «Хрусталев, машину!», где воспроизведено как раз время, описываемое в стихах и интермедиях Дыховичного и Слободского. Авторы не критикуют СССР даже устами врагов. Они ругают исключительно Америку в простом расчете: экспликация подобной схожести была бы возможной только в позиции, изначально невозможной в сталинизме. Подобные сравнения, приди они кому-то в голову, были бы смертельно опасны.

По замечанию Чернышевского,

злое всегда так страшно, что перестает быть смешным, несмотря на все свое безобразие. Но в человеке часто бывает только претензия быть злым, между тем как слабость сил, ничтожность характера не дают ему возможности быть серьезно злым; и такой бессильный злодей, никому не страшный и не вредный, — комическое лицо; смешна бывает и погибель его, если он гибнет от собственной слабости и глупости; a это бывает очень часто, потому что всякая злость, всякая безнравственность в сущности глупа, нерасчетлива, нелепа. <…> Область всего безвредно-нелепого — область комического; главный источник нелепого — глупость, слабоумие. Потому глупость — главный предмет наших насмешек, главный источник комического[490].

При всей рациональности, эти рассуждения верны в перевернутом виде: то, что я объявляю комическим, то есть карикатурой, сатирой (Чернышевский неслучайно сразу после этих замечаний переходит к обсуждению фарса), нелепо, слабоумно, глупо. Иначе говоря, карикатура не столько изображает смешное; сколько производит его. Поскольку соцреализм — искусство производства реальности, а конструирование образа врага является одной из основных его политико-эстетических функций, сатира в нем процветает. Все, что маркируется в нем как негативное и подлежащее отрицанию, он превращает в карикатуру. Таким образом, окарикатуривание может быть понято как процесс вытеснения и обезвреживания.

Часть II

Сталинский Сатирикон

Глава 5

«Великое переселение серьезности»: советские басни

— «Репку» читал? Переписывал?

— Сказку? Читал: посадил дед репку, выросла репка большая-пребольшая.

— Но. Только это не сказка. А притча.

— Что значит притча?

— Притча есть руководящее указание в облегченной для народа форме.

Татьяна Толстая. «Кысь»

В своей работе о Вальтере Беньямине Ангус Флетчер утверждает, что

нельзя понять язык политики и ее риторики, пока не понят аллегорический метод. Не важно, о каком политическом режиме идет речь, определяющие аллегорические структуры будут продолжать действовать и адаптироваться к новой ситуации, какие бы масштабные политические или культурные изменения ни происходили[491].

Ниже мы предложим своего рода микроанализ самого аллегорического из советских сатирических жанров: басен.

Басни были популярны в официальной сатире страны победившего социализма. Видимо, привлекательным для советской идеологии делало этот жанр то, что сама его традиционная структура позволяла сочетать морализирование с развлекательно-сатирическим тоном. По формулировке автора статьи, опубликованной в 1961 году в «Вопросах литературы», «увлечение басней приняло размеры литературной эпидемии, и не заметно, чтобы в ходе ее намечался спад: напротив, басенный поток прибывает, ряды баснописцев множатся»[492].

Началась эта «эпидемия» сразу после революции с Демьяна Бедного (1883–1945) и достигла своего апогея после войны, в творчестве Сергея Михалкова (1913–2009), а между ними расположился «пролетарско-колхозный» баснописец Иван Батрак (1892–1938), который в 1920–1930-е годы выпустил полдюжины книг басен. Об их текстах и пойдет здесь речь; при этом нас будет в первую очередь интересовать, как изменения в отношениях между субъектом и властью отражались в трансформации аллегорических сатирических образов и стилистике басенных текстов и в чем заключались основные отличия между идеальным потребителем советской сатиры в начале эпохи террора и в ее конце.

Демьян Бедный: Новые советские животные

Маяковский как-то заметил, что «стихи Демьяна Бедного — это правильно понятый социальный заказ на сегодня, точная целевая установка»[493]. Вне зависимости от того, прав ли был Маяковский, верно то, что новый режим приветствовал поэзию Бедного. Тиражи, которыми выходили его стихи, не оставляли сомнения, что он, по словам автора рецензии 1924 года, «скромный рупор для идей Ленина»[494]. И в самом деле, выступления Бедного были всегда актуальны и пригнаны под очередные цели режима. Его популярность в годы революции, гражданской войны и на протяжении всех 1920-х годов была вне конкуренции[495]. А по словам Александра Воронского, «лучшее у Демьяна — несомненно, басни»[496].

В соответствии с условностями жанра, бóльшая часть аллегорий в баснях Демьяна происходит из мира животных. Как замечал Воронский,

животный мир у Демьяна живописен, и он его знает. Его куры, барбосы, одры, жуки, щуки, ерши, вьюны, барсы, сурки, хомяки и т. д. использованы в полном соответствии с их природой, олицетворяют то именно, что нужно, действуют в согласии со своими основными свойствами[497].

Возможно, они действительно «олицетворяют то, что нужно», хотя у придирчивого читателя и могут возникнуть вопросы относительно правомерности, например, описания молодого советского государства как чего-то, что «когтисто <…>, не только что рогато». Тем не менее подобные описания — в рамках жанровых условностей. И именно здесь можно найти первую из точек сближения между традиционными баснями и ранней советской образностью, где животные, или, во всяком случае, не-люди, занимали особое место. Как замечает Морин Магвайер, советское литературное пространство было заселено в 1920-е годы составными существами, полуживотными-полумеханизмами-полулюдьми, которые британская исследовательница определила как «советские готические тела» и с помощью которых только что созданное общество пыталось зафиксировать характеристики своих новых героев, будущих и настоящих[498]. Коллективными усилиями создавался своего рода кодекс аллегорических образов, каждый из которых с большей или меньшей долей произвольности наделялся определенными качествами.

Однако гораздо более интересной с точки зрения анализа места басни в раннесоветском дискурсе и ее роли в воспитании советского субъекта представляется не презентация человеческих субъектов, индивидуальных или коллективных, в качестве животных, а последовательная анимализация человеческих образов, каковая прослеживается, достаточно предсказуемо, прежде всего в языке самих героев, ибо, как и подобает баснописцу, Демьян Бедный предоставлял действующим лицам своих сказаний право прямой речи. Люди-звери, в образе которых у него предстают персонажи (как правило отрицательные, но те только), не совсем владеют человеческим языком, под каковым у Бедного, видимо, понимается язык новой власти. Купчиха, жена глупого и жадного купца Гордеича из басенного «сериала», буквально не способна связать двух слов, услышав от мужа о распространении «идей» среди рабочих:

У… воры… у… злодеи!

Вишь… грамотеи!..

Каки…

Таки…

Идеи?

Еще хуже с человеческой речью обстоят дела у самого Гордеича, пережившего шок от вида рабочего с газетой: не будучи в состоянии произнести только что узнанные слова, он вынужден выговаривать их по складам: «ка-пи-ту-ля-ция… Ле… Ле-ни-на», признаваясь, что «такого отродясь словечка не читал», и ориентируясь скорее «на звук», нежели на смысл; побитый собственным работником за неуплату жалованья, купец выучивает новое понятие: «За-да-ток!»; подслушав выступление собственного приказчика, Гордеич неуклюже пытается повторить услышанный лозунг: «Объеди-няйтеся!..».

В восприятии лишенного дара красноречия Гордеича и речь революционно настроенных рабочих не очень похожа на человеческую: «Ревут, как звери», заключает он, потому как «дьявол сам не разберет/ Что, собственно, к чему и кто кого дерет». Придя домой, купец «мычит», пытаясь рассказать жене, как «взвыл» работающий у него в лавке «жидок»; не утруждая себя описанием словесных баталий между рабочими и хозяевами, он определяет происшедшее просто как «свалку», где были только «крик, матерщина, вой». Гордеич, впрочем, обретает дар речи, когда описывает меньшевика — однако для того лишь, чтобы объяснить жене, почему он ничего не понял из речи этого подозрительного типа, в поведении и манере говорить которого тоже, как оказалось, немало от животного:

А этот, видно и на глаз:

Не большевик, породой мелок!

Весь ходит ходуном.

Бьет кулаками в грудь.

Не разговор — какой-то танец.

Ты что же думаешь? Я понял что-нибудь?

Я, мать моя, не иностранец.

И в других баснях Бедного меньшевики представлены в том же животном обличии: они не только трусливы, подобно овцам; самой своей речью они выдают с головой свое овечье происхождение:

Чем, право, не пример овечьих убеждений,

Весьма приятных для волков

(Для всех Деникиных и прочих Колчаков),

Ме… ме… ме… методы программных рассуждений

Ме… ме… ме… ме… меньшевиков?

Не отличаются красноречием и другие животные. Рыбы называют друг друга «балда» и «безголовый трусишка», несут «ахинею», «вавакают» и «хамкают». Речь всех этих существ — на границе между животным и человеческим, осмысленным и просто звукоподражающим. Они говорят не для того, чтобы говорить, а для того, чтобы показать, что они не в состоянии говорить, становясь таким образом «типичными представителями», закодированными образами тех, кто не может принадлежать новому обществу и потому смешон.

Сам по себе прием сближения человеческого и животного относится к испытанным комедийным приемам: «Существующие в пространстве между богами и животными, люди в комедии часто становятся существами, чьи заботы иллюстрируют их связи с животным миром»[499]. Однако можно предположить, что для ранней советской образности этот прием был ценен еще и тем, что допускал деление людей, классов и групп на легко поддающиеся классификации виды — почти в зоологическом смысле этого слова — с помощью традиционных жанровых приемов, переложенных на новые политические реалии. В прямолинейных, не отягощенных чрезмерной заботой о художественном качестве баснях Бедного политические типы натурализуются через речь — или же через ее отсутствие, и тогда само их естество проявляется через неспособность говорить по-человечески, наложенную на неспособность молчать, ибо аллегорические герои басен обязаны разговаривать. Следуя Луи Морену, предложившему интригующий анализ политически-философской символики западной басенной традиции, неумение говорить является традиционным способом обозначить сходство кого бы то ни было с животным, таким образом определив его особое место в иерархии знаков и значений[500]. В этой связи можно вспомнить традиционные словесные формулы, связанные с использованием животных образов для обозначения места не-принадлежности[501]. Язык отрицательных героев сатирических стихов Бедного, перестав быть средством коммуникации, становится лишь еще одной, сугубо внешней, характеристикой сущности и поведения тех, кто выражает свое отношение к новому режиму не столько словами, сколько выражением на «роже», и реагирует на политико-экономическую ситуацию в стране на уровне физиологии, то «спадая с тела», то «покрываясь жирком».

Однако здесь возникает проблема, вызванная тем, что ограниченное поэтическое мастерство, уровень культуры и популизм Бедного не позволяют с точностью заключить, где неумение говорить является умышленным поэтическим ходом, а где оно — следствие небольшого поэтического дарования автора. Слишком увлекшись текстуальным анализом, мы можем наделить тексты Бедного качествами, которыми они не обладают. Безусловно, речь людей, перестающая быть похожей на речь человека, делается опознавательным знаком врагов режима. Однако вполне логичным кажется и предположение, что идеальный читатель Бедного, то есть именно те, кто встал на сторону революции или, по крайней мере, не принадлежал к состоятельным и образованным классам, должен был находить все эти мудреные слова, которыми пестрели статьи в газете «Правда» и речи агитаторов, не менее забавными, чем купец Гордеич:

«Дипломатический… оркестр»,

«Коммунистический… секвестр»,

Да «девальвация»,

Да «реставрация»,

Да… дьявол сам не разберет.

Памятуя о том, что аллегория, по Беньямину, есть способ коммуникации, заменяющий устный язык в выражении взаимоотношений сил, определяющих мироустройство, можно сказать, что басни Бедного — весьма интересный материал для анализа раннесоветской аллегорической образности, абсолютный, чистый пример аллегории — именно потому, что писать первый советский баснописец не умел.

Язык как таковой в общении его героев, в выражении ими мыслей и суждений отходит на второй план. Отрицательные герои находят язык нового времени непонятным и потому смешным, но поскольку читателям этот язык представлен только через восприятие отрицательных героев, определение нового языка как смешного и бессмысленного закрепляется текстом. Из способа коммуникации язык обращается в пространство пустого значения, единственная функция которого — лишь пунктирно обозначить сам факт речи басенных героев, в буквальном смысле слова факт «подачи голоса» — но не более того. Подача же голоса ведет к действительному (и единственному в баснях Бедного) способу коммуникации — проявлению смешного насилия.

Демьян Бедный: Смешное насилие

Животным в баснях Бедного не везет. Дискуссия щуки и карася заканчивается тем, что последнего уводят под конвоем «с поврежденьем спины и хвоста», и только в конце басни «жеваный карась… / Пахнущий преотвратно, / Был … выблеван щукой обратно»; бык едва успевает унести ноги от льва, уже приготовившего было сковородку, чтобы зажарить своего легковерного гостя; овце напоминают о том, что «волк есть волк, а ты — овца»; бедного пескаря «то ли щука… заглотала, / то ли рак… клешней перебил»; навозный жук вот-вот будет съеден кротом и, будучи помилованным, в благодарность «подносит [кроту] шарик из навоза». Вообще, многие герои басен Бедного находятся друг с другом в отношениях «пожирающий — пожираемый» (что, заметим попутно, вполне соответствует басенной семиотической парадигме, предложенной Луи Мареном[502]).

Но и человеческие герои общаются между собой по большей части посредством ругательств и кулаков. В поэтическом предисловии к переизданию нескольких дореволюционных басен автор выражает радость по поводу того, что теперь народ «вырвал все клыки» из «широкой пасти» врагов революции; сам же баснописец даже в собственном сне становится жертвой злых чертей: «Потащил какой-то черт в какую-то дыру: / Пожалуйте… в котел… мусью баснописатель!» Отношения между жадным купцом Гордеичем и его работниками тоже не отличаются особой галантностью: хозяин дает «что есть силы, бац / По храпу» своему «жидку… в галантерее», за что незамедлительно расплачивается: обретший политическое самосознание работник «посадил [ему] кулак промежду глаз»; впрочем, и самому Гордеичу, обиженному новой властью, «хочется башку разбить о стену» и «двинуть со всего плеча / молодчика из тех, кто позубастей». Почувствовав новые веяния, он сетует, что теперь нельзя безнаказанно «хряснуть там по роже». Позднее купец в «уплотненной» новой властью квартире предается мечтаниям о том, как бывшие работники, «псы» и «голытьба», сами попросившись назад, «на брань и окрики хозяйские… / Ответят ласковым, любовным, робким ржаньем», и он сможет «по рылу каждого, ха-ха, собственноручно, / Как муху… в кипяток!».

Гордеичу следует простить некоторые зоологические несоответствия в его эмоциональной речи; они вызваны его неспособностью обрести себя и свой язык в новом мире. Важно, что битье кулаками «по храпу», «по роже», «по рылу» и «промежду глаз», опускание в кипяток и вырывание «всех клыков», равно как и поедание и «выблевывание», является определяющей, самый экспрессивной модальностью общения между героями басен. Насилие, таким образом, становится непроговариваемым, не выражаемым языком описанием отношений в обществе.

Оно оказывается тем общим означающим, которое сводит вместе политическую теорию (в данном случае — революционную идеологию) и действия ее сторонников и противников, которое определяет роли и взаимоотношения; именно насилие происходит из той промежуточной зоны, где смыкаются животное и человеческое, первичные инстинкты и современные политические реалии — и басня предоставляет идеальные жанровые рамки для такого слияния. Эрик Найман предложил при анализе сталинских реалий учитывать не только прямые проявления террора и насилия, «но также и дискурс — или репрезентационную систему, которая способствует насилию тем, что не говорит о нем»[503]. К этому справедливому утверждению можно лишь добавить, что необходимо рассматривать функцию и тех дискурсивных моделей, которые сделали реальное насилие возможным, что говорили о нем по-другому: например, как о смешном.

«Смешное насилие» напоминает комедию потасовок, где самые страшные проявления агрессии заканчиваются тем не менее вполне безобидно. Так и у Бедного — проглоченных выплевывают, получившие кулаком в лоб приходят в себя к следующей «главе» басни, повреждения «хребта и хвоста» не мешают карасю вести полноценный образ жизни в качестве английского министра. Басни оказываются своего рода ранней версией мультфильмов, где смешно избитые, проглоченные и убитые звери и люди снова и снова возвращаются к жизни; более того, все эти акты издевательств, избиения, физического уничтожения оказываются вполне естественной частью жизни басенных и анимационных героев[504]. Логично предположить, что выражение политических трансформаций на языке карнавального «насилия понарошку», который одновременно и дает возможность проявить прямую, незамутненную силу импульсов, и не угрожает ничем, помогало снять ощущение необратимости учиняемого в соответствии с философией нового режима возмездия, его финальности, окончательности.

Исследователи давно обратили внимание на сосуществование мифологических и сказочных мотивов в языке, которым советская власть рассказывала о себе народу[505]. Басня же — наиболее «сказочный» из взрослых жанров, ценный именно тем, что «сказочность предоставляет действительно чуть ли не самый демократичный культурный код, не требующий для своего восприятия фактически никакой подготовки»[506]. Именно басни давали жанровые рамки, которые позволяли объединить основные элементы животного и человеческого, вербального и невербального, политически актуальные темы и архаические образы, обращаясь с откровенно дидактическими, агитационными намерениями к хотя и взрослым, но требующим еще длительного воспитания читателям. Практически каждое событие политической жизни первых постреволюционных лет переписано на басенном языке смешной аллегории — политические диспуты, гражданская война, нэп, дипломатические заявления, «уплотнение» квартир, раскулачивание… Разговаривая на образном языке сатиры, басня позволяла объединить мотивы и образы из мира детства со взрослой политической моралью. Такое объединение было насущно необходимо.

О детстве, вернее детскости, советского дискурса сказано немало: речь шла и об инфантилизации взрослых, и об использовании детской аудитории для пропаганды[507]. Нам кажется возможным предположить, что политические басни Бедного представляют собой пример совершенно особой инфантилизации и языка, и аудитории, характерной для послереволюционной России. Подспудной целью этой инфантилизации был перевод идеологии и политических событий с уровня абстракции на максимально конкретный уровень физического проявления симпатий и антипатий, эмоций и чувств. В этой стратегии можно увидеть и выражение постреволюционной карнавализации, и инструментализацию того, что Фрейд называет «снижающимся уровнем несоответствия», в которой основатель психоанализа видел основу смехового механизма[508], и игру как профанацию сакрального, о которой говорит, развивая мысль Вальтера Беньямина, Джорджио Агамбен[509]. Однако наиболее значимым для нас представляется подход одного из зачинателей «эмоционального поворота» в исторической науке Уильяма Редди, предлагающего при анализе пропаганды революционных идей задуматься о том, «как реальные люди могли жить абстракцией»[510]. Тексты Бедного решают эту проблему переводом абстракций на своего рода предлингвистический язык насилия, где конкретизируются политические и социоэкономические понятия, превращаясь в грубое, примитивное сырье для воспитания смехом.

Вполне логично, что воспитательно-агитационные меры первых послереволюционных лет основаны на задействовании низшего уровня импульсивных реакций, когда, по словам одного из первых исследователей художественного дискурса советской эпохи,

из множества социокультурных кодов выбираются наиболее устойчивые, суггестивно наработанные, наиболее действенные и «физиологически» простые, ближе всего стоящие к бессознательному опыту массы, врожденные ей как способы ее автоматического бытия[511].

Уместно здесь вспомнить и об особо выделенном Бахтиным эффекте карнавализации, позволявшей «переводить последние вопросы из отвлеченно-философской сферы через карнавальное мироощущение в конкретно-чувственный план образов и событий»[512]. В данном случае такими «последними вопросами» являются судьбоносные вопросы определения собственной позиции и собственного места в новой действительности.

Демьян Бедный: Язык правды

Эта конкретизация, возможно, не достигла бы желаемого эффекта, если бы не язык Демьяна Бедного, чуждый любого рода стилистических изощрений. Недаром в статье о творчестве Бедного современный критик уделяет языку пролетарского поэта столь большое внимание, заключая свой анализ цитатой из Бедного, в которой звучит гордость Демьяна за эту простоту: «Просты мои песни и грубы, / Зато беднякам они любы»[513]. В 1924 году автор статьи о Бедном, торжественно провозгласив: «Итак, они сошлись. Поэт и масса», пояснял важность этого единения двух начал:

Между тем простота и понятность в поэзии есть не низшая, а высшая ее ступень. Подняться на самые высокие ступени простоты и ясности не всякому дано. Помимо дарования, нужен величайший упорный труд над языком и величайшая храбрость — сорвать с поэзии ее туманно-мистические покрывала и представить ее, вместо музы или принцессы Грезы, — простой, дебелой бабой — Правдой[514].

Подобные слова были высшей возможной похвалой во время, когда упрощение было «знаком эпохи»[515], когда «организованное упрощение культуры» (М. Левидов) стало лозунгом новой эстетики. Возможно, именно это и заставило Воронского в 1924 году прийти к заключению о том, что Демьян Бедный «отразил в поэзии, как никто другой, <…> пролетарское лицо русской революции, но с ее крестьянским обличием». Лицо это, вернее — саму русскую революцию, Воронский описал так:

у нее крутой, упрямый, твердый лоб и синие, полевые, лесные глаза; крепкие скулы и немного «картошкой» нос; рабочие, замасленные, цепкие, жилистые руки и развалистая, неспешная крестьянская походка. От нее пахнет смесью машинного масла, полыни и сена[516].

Неудивительно, что РАПП провозгласил лозунг «одемьянивания поэзии». По-видимому, обладатели такой внешности должны были находить речь интеллигентов в той же мере смешной, в какой Гордеич находил ее непонятной и несуразной. Недаром же глупого карася, пытавшегося ораторствовать в стиле просвещенного либерализма о духе «законом установленной формы, / Не уклоняясь от нормы», сославшись «на исторические примеры», говорящий простым и ясным языком ерш охарактеризовал просто: «Чешуя на тебе и та — несерьезная!». Язык Бедного действительно прост и груб до крайности, и юмор его, безвкусный и нарочито тяжеловесный, состоит по большей части из ругательств и скабрезностей. Положительные герои его басен называют друг друга «хайлом», «распросукиным сыном» и «балдой», несут «ахинею» — список нелитературных эпитетов и выражений можно продолжать почти до бесконечности. Конкретизация политических отношений, таким образом, происходит не только на уровне действий (битье), но и на уровне слов (ругательства). То, что традиционно считалось «инверсией официальной, размеренной речи»[517], становится допустимым способом выражения межличностных и межклассовых отношений на письме. Как заметил Константин Богданов, «на письме сильные эмоции требуют внелексических средств»[518]. Ситуация вроде бы стандартно-карнавальная; однако задержимся на двух словах: «на письме».

Ролан Барт, сравнивая природу устной и письменной речи, пришел к следующему заключению:

Письмо и обычная речь противостоят друг другу в том отношении, что письмо явлено как некое символическое, обращенное вовнутрь самого себя, преднамеренно нацеленное на скрытую изнанку языка образование, тогда как обычная речь представляет собой лишь последовательность пустых знаков, имеющих смысл лишь благодаря своему движению вперед[519].

По уровню семантической плотности, по насыщенности символическими и аллегорическими условностями (интровертности) сам жанр басни представляет собой квинтэссенцию письменной речи. Ругательства же выражают сущность устной речи, будучи теми самыми «пустыми знаками», о которых говорит Барт, — не потому, что они лишены смысла, но постольку, поскольку важен сам факт их употребления, а не их лексическое значение. В баснях Бедного значим сам факт подмены письменного языка устным, завершающим цепочку стилистических смещений, когда слова и выражения, относящиеся к регистру официальной, письменной речи, делаются смешными, а на их место становится обрывистая, зачастую бессвязная устная речь, некоммуникативная по сути, но выражающая некий общий эмоциональный настрой.

В самом начале «Нулевой степени письма» Барт касается именно этой, выразительной функции ругательств в политизированной речи:

Эбер не начинал ни одного номера своего «Папаши Дюшена» без какого-нибудь ругательства вроде «черт подери» или еще похлеще. Эти забористые словечки ничего не значили, зато служили опознавательным знаком. Знаком чего? Всей существовавшей тогда революционной ситуации. Перед нами пример письма, функция которого не только в том, чтобы сообщить или выразить нечто, но и в том, чтобы утвердить сверхъязыковую реальность — Историю и наше участие в ней[520].

Апеллируя к низшей ступени юмора и выстраивая альтернативу языку как организованной коммуникативной системе, условно говоря — языку письменному, подобно тому, как описанные выше примеры грубого, импульсивного насилия представляют собой альтернативу непонятным лозунгам и политическим теориям, басни Бедного абсолютизируют именно эту «сверхъязыковую реальность». Здесь они смыкаются с общим дискурсивным пространством послереволюционных лет, для которого, по мнению Юрия Мурашова, была характерна «ориентация на устность»[521]. Недаром Кондаков, проанализировав стиль пролетарского поэта, приходит к следующему выводу:

стилизовать стихи «под Демьяна» — практически невозможно. У Бедного, собственно, и нет никакого индивидуального стиля в принципе. Стиль Демьяна — это стиль самой советской власти, стиль большевизма как такового — воинственный, грубый, вызывающе однозначный, насквозь идеологизированный. Не простой, а простейший[522].

Задержимся на этом утверждении. Если понимать стиль так, как понимал его Барт, то есть как некую аномалию, отход от канона[523], то стиль Бедного одновременно и вызывающе смел (в той мере, в какой он ориентируется на устность и на отрицание упорядочного, «правильного» дискурса, в какой его юмор предполагает грубо-условное насилие, ругательства вместо аргументов и прозвища вместо имен), и полностью отсутствует, поскольку растворен в общем стиле современного ему дискурса. Радикальный стиль, радикальная аномалия оборачиваются своей противоположностью — отсутствием стиля и соответствием (новым) нормам. Как спрашивает вслед за Пьером Паоло Пазолини исследователь итальянского фашизма, «возможно ли нарушить норму, когда сама трансгрессия институциализирована?»[524]. Включая откровенно устную стилистику выражения в традиционно письменные жанры, она скорее сигнализирует наступление новой модальности выражения в принципе — той модальности, которую, развивая заключение Игоря Кондакова, можно назвать «простейшей».

Об идеологии «простоты» как о мериле правдивого, политически надежного и идеологически проверенного способа выражения мыслей в тоталитарных контекстах вообще, и в послереволюционном Советском Союзе в частности, написано немало. Однако в поэзии, тем более в столь традиционно схематизированном жанре, как басни, категория простоты приобретает особый смысл. В текстах Бедного категорию «простейшего» можно представить не только как грубость, вульгарность языка, шуток, но и как определение самой сущности образов, населяющих его тексты. Общаясь друг с другом исключительно неязыковыми методами — с помощью клоунских тумаков и рубленых оскорбительных фраз, — эти человеко-животные олицетворяют собой простейшие формы существования и определения себя в мире.

У этих «простейших» с их неязыковым способом общения есть важная дискурсивно-политическая функция. Вальтер Беньямин в размышлениях о природе немецкой барочной драмы, говоря о стремлении барочного мировосприятия разграничить устное слово и письменность, замечает: «Слово — это, так сказать, экстаз тварного создания…»[525]. «Тварное создание» (Kreatur) — понятие, наделенное, безусловно, гораздо большей значимостью в философско-религиозном и политическом контексте у Беньямина, чем те твари, которые населяют тексты Бедного. Однако у них есть нечто общее: та самая «креатурность», то есть принадлежность к низшей, базисной ступени творения. Здесь уместно процитировать несколько строк из монографии современного нам философа Эрика Сантнера, посвященной европейским писателям. Вряд ли кто-то решится сравнить Бедного с героями книги Сантнера, и я позволю себе привести лишь несколько слов, важных для определения функции раннесоветской креатурности:

…креатурная жизнь — характерная близость человеческого и животного начал именно в том, в чем они больше всего различаются <…> «Фундаментальный разрыв», который придает человеку «креатурные» черты <…>, обладает явным политическим — или, скорее, биополитическим — аспектом; он маркирует тот порог, за которым жизнь становится предметом политики, а политика проникает в саму материальную суть жизни[526].

Таким образом, креатурность в интерпретации Сантнера (основанной на политико-философских теориях Агамбена, Шмидта, Беньямина и Хайдеггера) является ультимативно парадоксальной зоной, той точкой сближения человеческого и животного, которая, в конечном счете, и определяет человека как субъекта и объекта политики. В контексте анализа политических басен как жанра можно сказать, что условное сближение людей и животных как аллегорических типажей политизирует самые элементарные, «животные» проявления человеческого существования. Неожиданное подтверждение этого предположения можно найти в результатах исследований психолога и лингвиста Стивена Пинкера, который пришел к заключению, что ругательства формируются в той части мозга, которая отвечает как раз за невербальные, инстинктивные реакции[527]. Основываясь на этом, можно сказать, что введение в тексты басен ругательств и прозвищ как доминанты отношений между действующими лицами, являющимися аллегориями политических сил, в самом буквальном смысле вводит животное начало в аллегорическое изображение политического дискурса. Акцент на «креатурность», когда основным выразительным инструментом является само естество, действительно позволяет увидеть, как можно было найти в творестве Бедного «здоровый крепкий реализм», который «всегда предохраняет читателя от всякой зауми»[528]. Эта же «креатурность» является доминантным юмористическим элементом в текстах Бедного именно из-за своей экспрессивности: тело говорит, в буквальном смысле слова, без ограничения условностями и правилами поведения. Желания и импульсы переводятся в действия без посредства языка. Результат, безусловно, оказывается смешным — но и действенным как средство пропаганды отношений нового типа.

Однако именно это сближение человеческого и животного, сводящее методы разрешения конфликтов и самого ви´дения мира к простейшим формам гротескного физического насилия, подчеркивает лишний раз аллегорическую природу сатирических образов в баснях Бедного. Согласно Беньямину, аллегория по своей природе есть составная конструкция[529]. В политических баснях Бедного, именно в силу убогости их языка и образности, эта явно составная структура проявляется особенно ярко, когда упрощенный до предела язык, оскорбления и тумаки сводят воедино животное и человеческое. И природа этих составных образов такова, что они неизбежно находятся на границе между угрожающим и комичным, страшным и гротескным — именно в этом заключается их функция как инструментов назидательного письма.

Эти составные образы, где два начала уживаются в одном, получили свое дальнейшее развитие в советской риторике в призывах к потенциальным врагам режима «сорвать маски» и «показать свое истинное лицо»[530]. Это не значит, что существовала однозначная интертекстуальная связь между басенными образами Бедного и словарем обличителей врагов народа, когда определение нечеловеческой сущности подсудимых было неотъемлемой частью вердиктов[531] и когда госпрокурор Вышинский клеймил «бешеных собак», «шляхтероподобных пауков», «проклятую помесь лисицы и свиньи», «злых двуногих крыс», «человекообразных зверей», банды со «звериными клыками, хищными зубами»[532]. Однако я предполагаю, что корни самой возможности существования политических мутантов как предмета обсуждения в юридическом контексте — в этом до предела примитивном языке, который политизирует животно-человеческое начало и в котором сочетание человеческого и животного, архетипически-условного и нарочито-современного является определяющим в создании сатирических образов для пропаганды идей[533]. Ведь, согласно Пьеру Бурдье, именно язык закона является крайней степенью выражения перформативности, к которой стремятся все высказывания низшего уровня, включая ругательства[534].

Уже после смерти Сталина, в 1956 году, Бедный и Михалков, как два наиболее ярких советских баснописца, удостоились хвалы за то, что в их баснях «исчезает сказочный колорит, ограничивается возможность расширительного толкования аллегорий. Язык басни становится политически конкретным, ибо басня связана с совершенно определенным социальным явлением»[535]. Действительно, «возможность расширительного толкования аллегорий» у Бедного практически сведена на нет. Читатели знают, например, кто скрывается за образом карася: «этот жеваный карась / Был даже министром вчерась / В образе Макдональда Рамзая»; им также известно, что «щедринский пескарь… дожил до наших дней, / Что его зовут Уебб Сидней». Но здесь мы сталкиваемся с еще одним парадоксом, связанным именно с крайней простотой образности и стиля Бедного. Чтобы добиться максимальной простоты и конкретности, то есть однозначности в понимании образов, автор вводит в тексты огромное количество интертекстуальных «объясняющих» наслоений — эпиграфы, заимствования из классики, цитаты из газет, ссылки на энциклопедию о поведении животных («Пишу по Щедрину, / Кое-что свое вверну, / Да прихвачу две цитаты из Брэма»), косвенные ссылки на библейские образы (когда, например, карась, «попавши щуке в утробу на ужин <…> / Был… выблеван щукой обратно»). И в самих текстах встречаются прямые объяснения:

Арабской басни я дал точный перевод.

Искать не надо в ней особенной загадки,

Но если б к злобе дня я сделал в ней подход,

То я бы высмеял Ллойд-Джорджевы повадки.

Возникает парадоксальная ситуация: предполагается, что многослойная аллегория, неуклюже сближающая животное и человеческое, газетные заголовки и конвенциональную образность, более точно раскрывает реальность, чем реальные действия тех или иных политических деятелей; аллегория призвана сорвать маски, в то время как реальность, о которой пишут в газетах, эти маски лишь фиксирует еще больше. Создавая гротескные фигуры, сводя воедино образы людей и животных, громоздкая интертекстуальная аллегория призвана показать читателям простую правду. Отсюда показательно нарочитая, тяжеловесная пародийность самого названия одной из басен (за которым следует эпиграф из Бернарда Шоу): «О карасе-идеалисте и о пескаре-социалисте, Сиречь о Макдональде Рамзае и Уеббе Сиднее (Кто чего стоит, читателю виднее)». Интертекстуальные, стилистические и образные наслоения, сужая сферу возможных интерпретаций, как бы оправдывают сам факт существования басни как жанра, призванного поддерживать и пропагандировать правду.

Интертекстуальность, таким образом, становится кодом, с помощью которого фиксируется/пропагандируется определенного рода дискурс как священный, то есть подразумевающий неизменность интерпретаций и возводящий способных его понимать в статус посвященных. Здесь опять уместно вспомнить Беньямина, который связывал «священность письма» с кодификацией[536]. Примечательно также, что Ролан Барт в заметках о природе марксистского письма также говорит о крайней степени кодификации[537]. Код признан одновременно и упростить, и ограничить до единственно возможного понимание образов. Как примитивное насилие упрощает язык и общение, переводя их на довербальный уровень, так и нагромождение источников, создающее интерпретационные рамки, значимо не языковым содержанием, а самим своим количеством, самой своей массой. Простота в данном контексте подразумевает прогрессирующее умножение цитат, когда рождается принципиально новый вид басенных образов — собранный из множественности референциальных слоев, все более сужающих интерпретационный коридор. С интертекстуальными кодами связан и юмористический эффект, генерируемый этими текстами, когда формальный газетный язык и политические реалии переводятся на утрированно грубый язык ограниченного количества революционных аллегорий. Как и в случае с другими смеховыми практиками тоталитарных режимов, те, кто может смеяться над правильно понятым кодом, таким образом доказывают свою принадлежность к благодарным и послушным гражданам, посвященным в правила игры.

Говоря о функции интертекстуально-пародийной аллегории как способа приучить читателей видеть «истинное лицо» того или иного реально существующего персонажа, следует обратить особое внимание на использование имен реальных личностей в сочетании с традиционными образами и ругательствами. Вот типичный пример одной из многих басен, высмеивающих лидера эсеров:

«Да я… — завыл Корней, — да чтоб мне околеть!»

И в ту же ночь у деда у Егора

До ниточки очистил клеть!

* * *

Кто ждет раскаянья от Виктора Чернова?

Нет, он неисправим, эсеровский Корней!

Белогвардейская все та же в нем основа.

Чтоб волк эсеровский не рвался до мясного,

Не оставляй ему — не то зубов: корней!

Так дело будет поверней!

Возможно, здесь мы также имеем дело с одним из мотивов, который нашел развитие в эпоху Большого террора. Игал Халфин указал на характерное свойство личных имен, ставших в дискурсе сталинизма на место предикатов (наиболее ярким примером является выведение понятия «троцкист» от фамилии), когда «предикат, указывающий на тип, на абстракцию, был заменен на прямую идентификацию объекта»[538]. Можно утверждать, однако, и обратное: имя собственное в определенных случаях расширяется до размеров общего предиката, и как таковое оно (в применении не к его носителю) проходит эволюцию от прозвища/ругательства/насмешки до уголовного обвинения. Интересно, что именно о предикативной функции говорил Потебня в своем анализе басни, утверждая, что цель басни в том, чтобы «быть постоянным сказуемым [предикатом] переменчивых подлежащих».

И Халфин, и Потебня говорят об одном и том же механизме инструментализации имени и личностных качеств: в то время как конкретные личности, конкретные качества могут меняться, предикат (чужое имя, оно же прозвище, или же вся образная конструкция, которая выстраивается, например, в басне) остается неизменным. И здесь ключевую роль играет юмористический эффект — сам момент перехода частного в общее, тот момент, когда обзывание становится называнием. О переходах, трансформациях Бахтин писал много как о ключевой точке карнавализации; в данном контексте нас больше всего могут заинтересовать его размышления о природе прозвища по отношению к имени:

Если именем зовут и при зывают, то прозвищем скорее прогоняют, пускают его вслед, как ругательство. Оно возникает на границах памяти и забвения. Оно делает собственное нарицательным и нарицательное собственным. Оно по-особому связано с временем: оно фиксирует в нем момент смены и обновления , оно не увековечивает, а переплавляет, перерождает, это — «формула перехода»[539].

Здесь прослеживается вся логика режима, в котором преходящее фиксируется более постоянным, а личностное поведение обретает смысл в общей системе только как проявление поведения типового; человек становится понятен только как представитель определенного типа. Предполагается, что лишь фиксированный, обобщенный предикат указывает на истинную сущность индивидуума. Вернувшись к образу Шейлы Фитцпатрик, можно сказать, что «срывание масок» возможно только посредством другой, более точно выбранной маски.

Замена имен на прозвища, частного на общее, ви´дение масок в естественном поведении — характерные черты послереволюционной советской карнавальности. Но именно басня как жанр, и тем более — басни Бедного, с их спецификой сочетаний несочетаемого и нагромождением семантических полей, значимы тем, что они захватывают сам момент перехода, акцентируют его — момент раскрытия новой, действительной сущности, когда вор Корней, став эсером Черновым, превращается в волка, рвущегося «до мясного».

В этом контексте новое значение приобретает мысль Агамбена о том, что «история — место имен»[540]. Если история есть место имен, то, обзывая/называя людей чужими (то есть как бы на самом деле их истинными) именами, басня тем самым предлагает смещение временных пластов в истории во имя ее правильного прочтения, подразумевающего момент узнавания[541]. А «правильное» прочтение комично, как комичен (при отсутствии реальной опасности) любой момент узнавания того, что пыталось остаться скрытым. Интересно, что об особой значимости моментов узнавания прежде скрытого писал и Фрейд в своей работе о шутках. Он определил такие моменты как Lustvoll — «доставляющие удовольствие»[542].

Конечно, доставляет удовольствие такой момент далеко не всем, равно как не все находят его смешным. Те, кто не понимает сути трансформаций, оставшись в старом мире, могут быть удивлены или напуганы, как то происходит со старушкой, увидевшей попа, притворившегося красноармейцем и заговорившего вдруг на новом языке:

Родной, желанный!

Зачем ты косу-то, отец ты наш, остриг?

Аль надругался кто, болезный, над тобою?!

Те же, кто смотрит правильно, кто видит суть вещей, рассмеются, потому что увидят, насколько поддельные герои новой жизни оказываются смешными, ибо метаморфозы их обречены на провал. И тут надо обратиться к очень важному моменту в баснях Бедного, а именно — взгляду рассказчика. Рассказчик во всех баснях вообще всегда является носителем некоего высшего, абсолютного знания. Рассказчик в баснях Бедного, помимо прочего, во-первых, обладает чувством юмора, а во-вторых — является в буквальном смысле слова свидетелем, зафиксировавшим те именно моменты, где и проявляется в основном юмористическое, то есть те моменты, где раскрывается истинная природа героев. Этот свидетель-рассказчик с правильной политической позицией и острым взглядом рассказывает, что последовало за распознаванием попа в одежде красноармейца:

Друзья-товарищи, мне слышатся вопросы:

«Что было дальше?» — Чудеса:

Не докуривши папиросы,

Вознесся поп на небеса!

Когда этот просвещенный свидетель и куда менее политически просвещенные граждане смотрят на одно и то же явление или человека, только просвещенному свидетелю дано увидеть все в правильном, то есть смехотворном виде. Тому пример — произошедшее в некоем политическом кружке, где только он один, оказавшись среди множества «интеллигентиков», смог разглядеть сущность фальшивого «политического активиста».

В собрание одно на днях попав случайно,

Был удивлен я чрезвычайно.

Псой объявился тут. Растрепанный и злой,

Кричит: «Долой! долой!»

Бранит большевиков и чем-то их стращает,

Эсеров очень восхищает.

Интеллигентики от Псоя без ума:

Вот, дескать, мудрость где народная сама!

А то скрывают крохоборы,

Что мироед у них пришел искать опоры!

Присутствие морализирующего голоса здесь просто необходимо — именно эти объяснения того, что хорошо, а что плохо, делают не отличающиеся поэтической виртуозностью и стилистическим разнообразием тексты Бедного ценными для воспитания людей нового режима, и именно они дают нам возможность говорить об элементах поучающего, морализирующего басенного жанра даже в тех стихах, которые не обозначены как басни и по строгим литературном канонам, возможно, и не могли бы считаться таковыми. Умение видеть смешное в определенных ситуациях и в определенных образах, санкционированное идеологией, не только отделяет друзей от врагов, но и определяет важность позиции свидетеля, видящего то, что нужно. Эта фигура, безусловно, будет незаменима для советской системы в последующие годы, в ситуациях, которые уже не будут ограничиваться лишь насмешками над неловкой маскировкой горе-героев. Смеющийся свидетель — не просто тот, кто видел, но тот, кто знает, чтó именно он видел; тот, кто умеет правильно прочитать образы, перевести кажущиеся непонятными иероглифами реалии новой жизни на простой — простейший — уровень.

Именно поэтому басни не особенно талантливого поэта Демьяна Бедного были идеальным инструментом пропаганды советского режима первых десятилетий — но именно первых десятилетий, или даже одного десятилетия. К началу 1930-х интуиция поэта, подсказывавшая ему, что должно быть наиболее привлекательным для властителей советской идеологии, стала его подводить. Он был обвинен (и на самом высоком уровне) в насмешке над национальным наследием и русской народной литературой. А спустя несколько лет, в 1936 году, опера, для которой он написал либретто, была запрещена. Бедный пропустил момент, когда изменилось отношение государственной идеологии ко всему связанному с национальной традицией, которую теперь следовало почитать, а не превращать в объект сарказма. К падению Бедного привело именно то, что Игорь Кондаков точно определил как «„перебор“ Демьяна с простотой, которая начала казаться сознательной издевкой над пропагандируемыми им примитивными идеями»[543]. Дети революции выросли, и стало неуместно, более того — подозрительно, обращаться к ним на языке их детства. Вульгарный, предельно упрощенный стиль Бедного стал работать против него.

Иван Батрак

Но Бедный по крайней мере остался жив. Современник Бедного баснописец Иван Батрак был арестован и расстрелян в 1938 году. Настоящее имя Батрака было Иван Козловский. Со многими современниками — поэтами «из народа» — он разделил как приверженность к «классово окрашенным» псевдонимам, так и трагическую судьбу. В конце 1920-х — начале 1930-х годов он был автором (и предметом) нескольких полемических статей о функции поэзии (включая басни) в новую эпоху, и этим, пожалуй, исчерпывается его роль в становлении советской литературы[544]. Несмотря на страстное желание служить новой власти и на то, что при жизни он опубликовал несколько сборников (а некоторые из его текстов даже продолжали печататься после его смерти[545]), он был заслуженно забыт — как, впрочем, и Демьян Бедный, под влиянием которого он начал писать. Еще одно сходство с Бедным заключается в обыденности тем и стиля, привлекавшей тех, кто формировал язык (после-)революционной эпохи. Именно это делает Батрака интересным для нашего анализа здесь.

Он отличался от своего более знаменитого современника не только тем, что был не так склонен к использованию грубого языка в своих текстах, но еще и тем, что революция не виделась ему простым перераспределением власти, проявлявшимся в физическом насилии. Изображение им новой жизни не сводилось к тому, что новые, освобожденные классы, воплощенные в образах энергичных и хитроумных животных, всегда готовы съесть, покусать, избить и покалечить тех, кто говорит, живет или думает по-другому. Он был гораздо более чувствителен, чем Бедный, к изменениям. Героями его басен становились не только традиционные лисы и медведи, волки и коты, акулы и лещи, пауки и мухи, но и колеса и гвозди, разнообразные предметы, связанные с сельскохозяйственным трудом, оборудование и техника, сконструированная по последнему слову инженерной науки, а также селькоры, председатели колхозов и работники сельсоветов. Таким образом, он является чем-то вроде связующего звена между воинствующим Демьяном Бедным и педантичным конформистом-(не)сатириком Сергеем Михалковым, о котором речь пойдет ниже.

Темы басен Батрака можно поделить на традиционные (достоинства и пороки человеческой натуры, воплощенные в аллегориях из животного мира, когда прилежно работающие и ответственные герои вознаграждаются в конце, а ленивые и беспринципные с такой же вероятностью оказываются наказаны) и новые. Среди текстов, относящихся к последней категории, можно назвать басню о распродаже сельхозоборудования на колхозной прокатной станции («Жалобы машин»), ответ на сообщение о создании Лиги Наций («Лига зверей»), стихотворение о собрании сельскохозяйственной техники, когда комбайны, трактора, соломорезки и молотилки решили отметить вместе годовщину революции («Два плуга»). Вполне предсказуемо, в большом количестве басен речь идет о том, как нужно относиться к врагам и как правильно реагировать на их зловещие попытки подорвать новый строй. Сравнив хитроумную стратегию вредителей с обреченными на неудачу попытками некоторых животных нажиться за счет других, рассказчик басни «Бегемот и сом» подводит итог так:

Вредительский

Такой, примерно, путь.

У мелкоты

Отбили мы охоту

Срывать нам дружную работу,

Но доберемся как-нибудь

Мы и до шкуры бегемота.

В другом тексте («Пауки и мухи») автор выражает мысли с еще большей прямотой:

А мы зевать ли станем,

Когда во вражьем стане

Для нас пекут не пироги,

А газ, и пушки, и снаряды…

Однако у Батрака герои, над которыми нужно смеяться, — неважно, появляются ли они в баснях в качестве людей или в каком-либо другом виде, — не всегда ленивые и глупые классовые враги, как то бывает в баснях Бедного. У него есть и оратор со смехотворно раздутым чувством собственной важности, удивляющийся тому, как может быть его слушателям «неведом Шеллинг, Фихте, Шлегель, / Диалектический процесс, / Который нам поведал Гегель» — при этом в конце оказывается, что сам он просто-напросто «колпак», «хоть он и многому учился» («Оратор»). Есть и волк, который пытается (безуспешно) проникнуть в доверие к политически сознательному селькору, чтобы получить доступ к колхозным овцам («Селькор и волк»). Есть нахлебники, стремящиеся, будучи абсолютно некомпетентными, быть назначенными на службу в качестве «управделами», «секретаря» или же «заведовать архивом», как только их начальника перевели на более важную работу («Нахлебники»). Есть и несознательный политический агитатор, которого трибуна сбрасывает на землю в наказание за то, что тот забыл признать важность поддержки этой самой трибуны для его успеха. Мораль этой последней басни такова:

Товарищ! Никогда

Не забывай о массе

И о своем рабочем классе;

Всегда имей в глазах,

Что совершается в низах,

Не то узнаешь участь ту же,

А может быть, еще похуже.

(«Трибуна и оратор»)

В басне «Телега на деревянном ходу» крестьянин вынужден выслушивать упреки от собственной телеги (на деревянном ходу) за то, что он «не приобрел / Себе железный ход» (то есть более современное оборудование).

Тяжеловесность стиля Батрака бросается в глаза, и не совсем понятно, что заставило его отдать предпочтение стихотворной форме, когда то же самое примерно с тем же эффектом можно было бы изложить в незатейливой газетной заметке или даже в листовке. Эти тексты — всего лишь указания на явление, событие, форму поведения, содержащие напоминание: это недопустимо; мы этого не потерпим; это похоже не другое явление, событие, форму поведения, которые мы считаем смехотворными и недопустимыми. Можно было бы свести все к лозунгам на темы повседневности: важно хорошо работать, а не работать — плохо; лучше использовать современную технику, чем полагаться на отжившие инструменты; лучше быть на стороне революции, чем поддерживать контрреволюцию. Конечно, вполне возможно, что Батрак просто видел себя поэтом и баснописцем. Это вполне логичное объяснение, но оно вряд ли может прояснить нам, почему строки, выходившие из-под его пера, находили отклик у современной ему аудитории — даже если аудитория эта сводилась к редакторам издательств и небольшому кругу людей, обязанных читать эти тексты по долгу службы. Скорее можно предположить, что для многих жителей страны, особенно деревенских, такие проявления нового, как более качественное оборудование, незнакомые виды управления и административной иерархии, прежде неслыханные профессиональные функции, ассоциировались с духом новой жизни настолько, что прямая функция этих предметов и явлений отходила на второй план. Все равно как коллективное сознание в течение столетий принимало волков, лис, пауков и ворон за инструменты для условного изображения сил добра и зла, точно так же и селькоры, председатели колхозов, тракторы и моторизованная сельхозтехника должны были стать частью коллективного нарратива о новом порядке вещей, о новых взаимоотношениях между людьми.

Незатейливые сценки с элементами упрощенной мифологии отражали стремление к созданию нового фольклора, который вместил бы в себя еще непонятную, всепроникающую новизну непрекращающихся изменений в повседневности. Осознанно или нет, автор этих непритязательных стихов, как и многие другие, пытался найти подходящий ответ на происходящее вокруг, и так, чтобы в ответе этом сочетались и революция, и традиция. Эти тексты — свидетельство желания обогнать время, создать фольклорную традицию задолго до того, как она могла бы возникнуть естественно. Примерно в то же время любимый многими детский писатель Корней Чуковский, загнанный в угол развязанной против него кампанией, вынужден был подписать письмо, где заявлял о своей готовности стать автором серии детских стихов и песен, которые бы сделались ультимативным выражением «нового фольклора».

Несомненно, — говорилось в письме, — этот фольклор будет создан стихийным путем в течение нескольких ближайших десятилетий. Но необходимо предвосхитить этот процесс и по возможности теперь же создать целый ряд таких народных детских песен, которые пропагандировали бы новую жизнь деревни и утверждали бы новый быт[546].

Эта парадоксально сформулированная задача — создание народных песен — лежит в основе большинства попыток сформулировать новые культурные архетипы и прототипы популярных жанров.

По прошествии всего только десятилетия с небольшим после революции новая жизнь еще была в новинку. Тот самый «новый быт», о котором говорил Чуковский и который, согласно Луначарскому, был настоящей целью революции и мерой ее успеха, еще не стал привычным с наступлением 1930-х. Люди по-прежнему находились в промежуточном состоянии между уникальностью революционного момента и нормализацией послереволюционной реальности, где поведение определялось и негласными условностями, и четко определенными правилами. Однако очевидно, что радикальный, грубый, животный, импульсивный, не знающий оттенков юмор Бедного, отражающий сущность революционного момента, неуместен, когда близится переход к обществу, отношения в котором регулируются привычками и обычаями. Юмор Батрака — иного рода. Он более декларативен и предполагает, что простой жест указания на что-либо, сопровождаемый заявлением о смехотворности этого предмета или явления в контексте новой реальности, должен восприниматься как остроумное высказывание. Это юмор эпохи, когда событие революции уже завершилось, но новая грамматика юмора еще не установилась, когда общая структура новой реальности уже очерчена, но пока еще так же нестабильна и непредсказуема, как строфы Батрака. Завершенную форму синтаксис и семантика советского морализирующего юмора обрели в большой степени благодаря Сергею Михалкову и его практике советского иероглифического письма.

Сергей Михалков: От аллегории к алфавиту

Катерина Кларк противопоставляет сложную, неунифицированную образность послереволюционного времени «более абстрактному, более унифицированному и более экономичному» набору устоявшихся образов — своего рода «алфавиту», по ее определению, — более позднего периода[547]. Хотя Кларк пишет о соцреализме, ее заключения во многом значимы и для анализа трансформации специфической басенной сатиры, произошедшей с начала 1920-х до конца 1940-х.

О Бедном было сказано в 1924 году: «Демьян пишет по старинке… все по старой грамматике»[548]. Имеется в виду, конечно, стиль, но и сами архаичные образы — те самые, которые в сочетании с политическими реалиями должны были создавать юмористический эффект, дабы быть максимально выразительными. В предисловии к сборнику стихов Батрака, вышедшему в 1933 году, Геннадий Коренев спорил с критиками, считавшими, что жанр басни принадлежит прошлому, потому что «в эпоху гигантского социалистического строительства, развивающегося в усовиях острой классовой борьбы, на смену иносказательной форме, на смену басенной аллегории должна притти открытая сатира»[549]. Согласно автору предисловия, Батрак доказал ошибочность такого мнения и смог убедить читателей в ценности басни для советской современности. Утверждение Михалкова в качестве главного советского баснописца не оставило в этом никакого сомнения.

Михалков, чей пик производительности в смысле количества опубликованных басен пришелся на эйфорию послевоенных лет, писал по-новому, по-советски, и грамматика и образность у него были советскими. Если у первых советских баснописцев басенные образы построены на столкновениях, сочетаниях несочетаемого (неважно, умышленных или нет), то у Михалкова основой образности, и в первую очередь — интересующей нас здесь сатирической образности, является сам язык устоявшейся уже системы, та самая рутина политизированной повседневности, которую Шкловский определил как «быт» и которая, согласно Луначарскому, является настоящей целью революции и мерилом ее победы[550]. Если у Бедного смешное физическое насилие становится аллегорией общих принципов новой организации мира, а у Батрака достаточно неуклюже налаживается контакт (в том числе прямой, физический) между предметами новой жизни и «прежними» людьми, то у Михалкова ни физического насилия, ни физического контакта между героями басен нет вовсе. Если у Бедного человеколюди, будучи неспособны говорить, дерутся, ругаются, проходят цепочки гротескно-архаичных метаморфоз, а у Батрака классические басенные образы ведут себя по-старому (по-звериному, по-сказочному) в постреволюционной реальности, то у Михалкова почти все ограничивается разговорами условно-звериных героев в будничных, предсказуемых ситуациях. На смену многоступенчатой цитатности приходит максимальная экономия образности.

Если говорить об аллегорических образах этих текстов в духе беньяминовского анализа аллегории, то есть как об альтернативном устному языку способе выражения, то можно сказать, что у Михалкова и образы, и ситуации представлены не как намеренно, нарочито разрушающие условности письменной речи способы выражения, но, напротив, как некие элементарные составляющие устоявшейся, правильной, единственно допустимой речи. Один из процитированных Беньямином авторов предлагает создать принципиально новый вид басен, «когда в качестве действующих лиц выступят слова, слоги и буквы»[551]; в некотором роде тексты Михалкова представляют собой опыты имено такого рода, где сами созданные, вернее используемые, Михалковым образы являются элементарными составляющими языка, всей системы государственного дискурса. Это определяет и предмет, и содержание сатиры. У Михалкова сатирическому бичеванию подвергаются не враги как некая онтологическая, мироорганизующая категория, а первичный ее уровень — недостатки системы и ее определенных представителей. Если Бедный смеется над не умеющими говорить, то Михалков — над теми, кто делает ошибки в языке; если у Бедного и у Батрака смешны непосвященные в новый миропорядок, то в мире Михалкова непосвященных нет — пришедшее со времен Бедного поколение стало грамотным. Эта разница, как мы увидем в дальнейшем, принципиальна для нашего анализа.

Сергей Михалков: Зверооколичности

Чем больше фиксировались составляющие советского образного «алфавита», тем более неоднозначным было отношение советской критики к образам, которые не аболютно вписывались в соцреалистический канон — хотя бы потому, что они подразумевали аллегорическое, то есть непрямое, толкование. В 1950-е годы критик Желтова празднует советскую аллегорию, опирающуюся на реалистическую традицию, и приводит в качестве примера надежного реализма образ слона в михалковских баснях, чья роль «соответствует его реальному облику: слон — симпатичное, добродушное животное»[552]. Однако спустя несколько лет другой критик высказывает недовольство тенденцией использовать традиционные аллегории и утверждает, что

чисто аллегорический образ не кажется <…> подходящим для современной поэзии, а для басни — тем более, и именно потому, что он отличается чрезвычайной «всеобщностью» своего содержания, что в нем не за что «зацепиться» нашему эстетическому чувству[553].

По мнению критика, советские баснописцы должны сконцентрироваться на выражении характера советского человека, «ведь именно в характере живет художественно-сатирическая мысль баснописца».

Через несколько десятков лет Михалков и вправду удостоился похвалы от другого официозного поэта — Егора Исаева — за «отход от сугубо традиционного ряженства басенных персонажей под всевозможных зверей» и за то, что он «нередко берет на себя смелость вести тему прямо, без всяких там зверооколичностей, без игры в зоопарк»[554]. К тому времени, действительно, все больше героев басен оказывались просто «другом», женившимся «для прописки», туристами, «отдыхавшими на воле» и набравшими без спросу картошки с колхозного поля, строителями, «что строят тяп да тяп»… Однако в период, который будет рассмотрен здесь, то есть в последние годы сталинизма, подавляющее большинство михалковских героев были животными.

Еще в XIX веке Потебня достаточно просто выразил свои мысли по поводу роли животных образов в басне:

Каким образом возникло это, отчего вместо хитрого человека берут лисицу, вместо жадного — волка, вместо упрямого и отчасти глупого — осла, говорить об этом я не буду. Это вопрос слишком обширный. Я скажу только, что практическая польза для басни, от соблюдения такого обычая, может быть сравнена с тем, что в некоторых играх, например в шахматах, каждая фигура имеет определенный ход действий: конь ходит так-то, король и королева так-то; это знает всякий приступающий к игре, и это очень важно, что всякий это знает, потому что в противном случае приходилось бы каждый раз условливаться в этом, и до самой игры дело бы не дошло[555].

В случае с Михалковым, однако, ситуация несколько иная: игра началась уже давно. Роли распределены. Те, кто скрывается за животными в подавляющем большинстве басен Михалкова — не люди, а персоны в изначальном смысле этого слова, то есть маски, обозначающие роли — «бухгалтер-поэт» и его «начальник», «зам» и «зав», горе-докладчики и бездарные поэты, судьи и подсудимые, высокое начальство и подхалимы, завистливые сотрудники и не в меру ретивые подчиненные, поэт и редактор, пьяница и трезвенник, взяточник и честный служащий, защитник государственных интересов и предатель… Персоны эти завозят друг другу деликатесы в качестве взятки («Коза, медведь и глухой осел»), почитают глупого осла, потому что он заведует кормушками на скотном дворе («Нужный осел»), бестолково затягивают судопроизводство по очевидному обвинению («Бешеный пес»)… Животные образы оказываются масками, наложенными на маски. Они условны вдвойне: и как басенные образы, и потому, что они обозначают условные, то есть социально определенные, роли. Использование басенных образов как бы сигнализирует о наличии юмора, шутки, ситуации, где нужно смеяться.

В монографии о природе комедии Аленка Зупанчич спорит с устоявшимся мнением, согласно которому смешное заявляет о себе в момент проявления носителем социальной роли «низшей», физической, человеческой сущности. По мнению Зупанчич, эффект смешного основан на обратном, а именно на подчеркивании того, что речь идет о «не только человеческом», то есть чисто физическом и биологическом, начале в человеке; напротив, смешное должно напомнить нам, что большая часть человека и того, что он есть, превышает «чисто человеческое» — социальная роль, положение в обществе и проч.[556] В данном случае получается, что все, что определяет сущность героев михалковских басен, — только это надчеловеческое начало, обусловленное правилами социальной игры, ставшей определяющей в обществе. Отсюда твердая привязка к определенной буднично-знакомой и социально-значимой ситуации — исполком, выставка, редакция, дом, отдел кадров, — где действуют михалковские герои-звери. В текстах Бедного мы увидели креатурность как выражение духа послереволюционной открытости инстинктам и вообще животному в человеке. В этом смысле Михалков последователь скорее Батрака, нежели Бедного: животные, населяющие его басни, не обитают в морях и реках, в лесах и на полях; они не следуют прямому, спонтанному животному инстинкту послереволюционных лет. У Михалкова животное, инстинктивное, телесное замещается двойной, «правильной» условностью.

Но если герои-животные практически лишены животного начала, зачем они нужны вообще? Одна из возможных причин их использования в баснях, столь крепко привязанных к современной будничной действительности, — в том, что они были необходимы для обозначения самого факта использования условно-сатирического жанра: эти басни должны быть условно смешны, даже если на самом деле многие из текстов читаются просто как рифмованные описания знакомых ситуаций. Продолжив аналогию Потебни, можно сказать, что михалковские басни не просто предлагают фигуры для игры, которая уже началась и идет; они создают и поддерживают жанр игры в игру, и делают это напористо, почти навязчиво, все умножая и умножая количество до предела сжатых рифмованных текстов, которые призваны «обыгрывать» почти каждую ситуацию победившей советской повседневности.

Понятно, почему нужно играть в игру; только так можно создать иллюзию сатиры как свободного критического голоса, при этом не сделав и не сказав ничего противного режиму. Однако дабы исключить вероятность непонимания правил игры в игру, нагромождение басенных образов сопровождается демонстративным обнажением приема в конце почти каждого текста, где объясняется, как и что нужно понимать, кто есть кто и что есть что, с тем чтобы «смысл этой басни ясен» был и всем было понятно, кому определенной басней можно «дать урок», чтобы читатель не забыл, что «у нашей басни цель: / Бороться против зла». Читателю доступно объясняют, по какой причине баснописец выбрал кирпич в качестве героя одного из текстов (оказывается, именно «кирпич напомнил человека [ему]…»), для чего была выбрана сама аллегорическая форма сатиры («В основе басни сей я взял нарочно МЕЛ, / Чтоб не затронуть поважнее дел») и что обозначает определенный образ («Мы здесь назвали кладовой / То, что должно быть головой»). Один из текстов («Когда везет») имеет на всякий случай даже пояснительный подзаголовок — «Шутка». Лучше было повторить объяснение многократно, чем допустить возможность неоднозначного толкования.

Сергей Михалков: Тавтология как прием

Повторение уже сказанного, действительно, было очень важным для Михалкова. Хотя честнее было бы, наверное, говорить о тавтологии или даже о графомании. Иногда создается ощущение, что после окончания войны Михалков писал басни в ответ на каждый эпизод, на каждый случай из жизни, о чем он делится с читателем: «В одной приемной горсовета / На ум пришла мне тема эта»; или: «Недавно я прочел критический обзор, / И, будучи с обзором несогласен, / Я басню новую добавил в книгу басен»; или: «Читал я тут на днях заморскую газету…»

Причинно-следственная цепочка «событие — басня» почти рефлекторна в своем автоматизме. Повторение приема само по себе убивает юмор. Впрочем, юмор как таковой в баснях Михалкова и не предусмотрен, разве что чисто схематично, дабы указать, каким должно быть отношение к пока еще существующим в советском обществе недостаткам. Каждое проявление недостатка, а главное — требуемое отношение читателей к этому проявлению, фиксируется, как фиксируется учителем любая ошибка, сделанная учеником в языке, — и для исправления, и другим в назидание. А если учитель внимателен и опытен, то он сможет увидеть в частном случае общую тенденцию и исправить ее своим вмешательством. К началу 1950-х ошибки в «советской грамматике» попадались на глаза намного реже и были намного менее радикальны, чем во времена Бедного и Батрака. Тем более важно было уметь увидеть тенденцию в частном случае и вмешаться до превращения ее в хроническую проблему.

Славой Жижек утверждал, что «пустая речь», которая является, по Лакану, основной характеристикой человеческого языка вообще, «временно приостановлена» в советском языке; в идеальном обществе все сказанное имеет смысл[557]. Это бегство от «пустой речи» и стремление зафиксировать все на письме может быть объяснением графомании, которая была выделена Светланой Бойм, а вслед за ней — Шейлой Фитцпатрик в качестве характерной черты советского дискурса[558]. Если у Бедного должно было бросаться в глаза и смешить введение устной речи, примитивной и вульгарной, в письмо, разрушение канонов письма, если Батрак был одним из первых, кто тематизировал советскую реальность как рутину, а не как протяженный во времени момент революционного насилия, то Михалков стремится оформить любую жизненную ситуацию, не соответствующую идеалу, на письме и в характерном стиле советского официального письма. Сознательный наборщик, явившись во сне горе-писателю, говорит с ним языком и в стиле передовицы газеты «Правда»:

Я прочитал твой труд. Мне смысл его не ясен.

Я не согласен

С поступками людей, которых вывел ты!

Герои строк твоих фальшивы и пусты!

Где ты вокруг себя нашел их и увидел,

Откуда выкопал? Верней,

Зачем ты клеветой унизил и обидел

Живых героев наших дней?

Мораль басни «Простая справка», где автор пытался узнать у сотрудников зоопарка, сколько живут львы, похожа на запись в жалобной книге:

Такую «бдительность» иные проявляют,

Чтоб ни за что нигде не отвечать,

А сами, между прочим, оставляют

В открытом сейфе круглую печать!

«Непьющий воробей» заканчивается, как характеристика парткома по месту работы:

Иной, бывает, промахнется

(Бедняга сам тому не рад!),

Исправится, за ум возьмется,

Ни разу больше не споткнется,

Живет умней, скромней стократ.

Письмо Михалкова прямо противоположно творчеству. Скорее, оно является воплощением духа бюрократии в небюрократическом письме, торжества окаменевшего законополагающего и законоподдерживающего стиля. Именно такой стиль, не ограниченный пределами судопроизводства и государственной документацией, является языковым оформлением власти — и графомания здесь необходима, так как любовь к «писанине», повторяющей и закрепляющей установленные языковые процедуры, является неотъемлемой чертой бюрократического дискурса[559]. Добренко пишет о «характерном для Сталина сугубо бюрократическом видении реальности»[560], имея в виду стилистику сталинского языка. Однако этот бюрократический дух во многом определял природу тотального видения мира вообще, когда все недостатки приобретают общественное значение, становясь предметом исправления, попадая в сферу ведения бюрократических, регулирующих общественное состояние систем. Вспомним Платонова, записавшего в середине 1930-х в дневнике: «Все упорядоченное, „счастье“ etc. мира есть гиперболическое воображение и практическая философия канцеляриста»[561].

Басни Михалкова — воплощение платоновской фантазии, ибо юмор в них предполагает тотальную нормальность, на фоне которой самые мелкие пороки в знакомых, будничных ситуациях («Вот пишешь про зверей, про птиц и насекомых, / А попадаешь все в знакомых…») должны вызывать смех. Его читатель должен находить смешное в минимальном отклонении от идеального порядка — волоките, непрофессионализме отдельных работников на некоторых должностях, самоуверенности невысоких начальников. Животные у Михалкова — воплощение советского бюрократического духа, проникшего в сферу личных качеств, поведения, ставшего плотью от плоти советских людей. И если у Бедного герои басен были носителями пороков, аллегорией сил добра и зла (как правило — с политически-классовой окраской), то читателю Михалкова предлагается посмеяться над безобидными недостатками — нерешительностью, безынициативностью, самовлюбленностью, медлительностью при исполнении неотложных дел, жадностью, беспечным отношением к народному добру…

Вальтер Беньямин начинает свои заметки о Кафке анекдотом о российском придворном, который провел обратившегося к нему за подписью мелкого чиновника, многократно расписавшись на представленных ему документах именем самого просителя[562]. Этот эпизод — аллегория авторства, превращающегося в пародию на самое себя, как только оно требует внешнего разрешения на установление себя. Тавтология у Михалкова сродни пародийно размноженной подписи российского чиновника: авторство, обернувшееся — и вернувшееся — голосом самой власти, когда многократное повторение, стирающее голос автора, становится утверждением вездесущего присутствия высшей власти. А если рассказчик — идеальный советский шутник, готовый и в самих шутках своих, то есть в отклонениях от нормы, не отклоняться от нормы, то и читатели, постулируемые этими текстами, должны быть идеальными советскими читателями, готовыми смеяться тавтологично, то есть в ответ на уже многократно проверенные условные образы. Идеальный читатель — это идеальный потребитель бюрократического языка в качестве смешного. При максимальной условности и тавтологичности образов, которые должны вызывать смех, сам смех должен стать условным рефлексом.

Выше мы процитировали Игоря Кондакова, указавшего на отсутствие стиля у Демьяна Бедного, ибо стиль его текстов — «стиль самой советской власти». Это верно также и о Батраке. То же самое можно сказать и о текстах Михалкова, однако по другой причине. У Бедного отсутствие стиля объяснимо тем, что его тексты растворяются в пространстве, их окружающем, апеллируя к не- и до-вербальному примитивному восприятию. У Батрака это было результатом попыток свести воедино традиционные образы и лишь недавно созданный язык. У Михалкова отсутствие стиля является следствием окаменения внутри однажды установленного (то есть разрешенного) языкового пространства. Он повторяет, снова и снова, сказанное однажды — и одобренное сверху, видимо, со времен первой публикации двух басен в газете «Правда», каковая стала ответом верховного вершителя судеб на посланные ему тексты[563].

Сергей Михалков: Скука, смех и норма

Михалков — своего рода анти-Кафка, каким бы странным и почти кощунственным ни казалось упоминание этих двух имен в одном предложении. Кафкианское письмо, где из бесконечно размноженных фантазий канцелярского сознания рождаются альтернативные смысловые координаты, зеркально отражается в михалковских сатирическо-назидательных текстах, насыщенными бюрократическими тавтологическими моделями. На фоне кафковских бюрократов, чье гротескное присутствие лишь подчеркивает аллегорические и теологические измерения текста, с еще большей ясностью проявляется предсказуемость и плоскость аллегорий его советского антипода. На фоне текстов Кафки с особенной остротой проявляется основное качество текстов Михалкова — они скучны.

«Скучный» — не просто констатация эффекта этих текстов на определенного читателя, но принципиальная характеристика сущности михалковских басен. Их образы, стиль, направленность донельзя узнаваемы. В них нет секрета, они не обещают удивления, их стиль и ситуации, разыгранные в них, никак не противоречат стилю и образу поведения, установленному в обществе. Если у Бедного момент узнавания истинной сущности героев должен был быть шоком и именно он должен был вызывать смех, развлекая читателей и соблазняя их новой властью, то у Михалкова все сделано для того, чтобы исключить неожиданности. А там, где нет сюрпризов, царит скука.

Это достаточно парадоксальное положение вещей, если учесть, что речь идет о сатирическом жанре, который призван высмеивать и смешить. Получается, что скучное должно быть смешно — и одновременно, поскольку оно включает в себя нормативный дискурс, быть принято как норма. Читая многократно размноженные канцеляризмы (тут и бесконечные обещания начальников — «не время… обождем… проверим… утрясется»; и беспомощность крючкотвора, который только и может, что «резолюцию наложит[ь] / И сам поставит[ь] на совет»; и необходимость наблюдать за тем, как «хозяин рук рукою руку мыл / И брал, где мог, обеими руками!»), читатели должны быть готовы, с одной стороны, высмеять саму бюрократическую модель и определяющий ее язык, а с другой — воспринимать ее как должное, более того — как некий идеальный язык, некую идеальную модель общения (поскольку язык этот — сам нормативный язык советской власти).

Этот треугольник (знакомое, предсказуемое — смешное — нормативное), каждая из составляющих которого не отвергает две другие, как, казалось бы, требуют того законы логики, а дополняет их, определял в большой степени механизм проектирования идеального потребителя официальной советской развлекательной продукции. В пространстве советской воспитательной сатиры объект и субъект шутки — тот, над кем смеются, и тот, кто смеется, — смыкаются. Выше мы коснулись похожего парадокса, который можно проследить в текстах Демьяна Бедного, где язык новой власти представлен смешным и непонятным через призму восприятия его врагами революции, при этом с большой долей вероятности будучи таковым и в глазах подавляющего большинства адресатов революционного баснописца, отождествляющих себя с правым делом революции. Басни Михалкова продолжают эту традицию смыкания субъекта и объекта смеха, которая и создает идеального читателя басен, идеального потребителя советской дискурсивной продукции вообще. Идеальный советский потребитель сатиры — тот, кто может смеяться над отражением себя, непонимающего (у Бедного) или неправильно использующего (у Михалкова) язык власти. Идеальный советский гражданин — тот, кто понимает, что верить своему субъективному восприятию языка власти как языка непонятного, или полного клише, или попросту скучного ни в коем случае нельзя, ибо так воспринимают язык (у Бедного) и используют его (у Михалкова) только герои сатирических поучительных текстов. Поэтому можно сказать, что идеальный потребитель представленных здесь текстов готов подвергать насмешке то, что он находит в языке власти повод для насмешки. Такова ультимативная тавтология дискурсивной стратегии советской идеологии, из которой нет выхода.

В этом слиянии воедино идеала и предмета насмешки, друга и врага — отражение фундаментальной веры советской идеологии в то, что язык есть опасная субстанция, и даже само повторение его, само цитирование может скрывать в себе подвох. Гордеич, безуспешно пытаясь повторить непонятные ему слова, смешон — но ведь делает его смешным именно сам язык новой власти, повторенный им. Нерадивые исполнители своих профессиональных обязанностей в михалковских баснях смешны потому, что прячут за языком передовиц советских газет далекие от совершенства натуры и деяния — но и они ведь всего лишь повторяют «политически корректный» язык. Повторение необходимо, власть требует повторения, заучивания наизусть, цитирования — но повторение языка власти может стать не только подтверждением политической лояльности, но и пародией. Это «зеркальное» качество советского языка в его крайнем проявлении в годы Большого террора было отмечено Игалом Халфиным, указавшим на то, что и обвинители, и обвиняемые говорили на одном и том же языке[564]. На тот же механизм в более поздний и менее кровавый период советского общества обратил внимание Борис Гройс, остроумно заметив, что простое повторение речей Брежнева могло быть воспринято — причем как лоялистами, так и представителями художественного андерграунда — как постмодернистский жест.

Что же следовало сделать, дабы предотвратить проявление инакомыслия под видом послушного повторения? Читать мораль.

Сергей Михалков: Мораль

Под моралью мы имеем в виду и составную часть басни, и то политически, идеологически насыщенное качество, которое должно было определять сущность каждого настоящего советского человека. В. Нестеренко замечает, что для героев басни «нравственные координаты вводятся впервые, то есть происходит событие морали»[565]. Герои басни, таким образом, условно находятся в положении детей, открывающих для себя мир, и объясняя им моральное значение случившегося с ними, создатель этого мира (он же — автор басни) готовит их для взрослой жизни. Однако истинные объекты воспитания, конечно, вовсе не герои басен, но их адресаты, и в этом плане заглавие статьи Михалкова «Басня и ее сестра — сказка» показательно. Речь идет действительно о родственных жанрах. Причем родство их заключается не только в использовании условных фигур и сюжетной схематизации, но и в гарантированности назидательной развязки.

У Михалкова вся структура басни намного более строгая, и мораль гораздо более ясно выраженная, чем у Бедного и у Батрака. Если у (после-)революционных баснописцев мораль зачастую не выделена, будучи частью самих образных трансформаций, то у Михалкова практически каждый текст завершается внятно и недвусмысленно сформулированным объяснением смысла описанного и осмеянного. Вот один из многих десятков примеров скрупулезного объяснения смысла короткой басни:

Я басню написал тем людям в назиданье,

Что вкруг начальства вьются без конца,

Готовые уже за указанье

Считать обычное чиханье

Вышестоящего лица.

Игра в игру, то есть в сатиру, требует, чтобы любое нарушение картины идеального мироустройства было немедленно компенсировано выравнивающим, неусловным объяснением. Любое указание на изъян в идеале должно быть абсолютно прозрачным, дабы не оставить места опасной двусмысленности, каковая всегда сопровождает юмор. Поэтому, в стиле классической детской игры в fort-da в интерпретации Фрейда, за отклонением от официально установленного дискурса в сторону ироничной условности немедленно должно последовать восстановление порядка — и убийство даже минимального юмористического заряда. Вспомним также утверждение Франка Кермода, что чем более тривиален рассказ, тем сильнее его стремление соответствовать твердо обозначенной схеме[566] и воспроизвести в коротком тексте полный сюжетный цикл, где завязка сюжета, конфликт, событие (тик) обязательно уравновешиваются всеобъясняющей развязкой (так).

Моментальное сужение пространства интерпретации, стремление к мгновенному разрешению любого конфликта с системой — еще одно проявление инфантилизации, характерной для тоталитарного дискурса вообще. Недаром сам придворный советский баснописец признавался: «Конечно же, я обязан своими баснями литературе для детей. Эта литература немыслима без чувства юмора, потому что дети острее взрослых чувствуют все смешное»[567]. Однако детям, даже шутя и играя с ними, важно объяснить, что к чему и кто есть кто. Поэтому разыгранная по ролям сценка объясняется простыми и ясными словами, едва успев начаться; в назидательной литературе для (будущих) идеальных граждан нет места физическому или словесному насилию, даже в шутку; наконец, дети любят короткие тексты, написанные по повторяющейся схеме. Поэтому не удивительно, что басни Михалкова подобны кратким иллюстрациям законов жанра для начинающих писателей и читателей.

Михаил Ямпольский пишет об идеале живого ораторского голоса в послереволюционной, ленинской России; Валерий Подорога указывал на канонизированный статус письменного слова при Сталине[568]. Если говорить о выражении морали в баснях как о выражении духа эпохи, то кажется вполне закономерным, что стержнем басен Бедного был сам шокирующе ненормативный язык, в одном лишь факте допустимости которого на письме и состояла в первую очередь мораль, в то время как канонизация письменной речи за десятилетия сталинизма породила михалковские дидактические сказки для взрослых с их торжественно-тяжеловесной моралью. Если Бедный — начало сюжета, то Михалков — его завершение, не в смысле исторической последовательности, но в том, что касается установления и закрепления социалистической нормативности.

А нормативность эта требует, чтобы мораль выходила за пределы каждого конкретного случая, чтобы она указывала на некую узнаваемую модель поведения, как того и требуют условности жанра. Поэтому главная мораль михалковских басен — в самом факте наличия морали, в самом факте завершения сюжета, подразумевающего неизбежность выявления всех случаев недостойного поведения, какими бы мелкими, незначительными они ни казались. Сама сатира может быть лишь условностью, обрамленной оговорками и объяснениями, повторяемыми снова и снова, подтверждающими нерушимость правил советского общежития. Отсюда акцент на неопределенно-обобщенные предикаты в заключении большинства басен: «бывает, что…»; «я многих … имею здесь в виду»; «иной»; «нам известны»; «мы знаем, есть еще семейки»; «известны нам суды такого рода»; «я встречал»; «встречаются подобные профаны»; «такую „бдительность“ иные проявляют…»; «иным идут во вред излишние аплодисменты»… При этом «иные» — это, естественно, «свои», то есть те, кто вокруг, кто рядом, кому адресованы эти басни. Поэтому басня в своем преувеличенно схематичном, «михалковском» воплощении — идеальный советский жанр, как нельзя лучше подходящий для воспитания идеального послушного субъекта. В ней всегда кто-то однозначно неправ, и неправота эта раскрывается быстро и точно, становясь уроком и для самого провинившегося, и для других, с тем чтобы впредь граждане были готовы разглядеть в малейшем отходе от идеала проявление смешной (а потому предосудительной, потенциально опасной) закономерности — и чтобы они смогли отличить ее от закона как установленной модели поведения.

Басни Михалкова утверждают торжество советского закона не в узко юридическом, но в самом широком смысле этого слова. Закон этот прошел эволюцию от послереволюционного слепого насилия через государственный террор до торжества тотальной нормальности. Эта последняя, наименее кровавая, но не менее тотальная стадия советского законопроизводства и воплощена в сатирических текстах Михалкова как некое идеальное, почти сказочное положение вещей, где преступления по большей части сводятся к недостаткам, а вердикт обращается мудрой басенной моралью[569]. Сатирические назидательные сказки для взрослых с их незатейливыми рифмами можно рассматривать как искаженное до пародийности отражение изначального единения поэзии и права[570]. Эти две языковые сферы оказываются похожими не возвышенностью стиля, но всепобеждающим присутствием нормативного и нормализующего начала. Главным уроком михалковских басен является утверждение нормативной сатиры и определение правил и границ сферы смешного. Тренировка правильного восприятия достойного осмеяния оказывается неотделимой от тренировки советского языка и стиля, от тренировки норм советской жизни вообще.

Бахтин говорил о «великом переселении серьезности», которое сопровождает поворотные события в истории[571]. Это «переселение серьезности», освобождавшее жанры и формы от прежнего содержания, неизбежно подразумевало и смещение функций традиционных форм, когда «несерьезные» жанры выполняли вполне серьезные пропагандистские и воспитательные функции. По мере того как рос советский читатель — от еще мало владеющего новым языком свидетеля революции до героя-победителя, выросшего при новом строе, — менялись и формы общения с ним, формы просвещения и политического воспитания. Особенно заметно это на примере таких жанров, как басни, которые находятся на границе между архаикой и политической актуальностью, сочетая в себе по-детски упрощенные условные сюжеты и пропаганду политических идей. Именно эти «пограничные» жанры иллюстрируют трансформации образных и стилистических кодов, которые моделируют идеального читателя, идеального потребителя советской сатиры — идеального гражданина.

Глава 6

«Проверенные хиханьки, литованные хаханьки…»: советский фельетон и алхимия соцреалистической типизации

Примите томик тихонький

И тоненький, и махонький,

Проверенные хиханьки,

Литованные хаханьки[572].

В феврале 1946 года в секретариат Вячеслава Молотова одновременно поступило два письма[573]. Одно было написано популярным фельетонистом «Комсомольской правды» Семеном Нариньяни. Обратиться ко второму человеку в стране заставили его заметки в иностранных газетах, где «буржуазные журналисты издеваются над внешним видом людей, приезжающих к ним из Советского Союза»:

«Одиннадцать молодых людей в синем пальто!» — таким аншлагом встретила английская газета приезд футболистов «Динамо» в Лондон. К сожалению, в одинаковых синих пальто было не одиннадцать человек, а все двадцать пять членов спортивной делегации. В это же время в Лондоне находилось еще около пятидесяти советских делегатов на Международной юношеской конференции, и все они тоже были в точно таких же синих пальто. На всех приехавших были совершенно одинаковые черные костюмы, черные шляпы, желтые полуботинки. Одинаковые носки, галстуки, рубашки. Все это давало, конечно, богатый материал буржуазным журналистам для издевок. И не только журналистам. Советские люди резко выделялись в уличной толпе плохо сшитым и темным по расцветке верхним платьем. Я долго не понимал, откуда такая безвкусица, стандарт, казенщина. Теперь мне многое стало ясно. Советские люди краснеют за границей из-за нескольких тупиц, а может и шарлатанов, для которых престиж Советского Союза пустой звук.

Меня командировали в Нюрнберг с группой других журналистов на процесс главных немецких военных преступников. За несколько дней до отъезда нам предложили пойти в магазин Спецторга (Никольская, 10), чтобы экипироваться для поездки за границу. Дело хорошее, так как среди нас были и бывшие фронтовики, у которых просто не имелось добротной штатской одежды. Но увы, наши надежды не оправдались. В этом магазине нельзя было прилично одеться. Выбрать костюм или пальто по росту или по своему вкусу не разрешалось. Для всех людей: высоких, низких, толстых и худых, для всех брюнетов, блондинов, лысых и чубатых имелся один стандарт: темно-синее пальто, черный костюм, коричневые туфли, черные шляпы, носки и рубашки цвета свежей глины. Но самыми страшными были, конечно, галстуки, глядя на них, почему-то вспоминался купеческий трактир на старой Нижегородской ярмарке. Подобрать одежду в тон, одеться стильно в этом магазине было невозможно. Почему? Неужели Спецторг не имеет возможности расширить ассортимент товаров в этом магазине, продавать костюмы не одного сиротского фасона, a самых различных покроев, моделей, цветов? Конечно, имеет.

Я не говорю о показном благополучии. Хорошо и красиво одеваться нужно не только для поездки за границу. Но поскольку еще год-два мы не сможем обеспечить всех наших граждан добротной одеждой, то я не касаюсь этой стороны дела. Я говорю о людях, командируемых за границу. Спецторг должен продавать им хорошую одежду, ибо там, на Западе, «по этой одежке» судят о нашей культурности и наших вкусах. Наши связи с капиталистическими странами сейчас растут и расширяются, поэтому хотелось бы, чтобы и работники Наркомторга и Спецторга думали не только о торговых сделках, но и о политике.

На письме резолюция: «т. Любимову т. Микояну Обратите внимание. В. Молотов. 2.II.46 г.». Текст Нариньяни — практически готовый газетный фельетон. Он говорит об «отдельных, частных недостатках». Например, о том, как «руководящие товарищи» не думают о политических последствиях того, что советские люди плохо выглядят за границей (как если бы советские люди ездили за границу!). Разумеется, все проблемы скоро решатся, ведь всего только «еще год-два мы не сможем обеспечить всех наших граждан добротной одеждой».

Второе письмо касалось как раз тех, кого за границу не посылали. Оно было написано демобилизованным офицером своему депутату Молотову. Приведем его полностью:

Дорогой Вячеслав Михайлович Молотов,

Прошу прощения, что отрываю у Вас столь драгоценное время, обращаясь к Вам с этим письмом. Я долго крепился, все надеялся выправить положение своими собственными силами. За 40-летнюю свою жизнь я ни одного раза не обращался к кому-либо за помощью. С 13-летнего возраста (сейчас же после смерти своего отца) я пошел работать. И эта рабочая дисциплина выработала у меня самостоятельность в действиях. Но вчерашние слезы моей старшей дочери, 17-летней девушки-комсомолки, толкнули меня на этот поступок, т. е. заставили меня обратиться к Вам с настоящим письмом.

В декабре 1945 г. я возвратился домой по демобилизации из рядов Красной Армии. В годы Отечественной войны я находился в Действующей армии, участвовал в боях как командир стрелкового, а затем как командир минометного взводов на Кубани, в Крыму, в Белоруссии и Прибалтике. Был ранен и контужен. Имею 4 правительственные награды. Словом, честно, добросовестно защищал свою советскую отчизну от немецко-фашистских захватчиков.

И вот после 4-летней службы в рядах Красной армии я вновь возвратился домой. Семью застал в ужасном положении. Жена и трое моих детей проживали в умывальнике (8-метровой комнате с кафельным полом, с сырыми стенами и потолком). Ни у жены, ни у детей не было ни одежды, ни обуви. То, что я получил в качестве денежной компенсации — 3500 руб. — я немедленно израсходовал, чтобы купить какую-нибудь обувь и одежонку детям и жене. Детей определили в детские ясли (а раньше им было не в чем туда ходить). Старшая дочка стала учиться, жена стала работать. Но что я мог по коммерческой цене приобрести на 3500 рублей?! У жены до сих пор нет пальто, старшая дочка ходит в рваной юбчонке (но в школе она пока сидит в пальто, т. е. не раздеваясь).

И вот я обратился за помощью в РВК. Мне сказали: «Демобилизованные помощь получают по месту своей работы». Тогда я написал заявление в фабрично-заводской комитет, чтобы мне выдали ордер на приобретение жене пальто и дочери платья. Через месяц мне выдали ордер… на дамские галоши. Это же просто издевка!

И вот вчера дочка получила билет в театр в честь 28-й годовщины Красной Армии. И она пришла домой со слезами: «В чем я пойду в театр?! У меня нет ни платья, ни юбки». И я, офицер, должен был, чтобы скрыть от дочери свои слезы, уйти на весь вечер из дома. Настроение прескверное. Ведь я не прошу подаяния, не прошу никаких денежных пособий. Ведь я прошу, чтобы мне выдали ордер на приобретение промтоваров в государственном магазине за собственные деньги. Ведь не могу же я из своей зарплаты идти на рынок и приобретать там по спекулятивным ценам товары.

До войны я жил хорошо (как тогда жили хорошо все наши советские люди). Bo время войны с оружием в руках защищал родину. Жена с детьми была эвакуирована из Москвы, четыре года скиталась с детьми среди чужих людей. Все, что у нее было, проела с детьми. Вернулась в Москву как нищая. А здесь, в Москве из квартиры вынесли и продали всю нашу мебель, все оставшиеся вещи. Теперь я сплю на стульях, подстилая свою шинель. Ни от кого не добьешься толку, никто не хочет оказать помощь.

Сегодня отнес в комиссионный магазин свой офицерский костюм. Сам остался в хлопчатобумажном (старом) костюме. Но о себе я не беспокоюсь. Но мне жалко семью, жалко детей. Неужели я не завоевал им право на жизнь?!

Тарасов Алексей Иванович.

На письме имеется резолюция: «НКТорг — Любимову. Надо помочь. В. Молотов. 2.03.46». Автор письма — москвич, проживавший в одном из престижных столичных районов (Молотовский избирательный округ Москвы). Нетрудно представить себе, каково было благосостояние населения небольших городов и сельских районов страны. Это ставит проблему «экипировки» командируемых за границу журналистов в иной контекст и полностью смещает акценты жалобы-фельетона, обнажая прием.

Речь здесь пойдет об уникальном жанре. С одной стороны, советский фельетон был едва ли не самым популярным сатирическим жанром: открывая газету, советский читатель не задерживался на официальных первых полосах, обращаясь сразу к третьей, где обычно размещались фельетоны, с которыми много позже стала конкурировать четвертая полоса — с программой телевидения и спортивными новостями. С другой стороны, это был жанр передовой линии реальности, поскольку в его фокусе должен был находиться негатив, каковой надлежало упаковать таким образом, чтобы он походил на реальность, и чтобы читатель находил ответы на возникающие к ней вопросы, но одновременно не подрывал картину, производимую первыми полосами газеты и соцреализмом. Все это требовало от авторов немалого искусства.

Благонамеренный смех: Искусство фельетона

Тотальная инструментализация и сатиризация смеха в сталинизме была связана с функциями комического в сталинском политико-эстетическом проекте. Сатира активно участвовала в обеспечении легитимности режима. Последняя основывалась на сложном балансе: одной опорой идеократического государства была доктринальность и идеологическая ортодоксальность; другой, напротив, оппортунизм и политическая приспособляемость. В решении этого непростого уравнения сатира («критика и самокритика») играла важную роль, поскольку была универсальным инструментом различения и маркировки: она последовательно окрашивала в свои цвета прошлое и внешний мир (настоящее, напротив, покрывалось глянцем «доброго юмора»). Сатира не просто маркировала прошлое: то, что превращалось в объект сатиры, становилось прошлым (это распространялось не только на «пережитки прошлого в сознании советских людей», но и на Запад как мир капиталистического прошлого). Таким образом, именно благодаря сатире система каждый раз приспосабливалась к новым условиям, оставаясь самой собою.

Другая ключевая функция сатиры состояла в том, что она позволяла соотносить сильно приукрашенную советской пропагандой и искусством картину советской жизни с реальностью. В этом качестве она была настолько важна, что утверждалось, что она останется едва ли не единственной пенитенциарной практикой будущего: «При коммунизме, может быть, единственным способом, единственным средством наказания нарушителей общественного порядка, единственной возможностью пресечения зла будет сатира»[574].

О синтетической природе фельетона писали в 1920-е годы Тынянов и Казанский, когда рассуждали о том, что «литературе все время нужна подпитка из внелитературного ряда»: поскольку «литературность теряет кредит», литература обращается к реальности, к газете, к факту, к фельетону, жанру, находящемуся на перекрестке литературы и жизни. Это, по их словам, «смешанный по своим функциям жанр»: «по методам разработки факта фельетон — явление литературное, по своему отношению к факту — внелитературное. Обе функции необходимы, и именно соединение их, переключение бытовой и художественной функций составляет суть фельетона»[575]. Из их рассуждений следовало, что в фельетоне есть три аспекта: журналистский (фактичность), литературный (суггестивность) и публицистический (политическая актуальность)[576]. В советском фельетоне они находились в постоянном конфликте, что обеспечивало жанр энергией. Он был устроен таким образом, что одна его функция отменяла другую. Так, беллетризация факта была направлена на его деполитизацию, а публицистичность являлась лишь синтезом литературности и журнализма, поскольку именно в ней должно было находить выход политическое содержание фельетона.

Вот почему дискуссия о природе фельетона во второй половине 1920-х годов приняла форму по сути политического спора. Развернувшись на страницах журнала «Журналист», она шла между двумя полюсами, обозначенными названиями статей Л. Гроссмана «Фельетон — влиятельный литературный жанр»[577] и С. Морозова «Фельетон — нехудожественный жанр»[578]. Позиция формалистов — инициаторов и редакторов сборника «Фельетон» (1927) Тынянова и Казанского — также сводилась к утверждению антилитературной позиции: фельетон — «это не „литературное“, не „художественное“ произведение <…> Когда фельетон имеет претензию стать „художественным произведением“, он теряет свою ценность даже для литературы художественной»[579].

В отличие от теоретиков, практики советского фельетона делали упор на журналистской природе жанра, который питался литературными приемами для того лишь, чтобы быть эффективным. «Оформление фельетона, раскраска его остроумием, художественными образами подчиняются политическому осмысливанию факта, теме, идее», — утверждал придворный сталинский фельетонист Давид Заславский[580]. И хотя литературе здесь отводилась роль «оформления» и «раскраски», ее удельный вес в фельетоне был куда выше, чем в любом другом журналистском жанре: «Статья, написанная тяжелым или пресным языком, — это все же статья, хотя и плохая. Фельетон, написанный корявым языком или серым языком, — это вообще не фельетон»[581]. Но сказав «А», пришлось говорить и «Б»: раз фельетон — литература, значит, на него распространяются основные требования, предъявляемые к ней. Когда речь идет о реализме, на первое место выходила типизация, причем соцреалистическая, ведь, как призывала Евгения Журбина, «пора увидеть наш фельетон как революционное по своей природе, сложное и тонкое художественное оружие, назначение которого быть авангардом, „разведкой образом“ в литературе социалистического реализма»[582].

В литературности фельетона советские критики предпочитали видеть апелляцию не столько к качеству смеха, сколько к литературной «революционно-демократической традиции». Якобы именно ею определялась природа фельетонного смеха:

Фельетонный жанр, при всех его публицистических приметах, создается и «управляется» теми же законами, которые лежат в основе художественного произведения. Рассматривая его иначе, невозможно найти ключ к его своеобразию[583].

Однако в литературной родословной фельетона и славных «революционно-демократических традициях» советских теоретиков не устраивала его политическая ангажированность и оппозиционность. Вот как рассуждала на сей счет главный теоретик советского фельетона Журбина:

На всем протяжении своего существования фельетон сохранял функцию маскировки, хотя и в очень ослабленной и измененной форме. У нас такая подоплека совершенно и окончательно отпала. Непрямая подача материала читателю осталась как способ подать его — этот материал — в неожиданном ряду[584].

И в самом деле, советский фельетон создавался как жанр без установки на эзопов язык и подтекст. Если увидеть в нем продукт цензуры, то придется признать, что никакие маскировка и трюкизм ему не требовались. Будучи связан с «фактом», а не с вымыслом, с жизнью, а не с художественной реальностью (в фельетоне уже сам выбор факта являлся политическим актом), фельетон и превращался в продукт политической цензуры. Вот почему так трудно было описать этот новый жанр в категориях литературной традиции. Но на этом проблемы советского фельетона только начинались.

Взять хотя бы отбор материала: то, что становится предметом фельетона, по определению не могло быть серьезной темой — серьезные темы в фельетоне не освещаются. Будучи пограничным жанром, фельетон, с одной стороны, сатира и вымысел, а с другой — журналистика («литература факта»). И здесь возникало острое перцептивное противоречие между серьезным и веселым, которое можно сформулировать в виде простого вопроса: почему этот смешной человек должен быть посажен в тюрьму, отправлен в лагерь на двадцать пять лет или расстрелян? Ничего смешного в этом быть не может.

Даже те, кто настаивал на литературной природе фельетона, понимали, что поскольку это газетный жанр, он более других подвержен политическому влиянию и цензуре. В условиях советской печати, которая вся была партийной и рассматривалась властью как инструмент партийной политики, фельетон не мог использоваться иначе как сугубо политический инструмент. Роль газеты, говоря словами Ленина, «не ограничивается одним распространением идей, одним политическим воспитанием и привлечением политических союзников. Газета — не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор»[585]. Соответственно, журналисты, включая фельетонистов, рассматривались в качестве «помощников партии», которая устами своего вождя требовала «деловой, беспощадной, истинно революционной войны с конкретными носителями зла»[586]. Ключевое слово здесь — «конкретными». Инструментом такой конкретики и стал фельетон. Не обобщений, но именно конкретики.

Вот почему так трудно было приспособить к советскому фельетону принцип типизации, на котором основывалась советская теория реализма. Ведь вместо обобщения он требовал индивидуализации («конкретные носители зла»). В результате вся история советского фельетона превратилась в борьбу с типическим. Без опоры на факт и конкретику фельетон превращается в фиктивный текст — рассказ. Но факт здесь важен как утверждение не столько конкретности, сколько единичности. Главный принцип советского фельетона: «Не обобщать!». Если соцреализм весь строился на обобщении (в «Кубанских казаках» изображен не отдельный колхоз, а «типичный» — так живет все колхозное крестьянство), то фельетон должен быть понят как оборотная сторона соцреализма. Если соцреализм говорил, что нетипичное типично, то фельетон, напротив, утверждал, что типичное нетипично. Соцреализм говорил: главное — это не распространенность (положительного) явления, a его соответствие новому («жизнь в ее революционном развитии»). Фельетон же утверждал ровно обратное: главное не распространенность (отрицательного) явления, а его несоответствие новому. Это была лакировка через антилакировку.

Нужно было разрешить главную проблему советского фельетона — проблему типического — при помощи лекал соцреализма. Журбина писала о том, что «вопрос о типическом образе» имеет «решающее значение при определении того, как выполняет стоящие перед советской печатью задачи фельетон». Оказывается, «если фельетон опирается на отдельные, произвольно вырванные из жизни, случайные факты и если эти отдельные конкретные факты не выступают как образ, обобщающий наблюдения фельетониста, фельетон не выполнит своего назначения»[587]. И хотя описывала Журбина эту проблему как эстетическую, в реальности она была сугубо политической. В статье «Статистика и социология» (январь 1917 г.) Ленин разрешал ее так:

В области явлений общественных нет приема более распространенного и более несостоятельного, как выхватывание отдельных фактиков, игра в примеры. Подобрать примеры вообще — не стоит никакого труда, но и значения это не имеет никакого, или чисто отрицательное, ибо все дело в исторической конкретной обстановке отдельных случаев. Факты, если взять их в их целом, в их связи, не только «упрямая», но и безусловно доказательная вещь. Фактики, если они берутся вне целого, вне связи, если они отрывочны и произвольны, являются именно только игрушкой или кое-чем еще похуже… необходимо брать не отдельные факты, а всю совокупность относящихся к рассматриваемому вопросу фактов, без единого исключения…[588]

Здесь раскрывалось широкое поле для интерпретаций. Выступая на семинаре «Фельетон в газете», состоявшемся в феврале 1951 года в редакции газеты «Правда», Семен Нариньяни рассуждал:

О чем надо писать: о типичном или не типичном? Мы, фельетонисты, пишем об исключениях из типичного. Но обо всяком ли исключении мы пишем? Нет. Мы пишем о тех исключениях, которые имеют какое-то распространение. Вот, к примеру, человек не платит алиментов, не хочет воспитывать своих детей. Разве советские люди все такие? Нет, конечно. Но это исключение до некоторой степени распространенное[589].

То, что маркируется в соцреализме как нетипическое, подлежит стиранию. Не то в фельетоне: его объектом, согласно Нариньяни, является нетипичное. Если так, то как же соотносится советский фельетон с законами соцреалистической типизации?

Фельетон в СССР поначалу развивался параллельно в двух направлениях — беллетристическом и фактажном. Первое было представлено Валентином Катаевым, А. Зоричем, Юрием Олешей, Михаилом Булгаковым, Ильей Ильфом и Евгением Петровым. Второе — Михаилом Кольцовым, Львом Сосновским, Давидом Заславским. Если для первых фельетонист был главным образом писателем-сатириком, задача которого — обобщать через смех, то для вторых он был прежде всего журналистом, задача которого «припасть и попить из реки по имени „Факт“». Собственно, сатира начинается с поиска причин, породивших те или иные факты, а заканчивается превращением факта в явление. Как заметил Лев Кройчик,

сущность всех операций, совершаемых фельетонистом, сводится к выявлению комического содержания данного отрицательного факта. Иными словами, фельетонист осуществляет сатирический анализ, что позволяет ему увидеть за отдельными, внешне частными отрицательными фактами действительности некую закономерность, неслучайность — определенное типическое явление[590].

Эта неслучайность и стала камнем преткновения в советском фельетоне. Отношения соцреализма с авангардной «литературой факта» были непростыми. Так, сатиру последовательно пытались вытолкнуть в фактографию. В 1934 году Д. Лебедев писал:

Основным стержнем фельетона является факт. Фельетон, построенный на абстракции и чистом вымысле, не нужен советской печати, да он и не фельетон вообще. Фельетоны Зощенко — юмористические рассказы, a не фельетоны. Прежде чем писать фельетон, автор должен иметь в руках конкретный факт и притом достаточно значительный, отвечающий актуальным задачам газеты[591].

Чем закончился для Зощенко в 1946 году подход к комическому с точки зрения «факта» («отражение (очернение) советской действительности»), известно. Социальная сатира основана на типизации. Если явление не типизировано, оно остается курьезом, а не объектом сатиры. Поэтому комедия может не быть сатирической, а фельетон, будучи жанром сатиры, — не может.

Сторонники журналистского направления в советской фельетонистике не испытывали необходимости не только в комизме, но и вообще в литературности. Кольцов утверждал, что беллетристика в фельетоне не смешивается с фактическим материалом, «как масло с водой»[592]. Поскольку речь идет о сатире, в столь демонстративном ее отторжении от литературы сложно не увидеть политическую подоплеку. Шкловский писал по поводу фельетонов Зорича, что дело в повороте материала: «Вот вам декрет и вот вам конкретное преломление декрета»[593]. При этом картина «конкретного преломления декрета» важна для власти едва ли не больше самого декрета, поскольку в ней — ее легитимность и, следовательно, обоснование самого ее права издавать декреты.

В силу своей документальной основы, изначальной критичности и местоположения (советская печать — сакральное пространство власти) эта картина не могла быть отдана на произвол случая или простой лояльности фельетониста. Если, конечно, он сам не был «проваренным в чистках, как соль». В 1939 году, за несколько месяцев до ареста, выступая на курсах редакторов краевых и областных газет при отделе печати и издательств ЦК ВКП(б), Михаил Кольцов говорил:

Не всякому можно поручить писать фельетон. Советская газета должна делаться чистыми руками. Нельзя человеку только потому, что у него лихое перо, доверять поношение и обличение людей — доверять ему чтение проповедей с газетных столбцов. Фельетонистом наших газет может быть только честный, безупречный литератор-общественник, коммунист или непартийный большевик[594].

Это был, как правило, человек «с перепуганной душой», что, как говорил Зощенко, являлось «потерей квалификации»[595]. Образцом такого сатирика был Остап Вишня, который, проведя десять лет в лагерях, вернулся в 1943 году к своим «усмешкам» (смесь фельетона и юморески), но писал такую благонамеренную «сатиру», что даже его коллеги по цеху называли его «добреньким юмористом», уклоняющимся от сатиры[596]. Хотя другие фельетонисты проходили менее драматичный путь, простые биографические объяснения здесь не помогают. Фельетон — это самый политически опасный жанр. Причем исходящая от него опасность связана не только с проблемой типического, но и с проблемой кумулятивности, которая была своеобразным ответом жанра на политические условия, в которые его поставили: изгнанное в дверь типическое возвращалось в окно.

В 1927 году Е. Журбина утверждала, что «фельетон, вынутый из газеты, теряет смысл, так как и вне газеты ощущается как часть ее. Сборник фельетонов существует, но это явление незаконное»[597]. Действительно, фельетон — малый жанр, элемент дискретной картины мира. Помещенный в сверхпозитивный контекст советской газеты, он корректировал образ реальности, придавая ему правдоподобность. Но изъятый из нее и помещенный в ряд других таких же, он производил прямо противоположный эффект.

С 1962 года в СССР начал выходить сатирический киножурнал «Фитиль», бессменным руководителем которого в течение многих десятилетий был один из главных придворных советских комедиографов Сергей Михалков. Каждый выпуск состоял из нескольких коротких (от полутора до пяти минут) киноновелл-фельетонов. Он шел во всех кинотеатрах страны перед началом сеансов. «Фитиль» был весьма популярен. Владимир Медведев, многолетний начальник личной охраны Брежнева и Горбачева, вспоминал, как Брежнев любил смотреть «Фитили» — «ни одного не пропустил»: они «служили ему, оторванному от жизни, источником информации». Другим источником был главный сатирический журнал: «Часто они с Витей — так он ласково называл Викторию Петровну — сидели летними вечерами в беседке. В руках — журнал „Крокодил“, сидят, обсуждают. Видимо, в „Крокодиле“, как и в „Фитиле“, он черпал знание нашей действительности»[598]. Пока проходимые перед читателем и зрителем «недостатки» были единичными, они действительно могли восприниматься в качестве «окна в мир».

Но так было лишь до тех пор, пока не начинал действовать принцип аггравации. И в самом деле, если читать эти фельетоны один за другим, как они публиковались в многочисленных авторских и коллективных сборниках, складывалась картина страны, где живут матери, которые слишком опекают своих детей; отцы, которые не думают об их воспитании; дети, которые не заботятся о своих старых родителях; соседи, которым нет дела до безобразий жильца-хулигана; девушки, которые гоняются за богатыми женихами, и молодые люди, которые ищут богатых невест… Это мир человеческих слабостей, которые квалифицировались как пережитки прошлого (черствость, зазнайство, безразличие, себялюбие, жадность и т. п.). Но эти пороки были человеческими пороками. Концентрируясь, они могли квалифицироваться как социальные, но никогда — как системные и/или политические.

С «Фитилем» произошло нечто прямо противоположное. Показанное там в качестве репортажей с мест, аккумулируясь, создавало картину не просто небрежности или бесхозяйственности, но полной неэффективности советской экономики. Постройка металлургического комбината, ткацкой фабрики или нефтеперерабатывающего завода в сотнях тысяч километров от ресурсной базы — это уже не соседка-грубиянка и не жилец, который забывает выключать свет в местах общего пользования. При их концентрации возникал эффект системной экономической дисфункциональности и перевернутости, который в концентрации приводил к политическим выводам. В начале 2000-х годов «Фитили» были сгруппированы в многочасовые (до четырех часов каждый) годовые комплекты. Если смотреть их один за другим, год за годом, десятилетие за десятилетием, становится совершенно непонятным, как Советский Союз мог просуществовать до 1991 года. Степень бюрократизма, неэффективности плановой экономики, низкого качества производства, тотальной безответственности и коррупции таковы, что собранные вместе эти безобидные каждый в отдельности выпуски становились настоящим приговором системе. Именно на недопущение этого эффекта и был направлен советский фельетон.

Из того факта, что объектом сатиры являются социальные пороки, которые она бичует, нередко делается ошибочный вывод о том, что они и являются оппозицией сатире. Социальные пороки противостоят не сатире, но утверждаемой ею морали и картине мира. Единственное, что противостоит сатире, — это цензура.

Если в 1920-е годы тема борьбы с цензурой изредка прорывалась на страницы печати, то с начала 1930-х годов само словосочетание «советская цензура» стало табу. После окончания сталинской эпохи к этой теме стало вновь можно обращаться, но только в форме либо стыдливых полунамеков, либо самоиронии. Примерно так, как писал о ней один из ведущих комедийных режиссеров Николай Акимов:

Сатира нам нужна острая, бичующая, смелая… Но что это у вас в руках? Бич сатирика? Не длинноват ли он? Попробуем отрезать конец. Еще покороче! Осталась рукоятка? Как-то голо она выглядит. А ну-ка, возьмите эти розы, укрепите их сюда. Еще немного лавров и пальмовую веточку! Вот теперь получилось то, что нужно. Что? Похоже на букет? Это ничего, наша сатира должна не разить, а утверждать. Теперь все готово. «Вперед, разите!» И так, поправка за поправкой, совет за советом — и сатирик постепенно превращается в поздравителя[599].

Даже официозная критика признавала, что «качество» смеха во многом зависит от дозволенной степени обобщений:

Низкая культура смеха — одно из следствий неверного понимания юмора. В самом деле, если юмористу разрешается иметь дело только с «частными недостатками», то только в редких случаях появится потребность прибегать к разящему орудию смеха. Чаще же это будет легкий, непритязательный юморок, безобидный и добродушный[600].

Не было у этих критиков и иллюзий о том, что такое «удобная сатира»: это

прежде всего согласованная сатира. Во-первых, с самим собой, во-вторых, с Главискусством; и уже в-третьих, с жизнью. Удобно и небезвыгодно защищать защищенное и критиковать то, по адресу чего уже получено разрешение на критику. Удобно брать объектом сатиры примелькавшееся по газетным столбцам и фельетонам «Крокодила», удобно также против мелких носителей зла подниматься на цыпочки, и возвышать голос до верхнего регистра[601].

Можно добавить, удобно было так критиковать сатиру, делая вид, что эта сатира не проходит цензуру.

Не удивительно, что очередная дискуссия о фельетоне в журнале «Советская печать», которая развернулась сразу после смерти Сталина[602], свелась к утверждению фельетона как сатирического жанра. Настоящим откровением, встретившим горячую поддержку ведущих советских фельетонистов, стала открывавшая дискуссию статья, в которой утверждалось, что «фельетон развился и бытует в советской печати как сатирический жанр публицистики. Сатира — злой смех, фельетон — средство изобличения. Огонь сатиры, гневное осмеяние — сущность, пафос фельетона»[603]. И в самом деле, после десятилетий доминирования теории «положительной сатиры» подобные банальности требовали горячей защиты и были настоящим землетрясениям.

Боялся ли советский фельетон цензуры? Чтобы ответить на этот вопрос, следует понять природу этого феномена, действительно мало связанного с европейской традицией. Советские историки журналистики не зря связывали советский фельетон с революционной традицией, утверждая, что он «родился и окреп как жанр в передовой, прогрессивной периодической печати»[604]. Такая родословная не просто ставила его по соседству с передовой статьей, но, по сути, превращала фельетон в оборотную сторону передовицы, о чем вспоминал Владимир Турбин:

Мы жили в мире, где сознанием прочно владели преимущественно два жанра: во-первых, доклад и, во-вторых, фельетон. Были, кое-как, кое-где пробиваясь, разумеется, и другие; но господствовали они… Фельетон становится продолжением доклада, приложением к нему. Цель — преследовать, искоренять. <…> Они [Вышинский и Жданов], я думаю, создали удивительно целостный сплав доклада и фельетона[605].

Советский фельетон не боялся цензуры, поскольку он сам был ее продуктом. Больше того, в той мере, в какой он предписывал, бичевал, отлучал, стигматизировал (а занимался он главным образом этим), он сам был цензурой.

Важно также учитывать место фельетона в советской печати и роль самой печати в советской публичной культуре, которая каждодневно направлялась партийными органами, занимавшимися «согласованием» каждого печатного слова в стране. Иначе говоря, цензурой. Последняя понимается обычно как исключительно запретительная и ограничивающая. Между тем цензура играла огромную форматирующую роль в деле обучения населения советской оптике и умению «говорить по-большевистски». Как замечает Стивен Коткин,

не менее существенным, чем «профилактическая» роль цензуры, было то, что цензура стимулировала нескончаемый поток информации и комментариев, предназначенных учить людей, как и о чем думать. Цензоры были воистину «социальными инженерами», а средства массовой информации служили им орудием или оружием, как писал Ленин, в битве за «строительство» коммунистического общества[606].

Для того чтобы быть успешным, этот дискурс должен быть кооптировать реципиента, что и осуществлялось через смену субъектности.

Неудобство сатиры для любого режима объясняется тем же, чем неприятие осмеяния индивидуумом: осмеяние должно вызывать чувство стыда. Как замечает Карасев, «стыд — изнанка смеха», но одновременно и «антитеза смеха»[607]. Смех позорит («поднять на смех» значит опозорить), но позор возможен лишь при наличии внешней стороны, тогда как объект и субъект осмеяния в советской культуре — специфические персонажи. Субъект — это Свой-Другой (таким Своим-Другим власти является бюрократ), то есть некто, кто заведомо не находится извне, кто не может осмеивать, быть носителем «чуждого смеха», не посторонний, но писатель-сатирик, фельетонист-работник советской печати. Ситуация «извне» здесь просто не предусмотрена. Но и объект осмеяния — это продукт конструирования: некий удобный Свой-Другой, который моделируется для последующего осмеяния изнутри (бюрократ, мещанин, лодырь, стиляга и т. д.).

Здесь срабатывает общая стратегия советского режима по поглощению любых анклавов автономности. Поглощение субъекта критики становится возможным в самокритике — ситуации, когда субъект осмеивает сам себя (как говорит русская пословица, «ворон ворону глаз не выклюет»). Эта невозможность внешней по отношению к власти позиции делала критику по отношению к ней невозможной в принципе. В соответствии с этим, цензура не допускала ничего, кроме «самокритики». К теме самокритики Сталин начал обращаться особенно охотно в 1928 году. Он подробно распространялся на эту тему в докладе на собрании актива московской организации ВКП(б) 13 апреля 1928 года «О работе Апрельского Объединенного пленума ЦК и ЦКК», а затем в специальной статье «Против опошления лозунга самокритики» («Правда», 26 июня 1928). Горькому, встревоженному волной самокритики, которая «дает пищу нашим врагам», Сталин заявляет в письме от 17 января 1930 года: «Мы не можем без самокритики. Никак не можем, Алексей Максимович. Без нее неминуемы застой, загнивание аппарата, рост бюрократизма, подрыв творческого почина рабочего класса»[608]. Лозунг самокритики на пике внутрипартийной борьбы был вполне продуманным шагом: он отсекал оппозицию «генеральной линии», делил критику на свою («самокритика») и чуждую («злобное критиканство», «антипартийная линия»). Таким образом, альтернативой самокритике становилась смерть. Именно под лозунгом самокритики и возродились фельетон и сатира. Самокритика радикально изменяла статус субъекта критического высказывания и, соответственно, содержание этого высказывания.

Как известно, сталинская эсхатология не признавала закона отрицания отрицания, который не был упомянут в Философской главе «Краткого курса». Соответственно, объекты сатиры могли пониматься только как пережитки, традиции и навыки прошлого в социалистическом обществе, но не как проявления противоречий, ставших продуктом самого социалистического строя. Последний понимался как развивающийся без противоречий и конфликтов. Раз наступив, социализм мог быть «отменен» только коммунизмом, но поскольку он сам понимался как «первая стадия коммунизма» («зримые черты» которого там и сям уже проявлялись в советской жизни), «качественных различий» между ними быть тоже не могло, что попутно отменяло и закон перехода количественных изменений в качественные. В этом остановившемся времени законы развития превратились, по сути, в законы бесконечного совершенствования уже существующего порядка вещей.

Должно было пройти десятилетие после смерти Сталина, вместившее в себя целую эпоху, чтобы со страниц «Правды» было заявлено, что

Различия, противоречия, противоположности и их борьба не какое-то «зло», с которым надо «покончить», а естественное, вечное и неустранимое состояние развития природы и общества <…> Если развитие капиталистического общества сталкивается со своими неразрешимыми в рамках буржуазного строя противоречиями, то социализм в ходе развития порождает и разрешает свои противоречия <…> Социализм означает не устранение противоречий, а ликвидацию их застойного и разрушительного характера[609].

Но даже и в это время, в середине 1960-х годов, советские философы продолжали твердить, что «дисгармоничность как характерная черта диалектики досоциалистической эпохи уступает место общественной гармонии в условиях социализма и коммунизма. Диалектика коммунистической формации есть диалектика гармонии»[610]. Всякая утопия стремится к тотальности, и поскольку этот мир не предполагал внешней по отношению к себе позиции, его критика могла быть только критикой врага. Санкционированная же властью критика могла быть только самокритикой. Но комическое (в отличие от других эстетических категорий — героического, возвышенного, идиллического) рождается из противоречия и конфликта. Создать бесконфликтную сатиру было неслыханным эстетическим предприятием, что делает советский фельетон уникальным продуктом соцреализма как «невозможной эстетики».

Другим важным фактором эффективности была популярность фельетона, которую обычно связывают не столько с литературностью или журналистикой, сколько с суггестивностью и публицистичностью. Публицистический элемент в фельетоне был направлен против литературности. И здесь, парадоксальным образом, Давид Заславский солидаризовался с Юрием Тыняновым:

Фельетон — оружие в литературе газетное и грубое. Оно требует подлинной страсти и ненависти, сарказма и желчи. Таков, по крайней мере, должен быть советский фельетон — в противоположность салонному, тонко-отточенному, но политически безвредному, изысканно-художественному, ироническому фельетону буржуазной прессы[611].

Иначе говоря, для того чтобы быть действенным «оружием» партии, фельетон должен оставить претензии на литературность и комизм. Дальнейшая его эволюция превращала фельетон в памфлет, пограничный жанр, в котором сатира сменялась пафосом, ирония — сарказмом, комическое — героикой, а насмешка — ненавистью. Памфлет фокусировался не на «недостатках» или «пережитках» (как фельетон), но исключительно на политических врагах — внутренних (белогвардейцы, вредители, троцкисты, космополиты, националисты) и внешних (американские империалисты, европейские колонизаторы, шпионы иностранных разведок, поджигатели войны). Его ведущими авторами были Илья Эренбург, Леонид Леонов, Давид Заславский, Ярослав Галан и др.[612]

Расцвет обоих жанров пришелся на эпоху, когда культивировалась «классовая ненависть», «ненависть к врагу» и героизм (троцкисты/челюскинцы в эпоху Большого террора, немцы / Советская армия во время войны, поджигатели войны / миролюбивое человечество во время холодной войны)[613]. Сарказм — оборотная сторона героики. Его возгонка способствовала радикализации сатиры, направленной на врагов, и, соответственно, к смягчению негатива во внутриполитической тематике (которая должна была стать позитивным фоном картины борьбы добра со злом и вселять оптимизм). Воспевание ненависти превращало любой «недостаток» или «пережиток» в преступление, а любой фельетон — в обвинительный акт, даже когда речь шла о внутрисоветских темах (поскольку любой «недостаток» мог быть прочитан как акт политического саботажа).

В темах, связанных с образом врага, памфлет доминировал. Разведение политических и неполитических сюжетов по разным жанровым ведомствам — прямое следствие политической инструментализации смеха. Их пересечение, когда политическим становилось все («политические обыватели», «политическое ротозейство», «политическая беспечность» и т. п.) — результат давления героики на комизм. Это осерьезнивание фельетона с тенденцией к переходу в памфлет опиралось на большую традицию в русской литературе, исторически бывшей не только полем эстетических битв, но и политической трибуной.

Фельетон перерастал в памфлет еще и потому, что, по точному наблюдению Л. Кройчика, «ирония, искусство скрытого намека не были в ходу в фельетоне первых лет Советской власти <…> Читатель тех лет просто не понял бы этих намеков»[614]. Давление массового вкуса и неразвитого чувства юмора ощущалось фельетонистами вполне реально. Л. Сосновский напечатал в «Журналисте» подборку читательских отзывов на свои фельетоны под названием «Каким языком надо разговаривать с массовым читателем». Читатели-рабочие и крестьяне писали ему о том, что усложненное изложение «вводит в заблуждение», требовали «поменьше выкрутасов» и «писать так, чтобы рабочему было хорошо понятно». Они выражали «немалое удивление формой [авторского] юмора» и писали о том, что «только после третьего, четвертого раза прочтения статьи» они поняли, что «т. Сосновский здесь зло шутит», они напоминали ему, что «газета идет, главным образом, на фабрику, завод и на село» и что «больше половины всех читателей — рабочих и крестьян — не понимают того, что написано в газете». И угрожали: «Нет, т. Сосновский, если ты так будешь писать, я твои заметки не буду читать»[615]. Лишь немногие сожалели о том, что фельетон превращался в скучное, пресное, назидательное чтиво, в котором юмор низводился до крайне примитивного уровня, без сложных приемов или вовсе изгонялся:

Все-таки сволочное дело — такой вывод — писать впредь по прописям ликпункта. Не хватает только крупного шрифта букварей. <…> И собственно, мне жалко себя и тебя: я лишусь удовольствия хоть изредка посмаковать остроту слова человеческого, а ты, как творец, потеряешь то наслаждение заискриться[616].

Давление читателя сказывалось на формировании советской сатиры, определяя иерархию жанров. Если среди словесных жанров доминировал фельетон, то среди визуальных — карикатура. Яков Тугенхольд констатировал в «Правде» популярность карикатуры везде — от центральных газет до стенных:

Перед нами обрисовывается целое новое бытовое явление: растущая способность советского гражданина к юмору, сарказму. Для хмурой страны, где общественный смех всегда душился цензурой, это явление — признак здоровья массового организма. Но всю эту «стихию смеха», в большинстве случаев еще разбрызгиваемую на мелочное хихиканье, нам надо переключить на более серьезное русло — сделать ее волевым орудием столь нужной нам общественной самокритики[617].

Призывы к осерьезниванию сатиры следует рассматривать в контексте инструментализации смеха, которая вела к резкому снижению его качества. Что превращает фельетон из журналистики в литературу, так это остроумие — наличие чувства юмора, вкуса и меры. Ими обладали яркие фельетонисты 1920-х годов — Зорич, Сосновский, Кольцов, Ильф и Петров, исчезнувшие из сталинской фельетонистики и уступившие место Рябовым, Нариньяни, Рыклиным, Ленчам, Вишням и Крапивам, которые большей частью не умели писать смешно, поскольку решали совсем иные задачи — доступности, своевременности, цензурной проходимости своих текстов, балансировки в них положительного и отрицательного. То, что в результате фельетон перестал быть сатирой, потеряв связь с комическим, принималось как неизбежное и вполне позитивное изменение.

Построенный на фактах, разоблачающий конкретных лиц, советский фельетон всегда серьезен по своей мысли <…> Школа советского фельетона создавалась десятилетиями и постепенно очищалась от беспредметного остроумничанья «о том, о сем и ни о чем», что скрывало за собой обывательское хихиканье, освобождалась и от восторженного зубоскальства по любому случаю, —

писал Николай Погодин[618], а ведущий фельетонист «Правды» Иван Рябов даже специально объяснял, почему фельетоны «Правды» не смешны:

Нас упрекают иногда и читатели и журналисты в том, что фельетон в «Правде» не смешон. Мы терпеливо прислушиваемся к этим упрекам, но мы не ставим своей целью смешить нашими фельетонами и читателей и журналистов. Нет, конечно, фельетон «Правды» нельзя читать в качестве юмористического произведения со сцены Эрмитажа. Наш фельетон не материал для эстрады. Мы не поставщики развлекательной юмористики. Наш фельетон не смешон — и это отнюдь не является его вопиющим недостатком. <…> Щекотание читателя, обыгрывание слова, словесные побрякушки и погремушки, каламбуры, выкрутасы формы — все это не было принято литераторами-классиками, и все это неприемлемо для нас[619].

Это и понятно: фельетон в такой газете, как «Правда», грозил своим персонажам далеко не литературными проблемами.

Рождение пенитенциарного жанра: Фельетон и террор

Роль фельетона в истории советской сатирической журналистики была определяющей. Этот жанр вырастал из критических и сатирических заметок в советской печати. Их популярность была настолько велика, что большинство сатирических журналов 1920-х годов выросли именно из них. Поначалу эти журналы выходили в качестве иллюстрированных приложений и быстро приобретали популярность у подписчиков породивших их газет. Не удивительно, что очень быстро они стали массовыми и даже более популярными, чем газеты, их породившие. Так что газеты стали использовать их в качестве приманки для подписчиков. Так, «Крокодил» возник как приложение к «Рабочей газете» в 1922 году, получая от нее информацию и материалы. В 1922–1924 годах ленинградская «Красная газета» также начинает выпускать сатирическое приложение «Красный ворон». Позже при ней выходили сатирические журналы «Бегемот» (1924–1928), «Пушка» (1926–1929) и «Ревизор» (1929–1930). При газете «Рабочая Москва» выходили «Красный перец» (1923–1926) и «Заноза» (1924). При газете «Гудок» — «Дрезина» (1923–1924) и «Смехач» (1924–1928). При «Труде» — «Бузотер» (1924–1927) и «Бич» (1927–1928). При «Крестьянской газете» — «Лапоть» (1924–1933) и др.[620]

Это был золотой век советской фельетонистики, и будущее жанра казалось светлым. А дискуссия о фельетоне на страницах «Красной печати» в 1923 году сводилась к тому, как преодолеть издержки бурного роста. Яков Шафир полагал, что «главнейшая причина нашего неумения смеяться заключается в том, что наша печать не нашла еще своей большой темы, своего врага, которому должна посвятить свое преимущественное внимание»[621]. Оппонируя ему, Н. Крынецкий утверждал:

Корни отсутствия смеха в нашей печати лежат гораздо глубже, чем неимение темы. <…> Смех менее, чем что-либо, отражал требования момента. И кому на ум придет — смеяться голодным. Развернувшиеся события: война, революция, борьба, застой промышленности, безработица <…> совсем не располагали к смеху <…> Фельетонный смех надолго замер для нашей печати <…> до тех пор, пока не будут изжиты все остатки перечисленных явлений, мешавшие и мешающие до сего времени проявлению фельетонной формы изложения[622].

С продвижением нэпа все это осталось в прошлом. Популярность фельетона только росла. Уже в 1930-е годы каждый день в редакцию единственного общесоюзного сатирического журнала «Крокодил» приходило 200–300 читательских писем, главным образом разоблачительного характера. В местные газеты таких писем приходили десятки в день. Едва ли не по каждому из них можно было писать фельетон. По сути, советский фельетон вырастал из доноса — жанра, которым в Советском Союзе владели очень многие. Но это был публичный донос, чем определялась его популярность. Индустрия фельетонов работала безостановочно. Из моря писем редакция выбирала те, что могли представлять актуальный интерес. Назначался автор, который выезжал «на место», «знакомился с ситуацией», «наводил справки» (в партийных органах, в исполкоме, в милиции) и «обрабатывал материал». Ни один журнал в СССР не мог похвалиться таким к себе вниманием властей, как «Крокодил». Так, после войны течение всего четырех лет ему было посвящено два постановления ЦК ВКП(б): «О журнале „Крокодил“» (1948) и «О недостатках журнала „Крокодил“ и мерах его улучшения» (1951). К 1973 году тираж «Крокодила», бывшего лабораторией советского фельетона, достиг астрономических 5,5 млн экземпляров. Ни один журнал в стране не выходил подобным тиражом.

И все же, несмотря на это (а скорее, из-за этого), история советского фельетона была историей деградации смеха — от социальной сатиры к умеренной («взвешенной») «самокритике» и, наконец, к улыбке умиления; историей трансформации сатирических жанров в жанры положительной сатиры. Каждая жанровая модификация (фельетон — положительный фельетон — юмористический рассказ — «усмешка») имела своих авторов. Если в раннем советском фельетоне 1920-х годов блистали Сосновский, Зорич, Катаев, Олеша, Зощенко, Кольцов, Ильф и Петров, то к концу 1930-х не только советский смех, но и журналистский ландшафт изменился до неузнаваемости: одни были репрессированы, другие полностью покинули журналистику ради литературы, третьи сумели приспособить свое перо к новым условиям. Теперь здесь доминировали совсем иного типа авторы — Ленч, Рыклин, Нариньяни, Рябов и др.

Продукт нэпа, советский фельетон поначалу сделал темой сатиры официально осуждаемые объекты — «мещанство», «слякоть быта», «религиозные пережитки», «нэпманов». В первом же своем номере «Крокодил» призывал: «Смело всадим в рыло нэпа смеха острый красный нож»[623]. Но никакой смелости для этого не требовалось: в эпоху нэпа, на фоне внутрипартийной борьбы происходило резкое усиление партийной идеологии — экономическое отступление сопровождалось идеологическим наступлением «по всему фронту»[624]. Критика «советских порядков» поначалу подавалась как результат разлагающего влияния нэпа: кумовство, взяточничество, чиновничье хамство, волокита и т. д. Все это проходило под знаком «борьбы с мелкобуржуазной идеологией», злом, которому «Советской властью объявлена война»[625]. На место рабкоровских заметок приходит профессиональный советский фельетон, написанный авторами, овладевшими искусством отбора и правильного освещения материала, верной расстановки акцентов и баланса света и тени, знающих требования «политического момента».

Чтобы понять эту эволюцию, стоит проследить за дискуссией о фельетоне на страницах журнала «Журналист» в 1925–1926 годах. Тон в ней задавали Тиховский и Зорич, а участвовали В. Шкловский, Я. Шафир, С. Морозов, Сосновский, М. Левидов, К. Радек и др. Все сходились на том, что газета живет фельетоном. Сосновский призывал «профельетонить нашу газету от передовицы до хроники происшествий. Ведь если разметим газетный лист по читаемости, то увидим, что только фельетон читается на все 100 %»[626]. В том же номере «Журналиста» ему вторил Радек: «Все важнейшие явления внутренней и внешней политики, быта, экономической и профессиональной жизни и т. д., все значительнейшие события современности можно было бы преподнести читателю в хорошем фельетоне».

При этом фельетон участники дискуссии понимали по-разному. Михаил Левидов призывал к осерьезниванию фельетона:

В чем основные недостатки нашей газеты? Главным образом в том, что есть некоторое понятие, которое как-то не сочетается с нынешней советской газетой. Это — понятие «веселого». Вы можете представить себе, чтобы в «Известиях» были веселые страницы? Это совершенно немыслимо[627].

Левидов даже подводил под это теоретическое обоснование. Он утверждал, что фельетон умер потому, что он создавался не «для», a «против»; потому что в условиях благоприятной среды качества фельетона снижаются. И здесь же указывал на связь фельетона с регламентацией критики и цензурой:

Поскольку фельетон имеет преимущественно характер разоблачительный, постольку необходимо сугубо следить за тем, чтобы разоблачительная работа вместо того, чтобы помочь Советской власти, борьбе со злоупотреблениями, не превратилась в средство подрыва советских устоев. Знать точно, где кончается критика отдельных личностей и где начинается критика режима, дело нелегкое[628].

И здесь охранителям было о чем беспокоиться:

Ежедневные фельетоны Сосновского, Зорича, Кольцова, кричащие о безобразиях и непорядках, опасны, — писал Г. Рогинский. — Они, как капли воды, долбящие камень, падают на мозг читателя и неизбежно толкают его к вопросу <…> не собьется ли критика наших недостатков на критику диктатуры пролетариата[629].

Тем не менее, несмотря на риски, власть продолжала поддерживать фельетон, видя в нем удобный политический инструмент. Рецензируя новую продукцию «Библиотечки сатиры и юмора» на страницах «Правды», А. Зорич отвечал отрицателям фельетона: «Говорить о безнадежности советской сатиры, вообще обреченной якобы на хилое, рахитичное прозябание — а эти разговоры возводятся у нас постепенно уже в степень истины, не требующей аргументов, — по меньшей мере преждевременно»[630].

Советский фельетон прожил две жизни — эпоху расцвета в 1920-е годы и полное переформатирование в сталинскую эпоху. Ранний советский фельетон развивался еще некоторое время после сворачивания нэпа по инерции, но уже в начале 1930-х годов это был совсем иной жанр — он существовал в ином публичном поле, в иных печатных изданиях, в нем работали другие люди. Речь здесь пойдет не о золотом веке советского фельетона, о котором написано немало, не о половодье сатирических журналов, не о «мастерах советского фельетона» — отце жанра раннем Михаиле Кольцове, создателе фельетона-рассказа А. Зориче, создателе крестьянского фельетона Льве Сосновском, главном зарубежном фельетонисте — Карле Радеке… Прославившись в 1920–1930-е годы, все они сгинули в эпоху Большого террора. Еще раньше ушли из журналистики писатели, стоявшие у истоков жанра, те, кто создал его образцы, в которых сложились главные его особенности — Булгаков и Зощенко, Платонов и Пильняк, Катаев и Олеша, Ильф и Петров. Сталинский фельетон был совсем иным.

Год великого перелома оказался переломным и в истории советского фельетона. Резко изменился его характер, а спор о том, является ли он жанром литературным или публицистическим, неожиданно приобрел актуальное политическое содержание. Связано это было с тем, что формалистский подход к фельетону как к синтетическому жанру, находящемуся между литературой и журналистикой, поддерживался Бухариным, в чем усматривалась теперь политически зловредная тенденция: они-де защищают теорию, которая «приводит в их чаяниях и ожиданиях (но, к счастью, не в действительном процессе исторического развития жанров) к выхолащиванию из советского фельетона, жанра боевого по преимуществу, его политического существа, к умерщвлению его публицистической функции»[631].

Но публицистическая функция фельетона не отмирала. Напротив, именно в год «великого перелома» советский фельетон сместил фокус с социальной сатиры на (внутри)политическую, превратившись в настоящее «оружие партии» — инструмент террора. Это был поистине убивающий смех: то, что раньше кодифицировалось как «пережитки» и «недостатки», стало определяться в категориях политического криминала и быстро заполнило советские газеты. Представление об этом дает сборник одного из ведущих фельетонистов «Известий» Григория Рыклина «Смех в зале» (М.: Московский рабочий, 1930), оперативно вышедший сразу после XVI съезда партии и собравший под своей обложкой фельетоны, ранее увидевшие свет в центральных газетах. Сатирические фельетоны, едва ли не каждый из которых завершался прямым призывом к расправе, были разбиты здесь на тематические блоки. Так, раздел «Справа» объединял фельетоны про правый уклон. Фельетон «Откуда это берется?» (1929), рассказывавший о недовольном политикой партии в деревне некоем Цветкове, заканчивался так:

Откровенно говоря, сам Цветков нас мало интересует. Но почва, на которой он произрастает, питает не одно растеньице. Если вчитаться внимательно в выступления правых, особенно внимательно продумать выступления некоторых деревенских коммунистов на собраниях, на местных партийных конференциях, то мы услышим там многое (конечно, не все и не в такой форме) из той оперы, которую так сладко поет Цветков. И насчет «реставрации крепостничества», и насчет мирного обхождения с кулаком, и насчет недоверия, и насчет оценки бедноты. И тогда мы говорим: вот откуда это берется, вот из каких цветков они тянут свой сок. Все это идет от Цветкова, от цветковщины, от очищенной, ничем не прикрашенной кулацкой идеологии.

Как можно видеть, сталинская сатира отнюдь не всегда боялась обобщений. Напротив, охотно к ним прибегала, перерождаясь из сатиры в погромную публицистику: кроме ернического тона, сатирического в ней ничего нет. Основная функция этих текстов не сатирическая, но мобилизационная. Их основной прием — генерализация: политические обобщения («цветковщина») — изобретение политических ярлыков. Следующий фельетон о местных безобразиях завершался тем же призывом к разоблачению и самокритике: «Полностью разоблачить все подобные шутки можно только при активном содействии масс» («Клятвы и комедии», 1929).

Если фельетон 1920-х был заострен социально, то фельетон 1930-х — политически. При этом изменялась не столько сфера изображения, сколько кодификация объектов сатиры: социальные практики на глазах политизируются, превращаясь в террористические. Так, в фельетоне «Болото» (1929) рассказывается о том, как разложившееся начальство одного из районов Татарстана (среди них — районный судья, секретарь райкома партии и начальник торгового отдела), напившись и устроив массовую драку в лесу, пытаются оклеветать рабкора Федотова, который написал про эту пьянку в газету «Советская Татария». Эти люди изгоняют самого Федотова из партии за… пьянку, каковой квалифицируется… «распитие бутылки пива». Но рабкора поддерживают трудящиеся: «Рабочие и крестьяне, партийные и беспартийные, татары и русские писали в газету о том, что у них делается на местах, как пьянствует и безобразничает прогнившая, оторвавшаяся от масс верхушка советского аппарата». Какова же тактика фельетониста? Он подает своего рода «встречный иск», где вместо бытового разложения возводит на начальство района политические обвинения:

Соотношение классовых сил на деревне — наступление кулака, доходящее до вершин наглости, и зажим бедноты — вот что лучше всяких пьянок и побоищ характеризует работу советских организаций в Буинском кантоне.

Кто в Турухановской волости ведет самую ярую агитацию против колхозов? — Председатель волисполкома Бюре. Кто такой Бюре? — Известный по всей округе кулак и мракобес.

Зав. отделом канткома Хайруллин выдает справки для поступления в вузы кулацким сыновьям и в справках указывает, что их родители — бедняки. Кто учится в школах Бурундуковской волости? Дети мулл и кулаков. А дети бедноты? Для них «местов нет».

Примеры растут как снежный ком:

Можно было бы привести десятки подобных примеров. Можно было бы подробно рассказать и о том, как некоторые ответственные работники якшались и пьянствовали с кулаками и муллами, как они ходатайствовали о предоставлении голоса лишенным избирательных прав заядлым кулакам и т. д.

Но фельетонист решает не загружать читателей примерами и в финале сообщает:

OK и OKK (обком и областная контрольная комиссия. — Е. Д.) постановили: распустить и произвести перевыборы бюро канткома, произвести пересмотр основных звеньев аппарата и проверку ряда парторганизаций. Секретарю канткома и уполномоченному OKK вынесен строгий выговор, они сняты с работы с запрещением занимать ответственные посты. Исключен из партии и снят с работы ряд ответственных работников. Несколько человек, в том числе злостные кулаки, арестованы. Нарыв вскрыт.

«Действенность» и «оперативность» фельетона приобретают буквальный смысл: он становится эффективным оперативным инструментом чисток, а читатели превращаются в объект террора и делятся на две категории: «Люди и шлак» — именно так называется второй раздел книги Рыклина, куда входят фельетоны о приписках и халтуре, о головотяпстве и безответственности, о пустобайстве и бесхозяйственности, о бюрократизме и очковтирательстве. За всем этим фельетонист видит происки классового врага. Вот как говорится о бюрократе в фельетоне «В ответ на ваше отношение…» (1930):

Попробуйте обвинить автора этого отношения в волоките, — он ведь ответил в срок, точно и аккуратно. Попробуйте упрекнуть его в плохой постановке учета, — смотрите, на все имеется своя цыфирь, на все имеется свой ответ. Этот человек очень чистенький, аккуратный, вежливый, предупредительный. С таким гражданином не страшно повстречаться глубокой ночью в темном переулке, — он даже уступит дорогу. Но поглядите на него внимательно — он страшен. Он опаснее вора и вреднее суслика. Он с улыбкой обманывает вас. Он с иноческим смирением издевается над вами. Изливая елейные речи, он тихонько сыплет песок в мотор машины. Такова его натура.

Бесконечный набор традиционных советских объектов сатиры на глазах резко редуцируется до одной — расстрельной — категории: «классовый враг». Вот как завершается фельетон о низкой трудовой дисциплине «Люди и шлак» (1930):

Рядом с металлом, с горячим чугуном из домны льется шлак. Неопытному человеку кажется, что это металл. Внешне он так же красен, как раскаленный чугун. Но это лишь отходы чугуна, никому ненужные отбросы, увозимые в ковшах на свалку. Имеется на заводе и людской шлак. Человечки, ударяющиеся в панику перед трудностями. Пьяницы, прогульщики, вредители, лжеударники, кулачки и их идеологические попутчики.

Это — отходы. Небольшие прыщики на здоровом теле. Завод постепенно очищается от шлака. A с отсталыми и несознательными ведет борьбу сама рабочая общественность. Все больше и больше начинают проявлять себя товарищеские суды.

В таких финалах ерничество и сарказм сменяется обличением, фельетонист превращается в прокурора, требующего суда и справедливости. Хорошо демонстрирует этот вид смеха фельетон «Коршуны и микробы» (1930):

Некоторые ученые мужи под влиянием тех процессов, которые происходят ныне в стране, все более и более открывают свои темные лики. То, что хранилось, как заветное и дорогое, что пряталось в тайниках души под семью печатями, вырывается теперь наружу. Осколки реакции, приютившиеся на университетских кафедрах, начинают перекликаться. «Ау! Подай голосок через темный лесок!»

Главный злодей — многолетний руководитель Бактериологического Общества профессор Коршун, директор Мечниковского института, который якобы работал в армии Деникина и теперь покрывает реакционных профессоров Бактериологического общества. Автор приводит примеры их «реакционных выступлений»: один в лекции сравнил большевиков с кишечными бактериями, другой говорит, что естествознание ненаучно и все зависит от «высших божественных начал», и т. п. Факт неизбрания в президиум Общества ни одного из членов комфракции — это политическая демонстрация. «Издевательствам и глумлению — нет конца», — гневается фельетонист, завершая очерк прямыми угрозами и призывами к расправе:

Ежели комфракция выступает против реакционеров — это «гонение на интеллигенцию». А ежели реакционеры травят инакомыслящих — это в порядке вещей. Такова готтентотская мораль деникинских коршунов.

Советская страна предоставляет для старых специалистов широкие возможности для работы, для творчества. Но никогда, никому, какие бы у него ни были научные заслуги, она не предоставляет возможности свободно распоряжаться своими реакционными ресурсами.

Храните, если вам очень хочется, сии подозрительные богатства у себя дома… Но выходить на улицу с оружием, против нас? Видать, плохого вы о нас мнения.

Советский фельетон стал в сталинскую эпоху живым воплощением советского понимания сатиры как «обвинительного приговора». К советской действительности это, разумеется, не относилось, но обвиняемые были реальными людьми. Появление такого фельетона в партийной печати означало неминуемое наказание. Когда он появлялся в «Правде», речь могла идти о самых печальных для героев фельетона последствиях. Главным фельетонистом «Правды» в 1920–1930-е годы был Михаил Кольцов. И его фельетоны нередко прямо апеллировали к милиции, прокурору, судье. Торжество этой пенитенциарной эстетики обычно происходило в финале. История при этом могла быть самой водевильной. Один из самых известных фельетонов Кольцова «К вопросу о тупоумии» (1931) соединял в себе факт с анекдотом. Начальник Еланского потребительского общества спустил директиву, завершавшуюся словами «…усильте заготовку», а поскольку «директиву без номера спускать не приходится, <…> листок порхнул в регистратуру и вернулся с мощным солидным номером». После чего последовала подпись начальника: «Воробьев».

Спустя некоторое время уполномоченный районного потребительского общества в Ионово-Ежовке расправил телеграфный бланк и звонко прочел уполномоченному райисполкома приказание высшего кооперативного центра: «…усильте заготовку 13 530 воробьев». Далее следует вполне кафкианская история того, как началась заготовка, проходившая не только днем, но и ночью при фонарях, с соревнованием колхозов и т. д. В самый разгар воробьиных заготовок в Ионово-Ежовку приехали по другим делам районный прокурор, народный судья, представитель районной милиции, бригада райисполкома по обследованию местной работы. Найдя ежовцев «в больших заботах», она оказалась на митинге протеста, где уполномоченный райисполкома, зловеще поблескивая очками, заявил: «Тот факт, что кошки съели двести воробьев, мы рассматриваем как вредительство, как срыв боевого задания государства. За это мы будем кого следует судить. Но при этом мы должны на действия кошек ответить усиленной заготовкой воробьев».

В финале недоразумение, конечно, выясняется, но Кольцов не склонен проявлять «гнилой либерализм»: читателю, который усматривает в происшедшем «безобидное тупоумие», он объясняет, что пора наконец «вступить всерьез в борьбу и с этим милым качеством», что вообще нельзя говорить «о тупоумии как о безобидном, природном, „объективном“ качестве». Тех, «кто, спекулируя, злоупотребляя этой дисциплиной, переводит выполнение в издевательство, беспрекословность — в солдафонство», фельетонист предлагает судить. И это не фигура речи:

При воробьиных заготовках на селе присутствовали работники из района — прокурор, судья, начальник милиции. Кто поверит, что эти уважаемые лица, нет, не лица, а рожи, сочли заготовку воробьев нормальным делом?.. Нет! Каждый из них мысленно изумлялся балагану с воробьями. Но каждый молчал. Мы сейчас перебираем сверху донизу советскую и кооперативную систему. Выбрасываем гнилое, чужое, вредное. Не надо делать исключений для людей, изображающих из себя дурачков. Таких «наивных», как те, что заготовляли воробьев, можно воспитывать только в одном месте. В тюрьме.

Если тюрьма плачет по тем, кто, с одной стороны, беспрекословно готов выполнять директивы, то с другой — она грозит тем, кто проявляет самоуправство. Герои фельетона «Скорей, скорей в тюрьму!» (1931) — представители одной фабрики, учинившие погром на другой фабрике, которая отказалась по суду освобождать помещение. Красочно рассказав о происшедшем, Кольцов завершил свой рассказ словами: «Пусть Федоров, Удалов и их помощники, не теряя золотого времени, сейчас же поспешат в тюрьму. Пусть предъявят у входа этот номер „Правды“ — и их пропустят немедленно, вне всякой очереди». В данном случае не понадобилась даже апелляция к милиции, прокурору и суду — фельетонист взял на себя функции их всех. Столь буквальное понимание сатиры как обвинительного приговора героям (которые в фельетонах — реальные люди), столь расширительное и вольное понимание оснований для обвинений, та легкость, с которой они выдвигались, делали ее органичной частью сталинского террора, его действенным (в силу огромной популярности) инструментом.

Михаил Кольцов, который был самым известным журналистом СССР и законодателем советского фельетона, продемонстрировал своим творчеством безусловную эффективность этой «малой формы». Если проследить за хронологией объектов его фельетонов (а среди двух тысяч его журналистских выступлений были многие сотни фельетонов) за почти два десятилетия — от «белоэмигрантов» и «бывших» до нэпманов и кулаков, от всякого рода саботажников и «разложившихся бюрократов» до партийных оппозиционеров и «врагов народа», легко увидеть, что сатира Кольцова служила самым актуальным целям режима, и насколько короток был поводок партийного сатирика, насколько политически инструментальным был созданный им жанр. Речь идет не только о злободневных выступлениях Кольцова, но и о сатире более общего характера.

Обратимся к самому известному фельетону Кольцова «Иван Вадимович — человек на уровне» (1933), вошедшему не только во все антологии советской сатиры, но и во все учебники журналистики. Это остросатирический портрет «ответственного товарища», написанный в форме саморазоблачающего первого лица. Кольцов с предельной аккуратностью выстраивает образ номенклатурного работника высокого ранга. Строя фельетон на сменяющихся монологах героя, он показывает его в различных ситуациях: «Иван Вадимович хоронит товарища», «Иван Вадимович на линии огня», «Иван Вадимович любит литературу», «Иван Вадимович принимает гостей», «Иван Вадимович распределяет», «Иван Вадимович лицом к потомству», «Ивану Вадимовичу не спится». Беседы с коллегами в неформальной обстановке, выступления на официальных мероприятиях, рассуждения об искусстве, разговоры с гостями, нотации детям, поток сознания во время бессонницы… Бесконечная цепь монологов героя не просто раскрывала «мурло мещанина», но создавала законченный тип циника и карьериста, разложившегося партийного бюрократа, не только не имеющего ничего общего с «идеалами коммунизма», но буквально пропитанного мелкобуржуазностью.

Появившийся в период короткой оттепели (апрель 1932 — 1 декабря 1934), фельетон Кольцова потряс современников точностью и откровенностью. «Перерождение аппарата» было табу со времени разгрома левой оппозиции (именно в этом обвинял «сталинские кадры» Троцкий). Но этот прицельный «огонь по штабам» не был ни инициативой Кольцова, ни результатом его смелости. Он открывал сезон охоты и готовил почву для последующей атаки на «кадры». Сталин не раз будет использовать сатиру в качестве легитимации намеченных кадровых чисток (достаточно вспомнить «Фронт» Корнейчука, по сути обосновывавший чистку старых военных кадров во время войны). Типичный партийный чинуша и приспособленец, Иван Вадимович представлял собой тот ненавистный тип «перерожденца», (само)разоблачение которого оправдывало в глазах населения готовившееся Сталиным уничтожение «старой партийной гвардии» и замену ее сталинскими выдвиженцами — Иванами Вадимовичами нового призыва.

Усилиями Кольцова, Рыклина, Заславского и других фельетон превратился в орудие внутрипартийной борьбы, был направлен против «левых» и «правых» оппозиционеров и утверждал сталинскую «генеральную линию». Именно в это время он доказал свою незаменимость в качестве политического инструмента, способного донести до «широких масс» в доступной и заостренной форме «политику партии». Однако инструментальность кольцовского фельетона, его пенитенциарная эстетика и ориентация на «действенность»[632] не должны вводить в заблуждение. Самый популярный советский фельетонист, определивший основные черты и специфику жанра, Кольцов, бывший душой многих сатирических изданий, одним из первых подошел к идее положительной сатиры. В письме Горькому в 1928 году он так формулировал задачи создававшегося им на месте «Смехача» нового сатирического журнала «Чудак» (1928–1930):

Название «Чудак» взято не случайно. Мы, как перчатку, подбираем это слово, которое обыватель недоуменно и холодно бросает, видя отклонение от его, обывателя, удобной тропинки: — Верит в социалистическое строительство, вот чудак! — Подписался на заем, вот чудак! Пренебрегает хорошим жалованьем, чудак! — Мы окрашиваем пренебрежительную кличку в тона романтизма и бодрости. «Чудак» представительствует не желчную сатиру, а полнокровен, весел и здоров, хотя часто гневен и вспыльчив. «Чудак» — не принципиальный ругатель, наоборот, он драчливо защищает многих, несправедливо заруганных при общем попустительстве, он охотно обращает свое колючее перо против присяжных скептиков и нытиков. Иными словами, «Чудак», как Горький, играет на повышение. Вот, в самых общих чертах, основное умонастроение редакции[633].

Перед нами — пока в мягкой форме — программа позитивной сатиры. Она неслучайно формулировалась Кольцовым на излете нэпа. Он верно понял, что нужна новая идеологическая упаковка советской сатиры — ее оправдание теперь следовало искать не в нэпе, не в «мелкобуржуазной стихии», но в самой советской реальности. Это тем более требовало от сатириков (а в «Чудаке» сотрудничали Маяковский, Катаев, Зощенко, Олеша, Михаил Светлов, Лев Никулин, Борис Левин, братья Тур, Ефим Зозуля, В. Ардов, А. Зорич, Григорий Рыклин; часто печатал здесь свои фельетоны и сам редактор — Михаил Кольцов) искусства балансировки. Кольцов не только формулировал подходы к положительной сатире, но и сам дал первые ее образцы в своих фельетонах о «наших достижениях» — о строительстве Шатурской ГЭС, бумажного комбината в Балахне, открытии грязевого курорта в Миргороде и др. Именно на страницах «Чудака» в роковом 1929 году напечатает Маяковский стихотворение «Мрачное о юмористах», где призывал сатирика:

В километр

жало вызмей

против всех,

кто зря

сидят

На труде,

На коммунизме!

Эта партийная сатира должна была окончательно превратить критику в самокритику.

Пятьдесят оттенков умильного: Советский святочный рассказ

Фельетонист Леонид Ленч, один из ведущих мастеров советского «доброго смеха», не скрывал обиды на критика, назвавшего его «ласковым сатириком»: «„ласковый сатирик“ — это примерно то же самое, что сладкая соль», — негодовал он. Но даже он не мог отрицать того факта, что эта сладкая соль служила важной приправой к основному блюду:

Наша сатира призвана не только осуждать и изобличать, но и исправлять людей смехом, насмешкой, иронией. Она вся замешана на дрожжах юмора, степень сатирического накала зависит от адресата сатиры: если он исправим — одна тональность, неисправим — другая. И, конечно, она беспощадно уничтожающа, когда речь идет о врагах[634].

Сатира Гоголя была «грустной», Салтыкова-Щедрина — «обличительной», а Чехова — «элегичной», но ее принципы не менялись в зависимости от предмета осмеяния. Эта зависимость модуса осмеяния от его предмета полностью замыкала советский фельетон в его тематическом регистре. Одни темы/объекты требовали обличения, другие — легкой иронии, третьи — «доброй усмешки».

«Положительный фельетон» — уникальный феномен «невозможной эстетики» соцреализма. По степени оксюморонности с ним может сравниться разве что «бесконфликтная драма» или «героическая комедия». Эта уникальность создавала для его адептов немало проблем, начиная с его историко-литературного обоснования. Главный историк советского фельетона Давид Заславский, одной рукой писавший брошюры о классиках «революционно-демократической сатиры», из которой родился советский фельетон[635], другой рукой писал статьи, где утверждал, что «путь исключительно разоблачительных тем, путь постоянного вылавливания гнойников, для советского газетного фельетона — гибельный путь»[636]. На рубеже 1930-х годов обоснование такого нетривиального взгляда на фельетон еще требовало окольных путей: якобы «наши достижения» и «факты роста» налицо, поэтому ради защиты объективности не следовало увлекаться «разоблачительными темами».

В середине 1930-х годов подобные околичности были уже не нужны. Разгоревшаяся в это время очередная дискуссия о фельетоне привела к рождению теории позитивного фельетона[637]. Ее создателем стала Евгения Журбина, остававшаяся главным теоретиком жанра на протяжении полувека[638]. Она констатировала, что в СССР «сделаны решительные шаги к тому, чтобы сблизить принципиально, стереть демаркационную линию между амплуа писателя „возвышенного строя лиры“ и писателя, „дерзнувшего вызвать наружу всю трагичную, потрясающую тину мелочей“». И поскольку одно пронизало другое, «советскому сатирику приходится настраивать свою лиру на „возвышенный строй“, если он хочет, чтобы его сатира оставалась сатирой реалистической»[639], что и привело к рождению нового типа сатиры.

Наступила эпоха, когда «писатель, начавший свою работу в пределах замкнутого круга иронии, горечи и желчи», превратился в сатирика-лирика: «Сердце сатирика на наших глазах отогревается. Лирически-восторженное отношение к нашей действительности делается тем мостом, по которому этот писатель переходит на рельсы новой, советской сатиры» (248). Журбина полагала, что «не ввод так называемого „положительного материала“ в сатирическую структуру, не уравнивание „отрицательного“ персонажа „положительным“ разрешает задачу построения советской сатиры», но «жизнеутверждающий лиризм, лиризм самых светлых, радужных тонов», который «вошел в каждый элемент сатирического построения, не снизив и не притупив высоту сатирического негодования, а только поставив его в новый и контрастный фон — фон радости, бодрости, внутреннего спокойствия и уверенности» (248–249).

Эта «радостная сатира» привела к тому, что изображению негативных героев не стало места в советском фельетоне, где осуждение основано на «впоследствии сказанных словах, которые поставят на место разоблачаемых персонажей». Но слов Журбиной уже мало:

Слова эти останутся словами, потому что саркастические слова не могут заменить верный образ той действительности, в которой [негативные персонажи] приобретают подлинные свои масштабы. Там, где нет верной оценки действительности, там не проступают очертания новых человеческих отношений и не подготовлена почва для образа нового человека (252).

Столь радикальное недоверие к слову, когда речь заходит о жанре словесного искусства, основано на радикальном же понимании встроенности этого искусства в жизнь. Критик заподозрила сатирика в том, что он заразился негативизмом у своих героев и теперь может заразить им читателей:

Нам представляется, что гипертрофия саркастических слов — показатель неблагополучного соотношения автора с разоблачаемыми героями. Несмотря на неподдельность отрицательных эмоцией к своему герою, эти писатели в какой-то мере остаются в кругу общих с ним эмоциональных «очарований», и именно поэтому мир героев давит на автора, он кажется ему несравнимо более монументальным, страшным и непобедимым, чем он есть на самом деле. Несвободное, болезненное отношение к объекту разоблачения и предопределяет форму разросшихся саркастических счетов с ним, разросшейся напряженной полемики с ним (253).

Неслыханная эта теория сатиры без сарказма и гротеска дала диковинный урожай. Созданный по ее лекалам фельетон мог вообще не содержать никакой критики и выглядеть так, например, как «Горькая участь» (1946) Ленча. Красивая девушка жалуется дяде по дороге в кино на свою «горькую участь»: сдала экзамен на отлично — подруга говорит ей, что к ней преподаватель неравнодушен; поместили в студенческой газете фотографию как отличницы — приятель говорит ей, что у нее «общественное лицо красивое». Пришли к кинотеатру, дядя пошел покупать билеты, а билетов нет. Он посылает племянницу к администратору: «посмотри на него своими глазищами, улыбнись разок» и придешь с билетами. Девушка возвращается без билетов, но совершенно счастливая: «Не дал! Я ему улыбнулась, и он мне улыбнулся. А потом сказал: „Билетов все равно нет!“ Молодец какой, умница!».

Хотя Ленч был едва ли не основным поставщиком подобных фельетонов умиления, так писали тогда многие. Другой ведущий автор послевоенного «Крокодила» Виктор Ардов писал фельетоны, в которых к улыбке умиления добавлял зощенковский сказ (все, что осталось от сатиры). Легко узнаваемы персонажи его фельетона «У справочного киоска» (1946). Гражданин спрашивает у барышни в окошке, как проехать в планетарий: он увидел, как «упала одна звезда. Так с неба прямо в лес. И я заметил место, куда она упала. Надо поскорее сообщить в планетарий, чтобы они взяли эту звезду, пока ее не сперли». Другому гражданину надо разгадать свой загадочный сон, третий выясняет, как добраться до вытрезвителя. «Да вы как будто трезвый», — говорит ему девушка в окошке. «Сейчас трезвый. Скоро напьюсь. Ну, и хочется пристроить свое будущее».

Этот водевильный смех квалифицировался партийными кураторами как «пустое смехачество» (во что он, разумеется, и выродился), и в сентябре 1948 года грянуло постановление ЦК ВКП(б) «О журнале „Крокодил“», которое конкретизировало применительно к журналу требования постановлений 1946 года. Будущий новый главный редактор «Крокодила» Д. Беляев сформулировал новые требования к сатире. Вместо фельетонов-анекдотов, культивирующих водевильный «пустой смех», он требовал «фельетона на положительную тему», который был им объявлен магистральной линией советской сатиры: «В нашей советской действительности именно такому типу фельетонов принадлежит будущее»[640]. И действительно, «положительный фельетон» расцвел при нем буйным цветом. Это была описанная еще в 1930-е годы Журбиной «сатира» — не обличительная или бичующая, но «лирико-патетическая» и «положительная»[641].

Она расцвела в советской печати сразу после войны. Снятый с должности в 1948 году главный редактор «Крокодила» Рыклин в фельетоне «Экзамен на человека» (1946) изображал город Радужный из близкого будущего. В нем нет никаких недостатков, кроме… дурного вкуса. Поэтому редактор местной газеты печатает фельетоны, направленные не против конкретных личностей, ибо, как он говорит, «наши люди — настоящие люди», а против общих слабостей и плохих вкусов. Предметом его беспощадной критики являются… пошлые произведения искусства.

Специализировавшийся на стихотворном фельетоне Владимир Дыховичный был более критичен. В «Случае с сатириком» (1948) он рассказывал о вернувшемся с фронта писателе, который захотел написать фельетон, и о том, что из этого вышло: «Мы после войны на привычную тему / Хотели вскочить, как в трамвай, на ходу. // Казалось бы, просто: „герои“ знакомы. / Родная обойма, обычный набор — / Торговая сеть, продавцы, управдомы, / Такси и лукаво-ленивый шофер. // Средь этих героев сатирик, как дома / Хватай свою тему во всей полноте… // Но вдруг оказалось: не те управдомы, / Не те продавцы и шоферы не те. // И нет фельетона: былого шаблона / По моде сегодняшней не причесать. / О том, как не смог написать фельетона, / Я вдруг захотел фельетон написать».

Оказалось, что и шофер теперь работает «точно, по-военному»; и управдом перестроился, стал другим, заботится о благоустройстве дома и подносит сатирику букет роз; и продавщица в универмаге не грубит, а стала вежливой и симпатичной. Что же остается делать фельетонисту? — спрашивает Дыховичный. «Вяжите! — я вскричал. — Вяжите! / Меня вяжите, продавец! / Кольцо, веревки одолжите, — / Пришел сатирику конец. // И начал петлю я вязать. / Заплакал, дернулся, ругнулся / И по традиции сказать / Я мог бы: „Тут я и проснулся“». Однако тут выясняется, что Черчилли, Бирнсы и другие поджигатели новой войны выручили незадачливого сатирика-фельетониста, заменив собой шоферов, управдомов и продавцов. Есть еще тема для сатиры! И поэт патетически восклицает: «Не ржаветь сатирическим перьям, / Что приравнены нынче к штыкам».

Секретарь партийной организации Правления Союза писателей СССР Борис Горбатов объяснял на страницах «Нового мира», что фельетонистам следует обратить свой взор именно за пределы страны:

Борьба с новыми поджигателями войны, разоблачение лживой буржуазной демократии и отталкивающего «американского образа жизни» дают обильную пищу боевым перьям наших сатириков и юмористов. Больше того, по-моему, основной удар и должен быть направлен туда, за рубеж, против врагов нашей родины, против врагов человечества[642].

Теперь, когда вокруг фельетониста расцвели розы и улыбки, «положительный фельетон» перестал быть курьезом. Поэтому Горбатов не видел ничего плохого в том, что

появляется в нашей юмористике совсем неизвестный юмористам прошлого жанр «положительного фельетона»; появляются сатира и юмор не только бичующие, но и утверждающие нашу правду, наш образ жизни, наши идеалы в острой борьбе с капиталистической неправдой, «американским образом жизни», с чужими, враждебными человеку «идеалами» гангстера и его босса.

Конечно,

и полемика и борьба являются основой любого боевого жанра, тем более такого, как сатирический фельетон. Но разве нам за нашу большевистскую правду приходится бороться только средствами обличения неправды? Разве, утверждая красоту и справедливость нашей правды, не наносим мы сокрушительный удар нашим врагам?[643]

Этот утверждающий красоту фельетон мог быть вообще лишен какого-либо критического содержания. Вся его «сатиричность» могла заключаться в несерьезном тоне или сюжетном повороте, как в фельетоне Ленча «Талант» (1948). В дирекции шахты руководитель хорового кружка, тренер сборной по футболу и сменный мастер спорят о том, когда назначать спевки хора и футбольные тренировки так, чтобы некий Юра Кучеренко мог участвовать и там и там. Без него хор не займет первого места на конкурсе самодеятельности, а команда шахты не выиграет первенства по футболу. Но оказывается, что Кучеренко еще и «мировой навалоотбойщик» — по три нормы выполняет. Вызывают самого Юру, и он сообщает, что вообще-то будет танцевать, поскольку пляска — его главная страсть и он обещает на конкурсе всех переплясать. Тут он прошел по кабинету «такой жаркой, красивой, подмывающей „русской“», что все захлопали в ладоши. Теперь руководитель хора утверждает, что чувство ритма у него от пения в хоре, а тренер — что у него «физкультурная закалочка», а директор произносит в финале: «А ведь действительно талантливый у нас народ!»

И все же, даже фельетон умиления, чтобы оставаться фельетоном, должен был высмеивать носителей «пережитков» (типа ревнивца-мужа), которые, в сущности, тоже оказываются милейшими людьми. Даже бытовые конфликты у советских людей — либо быстро разрешаемые недоразумения, либо комические курьезы. Так, в фельетоне Ленча «Швейная машина» (1948) во время бракоразводного процесса в качестве причины для развода муж приводит тот факт, что его жену дважды видели пьющей газированную воду с сиропом, за которую платил ее сосед. Жена отказывается дать ревнивцу развод, судья срамит его, убеждая, что такой смехотворный мотив не может быть ни доказательством измены, ни основанием для развода, весь зал смеется над незадачливым ревнивцем. Жена «бушевала, размахивая руками, румяная, большая, из ее черных глаз, казалось, сыпались светлые искры» и тощий муж, «съежившись, глядел на нее с ужасом и обожанием». Наконец, жена увела мужа под всеобщий смех, подталкивая его к двери и приговаривая: «Вот придем домой, я тебе покажу сироп!»

Мать председателя колхоза из фельетона В. Карбовской «Невеста» (1953) мечтает нянчить внуков. Но сын никак не найдет себе невесту, тогда как рядом — прекрасная девушка, только что закончившая мединститут главврач местной больницы. Мать уговаривает сына сделать ей предложение. Но во время собрания та выступает с критикой председателя за то, что уборка на носу, а до сих пор не закончено строительство яслей и детсада. Теперь мать категорически против возможного брака: ее избранница опозорила сына и в браке она ему «покоя не даст». Но в конце она видит молодых людей идущими под ручку, а сосед объясняет ей, что «ежели покоя искать, надо на старухе жениться, к тому же на беспартийной. А они люди молодые, партийные, им никакого покоя не требуется. И даже противопоказано». Теперь старуха-мать успокаивается и думает о том, как через год она будет нянчить внука, которого она ни за что не отдаст ни в какие ясли — «хоть раззолоченные постройте». Умиление «молодыми, партийными» микширует сатиру, направленную даже на «старорежимных старух», предусмотрительно упакованную в матримониальный сюжет, заведомо имеющий положительный итог.

Но даже когда положительный фельетон напоминал традиционный, намерение автора говорить о недостатках таяло в лучах счастливой советской жизни. Например, все думают, что в рыбной промышленности много недостатков (рыбы в государственной продаже действительно нет). Фельетонист приезжает в рыбацкую артель, настроенный высмеять недостатки, но их не оказывается. Все, что поначалу виделось таковыми, при ближайшем рассмотрении оказалось… достоинствами: дела в артели шли наилучшим образом. В финале фельетона С. Шатрова «Как зарождается фельетон» (1951) уполномоченный из области «смотрит в окно на легкие рыбацкие суденышки, бороздящие реку, на лиловую тучу, закрывающую полнеба, и смущенно улыбается».

Превращение недостатков в достоинства — ключ к пониманию природы этого добродушного смеха. В фельетоне А. Колосова «Голубой бычок» (1947) рассказывается о том, как из обоза передвижного зоопарка сбежал галицийский волк. От вида мечущегося зверя лошади помчались через давно не ремонтировавшийся мост колхоза «Рассвет», телеги перевернулись и из клети убежала молодая антилопа-гну. Ее изловили колхозники, которые продержали ее у себя в течение месяца, заявив, что животное погибло. Зоопарк понес убыток и судится с колхозом. В суде выступают колхозники, которые объясняют, что не знали, что это антилопа, а думали, что это какой-то необычный бычок новой породы. Они решили его держать у себя с тем, чтобы затем спарить со своими коровами и вывести, как Мичурин, новую породу, а затем повезти ее на выставку. Но поняв на суде, что имеют дело не с бычком, а с неизвестным им животным, они решают признать, что антилопа жива, и отдают председателю колхоза ключ от бани, где она содержится. «Председатель смотрит на пастуха, на друга его Петра Павловича, хочет что-то сказать, но, не найдя слов, машет рукой, и на лице его веселая и мягкая улыбка. Улыбаются и члены суда, и прокурор, и протоколист…»

Подобно тому, как сатирическая комедия водевилизировалась, превращаясь в «лирическую комедию», фельетон инактивировался, превращаясь в «юмористический рассказ». Его действие протекало в несерьезных пространствах — санаториях, детских садах, школах, коммунальных квартирах, редакциях заводских газет, домовых конторах, товарищеских судах, на танцплощадках, в поездах… Их героями были дети, нелепые старики и старухи. Положительный фельетон превращается в советский святочный рассказ.

Нравоучительные истории такого рода обычно завершались сценами само-умиления, как в фельетоне Ленча «Дружеская услуга» (1946). На улице грязь по колено, а в колхозной чайной тепло и уютно. Народ пьет чай и патефон играет. И тут встречаются двое. Один из них шофер, в этих местах проездом, узнает другого, но не может вспомнить, кто он. И колхозник вспоминает знакомое лицо, но тоже вспомнить не может. Далее следует «комическая сцена» неузнавания: они вспоминают, откуда могут друг друга знать, пока шоферу не приносят подписать наряд, и колхозник, взглянув на его заковыристую подпись, вспоминает: низкорослый шофер участвовал в штурме Берлина и отпросился из расположения своей части, чтобы расписаться на Рейхстаге, но из-за низкого роста боялся, что его «историческая подпись» окажется ниже всех. Рядом оказался сапер, который поднял его на плечи. Этот «браток» и оказался встреченным теперь колхозником. И теперь они «долго вспоминали славные майские дни в разбитом Берлине», а в конце выпили «по чарке» — «за военную русскую славу, за Родину, за нашу работу… Тронет еще какой умник Советскую нашу Россию, мы с тобой опять где надо распишемся».

Поводом к написанию этих фельетонов становятся не недостатки, но, напротив, избыток позитива, когда слишком все хорошо и действие рассказа вызывает не фрустрацию, но умиление и самодовольство. Обычно эта коллизия связана со стариками и детьми. Старушка из фельетона Ленча «Романтика» (1948) рассказывает про сына-романтика, который трижды убегал из дому то в Испанию с фашистами воевать, то на Северный полюс, то на Памир. После войны его захватила новая мечта — стать китобойцем и добывать для родины ценный жир. Теперь стреляет он в китов из гарпунной пушки где-то «в ледовитых морях», отправляет матери письма, а она все ждет, что он вернется к ней. И тут сын сообщает, что женится. Мать предвкушает, что он привезет жену, остепенится, и она будет нянчить внуков. Но оказывается, что избранница сына совсем на та, кого ожидала мать: «Она такой же романтик, как и я, любит море, приключения и дальние странствия. Она служит радисткой на нашем судне, и мы с ней скоро уходим в новый рейс на китобойный промысел». Эта новость вначале приводит мать в отчаяние. Но она все обдумала и написала сыну письмо с благословением и просьбой определить ее кухаркой на корабль:

Устраивай меня, сынок, к себе. Вам же с Мариной легче будет, потому что дети и у романтиков бывают. Внука или внучку вам китиха нянчить не станет. Так что я теперь в романтики записалась на старости лет… Мать, ведь она всем нужна, а таким романтикам — вдвое, потому что они сами как дети!

Мастер положительного фельетона Ленч строил «юмористические рассказы» на описании радостных событий. Связь с фельетоном в них была почти потеряна, а фактическая основа заменена литературной. Таков фельетон «Большая радость» (1947), где рассказывается о том, как женщина на платформе просит проводника курьерского поезда провезти ее до следующей остановки. Билетов нет, но ей очень нужно к детям. Женщина тащит тяжелый мешок, на ней перешитое из старой шинели пальто, надетое поверх ватника, на ногах залепленные дорожной грязью сапоги, но она невероятно счастлива: «Не я прошу, радость моя просит». Она показывает проводнику газету, в которой написано о том, что спаленное немцами село, куда едет женщина, отстроилось — пятьдесят две избы построил колхоз при помощи района, и женщина спешит к детям, они только что перебрались из землянки в дом. Проводник читает и «постепенно скучливая хмурь сходит с его сурового скуластого лица». И вот он уже «улыбаясь, смотрит на сияющее лицо женщины» и впускает ее в вагон. Она рассказывает, как счастливы ее дети. Ее радость передается поначалу недовольным ее соседством пассажирам плацкартного вагона. Она всем дает читать газету и рассказывает о своем счастье. И все лица вокруг расплываются в широких улыбках. Радость становится всеобщей, сбегается весь вагон. На прощанье один из пассажиров спрашивает, доберется ли она до села от станции. «Доберется! — говорит проводник. — У нее теперь вроде как крылья за плечами. Да и помогут ей. У нас народ такой!» Перед нами соцреалистическая версия рассказа Бабеля «Соль»…

Однако святочный рассказ не только имел обязательный радостный финал, но и повествовал о духовном или материальном кризисе, для разрешения которого требуется чудо — будь то вмешательство высших сил или счастливая случайность, удачное совпадение, которые также рассматриваются как знак свыше. Так, в «юмористическом рассказе» Ленча «Я тут ни при чем» (1937) рассказывалось о лучшем в городе хирурге и его тщеславной жене. Она мечтает о славе для мужа, которого, как ей кажется, все «затирают» из-за того, что сам он слишком скромен, даже не знает, как себя вести во время чествования собственного юбилея. Она упрекает его в том, что он не добился, чтобы его портрет напечатали в городской газете. Тут из Москвы приезжает известный профессор-орденоносец, которого жена хирурга хочет видеть у себя за первомайским столом, поскольку тот «известный человек, с орденами и связями». Муж, занятый операциями, не успевает его пригласить, и его «перехватывает» коллега. Это приводит жену в отчаяние. Она называет мужа беспомощным разиней, вся в слезах запирается в комнате и чуть не заболевает от расстройства. Но тут является домой муж и сообщает, что за первомайским столом у нее все же будет сидеть орденоносец, и протягивает ей свежий номер центральной газеты, где сообщается о его награждении орденом. Ее глаза тут же помолодели и просияли, она сразу же выздоравливает и бросается к телефону, чтобы похвастаться новостью.

Перед нами образец положительной сатиры: тщеславие жены, конечно, признак мещанства, но критика ее смягчена обидой за мужа-растяпу. Фраза, вынесенная в название, постоянно повторяется мужем, когда ему приходится оправдываться перед женой в очередном «проступке». Советская жизнь такова, что человеку для признания ничего специально делать не надо: слава найдет его сама. Так и происходит в финале. Торжество добродетели происходит не «случайно». В нем просвечивает «закономерность» — правильное устройство советского мира. Так работает механизм «утверждающей сатиры». Здесь как будто бы есть весь знакомый набор советских сатирических атрибутов (растяпа-муж, мещанка-жена), но сатиры нет.

Мы имеем дело с фельетоном, функция которого не сатирическая, но, напротив, лакирующая. Это могут быть эпизоды и персонажи типа колхозницы из фельетона Ленча «Передумал» (1951), которая укоряет нерадивого председателя колхоза: «Ох, Степа, Степа! — отстраняясь, с укором произнесла Домна Григорьевна. — Жизнь-то ведь в самый цвет входит. У народа такая жадность на колхозную работу — все жилочки поют. А ты…» А может быть сверхзадача всего фельетона. Таков фельетон того же Ленча «Тайное решение» (1951). Лиза работает в агентстве Союзпечати в областном центре, но с некоторого времени она стала рассеянной и озабоченной. Ее подруга пытается выяснить причины перемены. Оказывается, Лиза приняла решение резко изменить свою жизнь:

Сейчас такое делается в стране! А мы сидим и квитанции выписываем! Люди едут на Волгу, на Днепр, в Туркмению — туда, где действительно фронт, где совершаются настоящие трудовые подвиги. А мы? Вот ты представь себе: пройдет много лет… и твой ребенок спросит тебя: «Мамочка, что ты делала в то время, когда все строили великие каналы и великие электростанции?» Что ты ему ответишь?

Оказывается, Лиза решила ехать на стройку на Волгу и уже написала туда письмо, и если ее жених откажется, то так тому быть — пусть остается. «Тогда значит это не любовь!» Проходит время, и Лиза получает положительный ответ. Теперь предстоит решающее объяснение с Николаем. Лиза переживает невероятное волнение, готовясь к объяснению с возлюбленным («Это вопрос жизни!»). Но Коля в ответ разразился хохотом. Оказывается, он тоже написал такое же письмо от имени их обоих, решив сообщить об этом Лизе только в случае положительного ответа. Только он хочет ехать в Туркмению строить канал в пустыне и мечтает о «цветущих садах и полях на месте знойных песков». В финале мы видим «сияющие Лизины глаза».

Если это сюжет комсомольской пьесы, погруженный в лирическое умиление, то фельетон Нариньяни «Беспокойные жильцы» (1946) — образцовый лакировочный текст, построенный как монолог управдома, жалующегося на жильцов (это едва ли не единственное, что относит его к жанру комического). Он сообщает, что, «если говорить о самом жилобъекте, то он у нас в полном порядке: крыши не текут, центральное отопление в исправности», но вот жильцы создают управдому «одно беспокойство». Люди все они самые обычные — лекальщик, дамский портной, медсестра, учитель, электромонтер, «живут они в доме со всеми удобствами и жили бы себе дальше потихонечку», но нет — очень много тратят воды. Например, один из жильцов, когда ни придешь, принимает душ:

— Что же вы, товарищ Игнатюк, безобразничаете? — спросил я его строго. — В среду душ, и в четверг душ…

— A y меня, — говорит, — такая привычка: пришел с завода и сразу под дождик.

— Каждый день?

— Нет, зачем же? В субботу, — говорит, — у меня не душ, а ванна.

Слыхали? Ванна! А к ванне прибавьте еще бесконечные умывания и полоскания.

Та же история с электроэнергией: если ночью взглянуть на дом с тротуара — иллюминация в каждом окне. А все оттого, что в каждой квартире по нескольку студентов. Открыл управдом при доме библиотеку, но и тут недовольство жильцов: им

не угодишь. Им каждый раз чего-нибудь не хватает. Иной потребует книгу с таким мудреным названием, что ее и в Публичной библиотеке не сразу отыщут. Или вот открыли мы в прошлом году красный уголок. Не комната, а игрушка: светло, тепло, чисто, патефон играет! Сиди только и меняй пластинки.

Опять недовольны — репертуар пластинок не тот: «у управдома, — говорят, — нет музыкального вкуса»… Во дворе страшный шум —

из каждого окна музыка: там играет дочь, здесь — сын, наверху — мать, а внизу теща и зять Покровские упражняются в четыре руки. Только на днях нормировщик Терентьев, из тридцать седьмой квартиры, приобрел своему сыну Шурику пианино. Пианино у Терентьева, пианино у Иванова, пианино у Сашенко — это три. Во втором подъезде еще пианино и рояль. В третьем подъезде два рояля. А у нас в доме четырнадцать подъездов. А ведь каждый, кто покупает инструмент, ругает меня — двери узкие.

У многих жильцов мотоциклеты и их некуда ставить. У других машины — и опять виноват управдом: «Когда молодые люди покупали машины, они с управдомом не советовались, а сейчас требуют гараж». Так продолжается перечень «беспокойств».

Ясно, что предмет «фельетона» — не эти мнимые «беспокойства», но благосостояние жильцов. В 1946 году, когда в советских городах, потерявших от 50 до 90 процентов жилого фонда, три четверти населения страны ютилось в бараках и теснилось в коммунальных квартирах без элементарных бытовых удобств, фельетон (!) рассказывает о ванных, роялях, машинах у молодых людей (!) и гаражах. Жанр здесь играет ключевую роль: он не делает ложь более правдоподобной, но позволяет ее как бы затенить «легким юмором» — жалобами управдома на излишний достаток советских людей. Настоящим открытием советской сатиры стало то, что она могла не только скрывать или направлять недовольство в нужном направлении, но выполнять функции, прямо противоположные самой природе сатиры, — лакировать.

Спустя всего несколько лет после смерти Сталина, когда лакировочные функции советской сатиры сложно было игнорировать, советская критика объясняла радикально дереализующий характер «положительного фельетона» аберрацией авторов:

Если в годы Отечественной войны враг был всем хорошо виден и понятен, то в послевоенные годы противоречия зачастую не так бросались в глаза, носители пережитков прошлого, люди, отягченные грузом недостатков и пороков, как правило, прибегали и прибегают к изощренным способам маскировки. Все это создавало большие трудности для тех, кто обращался к оружию разящего смеха[644].

В стихотворении «Мрачное о юмористах» Маяковский зло высмеивал современных ему сатириков за то, что те изображают в фельетонах нэпманов и «дореформенных тещ» и рассказывают анекдоты о фининспекторах, и вместо того чтобы «крупных выловить налимов — кулаков и бюрократов, дураков и подхалимов», «пишут про свои мозоли от зажатья в цензорах», а самих «цензоров обвыли воем». Поэт-сатирик жалел… работников цензуры: «жалко бедных — каково им от прочтенья столькой дряни?» А «дрянь» производят сатирики оттого, что «обмельчали и обеззубели».

Эти ламентации из уст автора «Клопа» и «Бани», которые именно в это время подверглись поношениям в рапповской печати, демонстрируют всю двойственность положения сатиры в СССР, где цензура делала все для того, чтобы авторы лишились зубов, а затем обратили бы свою «обеззубевшую» сатиру против тех, кто смеет критиковать… цензуру. Роль унтер-офицерской вдовы не была выбором Маяковского. Коллизии, связанные с невозможностью для политического поэта вписаться в режим сталинского полицейского государства, стали одной из причин его самоубийства.

Однако фиксация на метаописании в советской фельетонистике, где метафельетон стал отдельным поджанром, требует осмысления. Фельетонисты наперебой выставляли напоказ странности небывалого жанра. Множество советских фельетонов было написано о том, главным образом, как редакторы заставляли авторов «обеззубить» свои фельетоны. Автор многочисленных стихотворных фельетонов Александр Безыменский рассказал в «Маленьком фельетоне о маленьком фельетоне» (1948) о фельетонисте, который по заданию редакции написал «острый фельетон» и без конца его переделывал: он его то «смягчал» и получал упрек: «Вся острота почти пропала», то заострял и слышал редакторское: «Тут остроты немного много!» От него требовали то одного, то другого: «У фактов есть свое значенье, / Но где же, братец, обобщенье?» «Все факты можешь ты назвать, / Но их не стоит обобщать…» Наконец, требования были сформулированы следующим образом:

Ты напиши умно и мило,

Чтоб это не было — и было,

Чтоб, не задевши, задевать,

И, обобщив, не обобщать,

Чтоб в обличении порока

Все было узко и широко,

Чтоб для людей была строка

И беспощадна и мягка,

Чтоб гнев граничил с добротою,

Чтоб злость лучилась теплотою,

Чтоб ярость нежною была,

А нежность — яростна и зла.

Чтоб устремленность боевая

Кричала, рта не раскрывая,

Чтоб в строчках бешеных тирад

Был яд, как мед, а мед, как яд.

Редактор из другого стихотворного фельетона, «Взирая на календарь» (1951) В. Гранова, требовал сатиры, но каждый раз находил ее несвоевременной. Речь шла о сатирике, который написал очень нужный фельетон, но редактор всякий раз считал, что «сейчас не время». В декабре: «Не пойдет, поскольку портить настроенье нехорошо под Новый год!» В начале марта: «А женский день?! Ведь наводить совсем негоже на этот день сатиры тень…» Затем Первомай, затем лето: «Но вдумайтесь, сезон какой: стремятся граждане к курортам, им нужен отдых и покой». Затем День флота, День шахтера… Когда же, восклицает в финале автор, «решится сей редактор День фельетона объявить?»

Редактор из другого фельетона, «Афоня» (1953) С. Ананьина, не успевает закончить передовую статью «Развернем критику и самокритику», как к нему является автор из другого района с фельетоном о перестраховщиках. Читая его, редактор с ужасом узнает свое районное начальство. Отвергая заверения автора, что это простые совпадения, он убеждает его, что рассказ удался, но если он написан на материале другого района, то «нужно назвать подлинную фамилию вашего перестраховщика, место работы, должность, конкретный адрес. Без адреса не можем напечатать». Автор возражает, что у него рассказ («Я даю собирательный образ»). Именно поэтому, настаивает редактор, «надо обязательно давать конкретное лицо, с адресом»: «Иначе нас с вами могут обвинить в искажении действительности!» В результате автор забирает свой рассказ и получает от редактора напутствие писать и дальше: «Дерзайте! Не забывайте, что нам нужны свои Щедрины и Гоголи!»

Не следует думать, что критика перестраховки стала безопасной лишь после госзаказа на советских Гоголей и Щедриных. Тема страха «обобщения» проходила в фельетонах о редакторах-перестраховщиках уже в 1930-е годы. В фельетоне Е. Бермонта «Заячья душа» (1939) рассказывалось о некоем Раневе, «редакторе некоего печатного органа», который больше всего боялся обобщений. Например, если в заметке говорилось, что «качество сиропов в киосках и сатураторах чрезвычайно низко», он тут же требовал корректировки:

— Это — обобщение, — выговаривал он, заикаясь. — По-вашему, выходит, что в красной столице передового в мире государства плохие сиропы?..

— А причем тут красная столица, Михаил Михайлович? Возьмите и попробуйте сами, например, клюквенный…

— Тогда так и пишите. Отдельные, мол, клюквенные сиропы в некоторых сатураторах по вине кое-каких работников… Вот это деловая критика!

Редактор оказался настолько бдительным в отношении частного и типичного, что требовал балансировать даже сводки погоды. Так, прочтя две заметки: «Вчера под Новороссийском пронесся шквал с дождем. Во многих домах выбиты стекла» и «Шквал с дождем под Туапсе. Тоже выбиты окна», он потребовал удалить одну из них: «Нужно иметь политическое чутье. Это же — обобщение. По всей стране шквалы с дождем… Нет, про Новороссийск оставь, а про Туапсе вычеркни… Или, знаешь, лучше напишем, что в Туапсе яркий солнечный день, пляж усеян купающимися, в городском театре с большим успехом прошел „Богдан Хмельницкий“ Корнейчука?» На вопрос секретаря: «А причем тут „Богдан Хмельницкий“?» редактор ответил: «Как противовес шквалу. Шквал — это неполадки, а „Богдан Хмельницкий“ — достижение». В отделе объявлений боялись печатать объявления: «У меня тут, понимаешь, подряд четыре объявления о том, что одинокий инженер ищет комнату с удобствами… Можно ли печатать? Все-таки, знаешь, какое-то обобщение…» Наконец, автор фельетона сообщает, что диктовал этот фельетон машинистке, работающей под началом «у вышеупомянутой заячьей души». Секретарша примерно на десятой строке вздрогнула и спросила:

— Это что же — обобщение?

Но я успокоительно заметил:

— Не волнуйтесь, Тамара, печатайте. Это вполне конкретный случай…

Неосознаваемый автором комизм ситуации состоит в том, что сам фельетон как будто взят из редактируемой Раневым газеты: никакого «конкретного случая» здесь нет — речь идет о «некоем редакторе» «некоего печатного органа». Иначе говоря, эта ситуация была настолько распространенной, что не воспринималась как комичная.

Метафельетон демонстрировал механизм симуляции самоиронии и жанровой рефлексии. Его распространенность объяснялась тем, что советский фельетон был не тем, за что он себя выдавал: его функции были вообще не в сатире. Реальное действие положительной сатиры — в полном соответствии со стратегией соцреализма — было покушением на читательское чувство реальности. Она не была нейтральна к недостаткам и не «не замечала» их, но дереализовывала жизнь, заменяя новой реальностью и фальшпанелями. К рассмотрению этих технологий мы теперь и обратимся.

Другие власти: Функции и модусы фельетона

Встречаясь с молодыми украинскими литераторами в 1953 году, Остап Вишня рассказывал о том, что в его рабочем кабинете на стене над письменным столом висела такая «памятка»:

Мои «друзья», будь они трижды прокляты:

Бюрократы, Вельможи, Хамы, Подхалимы, Взяточники, Спекулянты, Вымогатели, Очковтиратели, Ханжи, Круглосуточные болтуны, Дремучие дурни, Чванливые бахвалы, Хапуги, Зажимщики критики, Перестраховщики, Браконьеры, Грубияны, Задаваки, Замаскированные паразиты, Откровенные мерзавцы, Сутяги и склочники, Халтурщики, Пошляки, Алиментщики-летуны и прочие сукины сыны и прохвосты.

О чем я, несчастный, должен думать и писать:

О хулиганстве, грубости и невоспитанности.

О воспитании лоботрясов и шалопаев (перевоспитание).

О легковесном отношении к любви, к браку, к семье.

О широких натурах за государственный счет.

О начетчиках и талмудистах в науке.

О консерваторах в сельском хозяйстве и промышленности.

Об истребителях природы.

Обо всяком, одним словом, дерьме!

Господи, боже мой! Помоги мне![645]

Дурная бесконечность подобных перечней создает впечатление бесконечного разнообразия тем советского фельетона. В действительности все они сводятся к единому знаменателю: советский фельетон был занят непрестанным созданием контролируемого образа Другого, каковым мог быть любой из этого списка. Контроль за производством Другого и его интерпретацией власть считала не менее важным делом, чем производство образа Народа как высшей легитимирующей инстанции. Эта задача не могла быть пущена на самотек или отдана на откуп сатирикам. Персонажи советского фельетона — это настоящий склад масок власти, которая в нужный момент меняла их в соответствии с политической целесообразностью.

Мы увидим, как советский фельетон выполнял эту функцию в комплексе с другими, превратившись в документальный жанр пропагандистской легкой кавалерии: в нем доминировала конкретика, он шел от факта, он не обобщал, как делал до него классический европейский фельетон или русский революционно-демократический. Эта смена оптики была частью стратегии нового жанра:

Важная функция официозного фельетона состояла не просто в борьбе с недостатками, но и в представлении общих пороков системы (таких как бюрократизация и неэффективность управления, отчуждение человека от государственных и общественных институтов, минимизация гражданских прав, тотальная идеологизация культуры и т. д.) в виде мелких, временных и преодолимых отклонений от становящегося идеала. Советский фельетон говорит: целое у нас — не такое , он «отмежевывается» от критикуемых явлений и персонажей[646].

Развившаяся в советском фельетоне близорукость от прежней генерализации вела к индивидуализации. Целый арсенал «художественных средств» (то есть пропагандистских приемов) работал на то, чтобы заполнить расширявшийся зазор между частным и общим. Он был выработан в борьбе наследников жанровой традиции 1920-х годов — как писателей (Зощенко, Булгаков, Олеша и др.), так и журналистов (Кольцов, Сосновский, Зорич и др.) с цензурными ограничениями, пусть и несколько менее жесткими, чем в 1930-е годы.

Если в фельетоне 1920-х годов доминировала стихия смешного (от легкого юмора до сарказма и гротеска) и типического (в нем фигурировали обобщенные и потому условные типажи мещан, бюрократов, жуликов, нэпманов и пр.), то в фельетоне сталинского времени на внутренние темы диапазон смешного был резко сужен (в нем не допускалась ни ирония, ни гротеск), и доминировал фельетон, высмеивавший конкретных лиц — носителей реальных имен. Эта конкретность выдавалась за действенность фельетона и торжество его журналистской природы. Персонифицируя недостатки, конкретизируя разоблачаемых людей (не персонажей, не типов, не явлений, но конкретных людей, виновных в разного рода нарушениях — от «принципов коммунистической морали» до «норм социалистической законности»), советский фельетон прошел путь от полноценных литературных произведений, граничащих с юмористическими или сатирическими рассказами, до… следственных дел, возбужденных «по следам фельетонов» против осмеиваемых в них героев. Финалы многих фельетонов и обращались, как мы видели, к прокуратуре, милиции или контрольной комиссии: куда смотрит прокурор, куда смотрят местные правоохранительные органы и т. д.

Фельетон 1930-х годов был далек от послевоенного благодушия. Он в полной мере использовал принцип генерализации. «Атмосфера критики и самокритики», царившая в советском публичном дискурсе эпохи Большого террора, была, как мы видели, смертельно опасной. Можно даже не обращаться к сатире 1936–1938 годов. Достаточно обратиться к написанному в 1939 году (то есть в момент короткой оттепели, наступившей после снятия Ежова) сатирическому стихотворному фельетону Николая Адуева «Капитон Заступако», где выводится эдакий защитник хулигана, хама, вора (объекты подчеркнуто бытовые). Из героя «так и прет всепрощенья труха», когда «под крылышко» берется каждый «якобы оступившийся». Но сатирик не склонен соглашаться с обвинениями в излишней суровости:

О «живом человеке» он любит кричать,

Об отсутствии мягкости и сожаленья…

Это ложь.

Мы умеем ошибки прощать

(Если это ошибки, а не преступленья).

Но умеем и сладить со сворой собак,

Преградившим дорогу нам с визгом и лаем.

Мы таких ни щадить, ни жалеть не желаем!

Так давайте в работу возьмем Заступак.

В 1939 году читателю не нужно было объяснять, к какой «своре собак» следовало быть безжалостным. И именно в это время было понятно, что любое проявление снисходительности было политическим жестом. Поэтому автор усматривает в своем Заступаке опасное социальное явление:

Так давайте их разоблачать на лету,

И кричащих: «Ну, с кем не бывает?», «Не троньте!» —

Ненавидеть — в работе, искусстве, быту,

На идейном и на производственном фронте.

Так давайте же зорко, как большевики,

Узнавать, не смущаясь обличьем младенцев,

Под губами слюнявыми сих всепрощенцев

Ядовитые, острые, вражьи клыки!

Переход от безоблачной «лирической комедии» к ненависти был органичным. Смена характера и тона советского фельетона после войны оказалась разительной. Это был эффект перевернутого бинокля, в котором мир генерализаций рассыпался на мелкие «отдельные недостатки».

Мы имеем дело с сегментирующей функцией советского фельетона. Резко меняется масштаб тем. Острые темы сменяются общими. Излюбленной становится тема воспитания: дети, родители, школа, учителя. Родители неправильно воспитывают детей — либо слишком их опекают, либо, напротив, не занимаются ими, а если занимаются, то формируют в них неправильное отношение к жизни; дети не заботятся о родителях, проявляют черствость; школа неправильно взаимодействует с теми и другими; учителя либо слишком строги, либо, напротив, слишком потакают ученикам, либо поощряют подхалимство, либо формируют в них несоветские качества и пережитки. Этот поворот к нравоучению и интерес к воспитательным темам связан с уходом от острых социальных и политических тем.

С масштабом тем меняется и масштаб типажей. В центре фельетонов оказываются уполномоченные министерств (но никогда не министры!), председатели райисполкомов (но никогда не облисполкомов!), секретари райкомов (но никогда не горкомов и тем более обкомов!), председатели колхозов, директора и главные инженеры предприятий и т. п. Они осуждались: начальник службы движения Горьковской железной дороги — за то, что не поддержал движение машинистов-пятисотников; председатель райисполкома — за то, что занял чужую жилплощадь; начальник конторы «Мелиоводстрой» — за то, что не обеспечил водой колхозы; председатель колхоза — за то, что не позаботился о теплых коровниках; заведующий жилищно-коммунального отдела горисполкома — за то, что окна в подъездах не открываются, и т. д.

Масштабу персонажей соответствует и масштаб обобщений. В фельетоне Кондрата Крапивы «Растите — не оглядывайтесь» (1947) рассказывается о том, что «Швейпром» выпускает слишком короткие брюки. Они перевыполняют план на 110 %, экономя на ткани — «у них как семьдесят сантиметров, так и брюки, — объясняет автору продавщица. — А цена на взрослые брюки одна — длинные они или короткие. А с такими, как вы, разве перевыполнишь промфинплан? Вам же одному нужно метр десять, если не все метр пятнадцать». Автор в растерянности: «Что же мне все-таки делать? Неловко же мне в таких брюках идти на заседание, скажем, в министерство легкой промышленности». И получает совет: «Купите сразу две пары брюк. Отрежьте штанины от одних и приточите другим. Будете иметь брюки и еще трусы в придачу».

В фельетоне Н. Кружкова «Ромео и Джульетта, или Правдивая повесть о починке брюк» (1940) обсуждается другая беда: негде заштопать брюки. Ромео умудрился прожечь брюки. В течение «пьесы» он пытается их заштопать, обращаясь в разные конторы, и не может обнять возлюбленную, так как «держит руки назади». А когда Джульетта предлагает: «Бедняжка, дай я заштопаю», Ромео «столбенеет от неожиданного счастья». В финале

Ромео сидит, укрывшись газетами, и блаженно дремлет. В голове его проносятся, подобно видениям, огромные вывески с чудовищно длинными, но бесполезными названиями: «Мосгоршвейкоопремонтсоюз» и др. Джульетта штопает брюки… Идиллия.

Вывод напрашивается сам собой: во всем виноваты плохие конторы.

Этому принципу осмеяния соответствует галерейный принцип, позволявший одновременно типизировать и не «обобщать». Характерны в этом отношении фельетоны главного редактора «Крокодила» Беляева. Это был настоящий советский Гоголь и Щедрин в одном лице, создавший целую галерею сатирических образов. Галерейный принцип был заимствован у классиков; нарративный прием (сказ) — у Зощенко; композиционное решение (саморазоблачающие монологи героя) — у Михаила Кольцова («Иван Вадимович — человек на уровне»). Хороший пример — рассказ «Болванчик» (Крокодил, 1949, № 2), где выводился приспособленец, мнимый защитник идейности, демагог и болтун. Последнее оправдывает интерес автора к речи персонажа. Здесь нет ни портрета, ни более или менее развитой внешней характеристики, ни динамичного сюжета. Единственный прием — речевая характеристика. Болванчик (такова фамилия этого «руководящего товарища») раскрывается главным образом через речь, посредством выступлений в той или иной аудитории. Причем выступает Болванчик всегда «в поучительном тоне», и эти его поучения, как иронически замечает автор, «всегда до предела ясны и прямолинейны».

Так, работникам села Болванчик говорит:

Вы должны понять, товарищи, что прежде, чем сеять, надо вспахать землю. А что требуется для того, чтобы вспахать землю? Для этого, товарищи дорогие, требуются тракторы. A какие тракторы? Исправные тракторы, товарищи. А почему? А потому, что неисправным трактором землю не вспашешь! A поскольку землю не вспашешь, постольку не посеешь, а поскольку не посеешь, постольку не пожнешь…

Кончал он свои рассуждения всегда одинаково: «Идейности у вас мало. А идейность, дорогие товарищи превыше всего! Так-то…»

Здесь не просто предельно обнажается официальный дискурс и тем сатирически снижается персонаж. Это типично гротескное заострение советского бюрократического языка не только пародирует сталинские квазидиалоги с самим собой, но и вскрывает универсальность этого дискурса. На этом же языке Болванчик выступает с речами перед рабочими на заводе («Да, товарищи, завод ваш отстает, плохо работает ваш завод. A почему отстает? A потому, что программу не выполняет. А почему не выполняет? А потому, дорогие товарищи, что плохо работаете. Идейности у вас нет») и перед деятелями литературы («Я хоть не писатель, не артист, но тоже не лыком шит. Что значит, товарищи, безыдейное произведение? А это значит, что в данном произведении нет идейности. Понимаете: и-дей-нос-ти! Идейное произведение должно быть насыщено идеями. Вот так-то»).

Когда в конце фельетона характеризуется манера героя говорить об успехах и недостатках, то основные черты советского бюрократического языка демонстрируют характерную смену субъектности: «Мы с вами тут недоработали… Мы с вами допустили ошибку… Тут мы с вами, товарищи, недодумали… Тут мы недоглядели…»

Но вошел в историю жанра Д. Беляев фельетоном «Стиляга» (Крокодил, 1949, № 7), который не просто имел большой резонанс, но и подарил советской сатире сразу же вошедший в обиход образ стиляги, который на протяжении десятилетий стал едва ли не самым любимым после бюрократа. Уже позже этот образ принял всем знакомые визуальные очертания. Но родился он прежде всего как языковой феномен. Беляев избегал портрета своего персонажа, но давал его речевую характеристику. На вопрос о причине опоздания стиляга небрежно заявляет: «Мои вам пять с кисточкой… Опоздал сознательно: боялся сломать скулы от зевоты и скуки… Мумочку не видели?» Словарь стиляги состоит из нескольких бессмысленных фраз: «Отшвартовался. Прилип пока к цирку»; «Топнем, Мума?» (вместо: «потанцуем»), «Мума, замри», «Мумочка, не дуйся. Убери сердитки со лба…» Эти портреты (а Беляев публиковал свои фельетоны в «Крокодиле» как галерею современных негативных типов) не должны были соединяться («обобщать»), они дробились на множество лиц. Эта галерейность персонажей приводила к тому, что читатель не задумывался над тем, что этот вокабуляр современной Эллочки-людоедки, по сути, зеркальное отражение речи Болванчика.

Когда же сгущение становилось слишком навязчивым, авторы транспонировали картину в более безопасную тональность при помощи сдвига. В «Путевом фельетоне» В. Дыховичного и М. Слободского (1950) рассказывается о злоключениях туриста или командировочного в поисках билетов на поезд или места в гостинице. Картина всюду одинакова: отсутствие мест, ничего не работает, тесные неудобные номера, грязные санузлы, в поездах вонь и грязь и т. д. Однако обо всем этом рассказывается с юмором, который выполняет дереализующую функцию. Смех — великий анестетик: то, о чем шутят, о чем пишут, смеясь, не может быть серьезным. Обобщение снимается не тем, что говорится о нетипичности недостатков, но тем, что и как говорится о типичности положительного. И в самом деле,

Кто останавливается в гостиницах?.. Стахановец, приехавший делиться опытом со своими местными последователями. Бухгалтер предприятия, прибывший для утверждения отчета. Передовики сельского хозяйства, вызванные на конференцию. Заочники, явившиеся на зачетную сессию. Футбольная команда, которой завтра на стадионе будут аплодировать тысячи зрителей. Председатель колхоза-миллионера, приехавший на консультацию к архитекторам с проектом нового агрогорода. Артисты, приглашенные филармонией, и лектор, вызванный Обществом по распространению знаний.

Чем больше таких гостей, тем больше оснований у города радоваться и гордиться! Значит, здесь бьется пульс жизни, значит, город этот — действительно центр своей области или района. Плох тот город, в который незачем ездить! Да и нет сейчас таких городов. Нет «медвежьих углов», нет глухой, застойной провинции. Всюду живут творческие люди, всюду рождается передовой опыт, требующий распространения и обогащения, всюду расцвет и промышленности и культуры.

Описав именно медвежьи углы, где вместо расцвета — убожество и неудобства, грязь и полное небрежение «запросами советского человека», показав читателям легкоузнаваемые гостиницы в Минске и Виннице, Полоцке и Бобруйске, авторы стремятся тут же представить эту картину случайной — на фоне типичного, которое лишено фактичности. И эта дилемма — нетипичное фактично, типичное абстрактно — дереализует советскую действительность. Другой важный аспект: резкая смена модуса повествования. О грязи и убожестве пишется в ернически-фельетонном стиле, а о «типичности» — высоким стилем передовой статьи.

Нетипичность особенно подчеркивалась, когда объектом критики становились представители номенклатуры — даже местного уровня. В фельетоне «Молочная сестра» (1953) Нариньяни рассказывает о том, как Уполномоченного министерства заготовок переводят из Барнаула в Саратов, и тот решает перевезти за три тысячи километров свою корову Эльзу, которую проводят по ведомостям как члена семьи — сестру персонажа фельетона. Кроме того, перевозят ее не товарным, а пассажирским составом в отдельном вагоне. Затем корову содержат на кормах мельзавода, потом «Заготживсырья» и наконец «Заготсена», которые подчиняются уполномоченному. А когда железнодорожники выставили ему счет за перевозку коровы, он отказался платить, заявив, что платить должно министерство. После трех лет споров и передачи дела в суд благодаря радению замминистра, который приказал работникам бюджетного отдела забрать из суда исковое заявление железнодорожников и оплатить проезд коровы из средств министерства, дело было замято, и теперь уполномоченный продолжает «жить и благоденствовать на государственный счет, а его дом по-прежнему обрастает хозяйственными службами». Фельетон наполнен комическими подробностями (о том, как возмущалось семейство уполномоченного тем, что было уравнено им с коровой, о том, как его жена отказывалась ехать с ней в одном вагоне, о том, как корову перевозили на завод, и т. д.)

Но чем смешнее становился рассказ, тем больше затушевывалась главная тема фельетона: коррумпированность системы, вседозволенность бюрократии. История с уполномоченным подается не как системная проблема, но как «случай». Большинство фельетонов подобного рода сводится либо к курьезу, либо к нравоучительной истории о том, что нельзя использовать государственные ресурсы на личные нужды. Основные усилия фельетониста уходили на то, чтобы показать здесь бюрократическое извращение, подлежащее осуждению, но ни в коем случае не естественный продукт системы.

Симптоматичны в этом смысле фельетоны Ивана Рябова в «Правде». Некий директор электростанции, ведущий себя, как «удельный князь», потребовал от хлебопекарни подарить ему поросенка (у них находились на откорме поросята), поскольку они «пользуются моим светом». За это его раскритиковали в газете и на городской конференции директора школы, пекарни и автобазы. На другой день он отключил у них электричество, а затем и весь город чуть не погрузил во тьму. На той же конференции парторг выступил с критикой директора пивоваренного завода. Вернувшись с конференции на завод, тот тут же издал указ об увольнении парторга… Фельетонист «Правды», посвятив им фельетон «Нижнеудинские оригиналы» (1948), заявляет, что они «подражают героям недоброго старого времени»:

Их антиобщественное поведение, зоологическое самолюбие, неприязнь к правде, враждебное отношение к большевистской критике и самокритике — все эти черты заимствованы нижнеудинскими директорами у самодуров. Вырождающуюся породу представляют они. Она, эта порода, нет-нет да и заявит о своем существовании, заявит буржуазным индивидуализмом, чиновничьим произволом, барским рыком, великолепным барским жестом… порода самодуров явно вымирает, и мы имеем дело лишь с редкими эпигонами щедринского Угрюм-Бурчеева и чеховского унтера Пришибеева…

В другом фельетоне Рябова «Землянико-Карский» (1949) речь идет о не менее колоритном на этот раз московском чиновнике Землянико-Карском, который не только руководит главком Главформоматериал, в подчинении которого нет ни одного предприятия и который тратит на поддержание своего совершенно бесполезного, но весьма роскошного существования миллионы рублей (ставки, машины, дачи), но еще и рассказывает о себе героические небылицы (о том, как он участвовал в революции и брал города, руководя корпусом во время гражданской войны, и т. п.). Заканчивается рассказ о нем тем же заботливым упаковыванием типажа в «единичное проявление»: «Конечно, Землянико-Карский относится к породе самозванцев, вымирающей в наше время. Но писать о нем все-таки следует, ибо редкие представители этой породы еще вносят свой нечистый дух в атмосферу наших учреждений». Если всесильная «Правда» задавала подобный стандарт критики партийно-государственной номенклатуры, ожидать чего-либо более решительного от других газет было бы наивно.

Отвлекающая функция позволяла советскому фельетону эффективно играть роль не столько канала выражения недовольства «недостатками», сколько машины по их идеологически правильной «упаковке», созданию безопасного угла зрения на них и дискурса о них. В фельетоне Ленча «Письмо» (1950) рассказывается о том, как живущая в райцентре старушка-мать отправила письмо сыну, большому начальнику в областном центре, на рабочий адрес (поскольку он не отвечал на ее письма, отправленные ему домой), где она жаловалась на старческие хвори и просила денег на ремонт жилья — побелить, покрасить и сделать разные починки. Письмо попало в канцелярию в руки бюрократа Брускова, который был мастером, не вникая в прочитанное, «мгновенно схватывать суть» любого письма и давать ему правильный ход. В этом случае он ответил: «Ваше письмо отправлено в райсобес, куда вам надлежит обратиться». Сын-начальник, не читая, письмо подмахнул. Ничего не понимающий начальник райсобеса, не зная, как реагировать на частное письмо, узнает от секретарши, что пришедшая в райсобес тоже ничего не понимающая старуха — мать большого областного начальника, устраивает ей ремонт квартиры за государственный счет. Об этой истории начинают говорить соседи, в конце концов кто-то пишет в областную газету письмо о том, как областной начальник «обделывает свои семейные дела» за счет райсобеса. Областная газета публикует об этом фельетон. Дело разбирается в «надлежащих инстанциях». Брускова и начальника райсобеса снимают с работы, сыну-начальнику выносят выговор за бюрократическое отношение к работе. Теперь Брусков работает на почте — принимает телеграммы. Он все так же быстро работает с почтой — у его окошка очередей не бывает.

На первый взгляд, это история о бюрократии. В действительности она о том, что почитанием начальства пронизана советская система управления, которая вся состоит из коррупционных ниш, что даже до забот матери, не говоря уже о запросах обычных людей, начальству нет дела, что «надлежащие инстанции» лишь переставляют бюрократов с места на место. Эта фиктивно-обличительная функция фельетона смещает акцент с реальной проблемы в область стереотипов (бездушные бюрократы или подхалимы/подчиненные).

Это смещение и было единственной реальной функцией советского фельетона. Главной проблемой фельетониста являлся, таким образом, не столько отбор материала, сколько увод читателя от него. В фельетоне Н. Баженова «Экзамены» (1951) рассказывается о некоем «ответственном работнике», который настолько занят на работе, что возвращается домой глубокой ночью, не ходит в театр, не уделяет внимания семье, не видит собственных детей. Мало того, он еще и должен повышать свой «политической уровень» и учится в вечернем университете. Заниматься у него времени нет, в результате чего он проваливает экзамен, но решает хорошо подготовиться и в финале сдает его успешно. Однако возвращаться домой он продолжает за полночь, а в воскресенья «отсыпаться за всю неделю». Семьей он также не занимается и даже не может сходить с детьми на прогулку. Но эти обстоятельства, которые никак не меняются, от героя не зависят: он не может уйти с завода потому, что «начальник главка может позвонить». Фельетонист, разумеется, не объясняет, почему не спит ночами начальник главка — потому, что не спит министр, а тот не спит оттого, что по ночам бодрствует Сталин, из-за распорядка которого ночами бодрствовало полстраны. Но поскольку тема эта табуирована, акцент смещается на экзамен в вечернем университете…

Смещение объекта происходит в процессе его критической подсветки. Интересен в этом смысле бессюжетный фельетон, где этот прием смещения почти обнажен. В фельетоне «За тридевять земель» (1946) Рябов рассказывает о том, как он с коллегой, путешествуя по Владимирской области, заглянули в чайную села Киржач Покровского района, желая не просто перекусить, но ознакомиться «с местным колоритом, отведать пищу, приготовленную из тех злаков, что произрастают на владимирско-суздальских землях», столкнулись с тем, что в чайной не подают местных разносолов — они хотели поесть «местных грибков», рыбы из ближайшего озера («клязьминской сомовинки с суздальским хреном»), закусить муромским огурцом. Но их разочаровал директор: «Какие могут быть у нас грибки? У нас ведь государственное заведение, а не заезжий двор какого-нибудь Тит Титыча». И вместо местных разносолов предложил им «продукцию производства всесоюзной и республиканской промышленности. Вот консервы дальневосточные, икорка астраханская, печенье московских кондитерских фабрик, шоколад оттуда же, наливки и настойки московского винокомбината…» С тем же чувством горечи покидали журналисты до того Калугу, «не найдя там калужского теста; Тулу и Вязьму, не угостивших нас традиционными пряниками; древний Углич, разучившийся производить свою угличскую колбасу; Вологду, где не нашли чудесного местного масла; Саратов, не справляющийся с ловом саратовской стерляди и питающийся той же треской», что и жители Владимирской области.

Этот прием можно назвать псевдопроблематизацией: читателю предлагалось озаботиться «проблемой» угасания местной пищевой промышленности, стандартизации и унификации ассортимента продуктов, а вовсе не тем, что умудрились не заметить журналисты «Правды», объезжая российские колхозы в 1946 году: в стране (и в особенности в Центральной России) царил массовый голод, унесший жизни полутора миллионов человек, с массовой детской смертностью и каннибализмом[647]. Дереализующий потенциал этой самокритики огромен: создавая параллельный мир, она стилизовала его под реальность, указывая на мнимые «недостатки», которые призваны были скрыть реальные проблемы.

Испытанным способом достижения подобной цели была намеренная концентрация на мелочах, которые погребали под собой настоящую проблему. В фельетоне Нариньяни «Чуть-чуть» (1952) рассказывается о том, как некий начальник строительства получил квартиру в том самом доме, строительством которого руководил, и как его жене было стыдно смотреть в глаза соседям, которые столкнулись с многочисленными недоделками. Судя по описанию жилья, дом был не совсем обычный: «Хата у новоселов была на славу: с лифтом, газовой кухней, ванной, механическим мусоросбросом, пол паркетный, обои ковровые. Не квартира, а хоромы!» Но тут выясняется, что люстру не привесить — строители забыли привернуть к потолку крюк, стены в доме из сухой штукатурки — гвозди в них не держатся, в ванной нет полочки для мыла — купаясь в ванной, надо мочалку и мыло класть на пол. На паркете грязные полосы, двор раскурочен и т. д. Но не только в домах недоделки: все строительство в районе Песчаных улиц непродуманно: нет продуктовых, кондитерских, промтоварных и овощных магазинов, из-за чего хозяйки ездят за тридевять земель за хлебом, луком или солью. Проложены телефонные кабели, но забыли соединить их с подстанцией — весь район без телефонной связи.

Фельетонист перечисляет причины: архитекторы не продумали, Моссовет недоучел, в Министерстве связи недосмотрели, строительное управление не озаботилось… Вывод из рассказанного фельетонистом сделать несложно: поскольку у домов нет хозяина, поскольку им занимаются государственные органы, поскольку строительство не ориентировано на жильцов, а сами строители никак не связаны с потребителями, которые, в свою очередь, не являются собственниками «жилплощади», на которой «проживают», все описанное — не исключение, не курьез, но системная проблема любого «социалистического» хозяйства. Однако для того, чтобы именно этот самый очевидный вывод читатель не сделал, автор заключает свой фельетон следующим выводом: «Ни в одной стране мира не строится так много жилищ, как в Советском Союзе. Наши строители работают быстро, самоотверженно, но вот что обидно — на отделку и доделку у многих прорабов почему-то не хватает терпения». Причина найдена: нехватка терпения.

Неразделимость слов «строительство» и «недоделки» осталась в советском языке на десятилетия, а истории, подобные рассказанной здесь, стали объектом бесконечного числа фельетонов и вошли в «золотой фонд» советской сатиры, что, конечно, не случайно: эта сатира была направлена вовсе не на «устранение недостатков», но на создание оптики и дискурса, в которых их следовало видеть и о них говорить. Фельетон занимался деполитизацией советского дискурса, конструировал советскую оптику таким образом, чтобы читатель не видел связи между повседневной реальностью и политикой.

Факт советской политической реальности: всем в стране заправляют и все контролируют партийные органы, а государственные существуют лишь для выполнения партийных решений и придания им легитимности. Разумеется, это явление в публичном дискурсе не фиксируется. Оно относится к множеству советских табу, обсуждение которых в печати было невозможно. Между тем оно настолько распространено и настолько бросается в глаза, что совсем не поднимать эту тему тоже нельзя. Вырабатывается особый дискурс, позволяющий говорить о явлении, но неверно его позиционировать, искаженно интерпретировать и искать его истоки заведомо в неправильном месте. Роль фельетона как наиболее популярной и доступной формы сатиры в выработке и распространении этого дискурса огромна. Он позволяет не только обезопасить негативное явление, показав его в наиболее приемлемой форме, но и представить в качестве предмета осмеяния, то есть симулировать борьбу с ним.

В фельетоне Нариньяни «Не в те двери» (1948) описывается страшно рассеянный пионерский инструктор обкома комсомола, который прославился тем, что умел добывать необходимую информацию «с мест» — получать разного рода сводки (например, об участии пионеров в борьбе с сусликами). Он мастерски обзванивал районы и составлял отчеты, за что ценило его обкомовское начальство. Но однажды рассеянный инструктор по-настоящему потерялся: он по ошибке вышел на одну остановку раньше, прошел, как обычно, до конца квартала, зашел в угловой дом, поднялся на третий этаж и уселся за стол, за которым проработал три дня, не заметив, что оказался не в обкоме комсомола, а в облземотделе. Он занялся привычной своей работой — начал обзванивать райкомы, чтобы узнать не только, сколько было убито на вчерашний день сусликов в каждом районе области, но и каким способом убито: сколько залито водой, оглушено палками, поймано капканами. Какой процент убитые суслики составляли по отношению к оставшимся в живых. И сколько живых сусликов должно было остаться еще на долю каждой школы, пионерской дружины, детской площадки и летнего оздоровительного лагеря. Составив таблицу, он отнес ее к начальству, решив, что прислали новых начальников. Начальство очень удивилось этой таблице, но и обрадовалось, поручив ему установить, сколько воробьев и галок приходится в области на каждый засеянный гектар ржи, пшеницы, ячменя и проса, что он добросовестно и сделал. Но тут в обкоме обнаружили пропажу. Найденного пионерского инструктора обругали, но ругали его зря, объясняет фельетонист: «Беда состояла в том, что, пробыв три дня в чужом учреждении, пионерский инструктор не почувствовал никакой разницы ни в обстановке, ни в содержании работы двух таких различных организаций, как обком комсомола и областной земельный отдел».

Этот фельетон с почти хармсовским сюжетом демонстрирует страховочный механизм советской сатиры. Она построена на пятислойной страховке: во-первых, партийные органы не упоминаются, но заменяются комсомольскими; во-вторых, даже в комсомольских органах речь идет лишь о пионерском инструкторе (двойное снижение); в-третьих, явление называется (ненужным) дублированием, чем снимается реальный смысл не дублирования, но подмены одних органов другими; в-четвертых, системное и серьезное явление представлено как нелепое и курьезное; наконец, в-пятых, бесполезность чиновничьей работы, которая является прямым результатом деятельности советской бюрократической системы, выдается за искажение некоего правильного идеала. Так советская сатира работала на укрепление режима.

При этом темы, как можно видеть, могли подниматься самые острые. Более того, они могли освещаться в острогротескном ключе, что не только не мешало, но способствовало работе по смещению акцентов. В фельетоне Нариньяни «Человек без имени» (1952) рассказывается история некоего Журова, которого одни называли Семеном Иосифовичем, а другие — Семеном Осиповичем. Решив узаконить какое-то одно написание своего «беспокойного отчества», герой фельетон должен был пройти все круги бюрократического ада, когда от него требовали справки и выписки из метрик, пока не дошло до требования подтверждений из давно сгинувших церковных книг о бракосочетании его дедушки и бабушки. Оказалось, что сельский поп был из семинаристов, поэтому он и записал при рождении имя отца, согласно святцам, — Иосиф. А дьячок не учился в семинарии и записал это имя по-деревенски — Осип. Наконец с отчеством разобрались, но теперь герою фельетона пришлось доказывать, что он Журов (это должны были подтверждать в домоуправлении, на работе и т. д.). Завершается фельетон так:

И вот несчастный Журов ведет сейчас какую-то непонятную, двойную жизнь. Для окружающих он по-прежнему тот же самый всеми уважаемый Семен Иосифович Журов, каким он и был до сих пор. Под этой фамилией С. Журов живет, читает лекции, принимает зачеты у студентов. А в загсе Ленинградского района он числится почему-то человеком без имени и фамилии.

За два месяца установлением личности Журова занималось пятнадцать организаций и не меньше полусотни человек. И все по милости перестраховщиков из загса «только потому, что какой-то пьяный, полуграмотный дьяк пятьдесят лет тому назад описался в церковной книге». Это намеренно вводящее в заблуждение заключение должно увести читателя от, казалось бы, ясного предмета фельетона: тотальной подозрительности советской бюрократии, заформализованности и кафкианской абсурдности системы. Но об этом речь не идет: история подается исключительно как частный случай «перестраховки», а виновником оказывается пьяный полуграмотный дьяк.

Однако искусство советского фельетониста — это не только искусство селекции и переакцентирования, но и балансировки. Даже эта половинчатая, невнятная и предельно осторожная сатира на перестраховщиков уравновешивается Нариньяни написанным в том же году фельетоном — «Ротозеи» (1952), где речь шла о некоем проходимце Дракине, которого назначили начальником отдела кадров трамвайного парка, а через полгода выяснилось, что он «не только брал взятки, но и принуждал подчиненных ему девушек к сожительству и творил много иных безобразий». Его тут же исключили из комсомола и отдали под суд. Но уже через два года он начал писать в горком комсомола письма с просьбой походатайствовать о его досрочном освобождении, называя себя «бывшим участником войны, орденоносцем, дважды раненным, трижды контуженным» (все это, конечно, было ложью). Горком, не разобравшись, ходатайство поддержал. Выйдя из тюрьмы, Дракин устроился при помощи ходатайства горкома комсомола в стройтрест, написав в анкете, что он комсомолец, депутат райсовета, четырежды орденоносец. Обман сошел и на этот раз: никто не проверил документов — ни секретарь горкома, ни управляющий трестом, ни заведующий отделом кадров. Он лишь спросил, что Дракин делал последние четыре года, так как соответствующая графа оказалась незаполненной, и тот не сморгнув, ответил: «Лечился после пятой контузии у дяди на даче». Так он стал инспектором отдела кадров, проработав полтора года без паспорта, военного билета, трудовой книжки. В его личном деле четыре анкеты, и все они разные. В одной он писал: образование низшее, в другой — среднее, в третьей — незаконченное высшее, а в четвертой — окончил юридический институт. Точно так же из анкеты в анкету менялось и воинское звание Дракина: рядовой, сержант, младший лейтенант, капитан; увеличивалось количество орденов: четыре, пять, а в последней анкете Дракин написал: «Имею восемь правительственных наград». Наконец, его сделали инструктором горкома комсомола и решили назначить секретарем комсомольской организации треста, когда выяснилось, что он не член ВЛКСМ. Но он рассказал, что у него украли комсомольский билет, и ему выдали справку. С ней он получил паспорт, а затем хотел получить и военный билет, но в военкомате не поверили поддельной справке, и последовало разоблачение. В суде герой симулировал психическую болезнь. Но врачи подтвердили его вменяемость, и его осудили. Вывод:

Проходимцу покровительствовала самая обыкновенная беспечность, которой страдали некоторые комсомольские и советские работники города. Это и было самым страшным в деле Дракина. К сожалению, в зале суда ротозеи не присутствовали ни в качестве обвиняемых, ни даже в качестве свидетелей. А жаль…

Преступное «ротозейство» — оборотная сторона «перестраховки». Оба свойства — системные признаки советской бюрократии (поскольку множество фельетонов рассказывали о том, что за «доверчивостью» чиновников нередко стояли взятки и связи). Но и об этом фельетон не упоминает. Одной рукой фельетонист пишет о «перестраховщиках», другой — о «ротозеях»…

Поскольку советский фельетон участвовал в процессе деформации чувства реальности, рассматриваемые сдвиги были направлены на то, чтобы бросить вызов даже чувственному опыту. Если этот опыт не подлежал отрицанию, его следовало проблематизировать. Например, если ребенок, который еще не различал, что следует видеть, а что — нет, и как нужно правильно интерпретировать увиденное, мог политически неверно «критиковать» советскую действительность, школьная методика рекомендовала бороться с такой критикой ее… признанием: «Недостатки легко видеть. А что ты сделал, чтобы их преодолеть?»[648]. Это весьма эффективный отвлекающий прием, поскольку ребенок (как, впрочем, и взрослый) не располагал никакими ресурсами, чтобы преодолеть недостатки окружающего мира. Фельетон учил правильному зрению — как смотреть, но не видеть. Даже если (а может быть, и в особенности) тема имеет явные политические измерения.

В фельетоне Нариньяни «Свадьба с препятствиями» (1953) рассказывается о том, как некий молодой человек из Татарии привез с собой с Камчатки, где он проходил воинскую службу, русскую жену Клаву. Его мать категорически отказалась принимать беременную невестку. Вся большая семья с дядьями, тетками, двоюродными сестрами неделю обсуждала женитьбу главного героя и решили, что «раз Клава — натуральная блондинка, то ей, конечно, не место у нас в семействе». Сам герой вполне смирился: «У нас такой обычай. Как скажут родственники, так тому и быть». Причина этой семейной коллизии проста. Ее объясняет сам герой:

— Дело вовсе не в цвете волос, а гораздо сложнее. Моя мать полна национальных предрассудков. Она считает, что у татарина жена должна быть татаркой, у армянина — армянкой, у украинца — украинкой. Вы думаете, зачем я еду в Кировакан? Мама надеется, что я женюсь там на своей…

— Своей? А Клава разве чужая?

— Я же объяснял вам! — стал оправдываться Миша. — Моя мать — темная, невежественная женщина…

— А вы пляшете под дудку этой невежественной женщины, и вам не стыдно? Вы же член партии, учились в советской школе, в советском вузе…

Казалось бы, речь идет хотя и о бытовой, но политически весьма чувствительной коллизии, связанной с межнациональными отношениями и выявляющей острую проблему: советское общество, позиционировавшее себя как модернизированное и интернационалистское, оставалось, по сути, трайбалистским, пронизанным ксенофобией и этнонационализмом. Разумеется, к подобным обобщениям фельетонист готов не был. Более того, его задача состояла в том, чтобы показать, как их следует обойти. Поэтому в финале проблема персонализируется: во всем виноват безвольный молодой человек, позволивший собой помыкать и не поставивший на место мать и родственников. Бабушка отказалась его провожать на вокзал: «— Противно! — сказала она. — Разве это мужчина? Так, тряпка». Как если бы проблема «национальных предрассудков», которыми больна вся многочисленная семья героя, решалась одной его настойчивостью. Иначе говоря, дело не в политике, а в том, «мужчина» он или «не мужчина».

И здесь мы имеем дело с остраняющей функцией советского фельетона. Фельетон Ленча «Свадебный подарок» (1949) рассказывает о двух молодых людях, работающих в одном цеху и давно встречающихся. Проблема в том, что стеснительный юноша никак не может признаться возлюбленной в своих чувствах и сделать ей предложение. Он талантливый карикатурист и иллюстрирует своими карикатурами цеховую стенгазету «Поршень». Девушка, между тем, была замечена в том, что оставляла рабочее место за десять минут до конца смены и проводила это время в бане. Партбюро решает «всыпать» ей в стенгазете, и молодому человеку поручается нарисовать карикатуру. Он пытается уклониться, но в результате пишет карикатуру на свою возлюбленную в бане, из-за чего над ней смеется весь цех. Вместо объяснения в любви назревает разрыв. Несчастный возлюбленный что-то лепечет в свое оправдание, но девушка непреклонна: «Нарисовал ведьму, каких свет не видал! Смотрите, мол, люди добрые, разве можно такую уродину любить?» И тут нерешительный молодой человек в отчаянии признается: «Можно, Дашенька, можно!» и просит ее руки. Наутро парторг цеха в качестве свадебного подарка разрешает снять «Поршень» с карикатурой. Фельетон построен на остранении типичного соцреалистического конфликта — переворачивании завязки в развязку псевдопроизводственной коллизии и наполнении ее эротическими обертонами. Это ироническое остранение направлено на нормализацию и доместикацию репрессивных советских воспитательных практик.

* * *

Сформулировав свое знаменитое: «Сатиру, которая понятна цензорам, справедливо запрещают», Карл Краус вряд ли предполагал, что спустя много лет в ГДР цензор не пропустит этот афоризм в печать, объяснив свое решение тем, что «Краусу приходилось иметь дело с цензорами, которых нашим читателям уже не нужно бояться». Рассказавший эту историю автор статьи о цензуре в ГДР в замешательстве заметил, что «об обосновании цензором своего решения можно размышлять часами»[649]. Автор просто не мог помыслить ситуацию, в которой сатирику незачем бояться цензора, поскольку тот сам начал создавать сатиру. Будучи формой покушения на читательское чувство реальности, эта симулятивная сатира выполняла множество важных для режима функций, через техники дереализации — сегментацию, отвлечение, смещение, остранение и другие — манипулируя представлениями о советской действительности, снимая социальное напряжение и маскируя перелицовку власти, успешно мимикрировавшей при сохранении своей доктринальной непорочности. Эта сатира была крайне эффективной, оставаясь во всех смыслах сатирой невозможного.

Глава 7

Гоголи и Щедрины: сталинская «положительная сатира» и устрашение смехом

Лопоухов (Уклейкину). Ну покажи, что там у тебя… Большой доклад получился?

Уклейкин. Чистого тексту, как вы читаете, минут на сорок пять. Плюс реакция зала: смех, аплодисменты…

Лопоухов. Юмор есть?

Уклейкин (мрачно). Есть, Степан Феофанович. Есть! Перед зеркалом читал, сам смеялся.

Сергей Михалков. «Раки»

Сатира невозможного

Начнем с неочевидного: расцвет собственно советской сатиры пришелся на сталинскую эпоху. На излете сталинизма она достигла своего пика. Между сатирой 1920-х годов, о которой существует огромная литература, и постсталинской эпохой лежит период, когда была создана сатира, эстетическое своеобразие которой несомненно, хотя о ней ничего, кроме трюизмов о ее очевидной сервильности, не написано: инициируемая, спонсируемая и продвигаемая самим режимом сатира на самое себя — феномен во всех смыслах уникальный.

После смерти Сталина утвердился взгляд на историю советской сатиры, согласно которому она пережила расцвет в 1920-е годы, а затем возродилась в эпоху оттепели. В сталинское же время ее не могло быть по определению:

В условиях культа личности сатира не имела возможностей для развития. Полностью были преданы забвению такие важные жанры сатиры, как басня, эпиграмма, фельетон, пародия и др. Иначе и не могло быть, ибо культ личности означал отрицание всякой критики, в том числе и сатиры, как своеобразной критики[650].

Все это глубоко неверно. Сатира в сталинскую эпоху развивалась во всех жанрах, хотя она была качественно отлична от того, что традиционно понималось и понимается под сатирой. И в этой своей политико-эстетической специфике она должна быть понята.

Сталинская театральная сатира, о которой пойдет речь в настоящей главе, была квинтэссенцией советской сатиры. В 1920-е годы и в постсталинскую эпоху сатира характеризуется конвенциональностью — это традиционная социальная сатира, которая, как и положено, существовала в серой зоне полного или полузапрета и цензурных рогаток (будь то пьесы Булгакова и проза Платонова в 1920-е годы, «Чонкин» Войновича и «Говорит Москва» Даниэля в эпоху оттепели, песни Высоцкого и «Гараж» Рязанова в брежневскую эпоху). Функционально иная, советская сатира после конца сталинской эпохи теряет свою эстетическую специфичность, обращаясь к традиционному для сатиры «эзопову языку» и аллюзиям, уходя в подтекст и, в конце концов, в эстрадный скетч.

Традиционно понимаемая сатира не пережила сталинской революции. Она вся осталась в 1920-х: «Воздушный пирог» Б. Ромашова (1925), сатирический фарс Н. Эрдмана «Мандат» (1925), «Зойкина квартира» (1925) и «Багровый остров» (1927) М. Булгакова, сатирический памфлет в стихах А. Безыменского «Выстрел» (1929), «Клоп» (1928) и «Баня» (1929) В. Маяковского — лишь самые известные (не говоря уже о прозе — от Е. Замятина до М. Булгакова, от А. Платонова до Ю. Олеши). Затем наступила эпоха «лирической комедии», советского водевиля (достаточно упомянуть «День отдыха» В. Катаева, «Девушек нашей страны» И. Микитенко, «Чудесный сплав» В. Киршона, «Весну в Москве» В. Гусева) и так называемых колхозных комедий. Но именно 1953 год стал настоящим пиком советской сатиры. Он принес десятки сатирических пьес, самые известные из которых «Гибель Помпеева» Николая Вирты и «Большие хлопоты» Леонида Ленча, «Аноним» Семена Нариньяни и «Раки» Сергея Михалкова, «Когда ломаются копья» и «Рыцари мыльных пузырей» Николая Погодина, «Извините, пожалуйста» («Камни в печени») Андрея Макаенка и «Не называя фамилий» Василия Минко, «Воскресение в понедельник» Владимира Дыховичного и Мориса Слободского, многие из которых шли по всей стране.

Поворотным в истории советской сатиры в целом, а театральной сатиры в особенности, стал апрельский день 1952 года, когда «Правда» вышла с редакционной статьей «Преодолеть отставание драматургии». «Бесконфликтная пьеса» была теперь объявлена «вредной». Напротив, утверждалось, что «сила советской драматургии в ее жизненной правде», что

главная причина бедности драматургии, слабости многих пьес состоит в том, что драматурги не кладут в основу своих произведений глубокие, жизненные конфликты, обходят их. Если судить по пьесам такого рода, то у нас все хорошо, идеально, нет никаких конфликтов. Некоторые драматурги считают, что им чуть ли не запрещено критиковать плохое, отрицательное в нашей жизни. А иные критики требуют, чтобы в художественных произведениях показывались только идеальные типы, а если писатель, драматург показывает отрицательное, имеющееся в жизни, то его стараются раскритиковать. Такой подход к делу неправилен. Поступать так — значит проявлять трусость, совершать грех перед правдой.

У нас не все идеально, у нас есть отрицательные типы, зла в нашей жизни немало, и фальшивых людей немало. Нам не надо бояться показывать недостатки и трудности. Лечить надо недостатки. Нам Гоголи и Щедрины нужны. Недостатков нет там, где нет движения, нет развития. А мы развиваемся и движемся вперед, — значит, и трудности, и недостатки у нас есть[651].

Слова о «Гоголях и Щедринах» были повтором слов Сталина, произнесенных им накануне, в ходе обсуждения кандидатур на соискание Сталинских премий. Как записал 26 февраля 1952 года бывший участником этого заседания Константин Симонов, Сталин сказал: «Нам нужны Гоголи. Нам нужны Щедрины. У нас немало еще зла. Немало недостатков»[652]. Спустя еще полгода фраза была повторена в Отчетном докладе XIX съезду ВКП(б), с которым выступил 5 октября 1952 года Георгий Маленков:

Неправильно было бы думать, что наша советская действительность не дает материала для сатиры. Нам нужны советские Гоголи и Щедрины, которые огнем сатиры выжигали бы из жизни все отрицательное, прогнившее, омертвевшее, все то, что тормозит движение вперед[653].

Начало кампании было вызвано политическими причинами: накануне и после XIX съезда Сталин готовил новую «большую чистку» в высших эшелонах власти. Валерий Кирпотин, сам в прошлом видный партийный функционер, после опалы занимавшийся, в частности, и историей сатиры, писал о своих впечатлениях от очередного выступления Фадеева:

Противоречия не останавливали Фадеева. Сегодня он перед большой аудиторией развивал мысль о том, что нужно писать, не преувеличивая, как Гоголь и Щедрин, что в качестве образца годится Чехов. А через несколько лет с тем же энтузиазмом начинал доказывать, что нужно преувеличивать, нужно писать, как Гоголь и Щедрин. Оба раза автором директивы был Сталин. Перед войной нельзя было допускать в литературе сатирических, критических выпадов. После войны, когда Сталин готовил расправу над своими ближайшими соратниками, когда Политбюро было заменено более широким Президиумом, он дал Фадееву директиву накапливать в обществе критический потенциал. Был разрешен конфликт в драматургии, понадобилась сатира Гоголя и Щедрина, в зеркале которых, не слишком пугая граждан гротескными формами, должна была отразиться советская реальность[654].

Широкое «после войны» относится к 1952 году, а что касается заботы о гражданах, то наилучшим образом откликнулся на нее журнал «Крокодил», поместивший в № 12 за 1953 год эпиграмму Юрия Благова:

Мы — за смех! Но нам нужны

Подобрее Щедрины

И такие Гоголи,

Чтобы нас не трогали.

Это была типичная советская метасатира: во избежание опасных «обобщений», которые могли бы вызвать подозрения в издевке над «линией партии», редактор сделал объектом сатиры отдельно взятого бюрократа (в оригинале эпиграмма начиналась строкой «Я — за смех!» вместо «Мы — за смех!») и дал ей заглавие: «Осторожный критик».

«Возрожденная» сверху сатира должна была выполнять строго отведенные ей функции и быть направленной на определенный круг явлений:

В выступлениях Ленина и Сталина, в материалах XIX съезда содержится много конкретных указаний на те пороки, которые должны быть предметом неослабного внимания и беспощадной борьбы с ними средствами искусства. Утеря бдительности, благодушие и ротозейство, различные случаи проявления антигосударственной практики, формально-бюрократическое отношение к своим обязанностям, нежелание прислушиваться к критике снизу, подавление этой критики, зазнайство, лживость перед партией, очковтирательство, бездушное отношение к людям, подбор кадров по признакам семейственности и приятельских отношений, антиморальное поведение в быту и т. д. — все это должно стать объектом беспощадной сатиры[655].

Сам перечень «пороков» показателен: перед нами (в порядке убывания) набор инвектив образца 1937 года. Именно эти пороки подлежали «выжиганию каленым железом сатиры».

О политически утилитарном характере кампании 1952–1953 годов свидетельствует тот факт, что уже к концу 1954 года этот сатирический всплеск сошел на нет. В декабре 1954 года, выступая на Втором съезде писателей, Михалков констатировал, что «произошло некоторое замешательство на сатирическом фронте, вчера автора хвалили за острую сатиру, а сегодня объявляют его комедию чуть ли не порочной»[656].

Дело в том, что со смертью Сталина политические основания для кампании по расширению сатиры отпали. «Кое-кто неправильно толкует призыв партии, — напоминал главный теоретический журнал ЦК „Коммунист“ в 1957 году, — поднять бичующую силу нашей сатиры до уровня гоголевской и щедринской. Забывается при этом, что сатира Гоголя и особенно сатира Салтыкова-Щедрина была направлена на расшатывание основ существовавшего тогда строя». Не то в Советской стране: «Цель нашей сатиры — беспощадное осмеяние всего мешающего движению народа к коммунизму, т. е. утверждение советского строя путем критики недостатков»[657].

Показательна прошедшая в 1958 году на страницах журнала «Октябрь» очередная дискуссия о сатире, в ходе которой один из самых ярких деятелей советского комедийного театра Николай Акимов без обиняков заявил:

Я совершенно успокоился бы, если бы нам авторитетно разъяснили, что на ближайшие пятьдесят лет нам комедия не нужна. Можно бы заняться другим делом. Но если нам говорят, что комедия нужна, и нужна обязательно, то наш долг, долг профессионалов, заявить: при каких же обстоятельствах она может физически существовать и занять в советской драматургии достойное место?![658]

Ему вторил один из ведущих советских кинокритиков и теоретиков комедии Ростислав Юренев: «Давно пора кому-нибудь выйти и сказать: „Сатира нам не нужна. Гоголи и Щедрины нам не нужны!“»[659].

Событием становится постановка «Бани» Маяковского в Московском театре сатиры (премьера прошла 5 декабря 1953 года) Валентина Плучека. Четверть века комедии Маяковского не ставились в СССР. Третье действие пьесы — «сцена на сцене», где прототип Победоносикова выступает в роли цензора и объясняет, как надо писать сатиру, стала своеобразной пародией на сталинскую сатиру, которая сама превратилась в излюбленный объект сатиры (достаточно вспомнить товарища Огурцова из «Карнавальной ночи»). Сатира должна «не сгущать», но «поэтизировать», не задевать начальство и не обобщать, не типизировать, не проявлять инициативы, но осмеивать только то, на что укажут сверху, ее образы должны быть символическими и не похожими на прототипы и, желательно, не вызывать смеха, — учил Победоносиков-цензор. Его реплики не придуманы Маяковским, но как будто списаны с выступлений тех, кто громил сатиру (в том числе и сатиру Маяковского) в 1920-е годы. В сущности, все параметры будущей сталинской сатиры были сформулированы «от обратного» уже в это время.

Работу 1921 года «Достоевский и Гоголь (К теории пародии)» Юрий Тынянов завершил афоризмом: «Если пародией трагедии будет комедия, то пародией комедии может быть трагедия»[660]. Возможна ли тогда комедия в сталинизме, если учесть, что соцреализм не знал трагедии? Картина, как представляется, куда сложнее: комедия связана как с трагедией, так и с героикой. Сталинская культура — это культура героики и резонерства. Именно их оборотной стороной (а точнее — продолжением) и является сатира. Вопреки распространенному взгляду, из всех форм комического именно сатира была наиболее органична чуждому юмору и иронии сталинизму. Она соответствовала присущей ему реакционности. Ведь сатирик, по точному замечанию Роберта Эллиота,

не без основания претендует на то, чтобы выступать подлинным консерватором. Обычно (но не всегда, ибо имеются известные исключения) он творит внутри общества с определенными порядками, принимает его нормы, апеллируя вместе с тем к разуму или к тому, что его эпоха считает разумным. При осуждении окружающих его глупостей сатирик отталкивается от установленного стандарта. Таким образом, он выступает хранителем традиции, фиксируя всего лишь печальные отклонения от нее[661].

Сатирик, таким образом, не столько «сокрушитель устоев», сколько их страстный защитник:

Точно так же, как некоторые люди испытывают потребность, когда видят висящую вкось картину, подойти к ней и выровнять, так и сатирик чувствует необходимость привлечь внимание к отклонению от того, что он считает верным, честным, справедливым. Ведь исправить ошибку или наказать виновника — это и значит восстановить нарушенное равновесие[662].

Бахтин полагал, что обличающий смех сатиры был продуктом распада некоего «подлинного», исходного комизма «народно-смеховой культуры», хотя большинство антропологов указывают на то, что насмешливый и дружелюбный смех различались уже на родоплеменной стадии развития общества. Насмешливый смех — еще не сатира. Сатира является продуктом не столько распада «народно-смеховой культуры», сколько «разложения героики (параллельный „продукт“ этого распада — трагическая концепция личности) и в основе своей сохраняет героический идеал цельности… Однако этот идеал приобретает здесь статус недосягаемой высшей заданности; сатирическое сознание есть „горькое сознание неслиянности“ с идеалом»[663]. В отличие от комического, полностью противопоставляющего себя героическому,

сатира исходит из героики, берет героическое самоопределение за основу — разоблачая при этом его в данном случае личностную неоправданность, комически представляя такое самоопределение как пустую претензию, как «безуспешное притязание»[664].

Иначе говоря, «поправляя покосившуюся картину», она «выправляет» ее таким образом, чтобы вернуть в «правильное» (читай: героическое) состояние.

Заплата на месте прорыва ткани тотального героизма, сатира, подобно нулевой флексии, всегда указывает на героику, воспроизводя героическую ситуацию от обратного: «Фактически сатира исходит из героической личности как актуальной духовной потребности общества, но реализует ее в „безгеройной“ актуальной ситуации»[665]. Именно в героическом освещении следует видеть саморазоблачающегося сатирического персонажа:

Подобно тому как художественное бытие героического персонажа концентрируется и завершается в подвиге, художественное бытие персонажа сатирического оцельняется в карикатурном квазиподвиге невольного, но очистительного самоотрицания, самосожжения в пламени смеха[666].

Своеобразие сталинской сатиры обусловлено, по крайней мере, тремя факторами. Во-первых, особой природой советских жанров, основанных на идеологической тематизации («производственный роман», «студенческая пьеса», «школьная повесть», «колхозная поэма» и т. д.). Во-вторых, «осерьезниванием» комедийных жанров: смех чужд героике, ей противопоказана ирония, поэтому вся история советской комедии сопровождалась борьбой с «голым смехачеством, анекдотизмом, смехом ради смеха» и «пустым комикованием». И в-третьих, внутренне противоречивой природой советской сатиры: по сути, для ее расцвета идеальны условия ее запрета. В сталинскую эпоху тотальный запрет был доведен до степени «позитивной программы», оформившись наконец в запросе на Гоголей и Щедриных.

Власть сформулировала запрос на сатиру, «позитивной программой» которой были регламент, запрет и цензура. С точки зрения традиционной сатиры, «советские Гоголи и Щедрины» — оксюморон. Соответственно, оксюмороном могла бы быть признана и «советская сатира» как таковая. С точки зрения Блюма и других критиков сатиры 1920-х годов, для того чтобы оставаться советской, сатира не должна быть сатирой, а чтобы быть сатирой, она должна перестать быть советской. Оставаясь сатирой в традиционном смысле, она не может «поэтизировать», «не сгущать краски», не задевать власть имущих, не обобщать, не типизировать, не проявлять инициативы, осмеивая только то, на что укажут, она не может оперировать исключительно символическими образами, не похожими на прототипы, и не вызывать смеха. Эти требования «не совместимы с жизнью». Но все это верно для сатиры в традиционном ее понимании. Сталинская сатира интересна, прежде всего, своей радикальной специфичностью. Она эстетически уникальна именно как продукт регулирующего творчества власти, выставляющей регуляцию, запрет и цензуру в качестве программных установок развития жанра. Сталинская сатира — это сатира невозможного. И в этом качестве интересна.

Блюму и ему подобным в 1920-е годы не могло прийти в голову, что власть сама сформирует запрос на Гоголей и Щедриных. Они просто не знали, насколько эстетически радикален защищаемый ими от сатиры режим. Как только власть перешла от слов к делу и занялась удушением сатиры в конце 1920-х годов, началось активное обсуждение основных факторов, характеризующих оригинальность собственно сталинской, соцреалистической сатиры. Уже в начале 1930-х годов звучат указания на небывалую новизну жанра советской комедии. Так, Борис Ромашов на Первом Всесоюзном съезде советских писателей говорил о возникновении переходной формы в советской драматургии за счет смещения жанров, отмечая, что «канонические рамки комедии, драмы, трагедии узки для нового содержания»[667]. Как известно, в силу «узости» жанра и широты «нового содержания» трагедия просто исчезла, но и для комедии отказ от «канонических рамок» имел не менее печальные последствия.

Тема сатиры казалась в переломную эпоху начала 1930-х годов настолько важной руководителям РАППа, что 16 сентября 1931 года секретариат РАППа заслушал специальный доклад «Пути современной сатиры» главного редактора журнала «Крокодил» Михаила Мануильского, который сокрушался о бесконтрольности советской сатиры, заявив: «Можно с уверенностью сказать, что сейчас сатирой руководит Пушкин, — никаких партийных установок в этом отношении нет, и никакой литературы о советской сатире нет, а критика почти отсутствует»[668]. Мануильский утверждал, что «угнетенным классам смеяться не позволяется, угнетенные классы не смеются» и на реплику с места: «Но они создали сатиру» — отвечал: «Это неизвестно, кто создал сатиру»[669].

Вопрос был отнюдь не праздный. Пролетариат более не являлся угнетенным классом — он был объявлен классом-гегемоном. Какую же сатиру ему надлежало создать? На этот вопрос отвечал принявший участие в обсуждении доклада Исаак Нусинов, резко выступавший против «обывательского, ненужного зубоскальства» и призывавший к борьбе с «мелкобуржуазным смехачеством». Требуя сатиры без юмора (так!), он заявлял:

Центральным жанром для нас является жанр сатирический, а не юмористический <…> в этом вопросе нужно проявить больше смелости в смысле больших обобщений, которые дали бы материал для развития большого, значительного сатирического жанра, могущего бить по тем мелочам, каким является хождение по линии наименьшего сопротивления[670].

Сами эти призывы звучали вполне комично: его позиция и была «линией наименьшего сопротивления», не говоря уже о требовании «большого, значительного сатирического жанра» для того, чтобы бить по… «мелочам».

На вопрос Мануильского Нусинов отвечал однозначно: «сатира рождается угнетенным классом», с чем полемизировал главный редактор журнала «Народное творчество» Ипполит Ситковецкий, доказывавший, что расцвет сатиры связан не с угнетением, но с историческим местом класса: восходящий класс создает сатиру, которая является индикатором его прогрессивности, и наоборот, «историческое положение обреченного класса таково, что ему при всем его желании смеяться не над чем, ему приходится плакать»[671]. С этой точки зрения, констатируемый всеми участниками обсуждения упадок сатиры в СССР в начале 1930-х годов был так же легко объясним, как и расцвет советской «положительной сатиры» в качестве продукта восходящего «нового класса» — советской номенклатуры.

В 1930-е годы ориентация на нейтральную жанровую форму, которая не обладала бы отчетливыми признаками, стала повсеместной. Чем это оборачивалось для комедии, видно из статьи Эм. Миндлина «Разговор о комедии». Свое суждение о невозможности «единого жанра комедии» он подкреплял ссылками на русскую классику: «Между реалистической комедией и реалистической драмой разграничение бывает иногда весьма приблизительным (например, у Островского)». Миндлин выступал против «пустого комикования» за проблемное «осерьезнивание» комедийного жанра. При этом он опять ссылался на классику:

Русская реалистическая комедия — комедия общественной мысли — умаляет роль чисто комического, «смешащего» элемента. В русской драматургии этот «чисто комический» элемент уходит в жанр водевильный, «развлекательный». Осмеять перед зрителями те или иные отрицательные черты общества, нравы и стороны жизни для русских комедиографов отнюдь не значит еще «смешить, веселить, развлекать» зрителя. Во всяком случае «смешное» как самоцель совершенно чуждо природе русской комедии. Островский в своих комедиях, как известно, почти вовсе не прибегает к элементам «смешного», чисто комическим[672].

В результате сатирическая комедия сближалась с драмой, а поскольку драма была производственной или колхозной (то есть номенклатурной, ибо в ней участвовали в основном номенклатурные работники — секретари райкомов, председатели исполкомов, директора заводов и фабрик, председатели колхозов и т. д.), то и сатира превращалась в своего рода облегченную версию «номенклатурной драмы».

Главное, о чем пойдет ниже речь, — это способы, которыми сталинская сатира уходила от сатиры, занимаясь утверждением режима своеобразным «обходным путем», критикуя «отдельные недостатки», а фактически утверждая систему в целом. Это верно для всего рассматриваемого здесь материала советской театральной сатиры, однако сами пути ухода сатиры от сатиры разнятся. В каждом из последующих разделов речь пойдет о сюжетных схемах сталинской комедии нравов и качествах героев, о трансформациях тех качеств характера, которые традиционно должны или могли бы стать предметом сатиры в тех комедийных жанрах, в которых сатира себя реализует, в те качества, которые могут стать предметом советской сатиры (особый, советский вид страха или бесстрашия, карьеризм, бюрократизм, мещанство, ротозейство, отсталость) и о соответствующих жанровых модификациях — будь то советский водевиль, номенклатурно-производственная пьеса, жанр антизаговора, особая советская версия детектива (бытовое/криминальное) или фарса, советская moralité (morality play) или пьеса страсти с соответствующими типажами. Вот эта корреляция жанровых и харáктерных мотивов и будет составлять предмет нашего рассмотрения в каждом разделе.

Угрожающий смех: Сталин-сатирик

Сталин обратился к сатире в 1952 году не впервые. Хотя взрыв сатирических жанров во время войны был полностью направленным, сатирически-карикатурному изображению подлежали исключительно враги: военная сатира переплавляла страх в смех. По эту сторону фронта допускалась сатира, инспирированная только самим вождем. Именно к ней он и обратился, заказав Александру Корнейчуку пьесу «Фронт». Статус этой пьесы (она печаталась в «Правде» и была не только заказана Сталиным, но лично им редактировалась и продвигалась), политическая актуальность (пьеса вышла в дни Сталинградской битвы и возвещала о резком повороте в отношении к «старым военным кадрам») и ее конфликт (то, что вчера было передовым, а сегодня стало отсталым, и «должно уступить дорогу новому») дают ключ к пониманию сталинской сатиры.

В пьесе изображен бывший герой гражданской войны, который не в состоянии руководить армией в условиях современной войны. Для пущей доступности Корнейчук прибег к приемам сатиры XVIII века, наградив персонажей говорящими именами. Главный герой пьесы Горлов — действующий грубым окриком, идущий напролом самодур и горлопан; Гайдар (всадник, скачущий впереди) — мудрый и всезнающий представитель Ставки, посланник Сталина; Благонравов — начальник штаба армии (все понимает правильно, выступает против безобразий, творимых по воле Горлова, но проявляет слабость и подает в отставку); Огнев — новый тип командующего — энергичного, образованного и не желающего мириться с невежеством, самодовольством, грубостью и пьянством, царящими в штабе фронта; Удивительный — «кадровик старой школы», бездарный и подозрительный ко всем начальник разведки, готовый каждому несогласному навесить ярлык врага народа; военкор Крикун — циник и лгун; Тихий — редактор фронтовой газеты, пресмыкающийся перед командующим фронтом; Местный — председатель горисполкома, также лебезящий перед Горловым; Хрипун — начальник связи, ничего не понимающий в своем деле и лишь снабжающий Горлова коньяком.

Природа сталинской сатиры сугубо политическая и функциональная. Понимание конфликта, лежащего в ее основе, сам характер его разрешения зависят от ответа на вопрос о том, для каких целей был создан этот театр марионеток и произведены на свет эти советские Простаковы, Правдины и Стародумы. Обычно причина публикации пьесы Корнейчука объясняется тем, что Сталину необходимо было свалить на кого-то провалы первого периода войны:

Как известно, немецкие танковые колонны достигли глубинной России в считанные месяцы. Сталин должен был отвечать за неслыханное поражение, поставившее СССР на грань катастрофы. Но он неизменно уходил от ответа, перекладывая вину на «конкретных исполнителей». Так, во времена коллективизации, когда были высланы восемь миллионов крестьян, в статье «Головокружение от успехов» Сталин объяснил, что виноваты местные «перегибщики». Летом 1942 г., когда войска Гитлера прорвались к Волге и Кавказу, срочно потребовались новые «козлы отпущения». И вот в газете «Правда» с 24 по 27 августа печатается пьеса Корнейчука «Фронт» — небывалый случай публикации не романа, а театральной пьесы. Смысл ее вполне банален: виновны исполнители. Главный «козел отпущения» — командующий Горлов, который не хочет учиться, гордится тем, что «никаких университетов не проходил» и что он вообще «не теоретик, а старый боевой конь» <…> Все эти набросанные впопыхах, точнее, с панической скоростью Горловы и Хрипуны, объединенные собственной отсталостью и слепотой, и несут ответ, как пытался убедить Корнейчук, за трагедию народа, потерявшего в отступлении миллионы убитых и пленных. Естественно, что столь актуальной пьеске была присуждена Сталинская премия I степени[673].

Вряд ли Сталин принимал Корнейчука в своем кремлевском кабинете дважды в течение месяца — 24 июля и 20 августа 1942 года — в самый отчаянный период войны, проводя с ним драгоценные часы в разгар Сталинградской битвы и лично редактируя текст пьесы, лишь для того, чтобы на кого-то списать свои ошибки. Очевидно, что цель была иной: она состояла в том, чтобы, возложив вину на Горловых, Хрипунов, Тихих, Крикунов и Удивительных, объявить о новой кадровой политике в армии: о замене несостоятельных высших военачальников новыми — образованными, по-современному стратегически мыслящими Огневыми. Поворот этот был необходим потому, что вся предвоенная мифология «мощи Красной Армии» основывалась на «славных страницах героического прошлого», которое персонифицировалось в Чапаевых и Щорсах, а из действующих военачальников — в таких персонажах, как Ворошилов и Буденный.

В разгар решающей битвы устами Корнейчука Сталин провозгласил кадровую революцию в высших эшелонах военного командования, которая подспудно уже шла, но теперь получила «художественное оформление» и легитимность, усилив давление на «военные кадры». И действительно, уже на следующий день после завершения публикации пьесы в «Правде» обнародуется постановление о назначении первым заместителем Наркома обороны генерала армии Жукова (пост, ранее занимаемый маршалом Буденным). К осени 1942 года бывшие кумиры Гражданской войны были оттеснены на второстепенные должности, а ключевые посты в действующей армии заняли новые военачальники, подтвердившие высокий профессионализм в Сталинградской битве и последующих сражениях.

Итак, в центре пьесы конфликт между Горловым и «полководцем нового поколения» Огневым. Горлов не терпит критики и требует бездумного подчинения. Он честолюбив, груб с подчиненными, падок на лесть. Его окружение — подхалимы, неспособные к выполнению своих армейских функций, но состоящие при нем со времен Гражданской войны, доказав личную преданность. Он не только не знаком с военной наукой, но бравирует этим. Вся его надежда на «генерала-мороза», «мужество героев-бойцов, наших богатырей». На сомнения в неразработанности спланированной им операции, основанной на незнании планов и возможностей противника, Горлов отвечает: «A если землетрясение?.. (Смеется.) Главное — натиск. Ошеломить и уничтожить!» Главное — отвага и дерзость. Огнев же утверждает, что

никакой в этом приказе дерзости нет. Она тут и не ночевала. Потому что нет в нем мысли. Все берется на «ура», на «авось», как будто бы противник перед нами дурак и спит. Разве так окружают? Вы просто одним махом начертили круг, а нам: скачи, ребята, с двух сторон, замыкай!

В итоге, как и предвидел Огнев, противник прорвал кольцо и окружил армию Огнева, который на свой страх и риск провел действительно дерзкую и успешную операцию и не только вышел из окружения, но и выбил противника со станции, фактически выполнив задачу провальной операции. А Горлов продолжал отдавать гибельные приказы.

Если в Огневе подчеркиваются качества современного образованного военачальника, пользующего поддержкой Ставки, мыслящего в категориях современной войны, то его противники, напротив, не приемлют нового и мыслят старыми понятиями, основанными на каких-то невнятных псевдоклассовых чувствах:

Горлов. Мозолей-то у них не было, откуда же у них закваска возьмется.

Удивительный. Правда, святая правда! Вот взять меня. На заводе я хотя и не очень долго работал, три года и две недели, но просто сам не понимаю, как это мне нутра пролетарского на всю жизнь хватает. Вот, смотришь, другой и культуру имеет, и университеты окончил, все-таки присмотришься — не то, нет. Типичное не то.

Горлов. Ясно. Сверху культура, а нутра-то земляного и нет. Потому и выходит не то.

Этот мотив неоднократно повторяется в пьесе. Он педалируется и в сталинских вставках. Так, Сталин собственноручно вписал реплику в текст одного из резонерствующих героев:

Много еще у нас некультурных командиров, не понимающих современной войны, и в этом наша беда. Войну нельзя выиграть одной лишь храбростью. Чтобы выиграть войну, кроме храбрости, нужно еще умение воевать, умение воевать по-современному, нужно научиться воевать по-современному. Опыт гражданской войны для этого недостаточен.

Автор, однако, не доверяет читателю делать выводы самостоятельно, вводя в пьесу брата Горлова, директора военного завода, который объясняет ему (а заодно и зрителю):

Знаешь, брат, не надо обманывать себя и государство. Ты не умеешь и не можешь командовать фронтом. Это не по твоим плечам, не то время. В гражданскую войну ты воевал почти без артиллерии, и у врага ее немного было, воевал без авиации, без танков, без серьезной техники, которая теперь есть и которую надо знать — знать, как свои пять пальцев… А ты ее мало знаешь или даже вовсе не знаешь. Уйди сам. Пойми, ведь мы строим машины для фронта день и ночь. Лучшие машины в мире. И для чего? Чтобы из-за твоей неумелости, из-за твоей отсталости гибла их добрая половина… Что я скажу рабочим, когда вернусь на завод? Инженерам? Ведь они с первого дня войны не выходят из цехов. Герои! Как бойцы на передовой линии фронта. Я не могу скрыть от них, что их драгоценный труд, наша богатая техника, используется тобой на фронте неумело, без знания дела. Пойми, Иван, покуда не поздно. Иначе тебя снимут.

Но и этого Корнейчуку (а точнее Сталину) показалось мало, и в пьесе появляется Deus ex machina: представитель Ставки в штабе фронта Гайдар привозит из Москвы приказ об отставке Горлова и назначении на его пост Огнева. Интонационно и стилистически это узнаваемо сталинский голос:

Вы человек храбрый и преданы нашему великому делу. Это очень хорошо, и за это вас уважают. Но этого недостаточно для победы над врагом. Для победы необходимо еще уменье воевать по-современному, уменье учиться на опыте современной войны, уменье выращивать новые молодые кадры, а не отталкивать их. Но этого уменья у вас нет, к сожалению. Конечно, знание дела, уменье воевать — дело наживное. Сегодня не умеешь воевать, сегодня нет у тебя достаточных военных знаний — завтра они будут — и уменье воевать и знание дела, если, конечно, есть сильное желание учиться, учиться на опыте войны, работать над собой и развиваться. Но этого-то желания и нет у вас. Могут ли старые полководцы развиваться и стать знатоками приемов современной войны? Конечно, могут, и не меньше, а пожалуй, больше, чем молодые, если только они захотят учиться на опыте войны, если только они не будут считать для себя зазорным учиться и развиваться дальше. Недаром говорит мудрая народная пословица: «Век живи — век учись». Но вся беда здесь состоит в том, что вы, то есть некоторые старые полководцы, не хотите учиться, вы больны самомнением и думаете, что вы уже достаточно учены. В этом ваш главный недостаток, товарищ Горлов.

Огневу Гайдар сообщает:

Сталин говорит, что нужно смелее выдвигать на руководящие должности молодых, талантливых полководцев наряду со старыми полководцами, и выдвигать надо таких, которые способны вести войну по-современному, a не по старинке, способны учиться на опыте современной войны, способны расти и двигаться вперед.

О Горлове, не выбирая слов, Сталин собственноручно вписывает в текст пьесы: «Надо бить их, этих самовлюбленных невежд, бить в кровь, вдребезги и поскорее заменить их другими, новыми, молодыми, талантливыми людьми, иначе можно загубить наше великое дело».

В этих пассажах налицо все стилистические приемы сталинского письма: риторические вопросы-ответы («Могут ли старые полководцы?.. Конечно, могут…»), противопоставления (выращивать новые молодые кадры, а не отталкивать их; вести войну по-современному, a не по старинке), повторы («способны вести войну… способны учиться… способны расти…»), пословицы («Век живи — век учись»), плеоназмы («молодых, талантливых полководцев наряду со старыми полководцами»). Сталин-резонер либо лично вписывал эти пассажи, либо наговаривал их, прогуливаясь вдоль бесконечного стола, а Корнейчук записывал за ним и этот священный текст не редактировал. Сталин же, как всегда, повторялся: в коротком тексте семь раз встречается слово «уменье», восемь раз слово «учиться», четыре раза слово «знание».

Сталин остался доволен пьесой. Накануне решительного наступления под Сталинградом она разрешала сразу несколько задач, главная из которых — мобилизационная. Тот факт, что Горлов имел реального прототипа, не только не умаляло ее эффекта, но усиливало его, делая разговор о происходящем в высших эшелонах военного командования предметным и очень персональным. Подобных Горловых было в начале войны немало среди военачальников всех рангов вплоть до маршалов (достаточно вспомнить Григория Кулика). В 1941–1942 годах на юго-западном направлении войсками руководили главным образом прославившиеся в годы Гражданской войны маршалы Буденный, Тимошенко, генералы Тюленев, Черевиченко, Рябышев и другие выходцы из 1-й Конной армии. Прототипом же Горлова был, видимо, Василий Гордов. Подобно герою пьесы, с 1918 года он прошел в Красной Армии путь от командира взвода до командира полка. В звании генерал-майора Гордов командовал в июле-августе 1942 года войсками Сталинградского фронта, оборонявшегося на дальних подступах к Сталинграду. От этой должности он и был отстранен как раз в те дни, когда пьеса Корнейчука печаталась в четырех номерах «Правды» за 24–27 августа 1942 года.

Пьеса предсказуемо вызвала гневную реакцию в командирской среде, резкое возмущение многих генералов и маршалов. Ее публикация многих привела в состояние шока: если раньше критиковали военачальников младшего уровня, то здесь объектом уничтожающей сатиры был высший командный состав армии — командующий фронтом и все его окружение. В редакцию «Правды» и в ЦК шли возмущенные письма, звонки и телеграммы высокопоставленных читателей, которые не могли знать, что на рабочем столе Сталина лежал машинописный экземпляр рукописи, на титульном листе которого рукой вождя было написано: «В тексте мои поправки. Ст.».

Сталин решил сам защитить автора пьесы. Так, буквально на следующий день после завершения ее публикации он получил телеграмму от командующего Северо-Западным фронтом маршала Тимошенко, в которой тот писал: «эта пьеса вредит нам целыми веками, ее нужно изъять. Автора привлечь к ответственности, виновных в связи с этим следует разобрать». В тот же день Сталин ответил Тимошенко следующей телеграммой:

Вашу телеграмму о пьесе Корнейчука «Фронт» получил. В оценке пьесы Вы не правы. Пьеса будет иметь большое воспитательное значение для Красной Армии и ее комсостава. Пьеса правильно отмечает недостатки Красной Армии и было бы неправильно закрывать глаза на эти недостатки. Нужно иметь мужество признать недостатки и принять меры к их ликвидации. Это единственный путь улучшения и усовершенствования Красной Армии.

Копии обеих телеграмм (Тимошенко и своей) 1 сентября 1942 года Сталин отправил Корнейчуку, в ответном письме 3 сентября Корнейчук благодарил Сталина «за защиту». В этой удивительной переписке исполнителя, героя и заказчика поражает неспособность героя узнать голос и стиль реального автора пьесы.

Но личной переписки показалось Сталину недостаточно. Уроки пьесы казались ему настолько важными, что на третий день после публикации ее репетиции начались сразу в трех московских театрах (впоследствии она шла на сценах многих столичных и провинциальных театров, а режиссеры «Чапаева» братья Васильевы сняли по ней фильм, удостоенный в следующем году Сталинской премии). Но и этого казалось Сталину мало. Поэтому с беспрецедентной редакционной статьей выступила «Правда» (а затем — газета «Литература и искусство»), где «разъяснялись положения пьесы»: в ней-де

показаны руководители знающие и умные, руководители незнающие и неумные. Война всех проверила. Тот, кто не выдержал сурового испытания, оказался за бортом. Таков урок действительности. Ничто не спасет в Советской стране незнающего и неумного руководителя — ни личная храбрость, ни старые заслуги.

Это был первый урок пьесы. Критика была адресной, и объект ее назывался без обиняков — это командиры:

Александр Корнейчук, советский писатель-патриот, не боится всенародно сказать горькую правду о том, что мешает нашей победе над врагом, о недостатках в руководстве военными операциями некоторых наших командиров. Пьеса подвергает суровой критике деятельность этих командиров […] Красная Армия переросла таких командиров, которые не захотели учиться и не умеют поэтому воевать по-современному. Красная Армия стала сильнее.

Таков второй урок. И наконец третий — на тему «Нам нечего бояться критики»:

От сознания своей внутренней силы звучит резкое и прямое слово правды. Только слабость трусливо скрывает свои недостатки. Сила не боится разоблачать их, чтобы уничтожить их. Конечно, найдутся такие люди, которые не поймут пьесы Корнейчука, обидятся. Всяким Хрипунам и Тихим столь резкая критика наших недостатков кажется «опасной» <…> Жизнь неумолимо отбросит людей, не желающих критически смотреть на свою деятельность, не желающих учиться на опыте современной войны[674].

Как и целые фрагменты пьесы, некоторые места в статье, отредактированной Сталиным, выдают автора. Это знаменитые сталинские тавтологии, повторы, противопоставления и легко узнаваемый сталинский юмор: «Конечно, Крикуны не понимают, зачем напечатана пьеса Корнейчука. Они кричат теперь, что таких Крикунов не бывает. Но они на то и Крикуны, чтобы всегда кричать»… Критика достигла цели: она была переведена на отставших от жизни «руководителей на местах», усилила давление на «военные кадры» и в очередной раз продемонстрировала диалектику сталинского политического мышления — Сталин вскрыл причины поражений и, отстранив самовлюбленных невежественных генералов, выдвинул молодых передовых полководцев. Вот почему вождь не особенно пытался скрывать свое участие в создании пьесы и не очень старался закамуфлировать свои редакторские усилия: то обстоятельство, что зритель узнавал в речах Гайдара или Мирона Горлова сталинские интонации и речевые конструкции, делало вождя лично причастным к торжеству справедливости и обеспечению победы.

По сути, Сталин был не только заказчиком и редактором, но и драматургом — автором этой пьесы. Отсюда — значимость заложенной в ней модели конфликта. Так, при четком распределении света и теней Корнейчук (и его верховный редактор-соавтор) был весьма осторожен в изображении Горлова. Корнейчук и так был обвинен в том, что, высмеивая командующего фронтом, он подрывает принцип единоначалия в армии. Поэтому Горлов изображается патриотом, «преданным делу партии», хотя и отставшим от «передовой военной науки» и «разложившимся» благодаря своему окружению. Отсюда впоследствии будет произрастать конфликт хорошего с лучшим, где «хорошее» — лишь эвфемизм того, что было хорошим вчера, а сегодня уже «отсталое» и должно «уступить дорогу новому».

Но если прежняя коллизия состояла в том, как перестроится герой, то теперь стало ясно, что номенклатурному герою в сталинском мире перестроиться не дано: если он стал объектом сатиры, это означает, что приговор оглашен. Говоря словами «Правды», он будет «неумолимо отброшен жизнью». Вот почему в послевоенных сатирических пьесах, построенных по матрице «Фронта», возможны «перестройки» «простых людей», но никогда — главных, номенклатурных персонажей.

Угрожающий смех: Номенклатурные трагикомедии

Оказавшись после войны в положении сверхдержавы, Советский Союз попал в парадоксальную ситуацию. С одной стороны, обескровленной войной стране с неэффективной экономикой эта роль была не под силу с самого начала и, увлекшись ею, СССР лишь все больше увязал в пороках своего структурно-неадекватного общественно-политического строя и уродливой экономической системы. С другой стороны, подготовка к войне, победа в ней и послевоенное восстановление создали иллюзию экономической эффективности государственной плановой экономики. Но главное, война сформировала особую элиту. Образцом советского руководителя стал военный директор — авторитарный тип менеджера, ориентированного на выполнение заданий любой ценой. Это был особый социальный типаж — причудливая, психологически сложная смесь бюрократа, порученца и авантюриста. Даже если советская пьеса хотела обойти всякие конфликты, имея в центре подобного героя — одновременно волевого и властолюбивого, циничного и по-советски убежденного в правоте строя, — она этого сделать не смогла бы. Такой герой был действительным «отражением жизни» — сталинской номенклатуры, которая нуждалась в постоянной «чистке» и устрашении. Если основная, скрытая от глаз работа проводилась отделами административных органов партийных комитетов и отделами кадров всех уровней, то сатира была одним из немногих публичных средств репрезентации тех или иных политических решений в сфере управления номенклатурными кадрами. Так родился новый тип сатирической пьесы — актуально-политической по форме и номенклатурной по содержанию.

После войны доминировать на советской сцене стал жанр так называемой производственной пьесы. Поскольку в ее центре непременно стоял образ «сильного руководителя», а основная коллизия сводилась обычно к его развенчанию, этот жанр вернее было бы назвать «номенклатурной» пьесой. О зацикленности на начальниках постоянно писали как критики, так и сами драматурги. Но коллизии, которые подлежали репрезентации, охватывали почти исключительно круг номенклатурной элиты. Такая пьеса была «реалистической» в том смысле, что верно отражала природу советского партийно-бюрократического строя. Постоянные призывы изображать «простых людей» отклика не находили, поскольку «производственные отношения» (а именно на их изображение был запрос) сводились к «отношениям» людей, в руках которых находилась власть.

Вопрос о бесконечных столкновениях с директорами, руководителями, начальниками, председателями, секретарями партийных организаций, варьируемых на разные лады, имеет и еще одну очень важную сторону — недостаточное внимание советских драматургов к образу простого советского человека-труженика, — писал Анатолий Суров, сам создававший подобные пьесы. — Сосредоточивая свое внимание на обрисовке образов директоров и начальников и упуская из виду жизнь простых людей, строящих коммунистическое общество, наши драматурги приходят иногда к искажению действительности, героем и творцом которой являются не столько отдельные ответственные товарищи, сколько победоносный советский народ. В таких, например, пьесах, как «Гибель Помпеева» Вирты <…> вообще нет образов простых советских людей. Сталкиваются и борются различные, как охарактеризовал их Михалков в своей комедии, «номенклатурные» лица, оторванные от народа, не знающие ни его жизни, ни запросов[675].

Упомянутая пьеса Вирты имела в центре большого номенклатурного начальника и разворачивалась как обычная «производственная пьеса», финал которой задан в самом ее заглавии. Там же задан и жанр: подобно тому, как заглавие пьесы пародирует название, вероятно, самой известной картины в русской живописи, сама пьеса должна пародировать «производственный» жанр. Однако Вирта не занимался пародированием производственной пьесы, но лишь окарикатурил некоторых ее персонажей и фабульные клише, представив весь набор отрицательных и положительных героев. С одной стороны, сам Помпеев, его секретарша — сплетница и грубиянка, его жена-мещанка Лиля Павловна и ее отец-нахлебник, подхалим и вор Косточкин. С другой стороны, дочь Помпеева Соня и ее жених лесовод Белугин, заместитель Помпеева Ломов, председатель колхоза Глыбов, директор леспромхоза Задорнов, домработница Поля и др. Распределение света и теней в пьесе таково, что «светлые силы» явно доминируют, а потому поле для сатиры заведомо сужено. Конфликт разворачивается вокруг плана Белугина, который позволит обводнить два района, страдающих от засухи. Помпеева этот план не устраивает: ему не хватает в нем «размаха» и масштабности. Под стать самому «хозяину области».

Сорокавосьмилетний председатель облисполкома Данила Романович Помпеев находится в расцвете номенклатурной карьеры. Это послевоенный Горлов. Вирта рисует самодура-бюрократа, «широкая натура» которого требует простора и не дает довольствоваться вторыми ролями. Таким предстает он при первом появлении: «Из кабинета выходит Помпеев, крупный, даже громоздкий, меднолицый, с добродушным веселым лицом, хитрыми глазами, весь какой-то ядреный и здоровый. Волосы его начинают седеть». Первая же реплика выдает номенклатурного барина: «Скажи Косточкину: то, что он написал для доклада, — плохо. Людей не вижу, заботы о них не наблюдаю. Пусть он на эту сторону нажмет, а уж я скомбинирую в общем плане».

Помпеев затеял строительство огромного стадиона на 60 тысяч человек и теперь хочет «отгрохать на Первомай праздник песни». «Соседи, слышал, выставляют хор в восемь тысяч, а я в пятнадцать, здорово, а? Разверстку по районам дал, жму во всю… Пусть поют, хе-хе, заткнут за пояс соседей!» Стиль его руководства соответствующий: «Ага, Рязанов? […] ты получил директиву и разверстку насчет праздника песни? Сколько выделил? Мало пятьсот, давай тысячу. Чеего? Как так петь не умеют? Ничего, у меня запоют. (Бросает трубку.) Вот работнички!»

Размах Помпеева известен всей области. Его жена не может понять, чего хотят от ее мужа его критики:

Вы же знаете размах Даниила. Прислали нам трехлетний план животноводства, Даниил решил его выполнить в два года. А разные задорновы и глыбовы начали кричать: демагогия, очковтирательство… Но как бы там ни было — половина плана уже выполнена, за один год, представляете! И что им надо еще? Нет, я решительно отказываюсь их понять.

Помпеевым есть о чем беспокоиться: что-то изменилось в области с приходом нового секретаря обкома партии. Этот персонаж так и не появится на сцене, но его присутствие ощущается во всем.

Лиля жалуется только что назначенному заместителем Помпеева Ломову:

У нас был секретарем Василий Петрович. Такой милый, симпатичный, они так трогательно дружили с Даниилом и всегда, всегда Василий Петрович поддерживал планы Даниила. И вдруг его снимают и посылают на учебу, а сюда присылают товарища Дубова. И тотчас в обкоме все перевернулось, вчерашние друзья стали ужасно холодны. Просто непонятно…

Но то, что непонятно Лиле, ясно зрителю: бывший путиловский рабочий, фронтовик, Герой Советского Союза Ломов сменит зарвавшегося Помпеева. Отношение Ломова к Дубову совсем иное: «Я встретился с товарищем Дубовым в Петровском районе, говорил с ним. Он произвел на меня хорошее впечатление. Думает о народе, хочет, чтобы ему жилось лучше», — говорит он Помпееву. Ответ Помпеева циничен: «Гм… В демократию-то мы все умеем играть». Помпеев сам организовал перевод Ломова к себе в заместители. Он говорит ему о грандиозных перспективах: «Дела в области задуманы громадные… Жалеть, что переехал к нам, не будешь. Что тебе Тамбов? Озерце! А тут перед тобой океаны! Мы тут с тобой чудес понаделаем — держись, соседи!»

Пьеса катится по наезженной номенклатурно-производственной колее, пока автор не заставляет героя обратиться к «острому оружию сатиры». Помпеев должен выступить с докладом на сессии областного совета и просит дочь помочь ему: «Юлька, подбери-ка ты мне из классиков пяток цитат. Насчет бюрократов там, подхалимов… Поострей, позабористей… У нас о начальстве принято говорить плохо, доченька». Однако подобранные цитаты оказались саморазоблачающими, вызвав смех над самим докладчиком, что явствует из реплики прокурора после сессии: «Ну, дока! А эти цитаты насчет Собакевича и медведя на воеводстве он о себе, что ли, вставил?» Сам Помпеев отправляет своего клеврета разузнать, что говорят в кулуарах о его докладе, напутствуя его: «Ты иди, ты слушай, что они там говорят. И запоминай — кто чего. А потом мне. Я люблю критику, за смелую критику людей выдвигаю… и выступить тебе надо, понятно? Критики побольше». Однако когда с критикой к нему является депутат Верховного Совета СССР Глыбов, их разговор завершатся ссорой:

Помпеев. Брось этот тон, Глыбов.

Глыбов (стукнув кулаком о стол). Не брошу! Не позволим тебе больше обманывать народ дутыми планами, научим видеть настоящих людей и настоящие дела. А уж если и эта наука не поможет — вряд ли во второй раз почтит тебя народ депутатским мандатом.

Дальнейшее понятно — «народ» отказывает Помпееву в доверии. Но «сильный руководитель» показан в пьесе не только как «широкая душа» и спесивый самодур, но и как натура артистическая. В разговоре с одним из бывших подчиненных он «ломает комедию»:

Помпеев (отдаваясь накопленным чувствам). У-у, склочник, бездельник! Ломову на меня наушничать? Доносы писать? Да я тебя в порошок…

Задорнов. Ой, стыдно, Данила Романович. Облик человеческий теряешь!

Помпеев (взяв себя в руки). Прости. Верно, стыдно! О, чорт! Нервы никуда, вот иной раз и разойдусь. Ты уж меня прости, Сеня. Это хорошо, что меня одернул. Ты меня почаще одергивай. И критикуй. Ты мне скажи, в чем же моя главная ошибка?

Задорнов. В том, что человек для тебя — пыль.

Помпеев (со слезой). Верно, есть это во мне. Вот и Ломов говорил, и дочь, и Глыбов… Исправляться, значит, надо, a? Пора, пора, правильно Ломов сказал… Погибну… если не того… Занесся, факт. Самому себе иной раз бываю противен, честное слово. Ho меня поддержать надо… Ты мне, Сеня, помоги… Характер менять, да в мои годы, это, знаешь…

Задорнов. Брось ломаться, Данила Романович.

Едва ли не единственный человек в доме, кто не боится Помпеева, — его домработница Поля, живое воплощение vox populi. Между ней и председателем облисполкома происходят такие вполне анекдотичные диалоги:

Поля. A ты не кричи, не боюсь. Ох, тяжкий ты человек, Романыч, ох тяжкий. Слава тебя одолевает. Каплет она с тебя, ровно сало.

Помпеев. Ну-ну, ты!

Поля. Кому говорю: образумься.

Ломов обвиняет Помпеева в «обмане государства»:

Я выступлю на сессии против твоего плана. Докажу, что планируемые тобой грандиозные колхозные лесопосадки — за счет государственных кредитов — мираж. Сажают, абы посадить да отрапортовать, а на полосах растет не лес, а бурьян в человеческий рост. <…> всем ясно, что это очковтирательство.

Автору важно показать, что Помпеев не всегда был таким. Когда-то он якобы был хорошим руководителем. И в самом деле, должность председателя облисполкома — номенклатура ЦК, который не мог ошибиться. Это потом с Помпеевым что-то случилось и он «переродился». О себе герой с гордостью говорит: «А я душой чист. Двадцать семь лет в партии, кулаков ликвидировал, заводы строил, колхозы ставил. Меня куда только не бросали! Я нигде не подводил. У меня корни глубокие». В последнем можно не сомневаться.

Вместо Помпеева в депутаты выдвигают его будущего зятя Белугина, а в председатели исполкома — Ломова. Финал пьесы — очередная вариация на тему «Ревизора»: перебирая в памяти своих назначенцев, которые от него отвернулись, он напоминает Городничего, видящего в сослуживцах одни «свиные рыла»:

Э, мразь… Батюшки, никого кругом, одна пустота… Но ведь что-то надо делать. (Вдруг его осеняет.) Стой! А Москва?! Сергей Владимирович, Борис Владимирович, Николай Федорович, Жорж! Дружки похлопочут, выручат. Сколько раз я их… Сколько им всего… Правильно! Да что это такое, скажу? Сколько лет работаю… Сколько крови и пота в область всадил, и, как котенка, за хвост и в яму? Ну, нет! Пусть не выбирают! Но сажать, на мое место, в насмешку, молокососов! Пусть снимают, но культурненько!.. На учебу там или перевод в другую систему… A срам-то зачем же! Людьми швыряться? Помпеевыми? Не так уж их много! (Хлопает кулаком о стол.) Правильно — в Москву, чтобы сразу все пресечь, чтобы если и уехать, то с помпой. A там, чорт с ними, пусть делают, что хотят. Давай в Москву! В Москву, в Москву, Данила Романович!

Помпеев гонит от себя дочь и жену, а пришедшему к нему Ломову выговаривает:

Знаю, зачем ты пришел! Новость принес? Сказать, что по твоему же предложению партийная организация области решила не поддерживать моей кандидатуры в депутаты… Стало быть, вздумали похоронить меня по первому разряду? Рано! Есть еще Москва-матушка, она Помпеева не даст в обиду, она всю эту склоку единым махом прикончит <…>.

Помпеев. Проявляете заботу о кадрах? Благодарствую.

Ломов. Брось ломать комедию.

Помпеев. Какая там комедия. Трагедия. Трагедия ошибок.

Но трагедия не состоялась. Получилась именно комедия, о которой в финале рассказывают рабочие, вернувшиеся из Москвы: «А вечером мы пошли в театр Сатиры, видели постановку, там представлял один артист, ну прямо вылитый Помпеев, ну до чего похож, до чего похож, вот, думала я, нашего бы изобразили…» — «Изобразят и нашего», — говорит им Ломов.

Жанр пьесы Вирты — сатирическая комедия. Но это типичная номенклатурная пьеса о зарвавшемся начальнике, какие шли на советской сцене после войны в большом количестве. «Осерьезнивание» сатиры дало свои плоды — кроме карикатурных жены-мещанки и хамки-секретарши смешного в пьесе нет ничего. Сатира на номенклатурного фанфарона основана на демонстрации необоснованности его притязаний на коллективную мощь режима. «Гибель» Помпеева, как и «гибель» Бекетова, и «крушение Буракова» из одноименной пьесы Р. Хигеровича и Н. Зелеранского, Лопоухова из «Раков» Михалкова, Калиберова из пьесы Макаенка «Извините, пожалуйста», Карпо Карповича из пьесы Минко «Не называя фамилий» и многих им подобных номенклатурных работников — процесс самоочищения системы.

Только советский строй в целом обладает той властью, на которую претендует зарвавшийся бюрократ. Узнав о том, что Помпеев потерял должность, его жена впадает в панику: «Но что же он будет делать? Он умеет только руководить. Он всю жизнь чем-то руководил». Поставить такого чиновника на место — значит лишить его места. Потеря места для него — трагедия. А для зрителя — комедия. Так что советская сатирическая комедия если и пародирует трагедию, то именно номенклатурную трагедию Помпеевых разных масштабов. Но какого бы масштаба ни был осмеиваемый начальник, его трагедия заведомо настолько мелка, что пародировать ее бессмысленно.

В чем же тогда функция этой сатиры? Известно, что она состояла в «типизации». Понятие это было ключевым в советской теории реализма. Именно о типическом говорил Маленков в связи с сатирой на XIX съезде, что оно «есть основная сфера проявления партийности в реалистическом искусстве. Проблема типичности есть всегда проблема политическая», что типическое должно «соответствовать сущности данного социально-исторического явления, а не просто являться наиболее распространенным, часто повторяющимся, обыденным». В советской интерпретации сатиры без «типов» не существует. Так, гоголевские и щедринские сатирические персонажи все — «типы». Если до революции сатирические типы были «наиболее распространенным» явлением, то в советской сатире, во всем не походящей на дореволюционную (та подрывала режим, эта — укрепляет и т. д.), «типы» оказывались не свидетельством распространенности осмеиваемого явления, но лишь отражением его «сущности». Однако и к «сущности явления» номенклатурные персонажи советской сатиры отношения явно не имели. И именно благодаря своей «типичности»: чем «типичнее» советский сатирический персонаж, тем он, парадоксальным образом, специфичнее. Помпеев — типичный бюрократ, фанфарон, самодур… Кто угодно, но не типичный представитель партийной номенклатуры. Собственно, его сатирически представленные личные качества призваны затемнить его политический или классовый профиль. Даже тогда, когда он открыто проявляет классовую спесь, это объясняется чертами характера («широта натуры», фанфаронство).

Чем разнообразнее и пестрее этот номенклатурный паноптикум (а сталинская сатирическая драматургия создала целую галерею номенклатурных уродов), тем более скрыто политическое содержание номенклатурной системы, порождающей их всех. Именно благодаря характерологичности персонажей сталинской сатиры здесь фокусируется совсем не то, что может «подорвать устои», но, напротив, то, что их укрепляет. В «Гибели Помпеева», писал Я. Эльсберг, Вирта рисует героя, у которого

широта характера вырождается в самодурство, в нежелание считаться с партийной и государственной дисциплиной, ум все больше служит мелким личным целям и отдает изворотливостью, энергия устремляется к тому, чтобы глушить критику, выживать людей, ему неудобных и неугодных.

Эльсберг даже задается вопросом, а был ли действительно Помпеев раньше таким уж хорошим работником, как его рисуют, и обвиняет автора в том, что герою не дается ясной политической оценки[676]. Итак, обсуждение всякий раз ведется о характеристиках конкретного носителя бюрократического зла, в данном случае — о «широте характера», переходящей в самодурство, о провинностях героя и т. п. Словом, о чем угодно, кроме системности подобных персонажей. Здесь вполне применим принцип «чем хуже, тем лучше», поскольку чем больше негативных черт несет в себе сатирический персонаж, тем большее поле для осуждения этих черт он дает. Чем больше концентрируется внимание на этих чертах, поданных и воспринимаемых как отклонения, тем лучше.

Чем же, если не классовым и политическим статусом, объясняется поведение героя? Приемы сталинской сатиры есть приемы ухода от сатиры, а «техника комического» здесь есть техника ухода от генерализации, своего рода де-типизации через «типизацию». Комедия Михалкова «Раки» (1953) — настоящее пособие по этой технике (сатирической) безопасности.

Комедия была направлена, по общему признанию, против «ротозейства». Михалков подчеркнуто писал под Гоголя. Он даже снабдил пьесу эпиграфом, который сразу должен был снять всякие подозрения в «покушении на устои»:

Господин П. Ну да сам посуди ты: ну как же, право? Все пороки да пороки; ну какой пример подаст это зрителям?

Господин Б. Да разве пороки хвалятся? Ведь они же выведены на осмеяние.

Господин П. Ну, да все, брат, как ни говори: уваженье… ведь через это теряется уваженье к чиновникам и должностям.

Господин Б. Уважение не теряется ни к чиновникам, ни к должностям, а к тем, которые скверно исполняют свои должности.

Н. В. Гоголь. Театральный разъезд после представления новой комедии

Успокоив таким образом как чиновников, так и читателей, автор представил номенклатурную кунсткамеру некоего провинциального городка, снабдив каждого исчерпывающими характеристиками:

Степан Феофанович Лопоухов — лицо номенклатурное, лет 50. Самовлюбленный бюрократ, человек плотный, малообразованный, отставший от жизни. По тому, как ведет себя дома, можно угадать стиль его «руководства». Возражений от подчиненных не терпит. О себе высокого мнения, почему и позволяет себе судить обо всем безапелляционно и глубокомысленно.

Аглая Ивановна — его супруга. Безвкусные туалеты, вкусный стол, сплетни, пересуды — вот и все ее интересы. В дочери души не чает и, будучи женщиной слабовольной, ни в чем ей не перечит. Мужа считает одним из самых достойных работников в городе. Несмотря на свой возраст, любит цвета голубой и розовый.

Серафима — их дочь. Существо избалованное, бездумное и легкомысленное. Мамой командует, отца побаивается. Принципов никаких.

Леонид Аркадьевич Ленский — неизвестный человек с лицом положительного героя, лет 35, по профессии мошенник. Честный труд считает уделом обывателей. Неглуп и не лишен таланта артиста-импровизатора. Умеет найти общий язык с любым собеседником. Отличается привычкой не сразу отвечать на заданный вопрос.

Самсон Петрович Кареглазов — земляк и заместитель Лопоухова по всем вопросам. Разновидность формалиста и бюрократа. С подчиненными груб, с начальством подхалим. Любит поучать и разглагольствовать. Труслив и хитер, хотя в своих корыстных побуждениях порой теряет чувство меры. Призывает к критике, сам критики не терпит. Можно сказать, что земляки дополняют друг друга.

Люция — его жена. Бездарная актриса с характером склочницы. Искренне думает, что всюду надо иметь «руку».

Уклейкин — помощник Лопоухова. Человек ограниченный, недалекий, но ловкий. Перед «хозяином» угодничает и откровенно льстит. Скользкий, как уж, но может ужалить, как гадюка.

Мамочкин — инспектор отдела кадров, человек с неопределенным выражением лица. Подозрителен, с начальством нем. Выискивает в анкетах сослуживцев «блох» и пропускает мимо носа главное. Растяпа.

Жезлов — начальник отделения милиции. Один из тех, кто, выдавая себя за блюстителя порядка и законности, сам может «порадеть родному человечку» и обойти закон. Внешний вид скорее добродушный, чем глупый.

И т. д. Даже секретарша, администратор гостиницы и швейцар характеризуются негативно: «Ничем не примечательны, в своем роде тоже простофили».

Михалков демонстративно повторяет сюжет «Ревизора» — с самообманом чиновников, с неуплатой за гостиницу, сценой вранья, мнимой женитьбой, подношениями мнимому жениху и его исчезновением с подаренным и украденным, даже со своей «унтер-офицерской вдовой» (некоей пенсионеркой Овечкиной) и чиновником, берущим взятки… медвежатами («Если бы шкура-ковер — другое дело! А живой медведь не взятка. Не товар. Детишкам разве развлечение»).

Михалков разыграл те же хрестоматийно известные сцены. Так, сцена разоблачения псевдозятя Лопоухова решена в подчеркнутом повторе последнего действия «Ревизора»:

Уклейкин (нарушая молчание). Каков жулик? Просто блеск!

Счеткин (схватившись за голову). На что клюнул, Карп Карпыч!

Люция. Нечего сказать, хорош жених! Авантюрист какой-то!

Жезлов (мрачно). Гастролер!.. А я ему новый паспорт! В виде исключения… Прохлопал! Проморгал!

Кареглазов. Он мне сразу показался подозрительным. Что-то было в нем такое… неуловимое.

Счеткин (чуть не падая со стула). «Вместе на рыбалку поедем…» Поехали!.. В обратную сторону!

Мамочкин. «Надо знать, с кем ты работаешь, кто тебя окружает». Крепко сказано!..

Аглая Ивановна (вспоминает). Обручальные кольца… Золото…

Лопоухов. Ух!.. (Рычит.) Не знаю, что бы я сейчас с вами со всеми сделал!.. Всех разгоню к чертовой матери! Сам уйду к чертовой матери… (Жене.) Это ты во всем виновата. Ты! Подсудобили мне зятька-изобретателя. Вот он и изобрел!.. Кандидат наук!..

Уклейкин (в восхищении). Нет, каков жулик?! Просто блеск!

Лопоухов. Жулик? А может, и не только жулик? Может, какой-нибудь иностранный агент? А? Что тогда?..

Жезлов (в прострации). Может, и агент… А я ему без применения штрафа… Не проверил… Не выявил…

Мамочкин. Просочился… Не иначе, просочился…

Здесь повторяются даже жесты Городничего:

(Хлопает себя по коленкам. Хохочет.) Ха-ха-ха! И тут обман. И тут обман! И тут Лопоухова вокруг пальца обвели! В своем же доме свои же и околпачили! Не свадьбу — панихиду надо было заказать! Отпевать надо Лопоухова, заживо хоронить вместе с его авторитетом… Сколько лет я его себе наживал! А с чего начинал? Вспомнить страшно! За сотней раков машину в колхоз не гонял, сам без порток в речке их ловил! Краденые вазы на холодильник не ставил! Жил, как люди живут!.. (Хватается за голову.) Охохошошки-хо-хо!.. Срамота-то какая!..

Комедия Михалкова и завершается «немой сценой». В финале мы видим Лопоухова «в полной прострации», когда к нему на дом является… Крокодил. Не понимая происходящего и решив, что принесли журнал, Лопоухов, кричит: «Ну вот! Дождались! Спасибо! Спасибочки! Вот! Уж и в „Крокодил“ попали! Уже пропечатали! (Уклейкину.) Ну что они там про нас написали? Где „Крокодил“? Давай его сюда! Все равно пропадать, вилы нам в бок!». Но оказывается, что Крокодил «сам… сюда идет»:

Все в безмолвии смотрят на дверь. Свет в комнате меркнет. Неожиданный порыв ветра распахивает дверь, срывает со стола скатерть со всем, что на ней наставлено. Персонажи комедии в ужасе пятятся. На пороге комнаты появляется красный Крокодил с вилами в лапах, а за ним шофер Леша, кладовщик из колхоза, другие люди — словом, те, на чьей стороне правда.

Отметим, что люди, «на чьей стороне правда», появляются здесь впервые. Пожалуй, после «Мандата» Николая Эрдмана и «Усмирения Бададошкина» Леонида Леонова комедия Михалкова была первой сатирическая пьесой, в которой действовали только отрицательные персонажи, что в эпоху, когда утверждалось, что есть лишь одна форма конфликта в комедии — изображение положительного в борьбе с отрицательным и победа нового над старым, — было чуть ли не вольнодумством.

Михалков повторяет «Ревизор» даже интонационно:

Вы, Аглая Ивановна, подсказали бы Степану Феофановичу, чтобы он своей правой руке несколько улучшил жилищно-бытовые условия. Квартирку помог бы обменять. Мне бы с ванночкой. Надоело в баню ходить. Не люблю на людях мыться. Стыдлив…

Подождите, она еще и до вас доберется! А не она, так другие доберутся! <…> Обязательно доберутся! Не посмотрят, что вы кандидат наук, что у вас вся грудь в орденах, высшее образование — МГУ!.. Уверяю вас, не посмотрят! Настрочат какой-нибудь пасквиль в «Крокодил»! А то и повыше! <…> Фельетончик в газетку! Ха-ха!

Лопоухов. Вы случайно не депутат?

Ленский. Кто? Я?.. Нет, не депутат. Есть у меня приятель, некто Харахорин. Так вот его уже третий раз выбирают. Харахорин — заместитель министра. Мой товарищ по школе, а потом по Московскому государственному университету имени Ломоносова. (Дотрагивается до университетского значка.) А потом по загранработе…

Сейчас я заканчиваю свою кандидатскую диссертацию. Такое дело совмещать с работой на строительстве трудно. Я ушел. Отпросился. Не хотели отпускать, но пришлось. Правда, потребовался приказ свыше. Отпустили[677].

Михалков так старательно «учился у классика», что Александр Безыменский разразился эпиграммой «Разговор Михалкова с литературным критиком»:

— Мной писан «Ревизор»!

— Да-с… писан. Знает всякий,

Что Гоголь прогремел комедией такой!

— Ах, правда… Впрочем, что ж?

Есть «Ревизор» другой,

Прорвавшийся в печать под псевдонимом

«Раки».

Так тот уж мой!

«Раки» позиционировались как советский «Ревизор», но видеть в комедии Гоголя пьесу о «ротозеях» — все равно, что видеть в «Преступлении и наказании» простой детектив. Нужно совершить насилие над материалом. Для имитационной советской сатиры таким материалом является советская реальность. Уход сатиры от сатиры основан на целой серии приемов. Источником смеха у Михалкова является не социальный пафос, но ситуативное комикование по поводу неких второстепенных проявлений бюрократизма. Так, один из повторяющихся «сатирических ходов» — бюрократам пишут доклады их помощники, чем ставят тех в смешное положение. В деле написания докладов Лопоухов полностью полагается на Уклейкина.

Докладчик, читающий по бумажке чужой текст, должен вызывать смех. Но еще смешнее должна выглядеть некомпетентность Лопоухова в сочетании с артистической способностью «вхождения в роль». Вот Уклейкин говорит о том, что в написанном им докладе подвергается критике деревообделочный комбинат. Лопоухов органично входит в роль автора. С той же легкостью Уклейкин из нее выходит:

Лопоухов (приподняв очки). А я его критикую?

Уклейкин. Обязательно! Вот здесь. (Показывает.)

Лопоухов (прочитав указанное место). А не слишком ли я его, а?

Уклейкин (убежденно). Не слишком, Степан Феофанович. Нисколько не слишком! Я бы даже сказал, что вы их щадите. Вышестоящие организации осудили порочную практику комбината. Резко осудили.

Лопоухов. Я что-то не слышал.

Уклейкин. Готовится специальное выступление газеты. Вы не беспокойтесь, уж я вас не подведу! Себе дороже.

Лопоухов (в раздумье). Тогда, может быть, мне следует их как следует? А? Критика — вещь полезная, от нее никто еще не помирал. (Смеется.)

Уклейкин. Завидный у вас характер, Степан Феофанович! Хорошо вы критику воспринимаете: с вас как с гуся вода!

Лопоухов. А ты, Уклейкин, критику принимаешь?

Уклейкин. Принимаю, Степан Феофанович. Принимаю, когда прописывают. Три раза в день по столовой ложке. Ну а больше-то не рекомендуется… (Смеется.)

Лопоухов (возвращаясь к теме доклада). Так добавь сюда еще две-три ложки. Да покрепче! <…> С критикой как будто нормально получается. А как с самокритикой? Не скажут, что маловато?

Уклейкин. Что вы, Степан Феофанович! Никак не скажут! Уж я постарался. Учел прошлые нарекания. Учел!.. Вы эти странички пропустили? Двадцать вторая, двадцать третья, вот тут еще половинка… (Показывает.) Я здесь со всей принципиальностью, со всей, так сказать, резкостью обрушился. На вас лично, на товарища Кареглазова… Одним словом, останетесь довольны.

Лопоухов. Вот за это, брат, спасибо!

Уклейкин. Так ведь для дела, Степан Феофанович!

В этой метасатирической сцене Михалков обнажает прием: он сам выступает в роли Уклейкина, а его пьеса подобна докладу с удобной власти «критикой и самокритикой». Эпиграфом к ней мог бы стать лозунг, который мы видим в кабинете Ленского: «Смелее критиковать отдельные недостатки!» Главное при этом сделать недостатки «отдельными», буквально «отделив» их от системных проблем, заслонив первыми вторые. Так, статус главного героя на протяжении всей пьесы остается неясным: он, как барин, отчитывает предприятия города за плохую работу и ведет себя с городскими чиновниками, вплоть до начальника милиции, как настоящий «хозяин города» («Вам, товарищ Жезлов, надо будет сделать из этого происшествия соответствующие выводы». И ему же в сцене разоблачения: «Ну, о тебе в другом месте разговор пойдет…»). При этом из текста следует, что Лопоухов не представляет ни партийную, ни советскую власть в городе:

Уклейкин. Хочет жаловаться, пусть обращается к Советской власти. Советская власть сидит в исполкоме. Вы — не Советская власть!

Лопоухов. Правильно ты говоришь. Какая же я Советская власть? Ничего общего!

Этот диалог должен быть смешон благодаря двусмысленности, но сводится он к одному: Лопоухов ни в какой мере не представляет Советскую власть. Что же он тогда представляет? При неясности его должности известно одно: он позволил обмануть себя мелкому жулику. Но если самообман чиновников «Ревизора» объяснялся страхом, мотивы доверчивости героев «Раков» необъяснимы. Именно эта необъяснимость и интригует. В такой степени, что ярлык «ротозеи» начинает казаться ответом.

Дискредитируя каждого героя из окружения Лопоухова, Михалков показывает их в свете одного «главного» недостатка — их «ротозейства». «Ротозеями» оказываются не только Лопоуховы, но и начальник милиции, выдавший Ленскому новый паспорт на основе «липовых справок»; и главный бухгалтер, доверивший проходимцу казенные деньги; и начальник отдела кадров Мамочкин, сбитый с толку бдительностью Ленского («Надо знать лицо аппарата, которым ты руководишь…». Сам Мамочкин убежден в том, что без подобного знания работать вообще нельзя: «Допустим, уборщица… Она ведь тоже может просочиться… как элемент… Родится в Рязани, а напишет — в Казани… А ты потом за нее… отвечай! <…> У меня бдительность на первом плане!»), и даже, как мы знаем, секретарша и швейцар. Все больны одной болезнью — «ротозейством», а не страхом, как, к примеру, герои «Ревизора». Ротозейство приходит на смену страху как знак того, что бояться в советской стране уже нечего, и проблемы происходят от этого безобидного качества, проистекающего от излишней доверчивости, оттого что люди доверяют друг другу, а не боятся. Ротозейство оказывается, таким образом, оборотной стороной утверждения принципов советского строя. Это и есть «советский Гоголь».

Подобно тому, как советская сатира изображала негативные явления таким образом, чтобы не было заметно то главное, что не подлежало не то что осмеянию, но даже артикуляции, критика осуждала в этих текстах заведомо не то, что делало эту укрепляющую советский строй «позитивную сатиру» не-сатирой. Так, Николай Погодин, назвав свою статью о «Раках» «Сатира акварелью», критиковал Михалкова за то, что тот сфокусировался на Лопоухове, пытаясь его очернить, и выбрал в герои Ленского, которого никак не раскрыл. Продолжив эту критику, Яков Эльсберг требовал от Михалкова идти значительно дальше, чем тот был готов. Это и не удивительно, в 1954 году сатира уже нужна была для готовящегося «кадрового обновления», поэтому если речь нельзя вести о реальных проблемах режима, требовалось даже в безобидном, казалось бы, «ротозействе» вскрыть политическое измерение.

Если обычно под ротозейством понимается что-то безалаберное, наивное, но никак не политически вменяемое или уголовно-предумышленное, то теперь в этом феномене предлагается видеть нечто совсем иное:

Не может по-настоящему удовлетворить нашего зрителя тип ротозея в «Раках» С. Михалкова <…> Рисуя ротозея, писатель должен метить в ротозейство как серьезный порок, порождаемый политической незрелостью, притуплением бдительности, самодовольством, зазнайством, беспечностью, неспособностью различать врага и сорвать с него маску. Нарицательный тип ротозея должен охватывать и обличать самые опасные формы ротозейства, нередко маскирующегося показной бдительностью, хорошими словами и умеющего внушать к себе доверие. Сатирик обязан так бичевать и высмеивать ротозейство, чтобы настигнуть и ротозеев ловких и увертливых, претендующих на авторитет и ум[678].

Квалификации, которые даются здесь ротозею, противоречат самой сути явления: растяпа, человек, который «раззявил рот», не может маскироваться — он либо ротозей, либо увертливый шпион. Вспоминая призыв Маяковского, обращенный к сатирику, «крупных / выловить налимов — / кулаков / и бюрократов, / дураков / и подхалимов», Эльсберг требовал «смело вскрывать недостатки» и находить притаившихся «крупных налимов» — ротозеев, но «усиление сатирического обобщения» было заведомо невозможным на тех путях, которые он предлагал. Это «вскрытие» могло проходить только через анализ причин процветания Лопоуховых в системе сталинской номенклатуры, но не через превращение ротозея во вредителя.

Первое было невозможно. Поэтому, явно искажая перспективу, Эльсберг утверждал, что данные в пьесе Михалкова причины ротозейства Лопоухова «недостаточно глубоко вскрыты»:

Ротозейство этого последнего кажется лишь проявлением его личной глупости, которая не воспринимается как черта политического поведения. Именно поэтому сей персонаж «Раков» не возбуждает негодования и ненависти. B «Раках» не вскрыты общественные корни ротозейства. Сатирическая комедия подменяется здесь порою водевилем[679].

Но «политическая статья», под которую подводил персонажа Эльсберг, не столько «вскрывала общественные корни ротозейства», сколько скрывала их за заведомо неадекватными объяснениями. И чем более резкими кажутся эти объяснения (ротозей не просто недотепа и простак, но политически опасная фигура), тем дальше уводящими от социального анализа явления они оказываются.

Нельзя сказать, что трюк этот не был замечен в то время критикой.

В настоящее время развитие советской сатиры идет в театральных пьесах главным образом по линии разоблачения «руководящих лиц», — писал новомирский критик в последней книжке журнала за 1953 год. — Если судить по нашей драматургии, советские учреждения буквально кишат плохими руководителями. Драматурги же смелы до отчаянности и, мертвой хваткой вцепившись в руководство, изобличают, изобличают, не переставая, поднимаясь от председателей колхозов и директоров предприятий до секретарей обкомов и замминистров[680].

Эта схема в конце 1953 года казалась явно недостаточной. Дело в том, что

все авторы, словно сговорившись, относят причины [карьерного крушения и гибели своих героев. — Е. Д.] к явлениям внутреннего, психологического плана. Они объясняют печальную судьбу своих героев особенностями их индивидуальностей, темперамента и, наконец, биографии[681].

Считать эту сатиру смелой критик отказывался. И в самом деле,

сатирики, показавшиеся на первый взгляд столь отважными, отнюдь не являются таковыми, ибо, ограничиваясь попыткой изображения типов, они совершенно забывают о существовании таких немаловажных вещей, как типические обстоятельства, например отсутствие подлинной критики и самокритики в отдельных звеньях нашего государственного аппарата[682].

Последнее — прямое указание на номенклатурную систему — было немыслимо еще в начале 1953 года. Не удивительно, что новомирский критик пришел к ясному пониманию законов функционирования советской сатиры:

Очевидно, что причины «бураковщины» или «помпеевщины» коренятся в определенных объективных условиях. Но как раз этих объективных причин сатирики избегают касаться, и вместо критики недостатков нашей действительности все сводится к критике лишь отдельных плохих руководителей[683].

Ясно, однако, что авторы не «сговаривались» и что «сатира акварелью» — не столько их выбор, сколько предпосылка функционирования советской сатиры как таковой. Говоря этим языком, таковы типические обстоятельства, в которых она могла существовать.

Уголовный смех: Ильфы и Петровы эпохи Гоголей и Щедриных

Кого же прозевали номенклатурные «ротозеи»? Поскольку в этих пьесах отсутствуют какие-либо политически окрашенные коллизии, речь идет о разного рода «жуликах и ворах». Наличие подобных персонажей едва ли не в каждой сатирической пьесе должно, с одной стороны, указывать на ту зыбкую грань, которая отделяет осмеиваемое явление (бюрократизм, карьеризм, мещанство) от уголовно наказуемых деяний. С другой — не просто морально дискредитировать, но делегитимировать осмеиваемого бюрократа. Здесь происходил выход за пределы сатиры как таковой: превращение уголовно наказуемых деяний в предмет осмеяния и апелляции к Уголовному кодексу как инструменту моральной критики указывали на кризис жанра.

Ильф и Петров заставили главного сатирического героя советской литературы «чтить» (читай: обходить) Уголовный кодекс потому, что это создавало самую коллизию комедии, оставаясь бесконечным источником развития комического сюжета. К тому же, в отличие от «советских Гоголей и Щедриных», они понимали, что сатирическое обличение того, что уголовно наказуемо, превращает сатиру в резонерство, а сатирика в участкового. И действительно, в финале многих сталинских сатирических комедий милиционеры и прокуроры появляются в качестве идеальной разрешающей инстанции. Эстетический порог, за которым сатира переходит в тавтологию, ощущавшийся в 1920-е годы достаточно остро и отличавший сатиру от пропаганды и карикатуры, в соцреализме был преодолен.

В каждой из этих пьес при бюрократе имеется подхалим, которому известны все слабости начальника и который использует их нередко в уголовно наказуемых деяниях. Одновременно с падением, «крушением» и «гибелью» главного героя рушится и карьера «пригревшегося» рядом проходимца. В «Гибели Помпеева» и «Раках» такими персонажами были, соответственно, некто Косточкин и Ленский.

Косточкин — креатура Помпеева. Оказавшись под ударом, Помпеев шантажирует его «жалобами трудящихся», которые «пишут, что ты дачку себе строишь, брату построил, мне что-то там готовишь». Он заставляет Косточкина выступить на сессии, сказав, что планом Белугина «занимался давно, согласовывал, проверял… И деловито скажи, деловито, на самокритику нажимай… Ты и меня покритикуй. Не стесняйся, покруче бери. И скажи там — Зайцеву и прочим, которые мной выдвинуты, — пусть тоже критикуют». Мошенники, встроенные в систему, становятся частью номенклатурного продвижения друг для друга. Подобно тому как Косточкин и другие «выдвинуты» Помпеевым, сам Помпеев «выдвинут» московскими друзьями, помогая им нужными выступлениями на сессиях более высокого ранга.

Номенклатурная система, которая и функционировала на основе личной преданности, представлена здесь как некое извращение. Ведь назначения происходят в «советской действительности» исключительно в результате «доверия», оказываемого «народом». А система, в которой действуют Помпеевы и Косточкины, ненадежна. И в самом деле, как только Помпеева снимают с должности, Косточкин спешит «перекинуться» на сторону нового начальника, чтобы избежать разоблачений («Какие там дачи, Иван Михайлович! Избушки, хе-хе, на курьих ножках»). Однако когда оказывается, что «эти три избушки обошлись государству в двести тысяч рублей» и Ломов направляет дело прокурору, Косточкин вначале «начинает хныкать» («Трое деточек, жена в положении, есть-пить надо было, а жалованьишко — сами знаете… Смилуйтесь»), а затем дерзить: «Но-но! Мой хозяин — министерство! Да еще как это все обернется! Товарищ Помпеев не зря в Москву ездил. Вы не очень-то!» Коррупция аппарата показана как результат разложения руководителя, а система «выдвижения кадров», которая реально, но негласно, существовала в стране, — как антигосударственная (едва ли не уголовная). Зато в качестве реальной рисуется система «советского народовластия». Последнее мало кого способно убедить, но «сатирой» считалось уже то, что в пьесе изображена некая реальность, пусть и маркируемая как «извращение».

О том, насколько изменилась природа советских реальности и «реализма» по сравнению с 1920-ми годами, говорит тот факт, что проходимец стал нефункционален вне номенклатурного сюжета. Остап Бендер, никак не будучи связанным с властью, всячески избегал ее, что не мешало ему держать на себе фабулу не то что пьесы, но романной дилогии. Иное дело сталинская реальность и социалистический реализм. Вывести жулика за пределы номенклатурной структуры оказывается невозможным, поскольку это вытолкнуло бы его за пределы действия как такового. Разумеется, опора на «Ревизора» предопределяет ситуацию, когда сугубо должностные отношения определяют и обеспечивают развитие действия. Хлестаков, не будучи частью бюрократии, должен был восприниматься в этом качестве. Но «фитюлька» Хлестаков оказался мошенником без умысла, по воле случая, а Ленский — самозванец и прохвост.

Этот советский Хлестаков, оказавшись в центре действия, был произведен своим покровителем Лопоуховым в заместители, где умудрился обмануть всех, от начальника отдела кадров до кассира, и скрыться с казенными деньгами. Но даже если бы Михалков не наделил своего героя столь блистательной карьерой в учреждении Лопоухова, изменился бы лишь масштаб обмана. Это верно почувствовали критики пьесы. Погодин упрекал Михалкова в том, что он сделал Ленского главным героем комедии:

Уязвим не сюжет «Раков» — он жизнен и правомерен, — уязвим тип Ленского, потому, прежде всего, что профессиональный жулик не может олицетворять идею художественного образа в современном произведении. Что интересного, общественно значимого раскроет художник в образе жулика, избравшего своим ремеслом обман и мошенничество? По-моему, ничего[684].

Более того, Ленский, будучи фельетонным персонажем, лишен, с точки зрения Погодина, какой бы то ни было типичности: «Он явно и даже несколько подчеркнуто списан из современных газетных фельетонов», a фельетон, как мы знаем, имеет дело с «типическим»:

Как факт история проделок Ленского в доме Лопоуховых правомерна, как общественное явление — нет. И не потому, что типов, подобных этому проходимцу, мало или много, а потому только, что самый этот персонаж ограничивает пьесу случайностью и конкретностью данного факта, не давая материала для широких социальных обобщений[685].

Аргументация Погодина интересна как свидетельство того тупика, в котором находилась советская сатира. С одной стороны, жулик не может быть в центре из-за негативной ауры, которая его окружает. С другой — эта аура недостаточно негативна для того, чтобы «идеологически сгуститься» и, как того требовала критика, превратить его в полноценного врага. Я. Эльсберг требовал от автора полной ясности в том, что касается Ленского:

C. Михалков сообщает, что изображенный им прохвост совершает мошенничества. Он, вероятно, способен на любую уголовщину. Но ведь именно для таких уголовников характерно враждебное отношение к советскому строю, они нередко оказываются в состоянии пойти на самые тяжкие преступления против родины. Как же сложился такой человек, на какое преступление он еще окажется способным, если не будет обезврежен? — на эти вопросы в пьесе ответа не найти[686].

Таким героем должны заниматься не органы милиции, но органы госбезопасности.

Но Михалков делает своего жулика относительно аполитичным не потому, что избегает ясности, а потому, что это позволяет заострить фабулу. Так, основная коллизия пьесы — настоятельное желание Ленского венчаться с Серафимой в церкви — фабульно объясняется отсутствием у него паспорта для регистрации и времени на то, чтобы действовать официальным путем. Но одновременно она открывает поле для сатиры (как ее понимал Михалков). Так, объясняя Лопоухову свой странный каприз, он говорит: «я такой же, как и вы, материалист. Ни в бога, ни в черта мы с вами, безусловно, не верим. Сейчас не та эпоха!» На неуверенное возражение Лопоухова: «Дочь-то комсомолка!» Ленский неожиданно выпаливает: «Ну, знаете ли, я тоже не беспартийный». А на робкий вопрос Лопоухова: «Так как же это вы так… совмещаете?» — Ленский «горячо» отвечает, что никак: «Совершенно не совмещаю! В том-то и дело. Это существует отдельно от меня и никак не отражается на моем мировоззрении. То есть абсолютно никак не отражается. Я убежденный атеист!»

Именно в этом различии между статусом героев (члены партии и комсомола) и отсутствием всякой принципиальности (церковь рассматривается как абсолютный «пережиток» и фигурирует в качестве комического курьеза) видел Михалков источник смеха. Собственно, на этом и основан комический эффект «Раков». Мошенник создан из того же «материала», из которого создается враг (двоемыслие/двурушничество). Поэтому герой-плут оказывается ближе к врагу, чем проштрафившийся и/или разложившийся номенклатурщик, который хотя бы в прошлом был «ценным работником». Советская сатира питается такими «отставшими от жизни», отправленными на понижение или близкими к отставке руководителями, создающими условия для процветания прохвостов. Но различия между внутренним врагом (сюжет не для сатиры, а для госбезопасности), жуликом и/или проходимцем (сюжет для милиции, хотя сатира охотно к нему прибегает) и разложившимся номенклатурщиком (сюжет для номенклатурных «инстанций», который находится в центре советской сатиры) здесь соблюдаются. Критика, однако, подталкивала сатиру к более резкой обрисовке героя-плута, справедливо опасаясь того, что непосредственностью и отсутствием склонности к резонерству (особенно на фоне скучных бюрократов) он способен вызвать зрительскую симпатию. Таков был Ленский. И потому критика его отвергла.

Куда лучше был принят проходимец из пьесы известного фельетониста Леонида Ленча «Большие хлопоты». Здесь развивалась требуемая критикой коллизия между плохими и хорошими персонажами («проблема» «Раков» состояла в полном отсутствии последних). На одной стороне здесь были директор Справкаиздата, «пожилой мужчина с важной осанкой и солидными манерами» Боков и его жена-мещанка, заместитель Бокова Клещов и «франтовато одетый мужчина неопределенного возраста» Пустянский. Зато в качестве противовеса им имелись дочь Бокова студентка Вера, ее жених Усачев — в прошлом морской офицер, а ныне работник Справкаиздата — и секретарь райкома партии со «спокойным лицом» Нарцева.

Боков являет собой знакомый тип уставшего от работы бюрократа. Из-за нежелания вникать в дела он всегда держит рядом проходимца Клещова. Издательство под его руководством выпустило справочник «Заречный край», работа над которым была выполнена настолько халтурно, что на карте справочника оказался пропущен целый город. Между тем Клещов выписал себе и другим премии. Когда из-за этого разразился скандал и Усачев решил «вывести его на чистую воду», Клещов, подделав протокол заседания редколлегии, обвинил Усачева в подготовке неправильных карт.

Все это Клещов делает в отсутствие на работе Бокова, которого мы видим все время дома больным и в пижаме. О Бокове мы узнаем от него же самого, что с прежней работы его сняли, когда

над головой уже балки трещали. Но я даже не возражаю. Допустим, что меня надо было тогда… освободить… По тактическим соображениям… Но дайте же мне новую работу, по моим масштабам!.. A меня — в Справкаиздат! Дыру заткнули! Совершенно не считаются с самолюбием человека, с его возможностями… с потребностями, наконец! Хорошо еще, что мне удалось перетащить сюда Клещова. Золотой человек!

Клещов запугивает Бокова тем, что

Усачев хочет все это… передать в печать. Да-а-а… Раскроете утром газету, а там фельетончик. Или карикатура в «Крокодиле» «Вилы в Бокова!» Полный порядок. Тонкий ход! Усачев отвечает у нас за картографический материал. Пропущенный город это его ошибка. В общем, долго объяснять… Короче, виноват Усачев, а под удар он хочет подставить Константина Николаевича. Старый жульнический прием: вор кричит — «держи вора!»

Усачев, в свою очередь рассказывает дочери Бокова, что Клещов — «насквозь фальшивый человек», за которым «в издательство потянулись разные… личности». А самому Бокову заявляет, «как коммунист коммунисту»:

Вас, я знаю, мучит злое, мелкое чувство непроходящей обиды. Как это так?! Меня — большого человека! — поставили на маленькое дело. Но маленьких дел нет, это даже самым юным пионерам известно. А что касается вашей обиды… то ведь обижаться на партию — это самая доподлинная обывательщина.

Но вот в газете появляется возмутивший Бокова фельетон «Город-невидимка» («Тоже мне, Салтыковы-Щедрины!»), и он начинает активную борьбу с Усачевым, выдвигая против него политические обвинения: «Он хочет увильнуть от ответственности. Вот он и замаскировался под честного критика. Типичное двурушничество». Усачев же обвиняет Клещова в уголовщине, заявляя, что «документы сами не появляются на свет. Их составляют люди. А люди бывают разные. И от фальшивых людей идут фальшивые документы. Этот документ — фальшивый!».

Клещов обвинен в «подлоге в служебных документах с корыстной целью», что влечет срок до двух лет. Из долгих споров так и неясно, что уголовно наказуемое, кроме подделки протокола, Клещов совершил. Он сделал для Пустянского справку, что у того якобы двое детей, так что с него не вычли налог за бездетность, и пристроил куда-то для заработка с какими-то стишками для пионерского альманаха, рекламой для пищевиков… Вот и все «делишки». Но Усачев непримирим. В присутствии секретаря райкома он читает Клещову страстный монолог о «коммунистической морали»:

Вы насаждали в издательстве рвачество, нечистоплотное отношение к деньгам, махровую халтуру, а тут изображаете из себя железного борца с халтурой. Вы притащили в издательство литературную тлю, страдающую «выпадением совести», а говорите о моих «недостойных уловках». Вы лжете на каждом шагу и проповедуете правдивость.

Как и положено, все завершается «оргвыводами». Бюро райкома снимает Бокова и Клещова с работы, передает дело в отношении Клещова в прокуратуру, постановляет изъять из продажи злополучный справочник, а все убытки взыскать с Клещова в гражданском порядке, через суд. Криминализация сюжета оказывается настолько важным элементом сатиры, что уголовное измерение доминирует над моралью. На протяжении всей пьесы «проходимец» Клещов критикуется с точки зрения морали, но лишь до тех пор, пока сам не оказывается под ударом со стороны Усачева. Пусть он халтурщик, меркантилен, нечистоплотен в отношении денег и т. д., но все это еще не делает его сатирическим персонажем. Его нельзя назвать ни коррупционером, как Косточкина, ни плутом, как Ленского. Он вообще не смешон. Еще менее смешон его антагонист резонер Усачев. Мы имеем дело с номенклатурно-производственной пьесой, которую превращает в сатиру 1) заостренная, на грани абсурда, ситуация с исчезнувшим с карты городом; 2) двусмысленные афоризмы типа замечания Бокова об одном из своих коллег: «Он хороший работник. Но работник, а не руководитель. Руководитель — это, брат, не работник!»; 3) комедийный антураж — герой все время в пижаме и опекающая его жена-мещанка, носящаяся по сцене с градусником.

Пьеса Ленча (опять же, расписанный в лицах фельетон) именно своей типичностью указывает на основное противоречие сталинской «реалистической сатиры». С одной стороны, она основана на моральном обличении, с другой — апеллирует к Уголовному кодексу. Различие между моральным и уголовным осуждением сводится к фактору насилия. Вводя в формулу сатирического насилие и тем самым эстетизируя его, советская сатира раскрывает свою истинную природу. С другой стороны, превращая персонажа в мошенника лишь по соображениям морали, сталинская сатира возводила мораль в статус закона и криминализировала ее. Разрешение противоречия не входило в задачи этой сатиры. Напротив, прямая увязка наказания с насилием составляла самую ее суть. Потому сатира и называлась здесь «грозным оружием» и возрождалась под призывы «искоренять» и «выжигать огнем» недостатки. Пронизанный резонерством и морализаторством, сталинизм тем не менее ни в чем не полагался на «голую мораль». Напротив, мораль и логика работали здесь исключительно в качестве своего рода капкана, в который загонялся обреченный на «искоренение» и «выжигание».

Апелляция к Уголовному кодексу была также результатом своеобразного компромисса. Поскольку бюрократ, будучи продуктом номенклатурной системы, не мог превращаться в полноценного врага (это выводило бы его за пределы сатиры), криминализировалось его окружение, состоящее из жуликов, проходимцев и подхалимов. Иногда, впрочем, и сам бюрократ оказывался не просто «ротозеем», но если не виновником, то сообщником в криминально наказуемых деяниях. Важно отметить, что подобная вовлеченность бюрократа всегда связана с некими явлениями, находящимися в «серой зоне» криминальности: злоупотребления или факты «служебного разложения», но редко прямое воровство, не говоря уже о более серьезных преступлениях.

Пьеса белорусского драматурга А. Макаенка «Извините, пожалуйста» («Камни в печени»), имевшая большой успех, как раз демонстрирует подобный случай. В ней «болеющий» бюрократ своими действиями по спасению собственной карьеры связывается с пригретыми «под его крылышком» жуликами, совершая уголовно наказуемые поступки, хотя пытается устраниться от прямой вовлеченности в них.

Сюжет пьесы становится понятным с открытием занавеса. Голос из репродуктора сообщает: «Обком партии указал товарищу Калиберову на порочный стиль работы, когда практическое и конкретное руководство подменяется заседательской суетней. В период подготовки к уборке необходимо…» Калиберов с горечью признает, что «вот за эти самые совещания да заседания мне вчера и закатили выговор. Говорильней, видите ли, занимаюсь, a комбайны и жнейки не отремонтировали вовремя».

Из разговора с женой узнаем, что Калиберов оказался в районном центре после изгнания с высокой должности в столице: «Даже вспомнить обидно, какую должность в Минске занимал, какую квартиру имели! Машина персональная была, не чета этому паршивому газику». Но жена подсказывает, что пока он не выпал из номенклатурной обоймы, для него не все потеряно:

Ну пусть тебя в Минске не оценили, но ведь не махнули же на тебя рукой, а послали сюда, пониже, чтобы ты тут себя показал. Вот ты и покажи, отличись! Иначе не видать нам Минска как своих ушей. А не сумеешь показать себя, и отсюда погонят. Что тогда будет, ты подумал? Специальности настоящей у тебя нет. Образование… (Махнула рукой.) Куда же ты пойдешь? В пастухи? Так и там тоже кнут надо уметь держать.

Ее совет прост: «Во-первых, все должны знать, что ты трудишься как вол. Ночей не спишь — за район болеешь. А во-вторых… а во-вторых, ты болен». Болезнь придумана: камни в печени.

Способ «отличиться» подсказывает Калиберову сотрудник отдела заготовок некто Мошкин: «В нашем районе есть два спиртзавода. Они могут выдать колхозам квитанции по форме, а с колхозов пока что взять не хлеб, а гарантийные расписки… A потом будем нажимать и сдавать хлеб, чтобы вернуть гарантийные расписки». Это позволит выйти в передовики, фактически сдав хлеб позже. «Делать, конечно, это надо аккуратно, потому что теперь развелось столько разных контролеров, ревизоров и проверяльщиков, что хоть плачь. Не говорю уже про всяких корреспондентов». Калиберов в гневе оттого, что ему могли предложить подобное, но Мошкин успокаивает начальника:

A вам, Степан Васильевич, в эту механику вникать совсем не придется. Ваше дело только нажимать, нажимать и нажимать на председателей колхоза. А я, я им буду подсказывать выход. Правда, не всякому председателю можно подсказать такой выход. А кое-кого можно уговорить. Вы нагоните страха, a я уговорю.

Возмущенный подобной откровенностью, Калиберов «ни слушать, ни знать ничего не хочет». Но его жена успокаивает обескураженного Мошкина: «Ах, какой вы недогадливый! Раз он не хочет знать, так ему и не надо этого знать. Поняли вы наконец?»

Дальнейшее развитие сюжета вполне предсказуемо: путем угроз и шантажа Мошкин втягивает в реализацию своего плана председателей отстающих колхозов, директора спиртзавода, целую компанию очковтирателей. Надо ли говорить, что на его пути стали «простые люди»? Мошкин пытается запугать и их. Об одной из передовых колхозниц, депутате сельсовета и председателе ревизионной комиссии, которая прямо заявляет ему:

Я знаю, дорогой ты наш начальник, чего тебе хочется. На чужом горбу в рай въехать хочешь! Тебе бы только поскорей план выполнить. Бумажкой перед начальством похвалиться. Телеграмму в область послать! А на дела наши колхозные тебе наплевать. Тут тебе хоть и трава не расти. Тебе все равно. А мне не все равно. Мне тут жить, —

Мошкин говорит, что она «явно антисоветский элемент. Против создания государственных резервов агитирует». Но «заткнуть народу рот» не удается.

На сцене вполне предсказуемо появляется районный прокурор, который собирается жениться на дочери председателя колхоза «Лев Толстой», занимающегося приписками и обманом государства. После получения письма от некоего рабочего спиртзавода он начинает заниматься аферой Мошкина.

Пьеса так и осталась бы очередной «номенклатурной драмой», если бы не сугубо комический поворот: своим хвастовством Калиберов сам завалил все предприятие. Он раздает интервью направо и налево. Газеты пестрят статьями типа «Передовики хлебосдачи», и Калиберов окончательно зарвался. Перестаравшись, он сам привлек к себе внимание. И когда ушлый Мошкин уловил опасность, было уже поздно: «Теперь, Степан Васильевич, каждую минуту ждите корреспондентов. Теперь они поползут к нам, как тараканы на свежий хлеб. Косяками, косяками. Я знаю их. Опыты, методы… Передовиков им дай, то покажи, это расскажи. A что мы им покажем?» — «Как это „что“?» — возмущается Калиберов. И тогда Мошкин напоминает ему о реальности: «Степан Васильевич! Будто вы не знаете? „Лев Толстой“ у нас передовик. А какой он передовик? По квитанциям он передовик. A что он сдал? Кукиш он сдал. Расписку сдал. И Горошко из „Партизана“ такой же передовик. На двадцать процентов фикции…» И Калиберов, «только теперь оценив драматизм своего положения, вдруг встает из-за стола и с наигранным возмущением набрасывается на Мошкина», делая вид, что он ничего о его «секретном плане» не знал. Мошкин отвечает: «теперь это не только мой секрет. Это и ваш секрет, и Горошки секрет, и „Льва Толстого“ секрет. Теперь это наш секрет». И на возмущенную реплику начальника: «Ты чего же хочешь? Чтобы я твоим сообщником был? Ты за этим ко мне пришел?» быстро находится: «А куда же мне идти, если не к вам. Не в обком же?»

Калиберову ничего другого не остается, как играть свою роль до конца. Откинувшись в кресле, он делится «передовым опытом», который весь состоит из сплошных заседаний. И здесь начинается «сатира»:

Калиберов. Надо сказать, что организационную работу мы провели большую. Сначала созвали сессию райсовета, потом собрание партактива, а райком комсомола — комсомольского актива. После — райисполком вместе с райкомом провели совещание председателей сельсоветов, потом совещание председателей колхозов, бригадиров и счетоводов. Затем семинар секретарей парторганизаций и семинар агитаторов. На заседаниях по очереди заслушали директоров МТС о подготовке к уборочной. По линии отдела пропаганды и редакции районной газеты провели совещание селькоров и редакторов стенгазет. По линии отдела культуры — совещание заведующих клубами и изб-читален… совещание агентов по заготовкам… А потом в каждый колхоз послали уполномоченных райкома и райисполкома… Да, чуть не забыл. Еще провели слет механизаторов.

На вопрос корреспондента, не слишком ли отрывало людей от дела такое количество совещаний, Калиберов отвечает:

А мы днем не заседаем. Мы больше по ночам… Вот некоторые сомневаются в пользе совещаний. Но судить ведь надо по результатам. А результаты говорят, что наши совещания пошли на пользу. А мне, грешным делом, за эти совещания совсем недавно закатили в обкоме выговор.

Между тем прокурор делает свое дело, сообщив Калиберову о грандиозной афере в районе — отсутствии на заводах сотен тонн «сданного» зерна. Осознав грозящую ему опасность, Калиберов дает Мошкину сутки на то, чтобы колхозы сдали хлеб и вернули расписки. Но быстро поняв, что сделать это невозможно, он решил сам возглавить разбирательство, заявив, что «вскрыл возмутительный случай очковтирательства. Преступную махинацию с квитанциями…» Однако председатель одного из колхозов оказался слабонервным и настолько запуганным, что не выдержал и на колхозном собрании закатил истерику, рассказав все как было:

Горошко (Бросил шапку о землю.) Так нельзя работать! Снимайте меня с председателей! Только нажимали, нажимали вы на меня, товарищ Калиберов! Еще как нажимали! Разными формулировками пугали! И Ганну тогда обозвали вредной тенденцией. A Мошкин сам привез директора спиртзавода с готовыми квитанциями и меня заставил расписку написать, чтобы скорее график перевыполнить.

В разыгравшейся далее сцене каждый пытается выгородить себя. Калиберов в напускном гневе требует ответа у Мошкина:

Значит, и вам тоже нельзя верить? Значит, и вы такой же проходимец? Как ты смел своими грязными руками осквернять святое дело — дело обеспечения государства хлебом?! Тебе партия доверила такой важный участок работы. А ты что? Вздумал противопоставлять интересы колхозников государственным интересам? Ты хотел поссорить колхозников с государством? Да вас же за это под суд надо отдать! (Курбатову.) Товарищ прокурор, оформляйте дело!

Мошкин в ответ с головой выдает самого Калиберова:

Меня под суд? За что? А вас? Разве не я еще до приезда товарища Гардиюк рассказывал вам о махинациях Горошко и Печкурова? Тогда что вы сказали? А теперь — впервые слышите? О, вы тоже хотели стать передовиком. Ух, как вы хотели. Разве не вы график такой придумали? Разве не вы группу урожайности завышали? Тогда вы о колхозниках не думали, а теперь меня под суд?! He я, a вы нажимали на председателей колхозов! Не я, а вы по радио выступали! А теперь хотите на стрелочниках отыграться?! Извините, не те времена!

Калиберов прибегает к политическим обвинениям («Вы поняли его намерения? Это не что иное, как диверсия, политическая авантюра»), но его «формулировки» уже никого не пугают. И тогда последним средством оказывается мнимая болезнь. Хватаясь за печень, Калиберов пытается бежать с колхозного собрания, допустив последнюю ошибку: сам того не подозревая, он отправил корреспондента на собрание колхоза, где вся афера и вышла наружу. Так что на следующий день в газете появится фельетон. И, судя по присутствию прокурора, фельетоном дело не ограничится.

Как ясно из пьесы, мотивация «ответственного районного работника» Калиберова сугубо карьеристская. Но критикуется он за… «бюрократический стиль работы». Его ноу-хау — пустые заседания, которые ведут к провалам. А те, в свою очередь, — к выговорам и снятию с работы. Страх перед очередным провалом и становится главной движущей силой поведения Калиберова. Сократив звенья этой, как показано в пьесе, закономерной цепи причин и следствий, можно сказать, что бюрократизм приводит к преступлению. Иначе говоря, он сам — преступление. Задача этой сатиры в том, следовательно, чтобы показать в бюрократе преступника. Однако показать так, чтобы бюрократизм воспринимался как производное от карьеризма, а не от системы номенклатурного продвижения.

Сталинская сатира решает сложные оптические задачи, одновременно обобщая, типизируя и индивидуализируя. Она основана на диссимиляции функций. Причем одни и те же функции оказываются одновременно и полезными и вредными, если автор и читатель/зритель (не) знает, где остановиться. Достаточно пойти до конца, вовремя не затормозив, чтобы впасть в диссидентство. Иначе говоря, чтобы превратить этот текст в… сатиру. Основное требование к автору и потребителю сводится, таким образом, к превентивному знанию того, где политически полезная операция (обобщение или индивидуализация) оборачивается своей противоположностью. Другим требованием является способность к принципиальной непоследовательности: мысль не может здесь двигаться свободно, но, дойдя до определенной точки, должна быть пресечена и переведена на другие рельсы, чтобы избежать политически неверных умозаключений. Парадоксальным образом, полное нарушение в этой «реалистической сатире» хода естественных умозаключений и связей с реальностью, когда фантазмы выдаются за реальность, а реальность — за «извращение», делает ее алогичной и склонной к абсурду и фарсу.

Номенклатурная буффонада: Советские Кафки

Будучи инструментом политики, советская сатира была призвана не только «накапливать в обществе критический потенциал» в преддверии чисток, но и выполнять задачу формирования публично приемлемого дискурса социальной критики. Последнее было частью моделирования властью собственного образа. В этих условиях всякие обобщения и типизации, по точному выражению Маленкова, становились «проблемой политической». В так называемой реалистической сатире эта нормализующая имитационная критика находилась под полным контролем, но переходя в иное измерение (фарс, буффонада, абсурд), она не могла избежать более ассоциативных и, соответственно, менее контролируемых «обобщений». Удержание контроля становилось важнейшей задачей сатирического производства.

Мы имеем дело с двумя полюсами репрезентации — абсолютной узнаваемостью и абсолютной неузнаваемостью осмеиваемого зла. В первом случае включается механизм персонализации: мы видим индивидов, но не систему, не бюрократию, но бюрократов Лопоухова, Помпеева или Горлова. Поэтому, начиная с 1920-х годов и на протяжении всей советской эпохи, речь в этой сатире шла о борьбе с бюрократами и бюрократизмом, о «бюрократическом отношении к людям» и «бюрократических извращениях», но никогда не о бюрократии как социальной (а тем более классовой и политической) системе.

Во втором случае — механизм полной деперсонализации, с карикатурами вместо персонажей. Последние, конечно, похожи на неких абстрактных носителей социальных пороков, но настолько лишены индивидуальности, что не воспринимаются как нечто, имеющее отношение к реальности, но именно как образы, главным содержанием которых является сообщение об искажении. Искажение в карикатуре носит программный характер. В пространстве намеренно искаженной реальности сложно апеллировать к социальной фактуре.

А между тем проблема бюрократии и ее репрезентации была исключительно серьезна в сталинизме. Именно в том, что на партийном жаргоне тех лет называлось «перерождением аппарата», видел Троцкий силу Сталина. Стимулирование и эксплуатацию Сталиным этого бюрократического перерождения называл он «предательством революции». Бюрократия была и основой режима, и живым напоминанием о крушении идеалов революции. Потому ее образ должен был быть одновременно привлекательным (в положительных героях — парторгах и командирах производства) и критическим, поскольку именно на ней удобно было фиксировать проявления массового недовольства. Он должен был скрывать ее политический генезис, реальное содержание и классовые функции. Поэтому позитивные черты связывались с «простыми людьми», тогда как начальники нередко изображались оторванными от масс «бюрократами». Поэтому, хотя вокруг бюрократа могли быть льстецы-подчиненные или даже сообщники, он обычно был одинок, так что за ним никогда не видна бюрократия как система. Бюрократ не должен быть равен бюрократии, он несистемен. Системен «народ», бюрократ — извращение. Вот почему товарищу Бывалову из «Волги-Волги» противостоит все население фильма. Условно, Бывалов был своего рода ответом Сталина Троцкому.

Образ бюрократа — это еще и образ дисциплинирующей власти. Поскольку же дисциплина должна была идти «снизу», от сознательности масс, бюрократическое дисциплинирование их становилось заведомо избыточным. Избыточность — всегда источник смеха (именно смеха, но никогда не иронии власти над собой!). Не удивительно, что этот образ требовал серьезной идеологической аранжировки. То, что было реальной бюрократией (Сталин как главный бюрократ и созданная им номенклатурная система, которая воспроизводила бюрократию), репрезентировалось в положительном свете (партийные руководители всех уровней), а то, что вызывало массовое недовольство, отчуждалось и сгущалось в сатирическом образе. Бюрократ — это всегда Другой власти. И создание этого Другого становилось важнейшей ее функцией.

Советская сатира не столько уходила от острых тем, как принято считать (в этом случае она была бы просто излишней), сколько уводила от них. «Сатирические обобщения» касались всех сторон советской бюрократии — ее генезиса («перерождение аппарата»), самооценки («ханжество», «самодовольство», «цинизм»), вызывавших наибольшее недовольство эксцессов («формализм», «очковтирательство», «бездушие»). Мы обратимся к трем пьесам, освещавшим каждый из этих аспектов и созданным в 1953–1957 годах, когда происходит сдвиг от заказанной в 1952 году сатиры для подготовки новой волны террора к сатире, нацеленной на «преодоление культа личности» и «восстановление ленинских норм».

Эксцентрика, динамика, буффонада и безликие мелкие бюрократы… Такой контраст обладает взрывным эффектом. Однако это всегда направленный взрыв.

В центре комедии Михалкова «Памятник себе» (1957) — бюрократ-перерожденец Почесухин, управляющий городскими предприятиями коммунального обслуживания. Во вверенной ему сфере городского хозяйства царит полный развал. Однако он противится любым изменениям и боится людей инициативных, заменяя одного пьяницу — директора бани другим, заведующим парикмахерской («Тут мыло и вода, там вода и мыло… Не все ли равно? Назначайте!»).

Условность происходящего подчеркивается всегда незначительной должностью бюрократа: Почесухин заведует коммунальным хозяйством, Утюгов из «Рыцарей мыльных пузырей» ведает сберкассами города, Боков из комедии «Большие хлопоты» заведует Справкоиздатом, действие комедии «Воскресение в понедельник» происходит в некоем кустовом управлении речными курортами и т. д. Эти герои — наследники парадигматического советского бюрократа — товарища Бывалова из «Волги-Волги», который заведовал «мелкой кустарной промышленностью» в Мелководске. Между условной формой пьес и статусом героев существует прямая зависимость. Помещение бюрократов на мелкие должности компенсирует «обобщающий» эффект этих пьес. В «реалистической сатире» осмеиваемые персонажи, типа Помпеева или Лопоухова, занимали высокие должности отцов города и области, Карпо Карпович из комедии «Не называя фамилий» был заместителем министра. Но их статус был нейтрализован индивидуализацией «реалистической сатиры». Однако чем дальше от «реализма» и индивидуализации и чем ближе к фарсу, тем выше обобщающий потенциал пьесы, что и компенсируется резким снижением должностного ранга бюрократов.

Именно эту деминутивность статуса своего бюрократа использует Михалков в качестве основной метафоры чиновничьего перерождения. Отправной точкой этого номенклатурного фарса становится случайность: жена Почесухина обнаружила на кладбище странный дореволюционный памятник: на гранитной плите мраморное кресло. Покойник был купцом первой гильдии, и жена поставила ему такой памятник в память о том, что он торговал мебелью. Но купец оказался полным тезкой Почесухина. Жена советского чиновника пришла в ужас. Вызвав к себе директора кладбища Вечеринкина, Почесухин объясняет ситуацию:

Почесухин. Домой пришла — трясется вся. Насилу мы ее горячим боржомом с медом отпоили!.. Ну, мне на разные там бабьи дурные приметы наплевать, а вот на «купец первой гильдии» мне лично не наплевать. Это сословие при моей фамилии и при моих инициалах недействительно! Тем более — когда я занимаю определенное должностное положение и происхожу из мещан. И это подтверждено метрическим свидетельством!.. Теперь понял? Вот я тебя и вызвал в связи с этим памятником. Дело как будто пустяковое, а раздуть его можно. Всякое дело раздуть можно! Это я по личному опыту знаю. Иди потом доказывай, что ты не купец первой гильдии!.. Фактически и документально все в порядке, но сомнение зарождается? А где сомнения, там и выводы! Это уж я тебе ответственно заявляю. Я повседневно занимаюсь кадрами и сам повседневно делаю различные выводы… Я тебе откровенно скажу: меня данный памятник с данной надписью не устраивает! По кладбищу люди ходят. А ну какая-нибудь экскурсия туда, в тот заповедник, нос сунет? А кто-нибудь возьмет да и заведет: «Ах, что это за кресло такое? Ах, кто под ним лежит? Ах, какой же это Почесухин? Знакомая фамилия! А не родственник ли он Кириллу Спиридоновичу? А мы и не знали! Мы думали, он наш! Выходит, он это скрыл при вступлении…» Ну, и так далее и в том же духе…

В комедии Кондрата Крапивы «Кто смеется последним» за двадцать лет до пьесы Михалкова развивался схожий сюжет: герой впадает в панику из-за внешней схожести с деникинским полковником, не зная, как доказать, что он никогда в белой армии не служил. Предприимчивый директор кладбища, используя страхи и амбиции Почесухина, предлагает тому не просто убрать с памятника упоминания о купце, но и списать могилу как бесхозную, закрепив могилу и памятник за собой. В результате на памятнике остается только имя Почесухина. Идея пришлась по душе Почесухину и он настолько сроднился с памятником-креслом, что однажды, прислонившись к нему спиной, заснул.

И снится ему… будто он находится в дореволюционной ресторации, в обществе купца первой гильдии Кондратия Саввича Почесухина. Сидят они вдвоем за столиком под пальмой, возле большого зеркала, и выпивают. У того и другого прическа перманент. В стороне играют музыканты. Музыка то щемит, то веселит душу…

Расцеловавшись с купцом, Почесухин даже удивляется: «С частным торговым сектором запросто целуюсь — и хоть бы что. Никакого классового самосознания не чувствую!» Между однофамильцами происходит такой разговор:

Купец (с сожалением). А что ты вообще видел-то? Революцию? А зачем она тебе? Я же вижу, что лично тебе она была ни к чему!

Почесухин (растерянно). То есть почему же? А семинары?.. Что же тогда проходить?..

Купец. Семинария? Уж не пономарь ли ты, как я на тебя погляжу? Ты мне лучше ответь: чего ты для своей пользы добился? Какая, к примеру, у тебя личная собственность?

Почесухин (растерянно). Спальный гарнитур… Теперь вот… памятник…

Купец. А что ты себе можешь позволить? Я тебя спрашиваю! Что? Унизить человека — рожу ему горчицей намазать — можешь? Ни-ни! Зеркала в кабаке побить — погром учинить — можешь? Не можешь? Какие твои функции?

Почесухин (оправдываясь). Согласовать… Отказать… Принять меры… А что еще? Мне больше ничего не надо.

Купец (грозит пальцем). Врешь ведь! Врешь! Думаешь, если я уже помер, так я тебя насквозь не вижу? Вижу, голуба ты моя! Как на рентгене вижу!

Растроганно обнимая купца, Почесухин млеет от открывшихся перспектив: «Ваше степенство! Кондратий Саввич! Золото ты мое! Понял ты мою душу! Никто ведь не понимает, а ты разобрался! Умница ты моя! Вот за что я тебя люблю и уважаю! Пей! Пей — плачу! Вот она, настоящая житуха: и вино, и бабы, и никакой тебе ответственности!» Но купец отпихивает от себя Почесухина, тот хватает бутылку и швыряет ее в зеркало. Звон битого стекла. Темнота. Мертвая тишина. Почесухин просыпается.

Герой Михалкова посещает «свою» могилу едва ли не ежедневно. Но тут неожиданно появляется восьмидесятилетняя дочь купца, и обман раскрывается:

Господи! Куда же слова делись? Как сейчас помню, папенькин титул в надписи стоял! (Быстро достает из сумочки старую фотографию и смотрит на нее.) Вот и на фотографии тоже: «…купец первой гильдии». (Смотрит на памятник.) А тут нет! Куда же она делась?

Она требует вернуть исправленную надпись.

Но раскрывается не только обман с памятником. Выясняется, что Вечеринкин занимался махинациями, чего «ротозей» Почесухин не знал. Теперь директор кладбища шантажирует его, требуя положительной характеристики для суда. В местной газете появляется между тем фельетон, и теперь Почесухин, запершись дома, боится от стыда выйти на улицу: «В городе только и разговору, что про нас, да про это кресло проклятое!»; «Я вчера под вечер на бульвар вышел. Воздухом подышать… Прохожие узнают — оборачиваются, тоже смеются…» Не выдерживая даже смеха под окном (ему кажется, что все смеются над ним), он исступленно кричит домашним: «Закройте ставни! Ставни закройте! Опять смеются! Нарочно мимо наших окон ходят!.. Вывели человека на осмеяние! Вывели! И, кажется, довели! Кому жаловаться?!» Но конца его злоключениям не видно. В финале Почесухина настигает окончательная катастрофа — горит новая баня — воды в ней нет, а пьяного заведующего через окно за ноги вытащили… Почесухин в смятении:

Новые бани?! Что теперь народ скажет?! Скажет: «Почесухин проглядел!» Опять Почесухина в газету! В басню! В карикатуру! Мартышку из меня сделают!.. (Хватается за голову.) А в предбаннике! В предбаннике-то?.. Одна люстра чего стоит! (Оборачиваясь.) Что вы на меня все вылупились? Это не бани горят, это я горю! И тушить некому!

В эпилоге мы встречаем нашего героя ночью на занесенном снегом кладбище не очень трезвым, с неизменным портфелем. Он обходит памятник, вчитываясь в надпись.

Почесухин (читает). «Купцу первой гильдии»! (С сожалением.) Восстановили… А мог бы это место занять советский человек!.. Где логика?.. Неясно… Чистосердечно признаюсь: неясно! (Смахивает портфелем снег с сиденья кресла и, отдуваясь, забирается на него. Садится, кладет портфель на колени. В раздумье говорит, как бы что-то вспоминая.) Кирилл Спиридонович… Почесухин… Не менял и не собираюсь… Год рождения: одна тысяча девятьсот десятый. Место рождения: Гнилые Выселки… Не колебался… не подвергался… не привлекался… не выбирался… Образование — незаконченное… Иностранные языки — не понимаю. Изобретений нет… Выговор есть. (Жалобно.) Дорогие товарищи! На моем здоровом теле осталось проклятое родимое пятно капитализма! Но! Я и с ним всего себя, без остатка, отдавал делу построения нового общества! (Подозрительно.) Меня публично обвинили в глупизме и в тупизме! Как это понять?.. Сказали, что с такими, как я, нельзя входить в коммунизм! А куда же мне можно?.. Мне бросили реплику, что я мещанин! А позвольте спросить: в каком это смысле? (С вызовом.) Если я и мещанин, то я наш, советский мещанин, дорогие товарищи!..

Объяснения проблемы «бюрократического перерождения» сохранившимися «родимыми пятнами» стали предметом осмеяния уже к концу 1920-х годов. Так что, называя Почесухина «советским мещанином», Михалков ломился в открытую дверь. «Большая советская жизнь» протекает мимо него, за окном. Он повержен. Его место — кладбище, «свалка истории». Он и его жена воспринимаются глубокими стариками. А между тем ему 47 лет. Возраст здесь имеет первостепенное значение, ведь нравы, ценностные и поведенческие установки персонажей этих пьес были и «родимыми пятнами прошлого», и приобретенными уже в советское время. Номенклатура была продуктом возврата, в ходе сталинской революции, к дореволюционной иерархической социальной модели, поэтому «перерождение аппарата» было лишь возвратом к прежним социальным практикам «вечной России». Эту основную тайну генезиса системы Михалков одновременно выставил и упрятал.

Усаженный в массивное гранитное кресло мелкий бюрократ — образец ложной репрезентации. Переродившийся чиновник, несомненно, «обобщение», но намеренно неверное. Карикатурный бюрократ сравнивается с купцом, который, так же как и он, «вышел из мещан». Кажется, что из всех сословий дореволюционной России Михалков выбрал именно купца благодаря его типажности (намазать официанту рожу горчицей, бить зеркала и поить лошадей шампанским). Но купец разительно не похож на безликого, жалкого советского чиновника, у которого кроме спального гарнитура и собственности никакой нет, да и тяги к ней тоже. Потому ли похож Почесухин на купца, что сам диагностировал на своем «здоровом теле» «родимое пятно капитализма»? Если купец представляет капитализм, то номенклатура, которую представляет Почесухин, связана скорее с феодализмом, дворянством, аристократией. «Родимые пятна» героя явно принадлежат более давнему прошлому. Назвать это прошлое — значит выявить настоящий генезис системы, мало связанной как с мещанским сословием, так и с капитализмом. Эта социальная генетика менее всего занимала советскую сатиру. Напротив, самую суть этого производства составляла постановка заведомо неверных диагнозов, дача неточных референций и указание ложных направлений. Надежным прикрытием для него являлась опора на стереотип.

Тип, как не уставала повторять советская критика, всегда «художественное открытие». В этом качестве он является прямой противоположностью стереотипу. Можно сказать, что советская сатира не столько типизировала, сколько стереотипизировала реальность. К числу базовых стереотипов в отношении бюрократа относятся такие видимые, как «формализм» и «бюрократическое буквоедство». Они многократно становились объектами сатиры. В пьесе Дыховичного и Слободского «Воскресение в понедельник» (1954) они доведены до абсурда.

Характерная для этих авторов репризная манера давала себя знать во всем, начиная с названия учреждения, где происходит действие: КУКУ (кустовое управление курортных учреждений) при ГорКУКУРЕКУ (городское кустовое управление кумысолечебных и речных курортов). Директор этого учреждения с соответствующей фамилией Петухов настолько поражен «бюрократическим формализмом», что по справке, где сделана опечатка (вместо «Матвеева» написано «Матвеев»), отказывается подписать путевку беременной женщине в декретном отпуске и направить ее в специализированный дом отдыха для женщин, готовящихся стать матерями. Все аргументы заместителя Петухова Фикусова о том, что достаточно посмотреть на фигуру, чтобы понять, что это женщина, Петуховым отвергаются:

Свою фигуру этот гражданин увезет с собой, а справка останется в деле. И пока твой Матвеев, сидя в доме отдыха, будет спокойно готовиться стать матерью, в журнал «Крокодил», на основании этой справки, может пойти сообщение, что мы с тобой мужчину направили рожать! Последствий, я думаю, можно тебе не описывать!..

Сам Петухов собирается жениться и отправляется свататься в некий санаторий к одинокой даме, которой успевает сообщить:

по линии экономических показателей… Конечно, это не решает, но мы все же не дети!.. Оклад, как вы догадываетесь, у меня персональный. Квартира отдельная. Обстановка стильная — витебский модерн. Ну, разумеется, холодильник «ЗИЛ», пылесос «Вихрь», телевизор «Темп», магнитофон «Яуза»… Вот, так сказать, база нашего будущего!..

Но тут выясняется, что Петухов потерял все свои документы: паспорт, профбилет, удостоверение, деньги — все было украдено у него на вокзале. А в это время на вокзальной площади грузовик сбил неизвестного, при котором находились документы Петухова. Приглашенный для опознания в милицию Фикусов, отказавшись смотреть на потерпевшего, подписывает протокол опознания. Теперь Петухов официально признан мертвым. В его учреждении ему готовят венки «от безутешных сослуживцев». Всем заправляет Фикусов («Оформляйте оркестр на полтретьего. Гражданскую панихиду к трем провернем»).

А дальше начинается история поручика Киже наоборот. Петухов появляется в своем учреждении как раз в канун собственных похорон. Он находит их «неплохо организованными»: «И материалы в стенгазете убедительные, и гроб, я посмотрел, авторитетный, не халтура какая-нибудь. Не стыдно лечь. И размер солидный. A вот венки жидковаты. Не для человека моего положения… Поскупилась на венки общественность. Поскупилась». Однако, признав Петухова живым, Фикусов не спешит вернуть его место в кабинете: он не может отменить собственный приказ об увольнении Петухова — у него нет на это основания. «Какое основание? Я же жив!» — возмущается Петухов. На что Фикусов вполне в духе самого Петухова отвечает: «Правильно. В противном случае я с вами вообще бы не стал разговаривать. Но раз вы уволены на основании справки, устанавливающей факт вашей смерти, то теперь вы можете быть восстановлены только на основании справки, подтверждающей факт вашей жизни. Это же естественно».

Петухов приходит в недоумение: «Ну знаешь, Фикусов, всяко меня снимали с работы: и как необеспечившего, и как зажавшего, и как развалившего, и как отставшего. Но чтобы как усопшего, — это первый раз!..» Он собирается разрешить проблему бюрократически — с помощью соответствующей справки. Однако в домоуправлении ему говорят, что он уже выписан из квартиры и его имущество отправлено на склад, а в его квартиру вселяются другие жильцы. На удивленные вопросы Петухова управдом отвечает, что если он принесет ордер, его вселят назад, а нового жильца выселят: «Ты принесешь ордер — с дорогой душой его выселим, а тебя вселим. Ты будешь радоваться — он будет злиться. Диалектика!» Петухову остается только растерянно развести руками: «Вот черти! Все правильно…» Невеста же, поняв, что «жених начинает петлять», заявляет ему, что «персонально для нее» он умер.

Отчаявшийся Петухов отправляется в больницу требовать от врача справку о том, что он жив. Но в регистратуре ему не могут выдать такой справки без паспорта. В этом замкнутом круге Петухов находит единственно возможное бюрократическое решение. Регистраторше, которая готова ему выдать справку о том, что «предъявитель сего является живым человеком», он заявляет, что правильное решение должно быть найдено только внутри бюрократического лабиринта: «Я сейчас беру у Фикусова справку о том, что я в любом виде — Петухов, а вы уже на этом основании удостоверяете, что я — живой Петухов! Согласны?» Но Фикусов отказывается давать такую справку, отправляя Петухова к начальству. Тот возмущен: «Чтоб мне сказали: „Какой ты работник. Сам себя восстановить не можешь?“ На самоубийство толкаешь? Да?.. Из мертвых воскресят и живьем снимут». Нет уж, скорее Петухов подчинится бюрократической «реальности»: раз он мертв, он ложится в «свой» гроб и требует, чтобы его хоронили. Происходит скандал. Является милиционер, и все выясняется. Протокол разорван, документы Петухову возвращены. И теперь он «официально живой». Обращаясь к публике, милиционер заявляет, что милиции это дело «неподведомственно», и призывает зрителей «разбираться с этими людьми самим».

Чтобы у читателя не сложилось слишком мрачное представление о кафкианском бюрократическом мире, авторы поместили действие в «раму» из милицейских монологов. Оно открывалось и заканчивалось обращениями милиционера к залу, где он сообщал, что его «запасная профессия»… — фельетонист, и говорил:

Помните: положительных типов у нас тут нет. А где же они, вы спросите. Я вам скажу где (показывает в зал) — вот они! В зале. И вас куда больше. И если вы будете смеяться над ними (показывает на сцену), стало быть, вы сильнее. А это так и есть. Так что смеяться можно. За это последнее время не штрафуем.

Пьеса интересна органическим сочетанием абсолютно «выдержанной сатиры» с интеллигентской иронией. Фигура милиционера в этом смысле примечательна. Будучи сам «фельетонистом», то есть практически автором, он находится в доверительных отношениях с залом. Эта своеобразная милицейская сатира превращает бюрократа в изгоя, отчуждая его от образа власти. Автор, зритель и милиционер находятся по одну сторону. Бюрократ — по другую. «Обобщения», таким образом, нисколько не ассоциируются с бюрократией как системой, поскольку милиционер, будучи частью бюрократии, позиционируется как часть зала. Более того, противопоставление милиционера бюрократам усиливает мотив противопоставления бюрократа и бюрократии. Действия мелких бюрократов показаны как абсурдные, но к «большому миру» автора-милиционера-зрителя не имеющие никакого отношения: герои пьесы занимаются бюрократическим самоедством. Ведь мелкие бюрократы могут доставлять только мелкие неудобства. Проявления абсурдности системы сведены к абсурдности доведенных до крайности отдельных ее черт. И чем они абсурднее, тем больше внимание фокусируется на разрозненных симптомах, а не на том, что составляет самую суть системы, проблема которой выходит далеко за пределы «формализма», неудобств и отсутствия вентиляции в бане.

Таким образом, фарсовые «обобщения» не только не мешают деполитизации «осмеиваемого» явления, но позволяют увидеть сам процесс передергивания колоды: ясно, что эта «сатира» занята не столько «осмеянием», сколько политической перепаковкой «осмеиваемого». Этот шулерский прием можно назвать сдвигом: называется некая реальная проблема или черта, и «сатиризируется» таким образом, что в процессе «высмеивания» сдвигаются основные политические параметры самого явления. Причем этот сдвиг основан именно на «реализме» — чем крупнее, как будто под лупой, показываются мелкие пороки, доверенные до абсурда, тем более «реалистическими» они кажутся. Так что на «выходе» оказывается карикатура, не просто искажающая осмеиваемое явление, но полностью его переворачивающая. За естественным для карикатуры искажением зритель перестает замечать, что фактически имеет дело с подменой самого объекта: он не искажен (окарикатурен), но подменен.

Два угрюмых чиновника, ведающий сберкассами Утюгов и консультант в Заготзерне Мелькаев, терроризируют весь город требованиями «моральной чистоты». В городе этих двоих называют гробокопателями и ханжами. Но влияние этих «рыцарей мыльных пузырей» из одноименной комедии Погодина (1953) сильно ослабло вследствие прихода нового секретаря горкома. Тема ханжества развивается в пьесе во всех регистрах. Мелькаев даже читает сыну страстный монолог о сладости ханжества, проявляя прямо-таки поэтическое отношение к своей страсти:

Ханжество затягивает, как властолюбие, и сладостно, как слава, оно дурманит, как опьянение. Принизить, напугать, убить человека своим моральным превосходством — это, братец, игра тонкая и соблазнительная. Он, бедняга, и не знает, что ты такой же грешный, как он, и склоняется перед тобой, делается маленьким, — шелковым. Меня не то что беспартийные, меня, брат, коммунисты боятся. То-то. О нет! Вступив на путь ханжества, очень трудно свернуть с этого искусительного пути.

Утюгов, в отличие от Мелькаева, рисуется как настоящий маньяк-кляузник. Даже Мелькаев называет его «антипатичным типом» и говорит о том, как он «устал от его чугунного давления». Сам Утюгов говорит о себе: «Я ни с кем никогда не встречаюсь на частных квартирах, не хожу в гости и не навещаю больных. Частное общение с уклоном в разные интимные делишки приводит к беспринципным поступкам». Отвергая подозрения в том, что он «жарил бы на вертеле всех, кто прокатил [его] на выборах в члены горкома», Утюгов заявляет, что действует бескорыстно, «ибо я — это я! Не кто-нибудь другой, a я, один-единственный товарищ Утюгов, который сам себя считает истинным партийцем и который существует по высшим правилам своего мышления. Я один остался в этом городе, и я горжусь собой… Бываю беспощаден и неумолим, любое безобразие и зло я выжигаю только каленым железом». А принципы у Утюгова таковы, что он не может смириться с творящимися в городе безобразиями:

Я сейчас шел и заплутался на аллейках. И вот когда я стал плутать, то и увидел, что тут не коммунальный сад, а место для ночных свиданий. Люди целуются ночью в центре советского города, и все проходят мимо этого вопиющего акта… Но вы учтите местоположение этого сада. Рядом с этим злачным местом находится кружевная фабрика. Ежедневно пять тысяч кружевниц проходят туда и обратно по этим укромным аллейкам. Спрашивается, зачем девицам сад подсунули? Надо выяснить и проследить, чья рука здесь орудовала. Нет, вы прислушайтесь, что они поют! «Каким ты был, таким остался». Что это за песня? Значит, советский человек не движется вперед? Значит, ни вы, ни я — мы не растем? Кругом застой, и мы уже идем назад? Клевета на советскую действительность <…> Стихия! Неорганизованные встречи. Полная бесконтрольность. Вдумайтесь, что означают эти шепотки? О чем можно шептаться ночью, скрытно, за моей и вашей спиной?.. я запретил бы всякое шептание вообще. Советский человек не должен шептаться. Он обязан говорить всюду громко, ответственно. На сей раз мы им дадим генеральный бой. Рядом с вами было болото, и вы его не видели. A мы вот откопали очередной гнойник у вас под носом, господа руководители.

В надежде «дать бой гнилому примиренчеству с гнилыми нравами» «рыцари» направились в редакцию газеты кружевной фабрики, где редактор Ромашкина встретила их с издевкой и заявила, что ничего дурного в свиданиях в городском саду не видит, вызвав этим гневную отповедь со стороны Утюгова. Он заявляет, что у Ромашкиной «внешность, несовместимая с партийной принадлежностью» и «блудливые глаза», «потому, что не видно в них строгости. Ведь у тебя во взгляде — сказать стыдно — гнилое кокетство». Мелькаеву он заявляет: «Я же всюду трублю: женщины не должны руководить женщинами. Женщин нельзя держать без крепкой мужской прослойки». На что Мелькаев, хихикнув, уточняет: «Вы, конечно, хотите сказать о партийно-мужской прослойке». Следом в «вышестоящие органы» уходит донос.

Но случилось, по словам Утюгова, «то, что и должно было случиться»: «Я давно чувствовал, что у нас в горкоме партии имеется скрытый гнойничок, но все же я не мог поверить, что они окончательно переродились… Когда я доложил руководству весь изобличительный материал, то они стали молча перемаргиваться и непристойно хмыкать. Вместо вдумчивого обсуждения материала они, как обыватели, смеялись и подпускали желчные словечки в наш с вами адрес». Секретарь горкома вызывает особое возмущение Утюгова. Обладая умением «клеить дело» (как говорит Мелькаев, «когда Утюгов начинает что-нибудь лепить, то получается в конце серьезно»), Утюгов «ставит вопрос ребром»: «Секретарь горкома усов не бреет… Встает законный и логический вопрос: почему не бреет усов секретарь горкома? Зачем ему усы? А затем, что хочет быть красивым. A зачем секретарю горкома быть красивым?.. Зачем, я у вас спрашиваю, ежели он женатый? Вы от усов идите дальше по цепочке — куда зайдете? A?» Завершаются рассуждения следующим выводом: «секретарь горкома имеет в городе трех любовниц и завербован в международные шпионы всех разведок». Кляуза идет теперь в обком («Настал момент громить головку местного руководства»), и в финале приезжает комиссия, которая отправляет самого Утюгова «в тираж, на пенсию». Итог подводит Ромашкина: «Вы должны были лопнуть, как лопаются мыльные пузыри при первом дуновении свежего ветра… Поймите — вас оклеветать нельзя… Вы сами клевета… злой вымысел, карикатура».

Итак, в комедии разоблачается двоемыслие «партийного ханжи», дается «карикатура» на советских «человеков в футляре». Но мизерабельность сатирических персонажей такова, что нельзя понять, каким образом эти «рыцари» имеют такую власть над городом и как все в городе могут бояться людей, которые, очевидно, кроме как производить «мыльные пузыри», ни на что не годны. Нельзя также понять, почему их «ханжество» направлено исключительно на отношения между полами. Поскольку сами эти «партийные Тартюфы» отнюдь не показаны какими-то развратниками, неясно, в чем состоит их ханжество, которое характеризуется исключительно с точки зрения запретов сексуального характера, что намеренно смещает тему. Фарсовая условность оказывается лишь удобным камуфляжем для сдвига: под карикатурой кажутся невидными реальные очертания объекта осмеяния. Ведь партийное двоемыслие и цинизм были связаны отнюдь не с запретом на воздыхания влюбленных (напротив, эта тема в советской комедии всегда раскрывалась в исключительно позитивном свете). Представляя «партийное ханжество» заведомо неадекватно, Погодин закрывал тему, даже не коснувшись ее. Остается предположить, что он создал «злую карикатуру» на себя самого, автора целого цикла мизогинических комедий.

Гендерный смех: Советские femmes fatales

Согласно российской интеллигентской традиции, именно коллективизм, присущий «народу», являлся противоядием от буржуазности, в основе которой лежал принимавший разные формы — карьеризма, бездушного отношения к людям, чиновничьей спеси, формализма — индивидуализм… Все это, как мы видели, характеризовало бюрократа. Мещанин — это оборотная (бытовая) сторона буржуазного индивидуализма. Если бюрократизм был представлен в качестве буржуазно-индивидуалистического «извращения» в сфере социальной (но никогда не политической!), то мещанство — таким же извращением в сфере повседневной жизни.

Ненависть дореволюционной интеллигенции к государству могла соперничать разве что с ее ненавистью к мещанству и была сложным социально-психологическим комплексом. Как замечает Светлана Бойм, интеллигенция страдала особым «комплексом неполноценности-превосходства» и видела себя духовной наследницей аристократической традиции[687]. С точки зрения «аристократов духа», мещанство, которое не было ни аристократией, ни крестьянством, с одной стороны, являлось своего рода пародией на аристократию (и невольно — на саму интеллигенцию!), с другой — размывало целостность романтически идеализированного «народа». Поэтому оно воспринималось как признак буржуазности и, следовательно, как «извращение и осквернение истинной русской народности»[688]. Именно социальными комплексами объясняется зацикленность интеллигенции на критике буржуазной семьи, мещанский уклад которой русская интеллигенция презирала. Интеллигентскими комплексами объясняется и глубокая неприязнь к западной частной жизни и идее собственного дома, где протекает приватная, а не коммунально-соборная жизнь. Страх перед перспективой перехода России на капиталистический путь развития и, как следствие, роста влияния буржуазии стал тем, что связывало все слои русской интеллигенции, а презрение к мещанству как признаку буржуазности — базовым условием интеллигентности. Понятия «буржуазный» и «мещанский» сделались взаимозаменяемыми.

Ненависть к мещанству всегда была проблемой интеллигентской идентичности. Троцкий объяснил ее, пожалуй, лучше других, указав на то, что спесиво-снобистское, самодовольно-высокомерное антимещанское мировоззрение русской интеллигенции связано с тем, что в России мелкой буржуазии никогда не было. Выдуманный интеллигенцией «народ» жил в нищете, и его образ жизни был не столько мещански-буржуазным, сколько первобытным. Троцкий называл интеллигенцию «щупальцами», которыми русское общество обследовало чуждую ему европейскую культуру. Интеллигенция же полагала, что отсутствие «мещанства» в «народе» есть нечто позитивное и едва ли не прогрессивное, почитая эти очевидные признаки культурной отсталости и материальной нищеты добродетелями воображаемого ею «народа»[689].

Согласно марксизму, капитализм, разрушив устои феодального общества, сделал «голый интерес» и деньги единственной добродетелью и связью между людьми, не оставив места ни религиозному экстазу, ни рыцарскому подвигу, все заменив эгоистическим расчетом, превратив в отношения собственности даже семейные связи, фактически разрушив моногамную семью, поощряя проституцию, порожденную нищенством пролетариата. Поскольку буржуазия сводит любые отношения к коммерческому расчету, ее культура заражена ядом индивидуализма и эгоизма, этими продуктами разложения. Пролетариат же, полагали Маркс и Энгельс, был морально чист и глубоко чужд индивидуализма, разврата и дегенерации. В этой части марксизм полностью соответствовал интеллигентским представлениям.

Однако советская интеллигенция социально-политически, ментально и культурно отличалась от интеллигенции дореволюционной. В массе своей она состояла из поверхностно окультуренных вчерашних крестьян, мелкобуржуазные вкусы которых стали основой сталинского «стиля богатства» и результатом обещанной вождем «зажиточной культурной жизни»[690]. Вернулись и ее атрибуты, считавшиеся в 1920-е годы «мещанскими»: украшения, зеркала, абажуры и скатерти, которые не только фетишизировались, но, как, например, занавески, превращались в «универсальный символ культурности»[691]. Эта интеллигенция по определению не могла быть антимещанской: ее вкусы были конвенциональны (с точки зрения старой интеллигенции, просто «пошлы»); абсолютно лояльная режиму, она стремилась к комфорту, не испытывала неудобств от социального неравенства, была патриотична и глубоко поражена потребительством.

Образовался странный симбиоз: с одной стороны, критика мещанства и мелкобуржуазности оставалась политически корректной; с другой, она все больше теряла идеологическую актуальность, превращаясь в своего рода «самокритику», поскольку перестала быть собственно интеллигентской. Та интеллигенция, для которой мещанские вкусы, манеры и поведенческие навыки были объектом критики, в 1930–1940-е годы покинула историческую сцену. Ей на смену пришла глубоко мещанская советская интеллигенция. Поэтому мещанин был для нее не Другой. «Другим» его делала разве что… перемена пола: мещанин превратился в мещанку.

Все советские бюрократы были мужчинами. Но окарикатуривание мужчин не имело гендерного измерения: они осмеивались не как мужчины, но как бюрократы. Женщины же в сталинских комедиях осмеивались именно как женщины. Образ мещанина, в 1920-е годы имевший мужское лицо (прежде всего, в нэпманской сатире), в 1930-е годы феминизировался, обретя гендерное измерение. Гендерный сдвиг, превращение мещанина в мещанку следует рассматривать как проявление идеологического сдвига: власть (бюрократия) еще больше ассоциировалась с мужским началом; повседневность (мещанство) — с женским.

Классик соцреализма Николай Погодин в качестве комедиографа известен как автор «Аристократов» и киносценария «Кубанских казаков». Однако куда менее известен Погодин-сатирик, создавший трилогию «Моль» (1939), «Бархатный сезон» (1948) и «Когда ломаются копья» (1952), основным объектом сатиры в которой является женщина, проходящая реинкарнацию и из пьесы в пьесу под разными именами (Агнесы, Милы Лютиковой, Вики, Раисы) проявляющая одну и ту же сущность. Она осуждается как обольстительница, хищница и мещанка, то есть прежде всего как женщина. Стоит отметить некоторую необычность этих весьма популярных в советском репертуаре сталинской эпохи пьес. Так, в советском кино (в отличие от театра) советская женщина всегда изображалась исключительно в положительном свете. Это и не удивительно: она была живым воплощением того, что дала народу советская власть — «заботу об охране материнства и детства», поддержку семейных ценностей, счастливую семейную жизнь и борьбу за «высокий моральный облик советского человека». Однако женщина, представленная в пьесах Погодина, — не столько советская женщина, сколько женщина par excellence.

Героиня «Моли», циничная, бесчувственная и обольстительная жена старика-профессора Сомова Агнеса, влюбляет в себя летчика Кострова. Погодин подробно изображает сам процесс обольщения: «Мне нравится, вы не испорчены. Когда впервые я увидела вас и ваша рука была в моей, — я в ту минуту подумала, что у вас должна быть чистая совесть. Вы почти не знали женщин». Оказавшись в квартире Кострова, она поражена его неприхотливостью: «У вас громадное имя, а на окнах тюлевые занавески. Завтра же вас познакомлю с очаровательной блондинкой».

Вся первая половина пьесы — сцены заигрывания Агнесы с жертвой («Милый… Алексей, иди сюда, посмотри, какой он милый. До завтра, милый мой. Позвольте-ка секунду, я хочу посмотреть, какие у вас глаза… Серые глаза всегда подходят к черным, карие к голубым, а зеленые имеют огромную силу привлекать все другие цвета. Я знаю на опыте. Вы не верите? Несчастный, но что вы знаете? Летать?..»).

Профессор Сомов, о котором известно, что он «мировой хирург… всемирный», когда-то спасший Кострову жизнь, очень любит Агнесу. Он признается: «Я, брат, эту женщину до помрачения люблю… старик, a люблю. <…> Ты думаешь, за что же люблю? Она многим действует на нервы, я знаю. Не спорь… Она страшно пуста, а я, как Наполеон, люблю пустых женщин». На всякий случай он дает Кострову совет: «Постарайся как можно дольше не связываться с бабами».

Агнеса знакомит Кострова со своей подругой Ларисой, о которой Сомов говорит односложно: «Это — моль», и о себе: «а я — старый шерстяной пиджак». «Бессменная подруга Ларушка» должна оттенить саму Агнесу. Как полагается, эта яркая блондинка «дивно играет на пианино, интимно поет, молода, открыта, общительна, как никто! Вы посмотрите, какие у нее зубы… Это китайский фарфор… антиквария!» Лариса, подобно Эллочке-людоедке, произносит одну и ту же фразу: «Агнеса, ты шаржируешь». Но шаржирует не Агнеса, а Погодин. Ларисе не нравится идея Кострова уехать ловить рыбу. Идеал Ларисы иной: «Я могу предложить вам Черноморское побережье. Если задумываетесь, то не надо. Я поеду сама. У меня так: утром и вечером пляж, днем процедуры, ночью — танцы и ужин. А рыба — это собачий бред. Представляю себе вас босиком, грязного…» Агнеса куда более продвинута: «Я поеду ловить рыбу. <…> Вы еще не знаете, какую я уху варю, Де л’амур. Любовный напиток. Я прекрасно плаваю, мужчин не боюсь. Василий Тимофеевич, возьмете меня на рыбную ловлю? Я так хочу природы». Цинизм Агнесы коробит даже ее видавшую виды «бессменную подругу»:

Агнеса. Я раздумала, Ларушка… думала, думала и раздумала. Он мне нужен самой.

Лариса. Что же ты с ним будешь делать?

Агнеса. Странный вопрос. Жить, конечно.

Лариса. А профессор?

Агнеса. Я эту проблему и решаю сейчас.

Лариса. Зачем же ты меня пригласила?

Агнеса. Ты, Ларушка, случайный повод для встречи.

Лариса. Так бы и сказала сначала.

Агнеса. Тебе скажи, a ты обидишься.

Лариса. Ты плохо кончишь, Агнеса. Этот летчик не твой профессор.

Агнеса. А я возьму и полюблю его.

Лариса. A ты умеешь?

Агнеса. Любовь не скрипка. Учиться не надо. Любить каждый дурак умеет.

Лариса. Как скверно ты говоришь. <…> Ты меня возмущаешь! Зачем тебе этот человек? Он ничуть не испорчен… Для тебя он слишком честный человек.

Агнеса. А для тебя?

Лариса. Но я бы могла выйти замуж…

Агнеса. И я тоже могу выйти замуж. Когда я живу со стариком, то у меня как-никак ложное положение, а тут будет наоборот. Многие станут удивляться и хлопать глазами — какой у нее муж, откуда она его взяла? Все ли дошло до тебя, милая? Все. Ну, дай поцелую.

Лариса. Иди к черту. Я ухожу. Быть соучастницей в твоих планах мне противно.

Агнеса. Ты все сделала. Ступай, милая. Не кипятись, не поможет. До свидания, девочка.

Агнеса пускает в ход все свое искусство обольстительницы. Она то кокетлива («Я теперь вижу — вы прикидываетесь таким наивным, a с вами ухо надо держать востро»), то притворно-проникновенна («Вы меня уничтожили. Вы из меня сделали робкое, беззащитное существо. Мне стыдно и страшно… (Плачет.) Я не буду. Простите меня, я не буду. Вы не выносите слез»). Она то робка, то, напротив, напориста. Она заставляет Кострова испытывать чувство вины перед Сомовым («Дайте вашу руку. Какая умная и мужская рука. Посмотрите, вон идет сюда мой муж, а мы не успели объясниться. Нехорошо, что он видит нас вдвоем. Он заметил, как я гладила вашу руку»). Она является ночью к Кострову домой, разыгрывая драму («Я вся в тревоге… О эти ворованные минуты, о эта ворованная любовь. Курите, милый, мне приятно смотреть, как вы курите») и устраивая ему допрос («A я мучилась все эти сутки, думая только об одном — прийти или не надо. Ну, говорите, что вы не рады, что вам стыдно, что мой муж, знаменитый хирург, спас вас от смерти, а вы завели шашни с его женой»). Она то стыдит Кострова, то взывает к жалости («Вот вы думаете обо мне, что она — та, которая все может, раз она пришла ко мне… Вы, мужчины, всегда так думаете. Это очень просто. А у нее… живой, реальной, а не придуманной вами… у меня — муж старик! Он даже не красит волос, он непроходимый старик. Мне бывает страшно, как перед смертью. <…> Четыре года тому назад он меня резал и до безумия полюбил. Вот и живу с ним»). Она то обезоруживающе откровенна («Молодая женщина любить старика не может. Поживите сами с какой-нибудь старухой, тогда узнаете, какая это радость»), то приторно пошла («Вы мое прелестное, белокурое дитя. Вы — мой юный Зигфрид»). И наконец на прямой вопрос Кострова: «Чего вы хотите?» отвечает односложно: «Вас!» И совсем уж прямо: «Поцелуйте же меня наконец! Это невозможно». Погодин рисует не просто обольстительницу, но именно хищницу, готовую на все ради достижения цели.

Добившись своего и став женой Кострова, Агнеса рассорила его с друзьями и даже с сестрой. Их устами автор обличает Агнесу. «Рядом с вами трудно дышать», «вы носитель заразы», — говорит ей сестра Кострова Наташа. «Вас надо давить, мадам!» — остервенело кричит ей журналист Зак, размахивая кулаками прямо перед ее лицом. «Моль» — кратко называет всю пьесу в честь героини сам автор.

Трудно назвать в репертуаре сталинской комедии другую пьесу, где сатира даже не скрывала бы столь острой и горячей ненависти к персонажу — ни один бюрократ, ни один проходимец, ни один карьерист не представлен столь резко негативно, как героиня «Моли». Погодину ненавистна ее сексуальная привлекательность, при помощи которой эта женщина-вамп губит своих жертв-мужчин, совершенно теряющих из-за нее голову — будь то старик-профессор или юноша-летчик. Однако такое осуждение было бы асоциально и «безыдейно». Поэтому Погодин наделяет Агнесу свойствами, с его точки зрения, коллективно присущими всем женщинам. Кульминационная сцена, где Агнеса все же заставляет Кострова назваться ее мужем, проходит в странном антураже: в гардеробе МХАТа после спектакля «Анна Каренина». Ей предшествуют три остро шаржированные зарисовки, в каждой из которых дана вариация на тему Агнесы. Погодин как бы говорит, что черты Агнесы есть в каждой женщине: склочность, душевная неразвитость, интеллектуальная примитивность. В первой мы видим старую даму, привычно истязающую мужа, а заодно и всех вокруг:

В результате я так же брошусь под паровоз. <…> Этот Художественный театр мне открыл глаза. Конечно, я могу броситься под паровоз. <…> Почему до сих пор я не бросилась от тебя под паровоз? <…> A ты бы, конечно, обрадовался. <…> Не радуйся, скверная физиономия, не радуйся, не выйдет по-твоему… (Кострову.) Гражданин, вы будете одеваться или вы будете мечтать? Здесь выход, a не мечтальня. <…> Я не виновата, что у меня такой громкий голос. (Мужу.) А ты, безусловно, мечтал, что я брошусь под паровоз… смотрел на сцену и мечтал: вот бы и моя жена бросилась под паровоз… Не дождешься, скверная физиономия! Скорее вы все броситесь, а не я!

Во второй сцене показана пустая девица, главное впечатление которой от увиденного на сцене — платья: «Сколько платьев за вечер она переменила — это ужас! <…> Сколько платьев она себе пошила — это ужас! <…> Нет, Петя, вы представьте себе, сколько платьев. Это же хватит на целую жизнь. <…> Сколько платьев… За один вечер… Мне бы на всю жизнь…»

В третьей сценке представлена некая примитивная особа, не понимающая, как трактовать увиденное:

Я не понимаю, чего этим хотел сказать Толстой? Если жена не обязана изменять, то, по-моему, неверно. Если он утверждает, что жена обязана изменять — тоже неверно. Я не понимаю, чего этим хотел сказать Толстой? <…> Но чего он хотел этим сказать? Если смотришь постановку советского писателя, то я сразу, с двух слов знаю, чего он этим хотел сказать. А чего хотел сказать Толстой, — никто не знает. <…> Нет… но чего же все-таки хотел сказать Толстой этой постановкой — я никак не пойму. Скажите мне, положительная эта постановка или отрицательная? Никто не скажет.

Все эти черты в разной мере присущи и Агнесе. Погодин делает ее типичной буржуазной мещанкой, непременным атрибутом которой является домработница «Лизка», с которой Агнеса перебирается с места на место, как с какой-то сообщницей:

Проживешь и без перманента. В этом доме ты должна сделаться святой. <…> Это профессор допускал разные твои выходки, а здесь это не понравится. Ходи святой, зализанной, лишнего не болтай, при хозяине будь застенчивой, опускай глазки, красней, одним словом, придерживайся рабоче-крестьянского режима. <…> Здесь воровать нельзя! У профессора ты воровала его деньги, а здесь будешь воровать мои. Мои воровать я не позволю. <…> За мужем ухаживай лучше, чем за мной. Смотри у меня, Лизка! Чтоб узнала все его привычки лучше, чем мои. Учить? <…> Это опять-таки тебе не профессор. Он молод. Хорош собой. Любая тварь готова на него повеситься и присвоить его себе. Разве ты не знаешь, как ничтожны женщины? <…> Ступай, надень белый фартучек, прилижись, сделайся глупой.

Обставив квартиру антикварной мебелью и приведя подругу Ларушку в восторг («Салон парижанки… честное слово»), Агнеса предстает не просто хищницей, но меркантильной мещанкой. Она организовывает дело так, что Костров должен выступать за деньги. Костров в восторге: «Пришла хорошая, умная женщина и начинает устраивать мою жизнь». Лариса многозначительно комментирует: «Она не женщина, Василий Тимофеевич. Она — художник!»

Наконец, Агнеса приставляет к мужу личного секретаря, некоего Альфреда, который объясняет Кострову, почему он ему необходим: «Агнеса Петровна создает вам известный стиль, и вы же не можете сказать, что вы этот стиль впитали с молоком матери. Вы, например, не знали, где сшить костюм, как по последним правилам завязать галстук, как подрезать сигару… но это мелочи. Я призван поддерживать ваше реноме. <…> Я не идиот, я знаю ваше достоинство, но вы не умеете распоряжаться этим огромным капиталом». Этот вполне зощенковский персонаж организовывает съемки фильма о Кострове и, наконец, подает Кострову рукопись «его» романа, объясняя, что написал за него произведение «в автобиографической литературной форме» и что «так делают многие писатели с мировым именем»:

Я, притаившись за дверью, записывал лишь то, что вы рассказывали Агнесе Петровне, когда она мне разрешала присесть за дверью и слушать. Говорили, и я записывал. Вы так ярко, художественно рассказывали, что я увлекся моей стенографией и сделал это… только скромное начало вашего романа. Вы как бы диктовали, а я записывал.

Уговорив Кострова, что роман его, Альфред завершает деловым вопросом: «Можно подписывать договор? Можно брать деньги?»

Неприязнь автора к Агнесе столь велика, что он прибегает к фарсу, включая в пьесу явно дивертисментную сцену в ателье мод. В ход идут самые изысканные формы сарказма. Вплоть до языкового, вообще-то Погодину не свойственного. Дамский паноптикум представлен посетительницами модистки Баратовой — женами начальников. Некая томная «неизвестная» клиентка жалуется на плохое самочувствие:

Неизвестная. Я вам говорю, у меня скрытая болезнь, мне надо лежать, я здесь убиваю себя, а мне гомеопатом приписано принимать змеиный яд… по капле в час.

Баратова. Идите и принимайте… Какое нам дело?

Неизвестная. A вы не имеете права разговаривать со мной бульгарно.

Баратова. Я бы на вашем месте сначала выучилась правильно выражаться, a потом бы стала ходить по ателье мод. Надо говорить — «вульгарно», а вы говорите «бульгарно».

Неизвестная. Насажали здесь бывших, и они над нами издеваются. Уйду отсюда. (Собралась уходить и тут же раздумала, осталась, села, застонала. И жалобно Баратовой.) Пожалуйста, отпустите меня хоть через полчаса. Гомеопат запретил мне нервные движения.

Баратова. Постараюсь, мадам, постараюсь.

Сцена в духе Зощенко между тем доводится чуть не до драки между светскими посетительницами советского салона:

Черепахина. Мадам Баратова, я вас хорошо отблагодарю, сделайте мне фестончики. Милая, я умоляю. Поймите, что у меня муж устарелых вкусов, ему фестончики что-то напоминают.

Баратова. Не просите, фестончики делать не буду.

Черепахина. Перед Костровой вы на цыпочках ходите…

Агнеса. Вы Кострову не задевайте.

Черепахина. Я вас не задеваю.

Агнеса. Не заноситесь, пожалуйста. Я третий раз вижу, как вы здесь заноситесь. Вышла замуж за старого дурака и заносится. Вы не забывайте лучше, как вы сидели машинисткой.

Черепахина. Мадам Кострова, я не знаю, кем и чем вы сидели и про это не говорю, и оставьте меня в покое.

Агнеса. A вы не очень-то заноситесь. Он вас так же бросит, как бросил жену, и опять вам придется садиться на прежнее место. Скажите пожалуйста — она жена. Прежде вы у него машинисткой служили, a теперь женой служите.

Черепахина. Оставьте меня… вы дикая кошка.

Баратова. Агнеса Петровна!..

Агнеса. Пусть не заносится. Пусть из себя не воображает неимоверную королеву. Видали мы этих скороспелых королев.

Черепахина. Мадам Кострова, вы получите у меня по морде.

Баратова. Дамы, это позор.

Агнеса. Эта ничтожная черепаха пытается мне угрожать.

Черепахина. Кто черепаха?

Агнеса. Вы!

Черепахина (сует ей в нос фигу). Вот вам… нате… скушайте…

Баратова. О… о… нет слов… слов нет.

Агнеса. Мужа!.. Я требую мужа! <…> Сюда пускают уличных баб. Она хулиганка.

Черепахина (со слезами). Сама, сама, сама.

Подобного рода сцены, видимо и рассчитанные на «уличных баб», Погодин украшает языковой игрой в духе нэпманской сатиры 1920-х годов, сталкивая в речи своих героинь язык низов, к которым они явным образом принадлежат, с требованиями нового для них социального статуса. В результате выходят стяжки типа: «Мадам, вы получите у меня по морде». С одной стороны, «дамы» и «мадамы» ненавидят «бывших», с другой — сами стремятся стать ими. Этот классовый срез важен тем, что вскрывает новобуржуазность осмеиваемых «дам». Все эти номенклатурные жены — вчерашние «машинистки» или домработницы, уведшие мужей от жен. Тема проституирования, подспудно присутствующая в пьесах Погодина, выходит здесь на поверхность.

Развязка «Моли» наступает стремительно. Самолет Кострова терпит бедствие. Его спасают друзья. Не зная об исходе, Агнеса то строит из себя безутешную вдову, то раздумывает о том, не вернуться ли к старику-профессору. Только Лариса в состоянии понять драму подруги: «Какой ужасный конец!.. Проживи она с ним лет пятнадцать, сделай себе имя жены — тогда не обидно. А то в четыре месяца — жена, вдова… Это же дико!» Но Агнеса не испытывает ничего, кроме обиды: «Ничего нельзя сделать! Один старый, но он есть, а этот молодой и его нет. Не может быть его, как не может быть вчера. <…> Знали бы вы, как мне обидно! <…> (Вдруг просто.) Девоньки, отравите меня».

Вдовой Агнеса себя не ощущает («Смешно, ей-богу! Разве такие вдовы бывают? Ты посмотри, какая у меня походка. Кто так ходит? Птичка божия, которая не знает ни заботы, ни труда. А мне говорят, что я вдова») и, решив вернуться к профессору, принимает соответствующий вид:

Лизка, приготовь мне здесь диван, рядом поставь все мои лекарства, принеси самую толстую книгу, дай мой темный халат. Ларушка, звонишь?.. Умница, девочка… Лизка, бегай, крутись… В доме начинается жизнь!.. у шоферов это называется — прокол. Шина лопнула. Дальше ехать нельзя. Надо останавливаться, менять колесо […] Сыграй мне, Ларушка, ноктюрн Шопена. Как хорошо, что ты сегодня со мной. Я опять поднимаюсь, расту, у меня распускаются крылья. Но сейчас надо вернуться к профессору и провести у него тихий спокойный годик… Пожалуй, годик много. Полгодика.

Агнеса объявляет о своем решении вернуться к профессору Сомову, когда судьба вновь жестоко подшучивает над ней: оказывается, что Костров жив и вернулся домой. Агнесе не остается ничего кроме постыдного бегства через черный ход.

Но, покинув сцену с черного хода, она явилась опять — с парадного, под именем Милочки Лютиковой. Здесь гендерный аспект коллизии явлен еще яснее. Если Агнеса саморазоблачалась, то Лютикову в пьесе разоблачают именно женщины. Ее история проста: она обворожила заместителя директора завода Карпачева, который устроил ее секретаршей к директору. Тогда она соблазнила директора, и он готов был уже оставить семью, пока, благодаря письму Лютиковой, где она искренне рассказала о своих планах, все не выяснилось. Тогда она пытается перебраться назад к Карпачеву, но и он ее гонит. Если в «Моли» все главные герои-мужчины, ставшие жертвами «демонической» Агнесы, положительные, то в «Бархатном сезоне» директор завода Благин изображен с недостатками: он страдал самомнением, считая себя незаменимым конструктором и ведя себя высокомерно с подчиненными. Этими слабостями и воспользовалась Лютикова. В финале пьесы мужчины избавляются от недостатков и спасаются от чар Лютиковой. Она уходит, как в предыдущей пьесе Агнеса, лишь затем, чтобы явиться в следующей пьесе Погодина в раздвоенном образе Вики и Раечки.

Разоблачением демонической женщины-моли в «Бархатном сезоне» занимается парторг завода Ростокина. Она объясняет, что «роман» директора с секретаршей — не порыв чувств:

Я понимаю — молодые люди, безумная любовь и все такое. А то ведь разница на тридцать лет… Так, положение обязывает, а семья — нет? Сыновья — офицеры, дочери девятнадцать лет. А я имею основание думать, что положение как раз иных товарищей не обязывает, a развязывает. По крайней мере, наш уважаемый директор давал мне не раз понять, что ему многое позволено.

Ростокина не только рассказывает дочери Благина Варе о происходящем, но и объясняет все исключительно женскими происками: «Если прямо говорить, то в этом деле для меня лично играет главную роль не ваш отец, хотя я его и не оправдываю, а женщина, которая польстилась, именно польстилась на него». В основе здесь, учит парторг, «пережитки капитализма» («Брак по расчету, корыстный брак, брак как нажива — вот о чем я говорю»). Она уверена, что «этот умысел провалится с треском». На вопрос ошеломленной дочери, о каком умысле она говорит, Ростокина объясняет:

Ну вот бы я, к примеру, получила доступ в этот дом, стала бы прицеливаться — а как бы мне все это заграбастать? Как бы, дорогая, вытурить вас отсюда и свою довольно-таки серенькую личность поднять до уровня большого человека? Это вам не умысел? <…> Если у кого-то руки слишком длинные, то можно по рукам ударить. Я тоже мать, у меня семья. Не понимаю, что ли?

Если героиня «Моли» соблазняла «прелестное белокурое дитя», то героиня «Бархатного сезона» соблазняет старика:

Вы благородный, необыкновенный человек. <…> И вот я рядом с вами, здесь. Ради чего? (Значительность и убежденность.) А ради того, что я поняла у вас на службе, своим умом, что вы исключительный, единственный, вы гениальный человек. <…> Когда я выяснила для себя, что вы за человек, тут уж я считала своим святым долгом создать вам такие условия, которых вам никто не мог создать и не создаст, уверяю вас <…> Нет, пусть они попрыгают без вас. Благины на дороге не валяются. Вы — единственный.

В ход идет самая грубая лесть («…Игорь Владимирович, вы поразительно помолодели. Иногда мне очень хочется, непроизвольно, назвать вас Игорьком», «…вы такой непромокаемый, такой чугунный человек, что позабыли, когда вас называли милым. Это несчастье, это кошмар»). Иногда Благина посещает мысль, что его «опутывает хитрая пройдоха», но порывы страсти Милы так увлекают его, что он забывает обо всем.

Комизма ситуации добавляет манера Благина изъясняться на «интеллигентском» языке: «извольте видеть», «Помилуйте. Помилуйте-с! Не забывайтесь! По логике вещей, вы, уважаемый Тихон Фомич, решили, так сказать, эмансипироваться и действовать без меня». Эта речь не удивительна для человека, о котором парторг завода говорит, что «человек он немолодой, но как член партии он еще молод. В партию вступил в дни войны. Он честный человек и редкостный работник, но кое-что у него не совмещается». Но, когда слушается дело о разводе, выясняется, что к парторгу пришла некая посторонняя девушка, которая снимала комнату у Лютиковой, и отдала ей саморазоблачительное письмо от Лютиковой. Оно и раскрыло Благину глаза на происходящее.

Ознакомившись с этим письмом, жена Благина отказывается забирать свое заявление, и теперь сама настаивает на разводе: «Я требую, я просто прошу записать, что я первая требую избавить меня от человека, который так непростительно смешон». Потрясенный Благин все же приходит к Лютиковой и убеждается в своей ошибке. Последней каплей становятся рассуждения Милы о том, как они распорядятся жилплощадью. Разумеется, она переедет к Благину:

Благин. А где же жить моей дочери с матерью?

Лютикова. Мы им пойдем навстречу. Я передам им свою комнату.

Благин. А мамаша ваша здесь останется?

Лютикова. Нет, мамашу я беру с собой. Она хорошая хозяйка. Рядом с вашими поселится мой брат с периферии. Ждет, несчастный…

В финале мужчины остаются со Сталинской премией, а женщина — ни с чем.

Хотя парторг произносит в пьесе слова о «пережитках капитализма», сама матрица погодинских пьес выдает его искреннюю ненависть к самому принципу женского поведения (как он его понимал). Все его главные героини (не считая резонеров-парторгов, добродетельных жен и дочерей-комсомолок) — хищницы. Объяснения их поведения «мелкобуржуазной психологией» заведомо неадекватны. Погодин представлял поведение главных героинь как пример «нормального» женского поведения. А поскольку осуждение нуждалось в непременном идеологическом обосновании, «хищническое» поведение (молодых красивых) женщин изображалось как естественное, а маркировалось как буржуазное. В результате этого сдвига «мещанство» необратимо феминизировалось, как бы оставаясь в прошлом (вместе с неработающими женщинами-хищницами). Неартикулируемое, но явное разделение «бюрократов» и «мещан» по половому признаку объясняется еще и тем, что объекты этой сатиры имели в ней разные функции. Бюрократизм был связан с политическими девиациями, а мещанство — с «пережитками прошлого». Они не могли совпадать.

Пьеса «Когда ломаются копья» посвящена дебатам «на биологическом фронте». Опуская бесконечные споры прогрессивно мыслящих молодых ученых, бюрократов от науки и убеленных сединами академиков, которые по ходу действия отказываются от своих прежде передовых, а ныне ставших устаревшими взглядов, сосредоточимся на знакомой фигуре «опасной женщины». О жене старика-академика Картавина Виктории Владимировне известно, что она младше мужа на те же тридцать лет, на которые Мила была младше Благина. Она считает мужа простофилей, которого использует пройдоха Шавин-Муромский, мечтающий быть избранным в академики. Она заявляет Картавину, что

давно созрела, чтобы играть определенную роль в жизни своего мужа. Моя общественная нагрузка — это вы. Я говорю серьезно. Не думайте, пожалуйста, что я хочу сделаться ученой дамой, профессоршей, мне это ни к чему! Я желаю жить деятельной жизнью и на равных отношениях. Это вам ясно или нет?

Пару Вике составляет в пьесе ее сестра Раечка — юная охотница за богатой партией. Раечка — это Вика в молодости. Ее манеры настолько дики в академической среде, что шокируют присутствующих. Так, она вмешивается в разговор о биологии, «непринужденно» заявляя: «А-а!.. Что у них спрашивать! Ничего они не знают». На реплику более опытной сестры: «Раечка, ты лучше помолчи» та со смехом отвечает: «Я? Ничего подобного, наоборот, мне хочется поговорить. Но давайте по-хорошему, спокойно. <…> Вирусный грипп вы можете вылечить? Не можете. Значит, грош вам цена». Пожилой гостье Раечка заявляет: «А ты, старенькая, брось! Ты мне действуешь на нервы. Поняла? Ну и молчи».

Вика устроила Раечку секретаршей к Шавину-Муромскому, и та в восторге от академической среды. Она хочет выйти за будущего зятя Картавина, преследует его повсюду и наконец является к нему на квартиру, застав лишь находящуюся там дочь Картавина Лиду. Ее появление описывается так:

Раечка (зорко осматриваясь). Много зарабатывает? […] Квартира из трех комнат или больше? <…> Задачки пишете? Безумно вам завидую. А я с первого курса института выскочила замуж. Так неудачно, так легкомысленно, что не выскажешь… Да, вот… этот ученый мир… Я в диком упоении. Старички такие чистенькие, воспитанные, целуют тебе ручку. Мне поначалу казалось, что я прихожу в гости, а не на работу. Теперь, конечно, я вполне освоилась… У меня слезы на душе, тоска, печаль… клянусь всем святым! Я впервые по-настоящему полюбила человека… Он меня увлек с первого мгновения… я сошла с ума. И этот мир! Эта среда! Я не могу жить вне ученой среды! И чем я хуже Вики? Она ведь тоже не ахти что! Такая же мещанка, как все мы, грешные.

Эта карикатура на Вику нужна Погодину для «обнажения приема». Дело в том, что «опасная женщина» Вика показана здесь не столь откровенно карикатурно, как Агнеса или Мила Лютикова. Она лучше подготовлена к роли жены академика, неплохо вышколена и не столь прямолинейна. Раечка как бы демонстрирует то, что скрывается за лоском сестры. Считая себя практичной и проницательной, Вика оказывается в ловушке, расставленной Шавиным-Муромским. Угрозами он вовлекает ее в интригу против поборника новых путей в биологии молодого ученого Чебакова, заявляя, что под ударом может оказаться сам Картавин. В результате Вика убеждает Картавина выйти из состава комиссии, которая должна подтвердить или опровергнуть гипотезы Чебакова. Но вместо этого Картавина самого с позором изгоняют из комиссии.

Скандал разрастается. Вика подсылает к жене Чебакова Раечку. Та то хочет подкупить Чебакова, то прибегает к угрозам. Но поняв, что происходит за его спиной («Могу представить себе, что там говорилось… И если про меня скажут, что я Чебакову взятку предлагал, — поверю. Всякой мерзости поверю. Докатился, так тебе и надо! Дочь из дому выжили. Зато две Афродиты утешают взор»), Картавин взбунтовался:

Виктория Владимировна. Филипп, я вначале принесу вам что-нибудь сердечное, а потом можете кричать.

Картавин. Кричать на вас бессмысленно, потому что вы глухая. Вы совершенно искренне, верю, не понимаете, до чего вы меня довели. Картавин подослал к жене Чебакова свою родственницу. Я не только скомпрометирован, запачкан, я к тому же сделан идиотом. <…> Они за моей спиной составили заговор. Они порешили загнать меня в могилу. Мадам, вы слышите, я этого уже не потерплю, как не желаю терпеть у нас вашу обожаемую Раечку. Или я, или Раечка! Или я, или никто! Иначе я подожгу эту дачу вместе с вами! Вы доведете меня до невменяемости. <…> Более дикой боли я не испытывал, чем испытываю сейчас от этого срама… Чтобы духу Раечкиного здесь не было!

Раечку изгоняют. Она, как и героини предыдущих пьес Погодина, уходит непобежденной. Можно не сомневаться, что она тоже станет хорошей женой академика, конструктора или летчика. Эти женщины неисправимы. Забота Вики о муже все равно имеет материальное измерение («мне-то крайне необходимо знать все, что делается вокруг нас. У меня есть свои планы <…> я вижу, что моему старику невыгодно… Картавин потерпел моральное поражение, а за моральными поражениями следуют материальные»), но, поставленная «на свое место», Вика может быть если не хорошей женой, то хотя бы безвредной.

Большего от женщины, согласно Погодину, ждать не приходится. Советские femmes fatales описаны в полном соответствии с традицией репрезентации «роковых женщин» — женщин-вамп — в мире нуара. Будучи симптомом типичной мужской фобии кастрации (женщина как существо, способное оскопить и погубить жертву), они неодолимо соблазнительны, двуличны и сексуально ненасытны. Вместе с тем своим цинизмом, независимостью и умом они бросают вызов патриархальному обществу (традиционные ценности и устои которого защищает советская сатира). Менее всего они соответствуют стереотипу женщины, полностью реализующей себя в качестве жены и матери. И не случайно все эти погодинские жены бездетны. В сущности, они своего рода карьеристки. Только если мужчины делают карьеру по службе, женский фронт — домашний. Женщина-вамп осмеивается, таким образом, за то же, за что и мужчина-карьерист, — за индивидуализм, в котором проявляет себя буржуазность.

Гендерный смех: Мещанин — это мещанка

«Советский мещанин» стал излюбленным объектом сатиры не в последнюю очередь потому, что был идеальным смеховым конструктом: в нем самом был заложен источник комического — несоответствие «типического характера» «типическим обстоятельствам», «отсталого» сознания — стремлению к «передовому» статусу. Универсальным прототипом «советских мещан» является мольеровский Журден. Стоит, однако, заметить, что, при всем комизме этого героя, Мольер сделал побочной темой своей комедии трогательную и вызывающую сочувствие его тягу к миру неких «высоких», хотя и явленных пародийно, ценностей. Погрязший в грубо материальных интересах и вдруг увидевший убожество прожитой жизни, лишенной проблеска поэзии, мольеровский буржуа, взыскующий одухотворенной изысканности аристократа, обнаруживает несоответствие ничтожества внутренней данности личного бытия недосягаемой высшей заданности.

Но даже это было выжжено из советских мещан «огнем сатиры»: за их «тягой к высокому» просматривается только корыстный, торгашеский интерес. Да и самое это «высокое» здесь качественно иное. Если мещанин Журден как представитель «нарождающегося класса буржуазии» стремился приобщиться к прошлому, то советский мещанин стремится «пристроиться» к будущему. Если мольеровская пьеса говорила о том, насколько конвенционален, иллюзорен и относителен мир социальных установлений, манер и принятых норм, то советская сатира, напротив, утверждала незыблемость этих норм через осуждение мещанина, тщащегося ими овладеть и подчинить своим интересам. Если мольеровская пьеса, в которой все персонажи подыгрывали господину Журдену, утверждала игру в качестве основы жизни, реализации мечты, победы над косностью общественных условностей, то советская сатира, напротив, утверждала нормализующую поведенческую модель, отторгающую претензии мещанина на самореализацию в советском мире как безосновательные. Если господин Журден был фигурой раздвоенной (живущий в прозе, но мечтающий о поэзии буржуа, расчетливый торговец, увлеченный мечтой о «красоте») и комедия утверждала двойственность жизни, то в центре советской сатиры находилась мещанка, двойственность которой не имела никаких оправданий и должна была быть преодолена крушением, гибелью, падением, изгнанием — всем действием комедии.

Необразованный, нелепый, невоспитанный советский мещанин со времен Зощенко ничего, кроме наносной культурности, «взять» от культуры не мог, усвоив ее лишь поверхностно. Превращение недавних обитателей слободы, полуграмотных рабочих, еще вчера бывших сезонниками, в «советскую интеллигенцию», к которой относились и представители номенклатуры, делало «мурло мещанина» излюбленным предметом сатиры. «Мещанин» был живым напоминанием о классовой родословной советской элиты. Именно поэтому сатира на мещан осталась в 1920-х годах, а Зощенко был объявлен Сталиным «балаганным рассказчиком» и «пошляком» и предан анафеме.

Однако в 1952 году, с возникновением политического заказа на сатиру, возрождаются как «советский бюрократ», так и «советский мещанин». Близость этих двух фигур (а тем более их слияние) — продукт сознательной репрезентативной аберрации и идеологических манипуляций, которые, как мы видели, были одной из главных функций сталинской сатиры. В стране, где капитализм был в зачаточном состоянии, не могло существовать не только «пролетариата», якобы совершившего «пролетарскую революцию», но и «родимых пятен капитализма» и «пережитков буржуазной морали». Советская элита не имела этих «родимых пятен» и этих «пережитков», поскольку не была с буржуазией в «родстве» и не «пережила» ее социального опыта. Ее генетика — крестьянская, патриархальная, докапиталистическая. Это насильно втянутые в модернизацию крестьянские массы, подобно господину Журдену, неожиданно обнаружившие, что говорят крестьянской «прозой», а хотели бы говорить буржуазными «стихами». Выдавая мещанское за капиталистическое, советская идеология воспроизводила журденовскую травму.

Только в образе «советского мещанина» могла проявить себя эта коллизия. Но мужское место было занято более важной фигурой — бюрократом (для низвержения которого и понадобились Сталину в 1952 году «советские Гоголи и Щедрины»). Фигура не менее смешная, чем Журден, советский мещанин — это не мещанин во дворянстве, но крестьянин в мещанстве, в котором классовая генетика не просто проявлена, но составляет самую суть комического — несовпадения социальной данности и личной заданности. А поскольку вакантной была только женская роль, произошло разделение функций по гендерному принципу: бюрократы все как на подбор — мужчины; мещане все — мещанки.

«Советские мещанки» делятся на три основных типа — это femmes fatales, жены и смешанный тип. Первые, выше нами рассмотренные, лишь стремятся овладеть мужчиной и, хотя способны поставить под угрозу его благополучие и карьеру, не в состоянии их разрушить. Эта сугубо гендерная борьба обычно завершается победой мужчин, изгоняющих «моль» из своей жизни. Иное дело — жены. Выступая в качестве защитниц карьеры мужей, они оказываются ее разрушительницами, что ставит их в заведомо комическую ситуацию. Эти последние напрочь лишены не только черт «роковых женщин», но вообще какой-либо сексуальности. Сфера их интересов — социальное самоутверждение. Что делает их объектом сатиры, так это претензии на «окультуривание» своей среды обитания. «Культурные мещанки» — едва ли не самый распространенный тип мещанок в советской сатире. Наконец, третий, смешанный тип явлен своеобразной семейной комбинацией матерей и дочерей.

Образцовая культурная мещанка — жена Помпеева Лиля Павловна. Созданная ею атмосфера в доме аттестует ее, пожалуй, наилучшим образом. С первой же ремарки мы попадаем в настоящее мещанское царство:

Столовая в доме Помпеева, убранная богато, но с кричащей безвкусицей. Направо — вход в столовую, налево дверь в кабинет; всю заднюю стену занимает громадный буфет. Вокруг него от пола до потолка проведена мелом жирная линия, обозначающая как бы будущую арку.

Да и сама героиня, «давно утратив свежесть и молодость, тщится приобрести то и другое искусственным путем, и не без успеха: все у нее в этом смысле совершеннейшего образца. Одевается она безвкусно, хотя и модно».

Нарисованная мелом арка — очередная причуда Лили, которой мала квартира. Она предлагает мужу выселить соседа, пробить к нему стену и, соединив обе квартиры, устроить здесь… «концертный зал, где будут выступать актеры, писатели и прочие…» Но Помпеева мало занимает эта идея. Мы видим, как он включает приемник, крутит рукоятку настройки, пропускает дикторское чтение, выступление поэта, классическую музыку, находит популярную песенку, слушает, подпевает. Лиля страдальчески произносит: «Боже мой, я положила столько труда, чтобы привить тебе настоящий вкус. И все оттого, что ты вращаешься не в том кругу людей. Впрочем, что делать, мы вынуждены существовать в нем». Себя она считает существом тонко организованным и убеждена, что «сделала» из своего мужа «культурного человека»:

С тех самых пор, когда двадцать пять лет назад заметила в твоем отце, в этом деревенском увальне, избаче или кем он там был, проблески того, что так расцвело в нем теперь. Именно я привила ему вкус к культуре, в доме твоего дедушки — он держал тогда в районном центре фотоателье — собирались интереснейшие и культурнейшие люди, и именно там Даниил (Данилу Романовича, своего мужа, она зовет «Даниил». — Е. Д.) стал расти не по дням, а по часам. Не так ли, папенька?

Сидящий в углу шамкающий приживала-«папенька» поддакивает дочери во всем. Объяснения повадкам Лили простое: жена-мещанка — дочь мещанина.

Однако их дочь Юлия совсем иная. Она хочет выйти замуж за агронома Белугина, что вызывает бурю возмущения у Лили: «Нет, это невозможно! Дочь председателя облисполкома и какой-то агрономишка! Я понимаю: профессор, драматург, замминистра…» А решение дочери перейти с философского факультета на агрономический и вовсе вызывает у матери шок: «Нет, ты положительно сошла с ума. Надеть сапожищи, возиться в навозе, в удобрениях, шляться от зари до зари по болотам… Поздравляю! Великолепная мысль! Прелестная профессия!»

Единственный человек в доме, который в состоянии дать отпор Лиле, — это домработница Поля, которая на протяжении всей пьесы хамит хозяевам. Так, на просьбу Лили, «страдальчески сжимающей виски», не шуметь, поскольку у нее «мигрень», Поля отвечает: «А вы бы пошли да погуляли, чем цельный день с дамочками папироски курить да с портнихами по телефонам разговаривать». Наконец, Поля решает и вовсе оставить своих хозяев, высказывая им все, что думает о них:

Расчет давай. В колхоз уезжаю. Моченьки моей нету смотреть на вас. Сколько раз тебя кирпичом по макушке стукали, a с тебя ровно с гуся вода. И мадама твоя мне противна до невозможности. И папаша ихний. Губят они тебя, Романыч, сердешный. Да и сам ты в петлю лезешь. Кому говорю: одумайся!

«Гибель Помпеева» заканчивается бунтом героя, когда он, «теряя власть над собой», кричит жене: «Собирай вещички и ты. К маменьке, в глушь, к чорту на рога, на год, на два, на сколько пожелаю. Сыт я тобой, сыт по горло! И папеньку в багаж. Чемодан в руки, машина у подъезда, билеты закажу, марш!» Подобные финалы следуют и за другими крушениями карьер во многих из этих пьес. Может показаться, что эти жены нужны лишь для дискредитации мужей. Но это не так. Просто номенклатурные мужья, будучи записными бюрократами, не могут быть записными же мещанами. Их «начальственность» исключает их «культурность». Так что последнее передается жене.

Следует, впрочем, заметить, что культурное мещанство в советской сатире почти намертво приросло к женщинам даже помимо мужниной карьеры, когда муж вовсе не бюрократ, но всецело положительный персонаж. Так, в комедии Семена Нариньяни «Фунт лиха» (1962) жена главного героя является едва ли не единственным объектом сатиры. Врач Степан Северинов — начальник горздравотдела. О нем известно, что он «большой застенчивый человек. Во взаимоотношениях с людьми всегда деликатен, что часто используется во зло его близкими». Его жена Милица Ивановна — типичная культурная мещанка с невиданной энергетикой.

Дома она устраивает «субботы», этакий советский салон, куда приглашает местных знаменитостей и визитеров. Мы оказываемся на одной из таких «суббот», куда на этот раз приглашена только что вернувшаяся из Европы близкая подруга хозяйки некая Зинаида Аристарховна, жена главного бухгалтера совнархоза. Она рассказывает о своих впечатлениях:

Я ездила с туристами на семейные сбережения и расскажу, что видела как личный очевидец. (Вынимает записную книжку. Иногда заглядывает в нее.) Не знаю, с чего начать… Ну хорошо, сначала скажу о Лондоне. Лондон стоит на реке Темзе и является столицей Англии. Гостиницы в Лондоне чистые. Клопов нет. Кормят туристов ничего. Сытно. На завтрак дают два яйца, овсяную кашу, по-ихнему называется поридж, и еще кусочек сыра. В Париже тоже гостиницы чистые, но кормят по-другому. Там дают не кашу, а кукурузные хлопья с молоком и блюдечко повидла на двоих. Но что больше всего поразило меня в Париже — соусы. Названия у них такие же, как и у нас — паризьен, пикан, но вкус, аромат, свет, цвет совсем не тот. Разве можно сравнить?

Милица Ивановна. Рецепта не записали?

Зинаида Аристарховна. Хотела спросить, но побоялась. А вдруг обвинят… Назовут шпионкой… Из Парижа мы поехали в Рим…

Степан Родионович (с искренней завистью). Вы были в Ватиканском музее? Видели Сикстинскую капеллу?

Зинаида Аристарховна. Сикстинку? Видела. Ничего. Интересно. Ах, так вот. Гостиницы в Риме чистые. Клопов нет. (Подхватываясь.) Простите, забыла сказать про Париж что-то важное… (Листает записную книжку.) Вот, вспомнила. Париж стоит на реке Сене…

Елка (добавляет). …и является столицей Франции.

Зинаида Аристарховна. Правильно. Теперь доскажу о Риме.

Елка. Рим стоит на реке Тибр…

Зианида Аристарховна. Правильно.

Пека. …И является столицей Италии.

Зинаида Аристарховна (обрадованно). Вы тоже были в Риме?

Пека. А как в Риме с едой?

Зинаида Аристарховна. Кормят в Риме туристов похуже, чем во Франции. На завтрак и обед дают макароны. Правда, один раз давали поджарку. Но поджарку они готовят не по-нашему, а по-своему.

Милица Ивановна. Зинаида Аристарховна, миленькая, у вас все?

Зинаида Аристарховна (обидевшись). У меня есть еще впечатления про Швецию, Финляндию…

Елка. У меня только один вопрос про Швецию. Как там с клопами?

Пека. Есть или нет?

Зинаида Аристарховна. Нет!

Елка. Спасибо.

Подобные карикатурные сцены, когда другие герои должны смеяться над сатирическими персонажами (ситуация, когда рассказчик смеется над собственным анекдотом), демонстрируют не только авторскую беспомощность, но и сам принцип осмеяния мещанства. Оно дается аккумулятивно: это галерея карикатурных персонажей, которые осмеиваются хотя и за некие различные проявления (в данном случае: культура/невежество), но по одному и тому же принципу. Так, Зинаиду Аристарховну сменяет почтивший «субботу» своим присутствием местный «композитор-новатор» Береговых. Обращаясь к присутствующим «снисходительным тоном», он делится «секретами творчества»:

Меня часто спрашивают, как я создаю художественные ценности? Что ж, расскажу. Главным в композиторском труде является распорядок дня. Я всегда просыпаюсь в один и тот же час. С 8 до 9 бреюсь, делаю зарядку, читаю периодическую печать. В 9 у меня завтрак. Яичница из трех яиц, бутерброд с маслом, бутерброд с колбасой…

Пека. Как, мы опять будем слушать про еду?

Береговых. После небольшой прогулки я занимаюсь созданием художественных ценностей. На этом мой рабочий день кончается. В семь часов тридцать минут я обычно отключаю мозги и включаю телевизор.

В обоих случаях комический эффект достигается при помощи одного и того же приема противопоставления грубо материального (клопы, еда, яичница, бутерброд) нематериально-возвышенному (Сикстинская капелла, музыка). Тот же прием, только противоположным образом, используется в случае с третьим гостем «субботы» — создателем скатертей и кружев, украшающих комоды, Василием Кузьмичом. Он вышивает кофточки и полотенца, научившись этому по «женскому журналу», который когда-то выписал для жены. Милица Ивановна разворачивает перед удивленными гостями постельное покрывало, на котором разноцветными нитками сделан несложный рисунок. Хозяйка с помощью вилки вместо указки объясняет гостям, что к чему:

Вот трактор. Левое крыло у него чуть перекошено, но вы не обращайте внимания. Василий Кузьмич просто ошибся в подсчете петель. Здесь стадо коров, а тут подсолнух и кукуруза. И все это связано спицами.

Елка. Мужчиной.

Милица Ивановна. Искусствоведы могут сказать, что это картина для выставки, а я говорю: нет, это не картина, а покрывало для новобрачных. Легко ли Василию Кузьмичу создавать худценности? Нет, не легко. Василий Кузьмич не лифтерша. Та сидит в парадном и вяжет. А Василий Кузьмич — работник органов милиции. Начальник нашего райотделения ОБХСС.

Пека. Ой, ой!

Милица Ивановна. Скажем, взялся он с утра за нитки, и сразу же отрывается. Бежит к себе. Там только не догляди. Обязательно кого не надо задержат. Кого надо задержать — отпустят. Василий Кузьмич мог бы вязать даже на службе во время допроса мелких спекулянтов. Руки со спицами в этом случае убираются под стол. Василий Кузьмич, пожалуйста, покажите. Видите, со стороны не к чему придраться. Начальник второго отделения ОБХСС задает преступнику вопрос. Секретарь записывает ответ, а под столом идет в это время работа на спицах. Допрос окончен, преступника уводят и на столе у Василия Кузьмича, кроме протокола, оказывается еще что-нибудь из ширпотреба. Покажите. (Василий Кузьмич вытаскивает из-под стола вместе со спицами почти готовый шерстяной носок.)

Перед нами — тот же прием (противопоставление грубого и нежного), только с обратным эффектом: милиционер, начальник, который ассоциируется с принуждением и силой, занимается вязанием на спицах, делом домохозяек.

Присутствующий на «субботе» старый журналист говорит своему молодому коллеге Пеке, чтобы тот перестал ворчать: «Коллекционируй впечатления. Они тебе понадобятся как сатирику». А одна из участниц даже предлагает тему: «Советское мещанство». Милица Ивановна являет в пьесе его вершину. Ее глупость и напор приводят к тому, что ее муж бежит из дому в райцентр рядовым хирургом. Милица и Зинаида Аристарховна подозревают, что он уехал с любовницей. Но когда выясняется, что у Северинова нет любовницы и он просто уехал работать на село, Зинаида Аристарховна предсказывает подруге проблемы:

Плохо, что ваш муж живет без любовницы <…> Если бы у него была любовница, его завтра же вызвали бы в партбюро, дали бы за аморалку выговор и заставили бы вернуться к законной жене. А у вашего мужа нет любовницы, поэтому картина меняется. Что сделал ваш муж? Уехал из города работать в село. Сменил трехкомнатную квартиру со всеми удобствами на угол в избе. Неморальный поступок становится, таким образом, патриотическим. Вместо выговора вашему мужу дадут медаль <…> Уж не ему, мужу, партбюро предложит вернуться в город, а ей, жене, посоветует последовать за мужем в сельскую местность.

Милица Ивановна. Сюда? В этот дом? Простите, а теплая уборная здесь есть?

Брат Милицы Давыд Иванович женат в третий раз. Он похоронил двух жен, но на вопрос, что же делать, «если Степан Родионович разлюбил жену. Неужели он должен сидеть и ждать ее смерти?», он отвечает: «Зачем ждать? Жить, как жил до этого. Ты не любишь ее — живи в семье ради сына. Член партии должен уметь жертвовать личным счастьем ради счастья своего ребенка. Человек, изменивший жене, может изменить и родине». Самому Северинову Давыд Иванович советует по-родственному:

Я понимаю, тебе Милица уже невмоготу. Но зачем было хлопать дверью? Поднимать шум на всю область? Вот у Петра Борисовича. Тоже нелады в семейной жизни. У него роман с зав. роно. У нее роман с пенсионером республиканского значения. Но это на стороне, втайне. А дома, при детях, на первомайской демонстрации при сослуживцах, на глазах у областного руководства — они всегда вместе. Идут в колонне рука об руку, улыбаются друг другу. И все чисто. Морально. Прилично. Степан, вернись в семью. […] Я предостерегаю. Ты ушел от жены. Общественность этого не любит. Пей и тебе простится. Сиди не на своем месте, могут не заметить. А уход из семьи обязательно будет взят на заметку. У нас в кадрах сидит тетка. Разведенная. Мать-одиночка. Она попортит тебе кровь за брошенного сына. И я не заступлюсь. Я приложу все силы, чтобы ты был строго наказан […] Да, Милица дура. Но это не повод для развода. С дурой тоже можно жить. И ты жил. Четырнадцать лет. Терпел! Молчал!

Сама Милица еще более настойчива: «В последний раз прошу по-хорошему. Вернись домой. Я ведь еще в обком не ходила. Смотри, пойду! Осрамлю! Измажу грязью! Жить не дам!» В финале пьесы сын убегает от матери к отцу и дело разрешается разводом. Северинова не страшат угрозы жены и шурина — он тяготился своей карьерой и чувствует себя на своем месте в роли хирурга районной больницы. Комедия Нариньяни показательна как выражение тенденции: в постсталинской пьесе жены-мещанки окончательно отделяются от карьеры мужей, а их «мещанство» превращается в набор сексистских стереотипов.

О том, что именно эти стереотипы лежали в основании образа советской мещанки, свидетельствует то обстоятельство, что негативный образ женщины («хищницы», «праздной дуры», «лентяйки») культивировался в сталинской сатире вполне сознательно. Так, критикуя Михалкова за то, что сатира «Раков» «бьет мимо цели», Н. Погодин указывал, что ошибка сатирика в том, что он выбрал неверный объект для сатиры. Единственным по-настоящему сатирическим образом этой комедии является дочь Лопоухова Серафима, которую автор поместил на периферию действия. Именно через нее, утверждал Погодин, «можно кое-что понять в ее папаше, и как раз такое, что действительно делает его Лопоуховым. Через нее и только через нее мы можем точно, а не предположительно составить себе представление о морали, быте, правилах этой семьи, во главе которой стоит Степан Феофанович»[692]. Именно в ней, по мнению Погодина, концентрируется «подлинная сатира на быт и нравы лопоуховых. К сожалению, такой убеждающей сатиры нет на главном направлении комедии»[693]. И никто в комедии

так необходимо, естественно и по логике не идет навстречу жулику и проходимцу, как Серафима. Ни на кого из лиц комедии так точно не направлена сатира, как на нее. Она должна была явиться центральной фигурой всей сатирической картины. Я не могу рассуждать о том, чего в этой картине нет. Но то, что есть, — образ Серафимы — это, во-первых, образ, подлежащий осмеянию, а во-вторых, осмеянный с необходимой доказательностью. Вся ее характерность, лексика, даже то, как она с восклицанием и отдельно произносит слово «мама», доказывают нам, как пуста ее голова и как поверхностны ее жизненные идеалы, как мещански мелок ее мирок… A главное — и в этом состоит вся сатира на подобный род девиц — она так легковесно, безответственно, вульгарно относится к браку, что ей достаточно трехдневного знакомства для того, чтобы решиться выйти замуж[694].

Заявив, что «у С. Михалкова подлинно художественные типы, имеющие жизненных прототипов, соединились с беспредметными карикатурами на никого»[695], Погодин увидел такой «подлинно художественный тип» единственно в лопоуховской дочери, поскольку она сама — калька с погодинских агнес и мил. Что отличает Серафиму от них, так это парность — она всегда на сцене с матерью. Типаж дочерей знаком по пьесам Погодина. Типаж матерей — по литературе 1920-х годов. Женская пара в «Раках» восходит к гоголевским Анне Андреевне и Марье Антоновне.

«Непроходимое мещанство» героинь задается знаковым интерьером первой же картины:

Комната в квартире Лопоуховых. Безвкусная, мещанская обстановка. Стол. Сервант. Диван с полочкой. На серванте и диванной полочке семь слонов и статуэтки — ширпотреб. В одном углу большие стенные часы, в другом — холодильник. На стене две одинаковые копии с картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». У окна фикусы в кадках.

Без «мамы» Серафима просто не может функционировать: все ее мизансцены разыгрываются с Аглаей Ивановной, которая и создает «мещанский фон» своей озабоченной женихами дочери:

Серафима. Мама, я должна тебе что-то сказать…

Аглая Ивановна. Сима, ты меня пугаешь. Что случилось? (Опускается на диван.)

Серафима. Ничего особенного не случилось, но вопрос очень, очень серьезный.

Аглая Ивановна. Бросила институт?

Серафима. Мама! Гораздо серьезнее!

Аглая Ивановна. Тебе в ателье испортили пальто?

Серафима. Я выхожу замуж!

В репликах Аглаи Ивановны дана вся система ценностей лопоуховской семьи (испорченное в ателье пальто куда серьезнее брошенного института), как, впрочем, и уровень культуры: узнав, что фамилия жениха Серафимы Ленский, Аглая Ивановна восклицает: «Это какой Ленский? Где-то я уже слышала эту фамилию… чуть ли не по радио…» Аглая Ивановна представляет целую галерею «просто» мещанок. В отличие от культурных мещанок, они не занимаются просвещением мужей, не возводят в квартире арки и не строят концертный зал или салон на дому. Их мир прозаичен и полон старыми добрыми слониками, фикусами и картинами Шишкина.

Пара Диана и Поэма из пьесы украинского драматурга В. Минко «Не называя фамилий» зеркально отражают михалковскую пару Аглая Ивановна и Серафима. Разница между ними в том, что Минко, как будто следуя совету Погодина, сделал своих мещанок центральным объектом сатирического осмеяния. Они и пускают под откос карьеру замминистра Карпо Карповича.

Схожесть ситуаций не должна смущать. Эти пьесы похожи на идеологический конструктор, из деталей которого можно собрать в бесконечных комбинациях самые разные предметы. Так, в пьесе И. Муратова и М. Аваха «Сам себе враг» перед нами — номенклатурный начальник, который ни в чем не разбирается. Его поставил на высокий пост некий зазнавшийся вельможа Иван Иванович, жена которого — типичная культурная мещанка Валерия Сидоровна, устраивает скандал из-за того, что ее заболевшего песика поместили в «собачьи условия» — в общей палате, среди овчарок и дворняжек, тогда как он благородной японской породы. Сам главный сатирический персонаж пьесы, бывший ветеринарный работник, ставший по воле влиятельного Ивана Ивановича руководителем культуры в области, Даниил Семенович Бычко (к которому подбивается «глупая фифочка» (вариант погодинской Милы — Лидочка Козенко), с позором проваливается и в должности директора ветеринарного института, куда он тоже был определен по протекции, и на посту «шефа» культуры (Бычко пригласил на гастроли в город квартет, а потом высказывал недовольство тем, что приехали только четыре музыканта). Дети Бычко смело выводят на чистую воду и его, и Лидочку.

Повторяются даже детали. Так, в комедии Минко отвергнутый жених агроном Нетудыхата вытаскивает из карманов огромные опытные помидоры, а в пьесе «Сам себе враг» Ковальчук приносит с собой яблоки… Лида во многом смахивает на Поэму, а Валерия Сидоровна заставляет вспомнить Агу Щуку из «Калиновой рощи». Эта героиня Корнейчука явилась прародительницей многих подобных образов, вроде Дианы Михайловны из комедии «Не называя фамилий», Олимпиады Ивановны из «Дорогой мамочки» И. Багмута и В. Сокола, Киры Карловны из «Дочери прокурора» Ю. Яновского (и это только украинские сатирические комедии начала 1950-х годов!). Валерия Сидоровна напоминает Агу Щуку даже в мелочах: та два раза в год ездит в Сочи, так же поступает и Валерия Сидоровна. У Минко Карпо Карпович вспоминает свою лихую молодость. То же делает и Бычко. Болезнь как способ маневрирования в критические моменты фигурирует в «Извините, пожалуйста» А. Макаенка. Калиберов симулирует припадок болезни печени — и в пьесе П. Ластивки «Моль», где у главного носителя зла Пятнова, стремящегося избежать наказания, тоже вдруг заболевает печень. Нечто подобное происходит в комедии «Сам себе враг», где Бычко прикидывается больным, чтобы не идти на заседание кафедры и не выступать против влиятельного Петра Петровича. Иногда меняется направленность действий. Так, в пьесе Минко все вращается вокруг нежелания Поэмы уезжать из Киева на периферию, а в «Дорогой мамочке», наоборот, положительный герой выпускник-геолог Павел Богатырь изо всех сил рвется на работу на далекую периферию, где хочет стать «первооткрывателем», тогда как его ограниченная и эгоистичная «дорогая мамочка» Олимпиада Ивановна, жена главного бухгалтера конторы «Заготсено», идет на всяческие махинации, чтобы сын остался в аспирантуре в университетском городе, что должно обеспечить ему хорошее будущее.

Эти бесконечные переходы одинаковых мотивов (и это лишь в одной национальной литературе, в одном жанре и в один короткий период!) объясняются не только отсутствием изобретательности у авторов, но тем, прежде всего, что из пьесы в пьесу перемещаются практически одни и те же персонажи. Тем важнее рассмотреть ключевых из них.

Пьеса Минко, в которой изображаются, говоря словами критика тех лет, «избалованная, легкомысленная тунеядка Поэма и ее достойная мать — воинствующая обывательница Диана Михайловна»[696], в этом смысле особенно примечательна. Она как бы собирает в фокусе те типологические черты, которые были разбросаны в рассмотренных выше пьесах. Здесь есть и мещанки, и противостоящие им правильные «простые советские люди», и непременный бюрократ, осуждаемый, подобно Лопоухову, за «ротозейство». Как писал тот же критик, «в судьбе благодушного ротозея Карпа Карповича драматург показывает, как бытовое мещанство перерастает в политическое»[697].

Пьеса Минко — образцовая сатирическая комедия 1953 года. Заложенный в ней принцип сатирического осмеяния дан в самом заглавии: не называя фамилий — означает принцип «реалистической сатиры» и «типизации». Но в отличие от других номенклатурно-мещанских комедий сатира Минко прямо обращается к генезису советского мещанства с целью его идеологического смещения и переакцентирования.

Жена замминистра Карпо Карповича Диана Михайловна, «женщина со следами былой красоты», и дочь Поэма, девица «давно на выданье», — карикатурные мещанки, которые обсуждают почти исключительно сорта шампанского и наряды:

Поэма. Какое мне платье надеть?

Диана. Лучше всего марокеновое… Терракот.

Поэма. Терракот… фу, оно меня старит.

Диана. Тогда надень перванш реглан труакар… Без плечей.

Дочь всеми в доме командует и ведет себя, в том числе и с матерью, по-хамски. Мать побаивается дочери, во всех конфликтах принимая ее сторону. А конфликты здесь связаны почти исключительно с женихами Поэмы. Она хочет найти «статусного» жениха, но каждый раз ее представления о статусе расходятся с представлениями ее избранников.

Мы застаем Поэму разрывающей отношения с прежним женихом, агрономом Василем Нетудыхатой. Он не подходит ей, поскольку решил уехать в Полтаву. Она же уезжать из Киева категорически не желает, в чем ее поддерживает Диана («Поезжай, поезжай к нему. Будешь помидоры с ним разводить. Блестящая перспектива: Поэма Нетудыхата!»). Объясняясь с Василем, Поэма заявляет ему, что в Полтаве ей делать нечего, хотя она закончила мединститут и не может найти в Киеве работу по специальности. Она решила поступить в консерваторию, лишь бы остаться в столице, говоря словами жениха, «под крылышком у отца-замминистра». Разрыв назревал давно. Оказывается, мать Дианы ездила в Полтаву «на разведку»: узнать, как и где живет жених дочери, сколько зарабатывает. Ей не понравилось, что он «возится с какими-то помидорами, живет на одну зарплату и разъезжает не на „Победе“, а на обыкновенной тележке».

Увлечение Василем прошло. Теперь у Поэмы новый многообещающий жених. Она рассказывает подруге: «Ты была на Крещатике? Видела, какие дома растут? Мой Макс там работает. Инженер! Талантливый! Все прочат ему лауреата!» Но Диану ожидает страшный удар: жених решает уехать на строительство нового города в районе Каховки. Место, где будет строиться новый город, — село Захлюпанка, откуда родом Карпо Карпович. В этом селе живет вся его семья. На глазах Захлюпанка превращается в город Ясные Зори. И строит его Максим Кочубей.

Здесь, на строительстве, и происходит его решительное объяснение с Поэмой, которая отказывается здесь оставаться. Она объясняет Максиму свою «жизненную философию»:

Вот таким был и мой папа. Всю свою жизнь он горел, метался как неприкаянный по свету. Куда его только не бросали! Но он наконец понял и… сейчас живет по-человечески. […] Он завоевал эту жизнь и для себя, и для семьи, для тебя… Пойми, что мы — я, папа, мама — все сделаем, все!.. Перспектива какая! Ты будешь строить в Киеве высотные дома, учиться. Я тоже буду учиться, петь. (Тихо напевает лирическую песенку.) Ну, и (как бы извиняясь) будем ходить в оперу, театры… В свободные вечера. Счастье для многих — жар-птица, и мы ее поймаем!.. И кроме того, что мы, хуже других? Кто-то будет жить в столицах, a мы…

Максим заканчивает прерванную Поэмой мысль:

Другие по институтам красоты ходить будут, а на этих стройках путной маникюрши не сыщешь! Другие… […] Не консерватория и Академия тянут тебя в Киев, a комиссионные магазины, ателье мод и парикмахерские. Не опера и театры, a их фойе, киевские улицы и сады, где бы ты могла показывать свои новые наряды и модные прически.

Отец семейства пытается противостоять ненасытному приобретательству жены и дочери, но чаще ретируется.

Карпо Карпович представлен барственным бюрократом. Дома мы видим его помыкающим домработницей и требующим, чтобы ему подавали боржом только со льда. Он грубо разговаривает с подчиненными. Отец и сестра Ивга пытаются вразумить замминистра. Ивга стыдит брата, оказавшегося под каблуком у жены: «Мне, сестре, обидно. Такой орел был, комиссар. И дожил, что им славгородская вертихвостка командует. <…> учить ее надо, выбивать дух славгородский! Ты же коммунист, и старый».

Но старый коммунист «разложился». И привели его к этому дочь и жена. При том образе жизни, который ведет Поэма, не удивительно, что вокруг нее вертятся всякие темные личности, аферисты и жулики. Таков новый жених Поэмы Жора, занимающийся, как потом выясняется, списыванием кирпича со стройки спекулянтам. Он дарит ей дорогие подарки, панбархат и бриллиантовые серьги, присылает вазу с цветами и запиской: «Цветку душистых прерий»…

Но тут рушится благополучие Поэмы: Карпо Карпович снят с должности. Только теперь Диана понимает: «Пропали мы, пропали». Карпо Карпович объясняет происшедшее с ним:

За что выгоняют плохих работников? Думаешь, если заместитель министра, то уже и неприкосновенная цаца? <…> За бюрократизм — раз! За то, что не рос ввысь, а больше вширь, — два! За то, что превратился в шляпу и ротозея, — три! За то, что окружил себя свояками и знакомыми, — четыре!..

Оказывается, лучшая подруга Поэмы «крутила делишки» с женихом Поэмы, подсунув на подпись замминистра наряд на двадцать вагонов леса и тридцать тонн цемента. Тут же он сообщает потрясенной Поэме: «Твоего милого женишка два часа тому назад посадили <…> как сажают пройдох и хапуг. Пришли, забрали и увезли. Из министерства — в тюрьму».

В финале главных героев комедии ждут горькие разочарования. Карпо Карпович с женой Дианой отправляется на работу в Полтаву. А Поэма, оставшись в киевской квартире, отказывается пускать туда родителей. Их, как во всех этих пьесах, покидает домработница, на дорогу заявляя: «Пропади вы пропадом, пиявки в панбархате!..» Саму Поэму тоже ждут одни разочарования. Озлобленная, потерявшая надежду найти свое счастье, она вынуждена регистрировать счастье других, оказавшись… секретарем в загсе. В солнечный летний день в загсе появляется радостный и возбужденный Василь Нетудыхата, чтобы зарегистрировать рождение сына Тараса. Василь за эти годы стал лауреатом Сталинской премии, «знатным человеком». Вне себя от зависти и бессильного гнева Поэма всю свою злобу обрушивает на мать, которая приехала проведать ее из Полтавы: «А кто меня поссорил с Нетудыхатой? Кто издевался: помидорный жених! Кому не нравилась даже его фамилия — Нетудыхата! А получилось — тудыхата!» Но еще один удар постигает ее: вместе с невестой, двоюродной сестрой Поэмы Галей, к которой та относилась с презрением, в загсе появляется Максим Кочубей — они женятся.

И все же поиск женихов не прекращается. Прощальный разговор с матерью показывает, что, перестав быть дочерью замминистра, Поэма поняла, что единственная оставшаяся у нее ценность — квартира:

Диана. Может, Полтава окажется счастливее? Может, скорее подвернется кто-нибудь?

Поэма (разъяренная). Кто-нибудь? Уже кто-нибудь! То лауреата искала, кандидата наук, доктора, а теперь — кто-нибудь? Благодарю! «Кто-нибудь» и в Киеве найдется.

Диана. Дай боже, доченька…

Поэма. Без «дай боже», мамочка. На такую квартиру, как наша, не один позарится. А теперь она — моя!

Диана. Как твоя?.. А мы?!

Поэма. Три ха-ха! Для вас и Полтава не плоха.

Не только Поэма, но и ее ближайшая подруга Бэлла не мыслят себе жизни вне Киева. Бэлла со снисхождением говорит приехавшей из Захлюпанки двоюродной сестре Поэмы: «Дорогая моя!.. Вы выросли на селе. Для вас и Черкассы — город. А я киевлянка, для меня и Одесса — деревня». Обсессивное нежелание Поэмы покидать Киев, на котором, собственно, и строится вся комедия, выдает глубокую травму «советского мещанина» — поверхностно урбанизированного вчерашнего крестьянина. Столкновение городских мещан Дианы и Поэмы с деревенской семьей Карпо Карповича — основное в пьесе. Сельская семья и крестьянская этика — единственное, что противопоставляется в комедии необузданному женскому потребительству. Кульминацией конфликта является сцена, когда Диана бросает на землю хлеб.

Карпо Сидорович. Не кидай хлеб, говорю! Он — святой! Это — труд человеческий!

Диана. Вы не любите меня. Не любите Карпа, моих детей! Вы не любите городских!

Карпо Сидорович. А это ты уже, Домаха, врешь! Городских мы любим! Они вон с нами город строят, завод. А таких городских, которые хлеб кидают, человеческий труд не уважают, мы никогда не любили, не любим и любить не будем!..

Отказываясь называть Диану ее «городским» именем, тесть отвергает как претенциозное облагораживание «простых имен» (Домаха превращается здесь в Диану, Эмма — в Поэму, Ванько — в Жанько, Максим — в Макса; в «Раках» Аглая тоже называет мужа Данилу Даниилом). Из этого же ряда — постоянно звучащие в речи матери и дочери иностранные названия тканей и фасонов. В апелляции к народной морали и крестьянской этике раскрывается крестьянское происхождение новой пролетаризированной городской массы, которая, хотя и подверглась поверхностной урбанизации, продолжала видеть себя в качестве именно фольклорной. Патриархальная этика постулируется здесь как основная, а поверхностная (несостоявшаяся) интериоризация городской (буржуазной) культуры изображается как травма и противопоставляется органике жителей советских Захлюпанок. Это требует идеализации колхозной жизни. И действительно, Захлюпанка живет в настоящей буколической идиллии, на глазах превращаясь в город Ясные Зори. На вопрос Карпо Карповича о том, как поживает родное село, Карпо Сидорович отвечает: «Наша Захлюпанка как поживает? Живет, хлеб-сало жует, колхозным вином запивает…» Так сатира оказывается не столько даже оборотной стороной, сколько одной из стратегий все той же соцреалистической «лакировки».

Комедии страха: 1939–1949–1953

Сталинизм не только не допускал публичного выражения недовольства, но и симулировал публичность в виде «критики и самокритики», одной из форм которой была советская сатира. Сталинская сатира — это недовольство, каким его хотела бы видеть власть. Если (скрытой) формой выражения недовольства являлся донос, то его официальным (публичным) полюсом была сатира, не столько выражавшая недовольство, сколько моделировавшая его приемлемые или полезные для власти объекты и дискурс. Отсюда — политическая инструментализация сатиры и тот интерес, который проявлялся к ее регулированию. Будучи отраженной формой доноса, сталинская сатира несла в себе «память жанра». Поэтому сюжет большинства этих пьес состоял в сокрытии и раскрытии каких-то тайн, связанного с ними страха разоблачения и, в конечном счете, крушения укрывающегося.

Сфера, наиболее удобная для демонстрации подобных крушений, — наука, где статус утверждается через институциональные публичные процедуры, доказательства и верификацию. Не случайно события многих сатирических комедий проходят именно в научных учреждениях, где разоблачаются псевдоученые, плагиаторы, бюрократы от науки — Горлохватский в «Кто смеется последним» (1939) Кондрата Крапивы, Шавин-Муромский в «Когда ломаются копья» (1953) Николая Погодина, Кругляков в «Откровенном разговоре» (1953) Леонида Зорина и многие другие. Наука дает не только сюжет, но и идеальный резонерский антураж — кафедру, с который произносятся пафосные разоблачения.

Но прежде чем говорить о комедии, обратимся к драме А. Афиногенова «Страх», появление которой в 1931 году, на заре сталинской эпохи, стало одним из важнейших событий в истории советского театра[698]. Профессор Бородин, руководитель лаборатории физиологических стимулов, во всеуслышание объявил: в результате обследования социальных групп выяснилось, что главным стимулом поведения советских людей является страх. Научный доклад на глазах превращался в политическую речь:

Восемьдесят процентов всех обследованных живут под вечным страхом окрика или потери социальной опоры, — говорил Бородин. — Молочница боится конфискации коровы, крестьянин — насильственной коллективизации, советский работник — непрерывных чисток, партийный работник боится обвинений в уклоне, научный работник — обвинения в идеализме, технический работник — обвинения во вредительстве. Мы живем в эпоху великого страха. Страх заставляет талантливых интеллигентов отрекаться от матерей, подделывать социальное происхождение, пролезать на высокие посты. Человек становится недоверчивым, замкнутым, недобросовестным, неряшливым и беспринципным. Страх порождает прогулы, опоздания поездов, прорывы производства, общую бедность и голод […] Кролик, который увидел удава, не в состоянии двинуться с места — его мускулы оцепенели, он покорно ждет, когда удавные кольца сожмут и раздавят его. Мы все кролики. Остальные двадцать процентов обследуемых — это рабочие-выдвиженцы, им нечего бояться, они хозяева страны, они входят в учреждения и в науку с гордым лицом и стуча сапогами… Уничтожьте страх, и вы увидите, какой богатой жизнью расцветет страна!

В пьесе Афиногенова разворачивались дебаты о страхе между профессором Бородиным и старой большевичкой Кларой Спасовой, говорившей о бесстрашии.

Сделать из этой темы комедию удалось Кондрату Крапиве в 1939 году, по прошествии Большого террора, подтвердившего выводы профессора Бородина. Крапива избегал «обобщений» Афиногенова, имея дело с индивидуализированными персонажами — директором института геологии Горлохватским, профессором Черноусом и научным сотрудником Тулягой.

Однажды, когда боящийся собственной тени Туляга шел в институт, его окликнул на улице прохожий, спросив, не был ли он в Воронеже в 1921 году, и не Подгаецкий ли его фамилия. «Тут я весь и затрясся. „Нет, говорю, я не Подгаецкий, я — Туляга“», — рассказывает он о происшедшем Черноусу и его ассистентке Вере:

Вера. A он что?

Туляга. «Извините, говорит, очень уж похожи. Я когда-то в Воронеже, говорит, встречал такого типа!» — и пошел.

Вера (иронически). И пошел! Скажите, пожалуйста. Это действительно страшно!

Туляга. Но это еще не все. Когда я входил в институт, он еще раз оглянулся на меня.

Вера. A если и еще раз, так чего ж тут страшного?

Туляга. Нет, это-таки страшно. В Воронеже действительно был когда-то Подгаецкий — деникинский полковник.

Вера. А вы-то тут при чем?

Туляга. А я в то время тоже был в Воронеже.

Вера. Полковником?

Туляга. Нет, я был учителем гимназии.

Вера. Так мы же это знаем.

Туляга. Но вы не знаете, что этот полковник был похож на меня как две капли воды.

Вера. Ну и что?

Туляга. Этот человек может сказать, что в институте работает деникинский полковник. (Черноус и Вера смеются.) Нет, это совсем не смешно! Документов того времени у меня нет — чем я оправдаюсь?

Затерроризированный Туляга становится легкой добычей Горлохвацкого, который усилиями влиятельных друзей оказался на посту директора института геологии. Решив утвердить свой авторитет в науке, Горлохватский дискредитирует ведущего ученого института Черноуса, подделывает документы и срывает выпуск его книги, распускает сплетни о его политической неблагонадежности и моральной нечистоплотности, о том, что у того за границей родственники, с которыми он поддерживает связь, звонит в институт, где учится дочь Черноуса, и говорит, что ее отец «замешан во вредительских делах», о чем у него имеются «достоверные данные». В результате дочь отстраняют от занятий, а от Черноуса начинают отворачиваться коллеги. Горлохвацкому помогает сплетник и подхалим Зелкин, жена которого Зина работает секретаршей Горлохватского и «крутит с ним шашни». Хотя сплетни основаны на недомолвках и намеках, они быстро распространяются.

Поскольку в научно-исследовательском учреждении возвыситься можно только сделав научное открытие, Горлохватский путем шантажа и запугиваний заставляет Тулягу написать за себя научную работу. Под давлением Туляга соглашается помочь Горлохвацкому сделать «сенсационное открытие», но раскрывает секрет парторгу института Левановичу. Тот делает вид, что подыгрывает Горлохватскому, хотя уже понял, что директор выдает себя не за того, кем является на самом деле.

1939 год вошел в историю как год окончания Большого террора. Теперь «практика» беззакония официально осуждается. Нужны виновные. И вот действующие лица комедии читают «Правду»:

Черноус (читает). «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии». (Бегло просматривает.)

Вера. Прочитайте вот этот абзац.

Черноус (читает). «Известно, далее, немало фактов, когда замаскированные враги народа, вредители-двурушники, в провокационных целях организуют подачу клеветнических заявлений на членов партии и, под видом „развертывания бдительности“, добиваются исключения из рядов ВКП(б) честных и преданных коммунистов, отводя тем самым от себя удар и сохраняя себя в рядах партии».

Вера. Теперь поняли?

Черноус. Тут говорится о неправильном исключении из партии коммунистов, а я, как вам известно, беспартийный.

Вера. Честный и преданный. А таких беспартийных враги народа тоже пытаются ошельмовать. […]

Черноус (прочитав). Здорово!.. (Читает молча.) Правильно! (Читает вслух.) «…стремящиеся путем проведения мер репрессий перебить наши большевистские кадры, сеять неуверенность и излишнюю подозрительность в наших рядах». Именно они так и делают! Как это сразу становится понятным!

Конечно, эти «они» себя не узнают. Так, Зелкин, прочитав газету, заявляет, что «у нас тоже имеются клеветники». Например… уборщица тетя Катя «очень любит языком потрепать». Горлохватский и вовсе устраивает спектакль. Входя в институт и еще издалека размахивая газетой, он обращается к сотрудникам с целым монологом:

Приветствую, товарищи! Поздравляю с выдающимся документом! Читали? Это — документ! Прямо пальцем показывают на врагов, двурушников, вредителей. Всяких прохвостов. Нам остается только руку протянуть и за шиворот схватить. Тут он весь, как на ладони! Вообразите теперь положение этого самого подлого двурушника! Идет он по улице, и ему кажется, что все на него пальцами показывают: «Вот карьерист! Вот двурушник! Вот клеветник!» Он старается надеть маску честного советского человека, но грозная рука возмездия уже занесена над ним, вот-вот сорвет маску и выставит его на суд, на позор, на всеобщее презрение. Круг около него сужается все больше и больше. Те люди, которые раньше перед ним боялись пикнуть, теперь поднимают голову и готовы на весь свет закричать, чтó он за человек. Его жалкая душонка ушла в пятки. Он ищет себе щелку, чтобы спрятаться, но грозный голос гремит над самым его ухом: «Дудки, гражданин Зелкин! Нигде ты от нас не укроешься!»

Зелкин (испуганно). Что вы, Александр Петрович?

Горлохватский. Ха-ха-ха!.. Не пугайтесь, я шучу…

Черноус. Да вы прямо артист, Александр Петрович!

Горлохватский. Бросил теперь, а когда-то играл в драмкружке.

Вера. Вы так мастерски разыгрываете, как будто и родились для этой роли.

Сюжет катится к развязке. Туляга готовит доклад для директора, а тот и не предполагает, какой сюрприз ждет его на заседании ученого совета, где он будет информировать о своем открытии, ископаемой «гигантской свинье», на основании обычной свиной кости, раздобытой по случаю дворником на свалке… «Открытый» Горлохватским свинтус грандиозус — «что-то среднее между мамонтом и свиньей». Черноус выступает с разоблачением шарлатана, а Горлохватский называет его «врагом»:

Вот вам, товарищи, наглядный урок. Так действует враг! Весь город знает, что он враг. Отовсюду его прогнали, последний приют у него был тут… благодаря моей слабости, признаюсь! Но теперь мы покончим с ним одним ударом, беспощадно выбьем его ядовитые зубы, чтобы они нас больше никогда не могли укусить! (Стукнув кулаком по столу.) Довольно нянчились!

Тут на кафедру поднимается Леванович и «срывает маску» с Горлохватского:

Прошу прощения, товарищи, что заключительное слово вместо докладчика придется сделать мне. Мы только что прослушали наилюбопытнейший доклад, подобного которому не слушала, вероятно, ни одна научная аудитория, в результате этого доклада перед нами во всей красе предстал образ свинячьего мамонта. Это допотопное животное оказалось весьма живучим, и некоторые его экземпляры дожили и до нашего времени. Животное это хотя и редкое у нас, но чрезвычайно вредное. Если его не взять за жабры — хорошо, что жабры, кстати, у него имеются, — если не взять его за жабры, то такой свинтус грандиозус может наделать много вреда. Хорошо, если он один, а ведь за его спиной могут стоять еще более клыкастые. Бояться их, однако, не следует. Свинячьи мамонты могут жить только там, где им благоприятствует климат — в атмосфере трусливости, растерянности, подхалимства, политической слепоты. A там, где господствуют мужество честность и большевистская бдительность, — они жить не могут и быстро вымирают. Пусть же знают все мамонтовые и немамонтовые свиньи: если какая-нибудь попробует пакостить в нашей советской науке, будем бить прямо по пятачку!

А без метафор — Леванович сообщает удивленной аудитории, что их директор, оказывается, «пытался разложить на Украине один наркомат и оклеветать честных работников», и когда ему это не удалось, его «дружки перебросили его сюда с фальшивым дипломом. Тут, продолжая свою подлую работу, он ошельмовал профессора Черноуса, терроризировал товарища Тулягу». Скрытый враг разоблачен. Причем не по воле случая, но благодаря самим своим действиям. Велика заслуга и Левановича, который, действуя, как настоящий работник НКВД, провел целую «операцию» по разоблачению Горлохватского. Зритель стал свидетелем заговора против заговора. При этом все персонажи, кроме Левановича, страдали от страха.

Сравнивая пьесы Афиногенова и Крапивы, можно сказать, что смеяться последним мог тот, кто пережил Большой террор. Афиногенов сам чуть не стал жертвой «вредителей-двурушников». В 1936 году он был изгнан из партии и Союза писателей, но как раз благодаря описанной в пьесе Крапивы кампании по осуждению скрытых врагов в 1938 году был восстановлен.

Пьеса Крапивы сразу «вошла в золотой фонд советской многонациональной драматургии», поскольку идеально соответствовала понятию «советская сатира». Будучи откликом на актуальную кампанию, она оказалась политически своевременна, призывала к гуманности по отношению к «честным кадрам» и к расправе над врагами, «срывая маски» с них, воспитывала бдительность. Надо ли удивляться, что пьеса Крапивы была экранизирована в 1954 году В. Корш-Саблиным, причем события в фильме изображались как происходившие в 1950-е годы?..

Не будь Горлохватский представлен «скрытым врагом», «пробравшимся» в номенклатуру при помощи неких «дружков» (надо полагать, врагов, «пролезших» в еще более высокие инстанции), не будь его разоблачение результатом контрзаговора бдительного парторга, а главное — не будь сама пьеса Крапивы прямым откликом на кампанию 1939 года по осуждению эксцессов Большого террора и выявлению мнимых его виновников, она не только не пережила бы сталинской эпохи, но не увидела бы сцены. Именно это и случилось с «Карьерой Бекетова» Анатолия Софронова (1949).

Представленная в пьесе Крапивы вредительская мотивация заменена здесь карьерной. Но в сталинской сатире, как мы видели, все озабочены проблемой власти и карьеры, при том, что ее обсуждение подается как признак карьеризма. Это особого рода табу — через постоянную демонстрацию табуируемого. Кажется, что этим сталинская сатира не только не лакирует, но выставляет напоказ карьеристские поползновения бюрократов. Однако дело здесь в ином: «срывание масок» — лишь одна из форм маскировки.

Карьерист не случайно стал излюбленным персонажем этих пьес. «Карьера Бекетова» подверглась разгрому в 1949 году, когда спроса на Гоголей и Щедриных не было. А четыре года спустя подмостки советских театров были уже буквально запружены бюрократами-карьеристами. Но именно главный герой пьесы Софронова карьерист и кляузник Бекетов открывал парад номенклатурных уродов послевоенной драматургии.

В центре номенклатурной комедии Софронова была коллизия, развивавшаяся между тремя друзьями: директором завода Приваловым, главным инженером Бекетовым и «ответственным работником» обкома Кутасиным. Желая занять пост директора завода и зная о дефектах в производимых заводом комбайнах, Бекетов уезжает на курорт на два месяца «лечить язву», а сам через оставшуюся дома ничего не подозревающую няньку отправляет в министерство анонимные письма, где обличает директора в зажиме критики. Привалова снимают, и Бекетова назначают исполняющим обязанности директора, но его разоблачает сын, случайно нашедший черновики анонимных писем в томе энциклопедии.

На вопрос, зачем он это сделал, разоблаченный Бекетов отвечает лишь: «Мне надоело быть вторым, я хотел быть первым». Но все его руководство в качестве «первого» сводится к нагоняям подчиненным и обсуждению вопроса о том, как установить в кабинете директора ореховую мебель и в какой цвет перекрасить фасад завода. В 1949 году Софронов не мог сделать своего героя «скрытым врагом». Бекетов — типичный советский бюрократ. Но детективный сюжет пьесы служит тому, чтобы заслонить ключевые вопросы о природе номенклатурного карьеризма.

Неприемлемость карьеризма в том, что это — попытка заставить систему работать на себя. Иначе говоря, подчинить себе логику номенклатурного движения, которая основана на том, что власть каждого участника системы распространяется только на подчиненных, но не на него самого. Зависимость от системы — это цена власти над подчиненными. Стремление управлять собственной карьерой (и жизнью) равнозначно попытке выхода из системы подчинения за счет обеспечения собственной неуязвимости, получения «чистой прибыли» — власти без страха. По сути, речь идет о подрыве основ сталинского режима. И здесь начинается переакцентирование, то есть маскировка советского карьеризма. Чтобы читателя и зрителя не посетили подобные мысли, обкомовский функционер Кутасин объясняет Бекетову:

Ты не советский человек… Карьеру захотел сделать! Не тот строй, не те условия. Не терпит народ у нас карьеристов. Честные люди в почете. Почва не та! Ведь все восстало против тебя, сын пошел против тебя, понимаешь ты? Сын! Вот в чем наша сила… Наш советский мир хорош, и запоганить его такими, как ты, не удается, никогда не удастся, Бекетов! И чем ближе мы подходим к коммунизму, тем виднее такие, как ты, в какой бы они среде ни были, даже в такой уважаемой, как интеллигенция. Понимаешь, тысячи доходят честно к первому ряду, дружно, плечом к плечу, не подставляя друг другу подножки. Единицы пробиваются иногда — вот такие, как ты — и ломают себе голову. Почва не та! На нашей почве быстро падают такие люди, вылетают из седла. Нет, Бекетов, в коммунизм мы с собой эту скверну не потащим. Эта скверна останется за порогом… Понимаешь, Бекетов, за порогом!

Но этого кажется автору мало. Партийный резонер произносит тираду о том, что карьеризм — явление не русское. Черновики анонимок Бекетова хранились в энциклопедии в статье «Почвы России»:

Нет, — заявляет Кутасин, — это не рождается на почвах Средней России. На южной, северной, на любой почве России. Это рождается совсем в другом месте, совсем на другой почве… Нет, не на нашей русской почве все это выросло, не на нашей! Не на советской почве! Был бы ты буржуй… Жил бы ты в Америке, жил бы ты в Англии — и сын бы тебя простил, и жена простила… Да что простили? Поблагодарили бы, подсказали бы тебе. Почва там другая — благоприятная почва для таких мерзавцев, как ты.

Не имея богатого сюжета 1939 года, Софронов не мог, подобно Крапиве, использовать интригу заговора и контрзаговора, поэтому нашел ее в детективе, но, стараясь уйти от реальных вопросов, превращая случай Бекетова в случайность, автор оказывается в расставленном им же самим капкане. По выходе пьеса, получившая первую премию на конкурсе на лучшую советскую комедию, организованном Комитетом по делам искусства и Союзом писателей, была разгромлена в «Правде»[699]. В последовавшей передовой статье журнала «Театр» в упрек Софронову ставились «случайность» как самого бекетовского поступка, так и его разоблачения:

Софронов дал неправильное, искаженное изображение нашей действительности и наших людей. Вместо того чтобы показать, как разоблачает здоровый советский коллектив всякие проявления карьеризма, беспринципности, двурушничества, автор хочет уверить зрителя, что его герой, инженер Бекетов, действующий самыми подлыми методами, чтобы занять место директора завода, так и остался бы неразоблаченным, если бы его сыну не попала случайно в руки копия анонимного письма, написанного Бекетовым[700].

Автор другой статьи задавался вопросом: как могли состоять двадцать лет в близкой дружбе главный инженер завода Бекетов, директор этого же завода Привалов и замсекретаря обкома партии по машиностроению Кутасин?

Чем же, как не преступной близорукостью и недальновидностью, недостойной настоящих членов партии, можно объяснить, что Кутасин и Привалов в течение двадцати лет не сумели разгадать мелкой душонки и ничтожества Бекетова, увидеть его моральное перерождение? A между тем автор, вопреки жизненной логике и правде, рекомендует читателю Кутасина и Привалова, как передовых коммунистов, настоящих положительных героев нашего времени.

Под вопрос ставится сам конфликт пьесы: «С карьеристом, честолюбцем, нравственно неполноценным человеком советский коллектив борется, не дает ему продвигаться к ответственным и руководящим должностям»[701]. Под «советским коллективом» надо, конечно, понимать отдел административных кадров обкома.

Вместо реальных вопросов пьеса предлагает предсказуемый набор мотивов: Бекетов — карьерист и честолюбец. В разговоре с женой он оправдывается тем, что делал все это ради нее. В мечтах он уносится в Москву (центр притяжения всех карьеристов), где видит себя на вершине номенклатурной лестницы, рисуя в своем воображении картины номенклатурного процветания:

И, знаешь, пройдет год-два, и мы с тобой можем очутиться в Москве! В Москве, Маша! Москва все время собирает лучшие, проверенные силы. Я могу стать начальником главка. Это не плохо, Маша! А потом — заместителем министра! Министром!.. Мы будем жить на улице Максима Горького, Маша. У нас будет своя персональная дача — под Москвой, где-нибудь возле Химкинского водохранилища… Ах, Москва, Москва! Какой это город… А ты, моя Маша, будешь ослеплять всех своей спокойной красотой… И где-нибудь на приеме я буду стоять в стороне и любоваться тобой! Тобой, окруженной министрами и вице-адмиралами. Вот я сейчас закрою глаза — и вижу тебя в длинном платье из панбархата цвета спелой вишни. Золотые браслеты горят на твоих пястьях и запястьях… А здесь, Маша, чуть повыше твоего, моего сердца, Маша, в ложбинке, горит бриллиантовая роза… Как, Маша?.. Красиво?

Карьеризм из социального (и фактически классового) явления превращается в моральный изъян.

Прежде всего, эти пьесы не отвечают на вопрос о природе карьеризма, которым заражены практически все их сатирические номенклатурные герои. В этом смысле карикатурный карьеризм Бекетова призван был симулировать «правильный ответ». Объявив Бекетова «мелкой душонкой и ничтожеством», Софронов «снял» проблему.

Бекетов кончает плохо. Узнав, что его вызывают к председателю парткомиссии, он впадает в панику и умоляет Привалова помочь: «Ты можешь спасти… Я боюсь… меня вызывают к Кузину… (Нараспев.) Ку-зи-ну, понимаешь?.. Был Бекетов — и нет Бекетова! Я тебя прошу об одном: скажи ему, попроси его, чтобы меня не исключали. Ты ведь понимаешь, что будет, если меня исключат!»

Проявления (иногда истерические приступы) этого номенклатурного страха в финалах многих сатирических пьес ясно дают понять, что именно он лежит в основании номенклатурной власти. Не из-за грамот и орденов, не из-за «почета» и персональной дачи на Химкинском водохранилище готовы эти герои идти на все. В конце концов, желание вырваться из зависимости от системы, принцип которой исчерпывается формулой: «Был Бекетов — и нет Бекетова!», вызвано страхом перед непрочностью положения в ней. Пьесы же настойчиво предлагают в качестве причины «моральное разложение» героев — от мелкого тщеславия до непомерного честолюбия. Ключевой принцип соцреалистического мимесиса — замена реальной проблемы симуляцией поверхностных «решений» — виден здесь особенно ясно. Они писались не для того, чтобы ставить вопросы, но для того, чтобы предвосхищать и подменять их. Их функция сводилась к созданию идеологически приемлемого публичного дискурса по поводу структурных дефектов номенклатурной системы.

Дело, таким образом, не в почестях и морали, но в страхе. Страху этому подвержены номенклатурные персонажи. Нельзя представить себе «простого человека», «боящегося» системы. Не потому, что этому герою в своей идеальности нечего бояться, но потому, что он этой системе не принадлежит. Она не страшна ему, поскольку не может причинить ему вреда: она сама — «плоть от плоти народа».

Иное дело — номенклатурный герой. История Бекетова заставляет задуматься над дальнейшей судьбой этих сатирических персонажей. Соцреализм дает множество примеров «перековки человеческого материала». Катерина Кларк даже утверждает, что «перековка» (переход от стихийности к сознательности) составляет самую суть соцреализма. Однако перековываются здесь отнюдь не все. Перековка — высокая честь. Ее удостаиваются в основном «массы». Иногда — даже прямые враги советской власти, например белогвардейцы (достаточно упомянуть «Хождение по мукам» или «Тихий Дон»). Но никогда — представители самогó «нового класса» — падшие представители номенклатуры. Никто из этих перерожденцев не перевоспитывается. Ни Горлохватские, ни Лопоуховы, ни Бекетовы, ни Помпеевы будущего в этих пьесах не имеют. К ним не применимо самое понятие перековки. Они неисправимы.

И все же стоит задуматься над причиной отсутствия внятного ответа на вопрос о том, что же происходит с этими «кадрами» после того, как опускается занавес. Ведь зритель этих пьес застает их в последних сценах в состоянии растерянности, паники, иногда — истерики. Здесь в полной мере действовала «кадровая логика», сформулированная когда-то Кировым:

У нас в большевистской практике никогда не было слишком гладеньких отношений. Мы умеем задирать себя против шерсти <…> Надо по-честному, по-большевистски, прямо глядя в товарищеские, коммунистические очи, сказать: «Ты, милый человек, запоролся, запутался. Если ты сам не поднимешься, я тебе помогу. Если нельзя за руку поднять, за волосы подниму. Я сделаю все, чтобы тебя исправить, но если ты, милый человек, не исправишься, то пеняй на себя, тебе придется посторониться»[702].

Последнее — «придется посторониться» — является самым интригующим в этой драме. «Поднятие за волосы» после 1937 года вышло из моды. Теперь требовалось перестать «амнистировать» проштрафившихся номенклатурных персонажей. В театральной критике из статьи в статью теперь ходит цитата из выступления 6 ноября 1949 года главного партийного «кадровика» Георгия Маленкова о нерадивых номенклатурных «кадрах»:

Наша партия учит, что надо честно признавать свои ошибки для того, чтобы быстрее исправлять их и впредь не повторять их. Но имеются горе-работники, которые усвоили только одну часть этого указания партии. Они непрерывно допускают ошибки в своей работе, признают их и затем со спокойной совестью делают их вновь. Не пора ли для пользы дела признать, что такие плодовитые на ошибки, незадачливые руководители являются тормозом для нашего движения вперед?[703]

Низвергнутые ныне начальники всегда в прошлом были вполне на своем месте. Это, в конце концов, объясняет сам факт их начальственного положения. Но система не предполагает вторичной переработки этого «человеческого материала». Неясно, что делать с этими персонажами. Можно облагородить их прошлое, но невозможно придумать для них будущее. Не подлежащие перековке, они отправляются в небытие.

Пьеса знаменитого фельетониста «Правды» Семена Нариньяни «Аноним» появилась в 1953 году как ответ на запрос на Гоголей и Щедриных. Нариньяни учел «уроки Бекетова»: его главный сатирический герой не только не номенклатурщик, но «самый обыкновенный, такой как все» работник. Не в научном институте, не на заводе. На этот раз дело происходит в архитектурной мастерской, где работают муж и жена Кравченко. Она — творческий работник, на которую муж свалил все домашние дела, поскольку «у каждого мужчины свои слабости. Один пишет стихи, другой увлекается женщинами, а я, Аннушка, играю в преферанс. Ну не вешать же меня за это безобидное увлечение». Жена недовольна: «Люди вслух, не стесняясь, называют тебя обывателем». Но больше всех недовольна работой Кравченко редактор стенгазеты Галина Воронова, обвиняющая его в непрофессионализме и требующая его увольнения.

За самой Вороновой тянется сплетня о том, что она якобы спланировала клуб с краденым фасадом. Работу выдвинули на премию, и тут во все инстанции пошли анонимные письма. Комиссии ездят в мастерскую одна за другой. Но обвинения не только не подтвердились, но сам жертва «кражи» заступился за Воронову. Тем не менее «гнусная сплетня» продолжает жить, а Кравченко утверждает, что «нет дыма без огня». Звонят из Союза архитекторов и спрашивают: «Это какая Воронова? Не та ли, что украла фасад? Работникам союза известно, что это вздор, ложь и тем не менее дурная слава уже пошла гулять. В выводах комиссии Стройтреста обо всем этом сказано». Но в очередной анонимке «заявитель дезавуировал выводы комиссии Стройтреста».

«Чтобы заставить замолчать клеветника и не давать Галине Николаевне повода для обиды», начальство архитектурной мастерской решает отправить ее в отпуск. В результате останавливается проектирование стоквартирного жилого дома для ткачей. Но поток анонимных писем не иссякает. Письмо получает даже жена начальника мастерской, где ее предупреждают о «подозрительной дружбе» ее мужа с Вороновой (прямо-таки водевильная глупость анонимных писем, которым никто верить не может, просто поражает).

А между тем Воронову покидает жених, работающий с ней в мастерской, поскольку думает, что с ней «опасно» иметь дело. Сама Воронова страдает от того, что от нее «отвернулись товарищи», а начальник «испугался кляузников» и «лишил ее своего доверия, послав в унизительный отпуск». Обстановка накаляется. Проверка по очередной анонимке завершается тем же выводом, что и все предыдущие: «все обвинения признаны клеветническими». Но еще не уехала комиссия облисполкома, как появляется новая. За ней — следующая, из ВЦСПС по новой жалобе. Представитель первой комиссии встречает новых командировочных с иронией:

Мы такие же горемыки, как и вы. Я приехал сюда по аналогичной жалобе из облисполкома, товарищ Иванов — из Стройтреста, товарищ Сидоров — из министерства, товарищ Лебедев — из республиканской прокуратуры, а товарищ Пономарев — из Архстройконтроля.

Ситуация приобретает вполне абсурдные формы. Однако перед нами не бюрократический фарс. Объектом сатиры является вовсе не бюрократия, но сам аноним. Что же касается бюрократии, то она представлена в пьесе во вполне пристойном свете. На вопрос начальника мастерской к очередному инспектору, признавшему жалобу клеветнической: «Так какого дьявола вы ехали из области сюда, трепали нам нервы?..», тот отвечает:

Ваше возмущение я понимаю. Вообще анонимные письма расследоваться не должны. Раз человек побоялся подписать свое имя, то к такому человеку у нас не может быть ни уважения, ни доверия… Это теоретически. А в жизни получается по-другому. Всякий раз, как только мы получаем жалобу без подписи, каждого из нас начинает преследовать одна и та же мысль. А может, нам прислал жалобу не прохвост, а человек честный, но трусоватый.

Словом, бюрократия работает, исходя из презумпции порядочности. Более того, действия системы отражают самую природу советского общества: «Хорошо то, что в нашей стране любой человек может принести свою жалобу в самую высокую инстанцию и к этой жалобе внимательно отнесутся. Вот кто-то из вас, сидящих здесь, поднял сигнал бедствия, и все, кто услышал этот сигнал, поспешили к нему на помощь», — говорит представитель ВЦСПС. И на упрек в излишней доверчивости добавляет:

Беда не в том, что ВЦСПС проявляет доверие к поступающим жалобам. Беда, когда нашу доверчивость пытаются использовать во зло всякие прохвосты. Так неужели ВЦСПС должен из-за каких-то прохвостов изменить доброму отношению к письмам трудящихся! Вряд ли вы этого хотите.

Такой вот парадокс народолюбия системы. Однако добрые намерения чиновников оказываются бесполезными.

И только входящий в очередную комиссию представитель прокуратуры к концу пьесы задается вопросом, который на протяжении действия никому странным образом не приходит в голову: «Если мы все пришли к выводу, что наш заявитель клеветник, давайте хоть обезвредим его, установим, кто он». Даже когда этот вопрос поставлен, не все понимают, зачем это нужно: «Хорошо, мы установим эту личность, а дальше что?» И тут оказывается, что советская юридическая система чрезвычайно либеральна в отношении клеветника-анонима, если никаких реальных последствий его непубличных жалоб для его жертвы не наступило. Вскрывая несовершенство в целом прекрасной системы, члены разных комиссий, сами того не ведая, выполняют функции… сатириков, задача которых состоит в укреплении советского строя, которому, как следует из пьесы, вредит излишний либерализм.

Здесь мы подходим к кульминации: на одном из конвертов, отправленных в одну из инстанций, впервые оказался обратный адрес. Это был адрес Кравченко. И тут выясняется, что десятилетний сын, которого Кравченко попросил отнести письмо на вокзал и бросить там в почтовый ящик, увидел, что на конверте отсутствует обратный адрес, решил, что поскольку адреса нет, из ВЦСПС не смогут ответить, и сам написал адрес на конверте. Гневу находящихся на сцене нет предела: «…он оказался не только обывателем, но и подлецом», «…а я сидел рядом с ним и ничего не подозревал. Я думал, клеветники какие-то не такие, а он, оказывается, самый обыкновенный, такой, как все», «Нет, он не такой, как все. Этот человек с двойным дном»… На призывы отдать его под суд Кравченко отвечает, что судить его не за что: «А за что? За то, что я жалобу написал? Это что, разве не дозволено в нашей стране?»

Петров. Вы не путайте тут, что в нашей стране дозволено, а что нет. Писать жалобы — пожалуйста, пишите. Но клеветать на честных людей, простите, не разрешим.

Леля. Да что с ним разговаривать! Под суд его, да и в тюрьму…

Алексей Дмитриевич. Ишь, какая прыткая, в тюрьму. А по какому такому закону в тюрьму? <…> вам и товарищ прокурор подтвердит! В Уголовном кодексе нет такой статьи, чтобы меня в тюрьму сажать.

Леля. Ну и что ж, что нет, а мы попросим правительство, чтобы такая статья была. Правительство-то наше, советское.

Петров. Правильно. Чтобы суд не только штрафовал клеветников, но сажал бы их в тюрьму.

Глазов. А ну, товарищи, кто за это предложение — поднимите руку!

Леля. Смотри, единогласно.

Этим обращением к залу, апелляцией к прямой демократии и завершается пьеса, главным посылом которой является криминализация «клеветы».

Практики доносительства сложились в СССР в 1920-е годы, а в формативном для сталинизма 1937 году были освящены высшим авторитетом — Сталин заявил тогда, что надо больше «сигнализировать» и «посылать письма» в вышестоящие инстанции: «Каждый член партии, честный беспартийный, гражданин СССР не только имеет право, но обязан о недостатках, которые он замечает, сообщать. Если будет правда хотя бы на пять процентов, то и это хлеб»[704]. Тема, однако, проходит через всю советскую сатиру, буквально наполненную доносчиками, злобными клеветниками и кляузниками-анонимами. Интересно, что к концу этих сюжетов мы непременно встречаемся либо с «человеком в форме НКВД», либо с партийным контролером, либо с прокурором, либо с милиционером. Стоит заметить, что создававшая негативный образ того, кто вчера еще был вполне привечаем и поощряем, советская сатира постоянно одергивалась критикой. Вне зависимости от того, был ли клеветник номенклатурным работником (как Бекетов) или мелким чиновником (как Кравченко), фигура эта вызывала неудовольствие надзирающих за литературой чиновников.

Пьеса Нариньяни резко критиковалась в печати. Но совсем не так, как «Карьера Бекетова». В 1953 году власть играла «на обострение», поэтому сглаженная критика «Анонима» воспринималась как далеко недостаточная. Если о Бекетове говорилось, что в этом типе Софронов необоснованно «сгустил краски», то в связи с «Анонимом» утверждалось нечто совершенно обратное:

Чем дальше развивается комедия, тем все более и более становится очевидным, что главное в ней — это не изобличающее раскрытие характера опасного и ловкого врага, который, собственно, так и остается для нас анонимом до самого своего конца, а изложение инцидента с анонимными письмами, нарушившими покой маленькой архитектурной мастерской. А изложение события, которое не ведет к постижению социального типа, всегда являющегося главным искомым для художника в его работе, уже само по себе свидетельствует о слабости произведения, о творческой неподготовленности или несостоятельности его автора[705].

«Сатира акварелью», сведение социального явления к бытовому воспринимались теперь как недостаточные. Требовалось вскрытие его политического содержания. Поэтому, критикуя Нариньяни, Е. Сурков обращался к выступлению главного партийного контролера М. Шкирятова на XIX партсъезде, где тот говорил о вреде, причиняемом клеветниками. У Шкирятова, по словам Е. Суркова,

борьба с клеветниками поставлена в связь со всей работой по укреплению и дальнейшему улучшению советского и партийного аппарата, по очищению наших рядов от всех чуждых и примазавшихся элементов. Клеветник мешает этой работе не только потому, что отвлекает силы на мышиную возню вокруг своих грязных измышлений, но и потому, что стремится дать неправильное направление самокритике, пытается спутать советских людей, намеренно шельмуя честных, полезных работников и тем самым отводя внимание от тех, против кого действительно надо было бы поднять «ярость масс». Клеветник, следовательно, это — враг, мешающий созидательной работе советского общества и со спины, предательски наносящий удары по передовым строителям коммунизма. […] Клевета — оружие трусливых, но злобных и ненавидящих врагов[706].

Перед нами — дискурс 1937 года. Да и само упоминание о Матвее Шкирятове, одно имя которого наводило ужас на всякого, кто был знаком с партийной иерархией, в разговоре о сатире, говорит о многом[707]. Итак, критику не устраивало «смазывание» политической составляющей в действиях высмеиваемого персонажа. Поэтому политическое измерение создается ему задним числом:

К сожалению, Сем. Нариньяни не раскрыл истинные побудительные мотивы провокационной активности своего Алексея Дмитриевича […] В его комедии нет и попытки поставить борьбу с клеветниками в связь с борьбой против последних носителей буржуазной идеологической заразы, против недобитых партией остатков враждебных советской власти группировок […] Не делают попытки взглянуть с партийной точки зрения на вредительскую «деятельность» анонима также и многочисленные представители различных центральных организаций, поспешивших, как уверяет Нариньяни, снарядить целые обследовательские комиссии по поступившим к ним доносам. […] И ни у одного из этих попусту проедающих командировочные ревизоров не возникает мысль, что недостойно советских людей идти на поводу у мерзавца, что надо расследовать не его заявление, а его личность, что надо, другими словами, политически расшифровать происки анонима и мобилизовать коллектив на его разоблачение [708] (курсив мой. — Е. Д.).

На наших глазах бытовой сюжет переписывается в уголовно-политический, придавая зловещий оттенок фразе, оброненной Е. Сурковым при анализе этой пьесы: «Действительно, способность смеха терроризировать зло огромна»[709].

Именно потому, что герой не является номенклатурным персонажем, критика требует «обобщений», которых обычно избегала:

Подлинная сатира всегда бьет зло в самом его основании, поражает порок в самом его корне. За индивидуальным характером, действующим в сатирической комедии, обязательно должна прощупываться породившая его почва. Нельзя было поэтому, взявшись за тему о клевете и клеветниках, ограничиваться индивидуальным, бытовым объяснением возникшего конфликта[710], —

наставляла критика автора «Анонима». Нельзя представить себе подобные требования, когда речь шла о «Карьере Бекетова»: вскрыть «корни» того, что критика называла «бекетовщиной», означало бы перевод разговора в русло политических категорий — вещь немыслимая в 1949 году.

В 1952–1953 годах ситуация была иной. Если за анонимом Бекетовым критика никакой политической реальности не усматривала, то анониму Нариньяни она ее буквально навязывала. Яков Эльсберг, один из самых известных литературных доносчиков, с явным знанием дела писал о том, что, подчеркнув лишь обывательские склонности своего героя и изобразив его пошляком, драматург, по сути дела, отказался от сатиры:

Одно из действующих лиц характеризует его (Кравченко. — Е. Д. ) в финале пьесы как «человека с двойным дном». Если, однако, Кравченко действительно фальшивый человек, то такая его сущность не может проявиться лишь в клевете против товарища по работе. В пьесе же речь идет исключительно об этом. Вновь встают недоуменные вопросы: как же выработался такой подлый характер, какова его подлинная сущность, куда идет Кравченко? [711]

Критикам, автору, остальным персонажам пьесы и даже зрителям хотелось бы, чтобы Кравченко шел в тюрьму. Причем по политической статье. Вина за то, что этого не случилось, полностью возлагалась на автора. Незадачливый автор, извлекший уроки из критики Софронова и задумавший ради развлекательности заинтриговать зрителя тайной анонима, создал детектив вместо требуемой теперь «типизации». Вместо того чтобы развенчивать «анонима», детективный сюжет требовал как можно тщательнее его скрывать. Поэтому, как писал Николай Погодин,

сатирический образ клеветника не мог быть написан в этой пьесе, ибо для того, чтобы в конец запутать зрителя дутыми эффектами интриги, автор позволяет предположить чуть ли не в каждом из своих героев возможного клеветника, не понимая при этом, что таким образом он в искаженном и очерненном виде представляет весь коллектив советских людей, действующих в пьесе. В результате как раз клеветник-то у Нариньяни из комедии и вынырнул, можно смело сказать, вышел сухим из воды. Тут не только не осталась нераскрытой сущность отрицательного, аморального, антисоциального явления, но хуже — автор не сумел пригвоздить к позорному столбу негодяя, свалил все с больной головы на здоровую, изобразив дело так, будто коллектив советских людей морально безоружен перед лицом клеветника и сможет обрести силу лишь в статье уголовного кодекса, предусматривающей наказание для клеветников[712].

Однако постоянные срывы сюжетов всех этих пьес в развлекательность, детектив, водевильность не были только следствием низкого профессионализма или политической близорукости авторов. Они были результатом невозможности сатиры, которая, с одной стороны, должна была «накапливать в обществе критический материал», готовя его к новой волне чисток, а с другой — избегать не только политического и классового, но и какого бы то ни было социального анализа. В этих ножницах расцвет советской сатиры был обеспечен: соцреализм наиболее аутентичен, когда развивается внутри закрытой системы. Давно замечено, что именно благодаря существующим ограничениям многие структурно лимитированные вокабуляры обретают творческий потенциал. Сталинская сатира была примером подобного рода.

Террор смехом

Пьесы, о которых идет здесь речь, характеризуются повторяемостью и укорененностью сюжетов и типажей. Это свидетельствует о том, что в них воспроизводится травматический опыт, закрепленный в специфическом политическом ритуале (а пьесы эти являлись несомненным продуктами политических кампаний, акциями прямого политического действия, хотя и с вымышленными персонажами). Тот набор персонажей — номенклатурных «кадров», который представлен в сталинской сатире, те отношения, которые складываются между ними, и те провалы, в которых они оказываются к концу действия, не оставляют сомнений в том, что здесь воспроизводится политический ритуал чисток. Жанр этот потому и сформировался окончательно сразу после войны, что в эпоху Большого террора на театральных подмостках не надо было ставить то, что разыгрывалось в жизни и что без остатка заполняло собой социальный медиум.

Сюжеты, подобные тем, что предлагала зрителю сталинская сатира, не рождаются спонтанно и не закрепляются столь прочно без опоры на социальный опыт и без политического запроса на воспроизводство и напоминание об этом опыте (именно потому сатира и «возродилась» накануне планируемой волны террора). Трудно найти лучшую иллюстрацию к теориям историков-ревизионистов о низовой природе Большого террора, чем сталинская номенклатурная сатира. То, что происходило в стране в этот формативный для советской нации период во всех социальных сферах — от управления предприятий и технического руководства до партийных, профсоюзных и советских органов — перманентное и многократное низвержение и обновление руководства, «критика снизу», словом, «срывание масок», — имело глубокие социальные корни[713].

В конечном счете, в этих пьесах разыгрывалось в сценах и лицах то, к чему был приучен «рядовой зритель» в 1930-е годы. Речь идет о «критике и самокритике». Это был не просто лозунг. «Критика и самокритика» понимались как акты прямого насилия. В 1928 году один из ведущих рапповских критиков Сергей Ингулов, который с 1935 года до своего ареста в 1937 году возглавлял Главлит, писал о советской критике:

Критика должна иметь последствия: аресты, судебную расправу, суровые приговоры, физические и моральные расстрелы… В советской печати критика — не зубоскальство, не злорадное обывательское хихиканье, а тяжелая шершавая рука класса, которая, опускаясь на спину врага, дробит хребет и крошит лопатки. «Добей его!» — вот призыв, который звучит во всех речах руководителей советского государства[714].

Именно так и задумывалась кампания, начатая Сталиным в 1928 году и нацеленная на то, чтобы сконцентрировать критику на номенклатуре «среднего звена». «Самокритика — это хорошо управляемый огонь, который не затрагивает верхушки власти и не ставит под сомнение избранную политику», но вместе с тем дает выход массовому недовольству властью[715]. В повседневной жизни «самокритика» приняла форму известного и повсеместного доносительства, которое

во всех своих формах являлось частью жизни советских людей и их картины мира. Каждый советский гражданин, читая газеты, мог обнаружить в них множество сообщений о врагах и вредительстве. Если к тому же он участвовал в политической жизни своей страны, он мог присутствовать на собраниях, где руководителей публично разоблачали со всей строгостью и затем наказывали. Таким образом, эта практика не была полностью засекреченной, ограниченной лишь перепиской. Ее публичность способствует тому, что явление становится обыденным, нормальным, «цивилизуется». Доносительство не является больше ни чем-то из прошлого, ни чем-то экстраординарным: оно представляет часть повседневности. Следовательно, написать власти, чтобы донести ей на кого-то или на что-то, перестает быть столь уж серьезным поступком. Чтобы обеспечить надежность практики, власть не ограничивается тем, что ее показывает: она регулярно ее прославляет[716].

Обращает на себя внимание то, что, с одной стороны, основная часть доносов была «направлена не просто против коммунистов, a именно против ответственных работников»[717]; с другой, «властная элита в доносительстве не участвует: авторы писем никогда не являются представителями власти»[718]. Таким образом, коллизии сатирических сюжетов завязаны именно на «ответственных работниках среднего звена».

По сюжетике рассмотренные нами пьесы — разыгранные доносы. Поэтому чтобы понять скрытый в них социальный импульс, следует понять природу доносительства в сталинской России. Как замечает Франсуа-Ксавье Нерар, специально исследовавший практику доносительства в сталинское время, донос был «средством косвенного насилия» слабых, «обиженных в своем стремлении к большей власти»[719]. Поэтому

в основном доносительством занимаются промежуточные слои советского общества: рабочие, колхозники, служащие или руководители невысокого ранга. Иногда они — члены партии и обладают крохотной частью символической власти и вовсе не являются самыми беззащитными в сталинском обществе. Но и этих людей неустроенность и повседневное насилие делают уязвимыми. Обращаясь к государству с тем, чтобы через него применить насилие, они ищут способ подтвердить свой социальный статус. Практически все советское общество беззащитно по отношению к государству[720].

Отнюдь не случайно, что во многих этих пьесах присутствуют журналисты, анонимщики и/или идет борьба вокруг публикаций (то есть придания гласности неких скрытых фактов). В той мере, в какой центральной для этих пьес была фигура бюрократа, его карьерные устремления и борьба за власть, в их основе лежал политический сюжет, что как раз и связано с доносительством. Донос был единственной легитимной формой протеста. И тот факт, что это была непубличная форма взаимодействия населения с властью, свидетельствовал о том, что, направляя массовое недовольство в русло письменных «сигналов», власть боролась с любыми проявлениями публичности. Вот почему был так важен статус письма или фельетона, опубликованного в газете: выходя на свет публичности, донос превращался в демонстрацию действенности обратной связи. Сам статус публичности документа, публикации письма в газете делал его обоснованным. Таким образом, он подлежал теперь не проверке, но исполнению (то есть устранению недостатков вместе с их «конкретными носителями»). Именно этот сюжет и описывает сталинская сатира. В конце концов, доносительство

прежде всего имеет касательство к отношениям по работе и может серьезно затруднить жизнь руководителям среднего звена. Сосредоточивая всю критику на отдельных людях, власть хочет убедить население, что все неполадки в обществе вызваны коварством врагов, пребывающих в отчаянии от успехов сталинского социализма. Сама власть тем самым остается незапятнанной без особых усилий. С этим же связано и то, что власть предоставляет очень мало статистических данных, дающих общую картину зол, о которых идет речь в обращениях. Напротив, она множит отдельные примеры, в том числе и в передовицах «Правды»: иллюстрацией недостатков здесь всегда служит частный пример. Никаких обобщений эти статьи не допускают[721].

Каждая сатирическая пьеса и была таким «частным примером», указанием на некий «конкретный случай». А отсутствие в послевоенных пьесах традиционных «врагов» 1930-х годов, скрытых вредителей, шпионов или троцкистов, и замена их на относительно безобидных и менее кровожадных «бюрократов», «ротозеев» и мещан(ок) не должны вводить в заблуждение. Как объяснял еще в 1928 году один из главных организаторов кампании за самокритику Александр Криницкий, в то время заведующий Отделом агитации, пропаганды и печати ЦК ВКП(б), классовая борьба продолжается в скрытых формах, а потому надо помнить, что «кулак, нэпман, вредитель и саботажник социалистической работы прячутся за бюрократа, который чаще с виду лояльно „служит“ советской власти, a на деле сводит политику пролетариата к „издевательству“ над советскими законами»[722].

«Критика снизу» была мощным фактором для усиления бдительности на предприятиях, поиска и разоблачения вредителей. Эта критика была связана с отказом от практики, которая к началу Большого террора стала повсеместной. Речь идет о том, что руководящие органы всех уровней на практике перестали избираться, но просто кооптировались. Все это вело к укреплению бюрократии среднего звена и делало эту прослойку обраставших своим «двором» местных чиновников и «командиров производства» плохо управляемой сверху. Во второй половине 1930-х годов в этой точке интересы верхов и низов совпали. «Демократизация», «борьба против бюрократизма», «критика снизу» помогли Сталину сломить местных партийных феодалов, что было одной из основных задач Большого террора.

В результате то, что было причиной рутинной критики — чудовищные условия жизни, скудность и нерегулярность снабжения продовольственными и промышленными товарами, производственный травматизм и простои, ведшие к сокращению заработка, — вылилось на собраниях, где

новые пролетарии, обычно молчаливые и терпимые, будучи поощренными высказать критику, обрушились на испуганное руководство, которому приходилось бояться за свое место и свою жизнь. Все разыгрывалось на открытой сцене, в цехах, с сотнями, даже тысячами участников, пользующихся случаем, чтобы высказать накипевшее на душе, свести счеты и атаковать ненавистных функционеров. Речь, ответная речь, аплодисменты, повсеместное возбуждение. Руководители боялись возражать, ибо это могло быть истолковано как подавление критики, но если они и признавали свои ошибки, то это могло интерпретироваться в качестве еще более утонченной маскировки. Рабочие, бравшие слово, к тому времени усвоили правила игры и изучили словарь, состоявший из сигнальных понятий и слов-раздражителей — троцкист, бухаринец, вредитель, саботажник, оппозиция, — и применяли их целенаправленно, чтобы «разобраться» с управленцами или друг с другом. <…> Атаковали представителей руководства — поколение, выдвинувшееся в результате революции и Гражданской войны, истеблишмент в партии, профсоюзах и среди руководителей предприятий. Волна критики и доносительства со стороны масс прямо-таки смела старое руководство[723].

Сюжет, сильно напоминающий происходящее в сатирических пьесах.

Послание, которое было адресовано рабочим и которое являлось «сигналом для высвобождения всей накопленной ярости, агрессии, потребности в мести, крайне запутанного клубка из оправданной критики и самого низкого сведения личных счетов»[724].

Все описанные здесь коллизии, но лишь в смягченной и приспособленной к «мирной жизни» форме, и есть коллизии сатирических пьес. Только то, что после войны происходило на театральных подмостках, в годы Большого террора происходило на сценах собраний.

На бесчисленных сценах от Киева до Хабаровска местные актеры выступали в своего рода спектаклях, во всеоружии политических обвинений, банальностей, личных счетов и грязных конфликтов. Упреки вызывали ответные упреки, проиллюстрированные деталями повседневной жизни: кто с кем пил, кто зарабатывал больше положенного, кто сделал недопустимое политическое замечание. Это не была история только об одном-единственном злодее и многочисленных жертвах — имела место гораздо более сложная драма, в которой политическая репрессия стала лишь удобным выражением ненависти к начальникам, споров по организационным вопросам и личных амбиций[725].

Трудно, кажется, точнее описать то, что происходит в советских номенклатурных сатирических пьесах, сложившихся «по мотивам» только что прошедшего страшного представления (согласно Марксу, во второй раз — в форме фарса). В 1937 году

Сталин и его сторонники использовали демократию как метод, призванный завоевать поддержку рабочего класса и выковать объединенную партию, из которой будут вычищены оппозиция и коррупция. Они рассматривали личные феодальные владения, возникшие вокруг локальных элит, как препятствие[726].

Неудивительно, что выковавшийся в горниле Большого террора советский человек был восторженным приверженцем чисток и репрессий. Он и был зрителем этих сатирических пьес.

Итак, Большой террор 1930-х годов имел многосторонние политические импликации и привел к глубоким социальным трансформациям. В его ходе окончательно распались независимые деревенские сетевые структуры, а вчерашние крестьянские массы в результате предметных уроков «классовой борьбы» и внедрения образа врага стали куда более дисциплинированными. Номенклатурные кадры, приведенные в ходе террора к гомогенизации и лишившиеся всякой политической самостоятельности, также перестали представлять даже потенциальную опасность для центральной власти. Общество оказалось приведенным к управляемости в том смысле, как понимал ее Сталин.

Организованный сверху «огонь по штабам» — испытанное орудие режимов, подобных сталинскому. Но именно потому, что террор не может быть перманентным, в обществе должно сохраняться ожидание того, что остывший по приказу сверху кратер может проснуться в любой момент. Поддержание мобилизационного состояния общества оказывается в этих условиях насущной политической задачей. То, что происходило в эпоху Большого террора по всей стране — руководство множества предприятий было обезглавлено, а его авторитет в условиях нараставшей критики и поиска врагов и вредителей подорван, — не было одноразовой акцией, но было рассчитано на непрямое воспроизводство, в том числе через театр, который разыгрывал ситуации чисток. Происходившее на сатирической сцене должно было не столько «лакировать» советскую действительность, как принято думать, сколько отражать и просвечивать реальную политическую структуру советского общества. В этом постоянном напоминании о пережитом опыте читалась угроза; вновь и вновь повторяя на театральных подмостках ритуал чистки, советский смех, будучи превращенной формой страха, выполнял свою основную, террористическую, функцию.

Водевильная метасатира: Хихикающие Гоголи и Щедрины

До 1953 года советская сатира представляла собой, по сути, смесь производственной пьесы с водевилем. Уже к концу 1930-х годов производство так называемых бесконфликтных пьес стало поточным. Советские водевили, стыдливо именовавшиеся «лирическими комедиями» — с героями и героинями труда, семейно-производственными страстями, испытанием чувств и т. п., типа пьес Виктора Гусева «Дружба» и «Слава», написанных стихами, — заполнили советские сцену и экран. Снятый по одной из пьес Гусева фильм Ивана Пырьева «Свинарка и пастух» дает представление об этом пользовавшемся широкой популярностью жанре. Критика тоже была довольна уровнем «реализма» этих пьес и фильмов, утверждая, что, к примеру, в картине Пырьева «Трактористы» «показаны реальные жизненные отношения, существующие в колхозной деревне, которые сложились на основе социалистического отношения к труду и собственности»[727].

Чтобы представить себе, что являла собой образовавшаяся на месте сатирического жанра «положительная сатира» — смесь водевиля с легкой социальной критикой, — обратимся к одной из самых популярных комедий первых послевоенных лет — пьесе В. Дыховичного и М. Слободского «Факир на час» (1945).

Типичная в стране всеобщего дефицита ситуация: в гостинице нет номеров для командировочных. Приезжие спят в вестибюле. Но для ожидаемого артиста-факира номер забронирован. «Защищает» гостиницу от наплыва гостей неприступная заведующая Олимпиада Александровна. Фоторепортер Коля предлагает писателю Караванову не скрывать, что он «знаменитый журналист и писатель, она мигом „люкс“ найдет!.. Это она артистов не боится, фельетона-то она побоится» (собственно, сама пьеса — расписанный в диалогах фельетон). Но Караванов отказывается:

Довольно с меня банкетов, выступлений, совещаний… Я приехал в этот город как обыкновенный гражданин, незаметный наблюдатель. Мне хочется видеть людей такими, какие они есть на самом деле, а не такими, какими они хотят попасть в литературу.

Итак, зрителю обещан «реализм», но тут происходит «неожиданное происшествие»: сохраняющего свое «инкогнито» Караванова принимают за… факира. Ему тут же предоставляют номер, и работники гостиницы начинают ходить к нему с просьбой загипнотизировать их, чтобы помочь им от различных недугов (кому-то — побороть страх перед начальством, кому-то — избавиться от выпивки, от равнодушия, от бюрократизма и т. д.).

И вот всегда безропотная «загипнотизированная» уборщица гостиницы заявляет заведующей:

гражданам пассажирам картинку на стену хочется. И чтоб душ работал. И чтоб скатерти чистые были. […] Жильцу, матушка, ласка нужна. Он на земле странник, по-теперешнему — командировочный. Он, может, дома своего сколько не видел. Да сколько еще не увидит. Здесь ему должен быть дом… Уют… Отдых… А у нас что? Спальная контора!.. Ночлежный цех на все сто процентов!.. Вот!

Олимпиада Александровна потрясена «безответственным выступлением» уборщицы, но спрос с нее невелик: «Не знаю, матушка, ничего не знаю, я усыпленная…»

Но и сама Олимпиада Александровна пришла к «факиру» за помощью: она страдает бессонницей, ей снятся кошмары, во сне она ругается с постояльцами и просыпается от собственного крика. Дошло до того, что «муж третий месяц спит на диване, в кабинете. Потому что в полусне я уже несколько раз грозила выселить его в Дом колхозника». По совету «врача» начальница перестает ругаться с «жильцами».

Является вечно пьяный швейцар и просит излечить его от пьянства. А пьяницей он стал из-за «бездушия начальства»: он раньше не пил, но один раз выпил от простуды. Его начали прорабатывать на каждом собрании. Так что он решил, что теперь ему «по должности полагается»:

Я кто? Я нездоровое явление! Если я пить не буду, я и Олимпиаду и все наше начальство подведу. Прорабатывать некого будет. Я у них главный отрицательный пример. Для докладов, для отчетов, для статей в газету. Сперва, значит, достижения отмечаются, a потом в порядке самокритики, мол, имеются отдельные недостатки. А кто отдельный недостаток? Трофим! Что с ним надо делать? Записать его в резолюцию! Ну, послушаешь, послушаешь и пойдешь хватишь двести грамм для оправдания резолюции!

Приходит заикающийся лифтер, которому Караванов советует петь то, что он хочет сказать. И теперь на протяжении всей пьесы лифтер поет на популярные мотивы то о покупке билетов в оперетту, то о починке лифта (на мотив песни «Два друга»): «Надо бы лифт починить у нас. / Пой песню, пой. / A если нельзя, то надо как раз / Поставить совсем другой. / A то пешком на восьмой этаж. / Пой песню, пой…»

С появлением в номере «факира» завкоммунхозом города Миронова ситуация окончательно начинает напоминать «Ревизора»: Караванов решает, что его пришли разоблачать и выгонять из гостиницы, но с удивлением обнаруживает, что все как раз наоборот: ему выделяют лучший номер. Бюрократ пришел к «доктору» с просьбой научить его читать мысли начальства.

Этот парад гостиничных работников — от пьяного швейцара до заикающегося лифтера — демонстрирует почти опереточный состав объектов сатиры и указывает на явный дефицит таких объектов. По мере того как объекты сатиры мельчают, смех деградирует до опереточного уровня, когда предметом осмеяния становится заикание.

Водевильная сатира — это смесь водевильной формы (с путаницами, неузнаваниями и репризами) с «сатирическим» содержанием. Если в классическом водевиле куплеты поются о «грезах любви», то здесь — о поломанном лифте или о том, что везде приходится стоять в очередях, о чем повествует «Ожидальная песенка», в которой авторы допускают даже известные «обобщения»: «В Туле, в Харькове и в Сочи / Мы ждем… // Утром, днем и даже ночью / Мы ждем… // Каждый раз в любом отеле / Мы ждем… // В марте, в августе, в июле / Мы ждем… // В холле, в зале, в вестибюле / Мы ждем… // Всех приветствуем словами: / „Кто последний? Я за вами!“ // Ждем… Ждем… Ждем… // Так нередко, к сожаленью, / Мы ждем… // Попадая в учрежденье, / Мы ждем… // Резолюций… указаний / Мы ждем… // Исполненья обещаний / Мы ждем… // Трепеща, надеясь, веря, / Мы ждем, // Что в последний раз у двери / Мы ждем, // Что покончим со словами: / „Кто последний? Я за вами!“ // Ждем… Ждем… Ждем…»

Пользуясь своим положением «врача» и «факира», Караванов заставляет начальство «повернуться лицом» к жильцам. Как по мановению волшебной палочки, все в гостинице преображается — появляются чистые занавески и постель, цветы и украшения в комнатах, заработали электричество, водопровод и радио, которое сообщает, что «в гостинице принимаются заявки на билеты в театр, в кино, на стадион!..» Дошло до того, что Олимпиада Александровна посоветовала завкоммунхозом сократить анкету, которую заполняют приезжающие и которая содержала множество ненужных вопросов. Миронов приказал отремонтировать баню.

Наконец, решается главная проблема: оказывается, в гостинице нет мест потому, что в ней постоянно проживает начальство. И вот Олимпиада Александровна заявляет, что «надо поставить ребром вопрос о постоянных жильцах. Районное начальство обосновалось в гостинице и не выезжает. План выполняем, но приезжающих же некуда селить!» Миронов подписывает это ходатайство, а также соглашается на открытие в гостинице буфета. Он не может поверить, что делает все это по собственной инициативе, уверенный в том, что все эти чудеса происходят под влиянием «гипноза». А Караванов его убеждает, что он «просто действует как нормальный человек». Преобразившаяся Олимпиада Александровна признается, что «забыла о бессоннице, готова петь, танцевать», «вселять пассажиров без прописки! С ними происходит что-то странное… Они улыбаются. Благодарят. Один преподнес мне цветы… Мне даже начинает казаться, что жильцы — это тоже люди!..»

Водевильный сюжет, который держит эту «сатирическую» конструкцию, с неизбежностью выводит на сцену девушку Таню, в которую Караванов влюблен. Она очень переживает, что гостиница, которая была ее первым архитектурным проектом, превратилась в огромное общежитие для родственников и знакомых местного начальства. Виновен в этом дядя Тани… завкоммунхозом города Миронов:

«Первыми жильцами оказалось местное начальство — и оно не захотело выезжать. Так до сих пор и живет в половине номеров. A дядя не решается их выселить. Из-за этого теперь не хватает мест, и наши уютные номера превратили в общежития. Олимпиада думает только о выполнении финплана. Остальной штат вы тоже видели. Швейцар у дверей такой пьяный, что как попадет в вертящуюся дверь, так всю смену и ходит по кругу — не может из него выбраться. Критиковать все боятся. Один порядочный человек — лифтер, да и тот заика. Пока спросит, какой вам этаж, вы проехали». Выход один: «Снять дядю. Пусть уступит место другому работнику, который в один день разгонит всю эту спившуюся богадельню».

Действие принимает черты фарса, когда Таня начинает угрожать дяде, что если тот сам не подаст в отставку, «факир» загипнотизирует его так, что он будет думать, что он собака:

он вас гипнотизирует, ставит на четвереньки и в таком виде отправляет к начальству… Вы входите в секретариат, лижете руку завкадрами, облаиваете профсоюзную организацию и кусаете за ляжку председателя горсовета!.. Выбирайте: либо вы уходите сами на двух ногах, либо вас выгонят на четвереньках.

Но Миронов и сам — жертва системы, ведь в том, что он боится начальства, виновато… оно само:

Потому не решаю, что отвык!.. А почему отвык?.. Опять верно — потому, что много лет внушало мне мое начальство, и сам я себе внушал: помни, что у тебя своя голова на плечах. Зачем она тебе дана? Чтобы ты соображал, что тебе будет, если ты этой головой самостоятельно пользоваться начнешь! Так и привык — у меня голова не для того, чтобы ею думать, а для того, чтобы ее беречь!.. А теперь вдруг инициативу просят. Давай, говорят, пользуйся головой по прямому назначению. Сам!.. А я уж разучился… Забыл…

Но тут появляется «настоящий факир», обман раскрывается, и опомнившийся Миронов в панике требует все вернуть, как было до «гипноза», на что Олимпиада Александровна заявляет: «A какие меры я могу принять? Закрыть буфет? Нарастить анкету? Чтоб жильцы начали письма писать? Или мне Акима обратно заикаться учить? Дайте указание — я сделаю».

В финале гостиничные проблемы чудесным образом разрешаются — даже без помощи сомнительного «гипноза»: начальство само звонит Миронову и, очень довольное нововведениями, объявляет благодарность ему и заведующей гостиницей. А собственно водевильная линия разрешается еще проще. Между Каравановым и Таней назревает конфликт: она влюбляется в него, но думает, что это тоже результат «гипноза». Однако Караванов объясняет ей, что он пытался освободить людей от гипноза, а не загипнотизировать их. А вот она действительно находится под гипнозом —

самым стойким, самым опасным — гипнозом прошлого! Самый вредный, самый ненавистный для меня гипноз — гипноз неверия в людей… Это страшный гипноз, Татьяна Алексеевна! Под его влиянием человек слепнет и перестает видеть то хорошее, что есть в людях! Нельзя, как вы, всех снимать! Всех гнать!

Иначе говоря, бездушный бюрократ, грубая начальница, вечно пьяный швейцар… словом, все герои пьесы — милые люди. И если видеть в них хорошее, то все исправится само собой. А чтобы у читателя не возникло в этом сомнения, в финале происходит последнее счастливое совпадение: Караванов прощен, и тут выясняется, что Олимпиада Александровна забронирована номер «люкс» для «одного знаменитого писателя», который все не едет. Караванов раскрывает свое имя, и тут с облегчением вздыхает Миронов: «Ты подумай, он же фельетоны пишет. Он же мог нас в прессе протащить, это похлеще любого „гипноза“! А он, так сказать, ограничился внушением. Очень благородно!»

То же можно сказать не только о писателе Караванове, но и о Дыховичном и Слободском, написавших вместо фельетона «благородную сатиру», где нет ни сатирических типов (здесь все легко превращаются в свою противоположность — бюрократ излечивается от бюрократизма подобно тому, как заика — от заикания), ни «негативных явлений», но лишь «хорошие люди» и «отдельные» легко исправляемые «недостатки» (типа неработающей бани или отсутствия занавесок на окнах). Сатира образца 1945 года говорит о том, что все плохое, что окружает советского человека, — результат «гипноза прошлого» — неверия в людей. Ведь без всякого гипноза люди начали делать все как надо, и все заработало и стало хорошо. Неясно только, что мешало им так работать и вести себя до встречи с «факиром». Ведь если бы Олимпиада Александровна руководила гостиницей не «для финплана», а начальник городского коммунального хозяйства выселил из гостиницы семьи районного начальства, они лишились бы своих постов. И непонятно, почему «большое начальство» выносит им благодарности за то, за что вчера сняло бы с работы.

Мы имеем дело с сатирой на сатиру, своего рода метасатирой. Постоянные и нарочитые апелляции к Гоголю позволяют читать пьесу как «Ревизор» наоборот. Если Хлестаков оказался, так сказать, «ревизором на час», то в пьесе Дыховичного и Слободского таким «ревизором наоборот» оказался тоже своего рода «щелкопер» Караванов. Функции этих персонажей, однако, диаметрально противоположны: появление «ревизора» у Гоголя вскрывает всю неприглядность городского начальства, тогда как в советской пьесе, наоборот, «факир» волшебным образом все в гостинице исправляет, позволяя этим людям раскрыть свою настоящую — добрую, человечную, социалистическую, словом, советскую сущность. Это Гоголь, видевший в своих героях сплошные «свиные рыла», не увидел в них хорошего, потерял «веру в людей», всецело находясь под «гипнозом прошлого». Не такова советская сатира. Ее «благородство» в том, что она отказывается от сатиры: никчемных работников не надо «снимать и гнать». В них надо увидеть хорошее, которое есть в каждом человеке. Согласно этой логике, в гоголевском городничем надо видеть хорошего семьянина, а в Собакевиче — рачительного хозяина. Вот и ситуация «Факира на час» ведет не к нагнетанию «негатива», но к его безболезненному и не требующему особых усилий снятию. Всеми героями «Ревизора» движет страх, тогда как советский «ревизор-факир», напротив, всех «излечивает» от страха.

Известно высказывание Гоголя о том, что единственным положительным героем «Ревизора» является смех. Однако главным действующим героем его пьесы является именно страх.

Хлестаков сам по себе ничтожный человек, — замечал Гоголь. — Даже пустые люди называют его пустейшим. Никогда бы ему в жизни не случилось сделать дела, способного обратить чье-нибудь внимание. Но сила всеобщего страха создала из него замечательное комическое лицо. Страх, отуманивший глаза всех, дал ему поприще для комедийной роли[728].

Страх — главная движущая сила гоголевской комедии. Им «отуманены глаза» не только чиновников, но и самого Хлестакова. Мир «Ревизора» — это мир всеобщего страха. И этим смешон. Сталинский террор пришел на смену гоголевскому страху. Как напоминание о них и понадобились «советские Гоголи».

Рассмотренный нами образец водевильного юмора, на котором основывалась бесконфликтная «положительная сатира», был сразу после войны востребован как властью, так и зрителем. Авторы активно откликались на все кампании эпохи позднего сталинизма. Не прошли они и мимо призывов 1952 года «огнем сатиры выжигать все отжившее», когда таким «отжившим» была объявлена «бесконфликтность». Поскольку Дыховичный и Слободской были склонны к саморефлексии, в их пьесах всегда есть элемент того, что можно назвать метасатирой. Сделав центральным персонажем «Факира на час» писателя-фельетониста, они создали своего рода портрет советского сатирика — этакого «факира на час» — персонажа, чудесным образом избавляющего всех от недостатков. Это и автопортрет самих драматургов, которые становились факирами на тот час, что на сцене шла их пьеса.

Откликом на призыв к появлению «советских Гоголей и Щедриных» стал их водевиль-обозрение «Где эта улица, где этот дом» (1953), где разыгрывалась своего рода пародия на советскую комедию, сатира на сатиру. В ее центре — шофер-передовик Березкин, к которому в Москву с Урала приехала невеста Галочка. Она полюбила Березкина еще до того, как к тому пришла известность, и теперь смущена тем, насколько знаменит ее возлюбленный. Потрясение ее столь велико, что она решает не выходить за Березкина замуж, считая себя недостойной его. Он же решает, что его репутацию в глазах Галочки подорвали соседи, которые якобы «наводят самокритику». Березкин решает срочно поменять квартиру, чтобы избавиться от них.

А дальше начинается «обозрение»: в поисках квартирного обмена герой открывает о себе все, что известно зрителю, но пока неясно ему самому. Он хочет обменять квартиру с провалившимся строительным начальником, который построил дом без звукоизоляции. Теперь он сам живет в этом доме и непрестанно подвергается критике соседей, но к критике он глух, а к самокритике неспособен (подобно нашему герою-передовику). Оказавшись в следующей квартире, наш герой-передовик по ошибке был принят за жениха. Приехавшая из колхоза мать невесты устраивает ему допрос: «не думает ли он, что все уже сделано»? «не остановился ли на достигнутом»? «растет ли он»? Узнав, что Березкин четвертый год «на одном и том же месте стоит», мать невесты не отступает, ее интересует, каким жених «дальше будет», как у него «в будущее душа нацелена. О прошлом много разговора, а в будущем-то у вас что?» И тут оказывается, что Березкин, считающий себя «зачинателем», «новатором», «отстал от жизни», движется «затылком вперед», «против других — впереди, а от себя самого отстает». Опять критика, и опять несостоявшийся обмен.

После еще нескольких квартир Березкин оказывается у соавторов-либреттистов Ведрина и Клюева (прямая самопародия Дыховичного и Слободского). Те в раздумье после очередной проработки в Союзе писателей, где их новое «халтурное либретто» было названо «образцом пошлости». Выход из положения найден в создании «зажигательной веселой жизнерадостной комедии» — «темка верная» — «об ускорении оборачиваемости оборотных средств». Но тут выясняется, что такая пьеса («Когда оборачиваются средства») уже существует. Тут появляется новая идея: «Он любит ее и водоемы. Она любит его и лесополосы. Но она недооценивает значение зеркального карпа. Ссора. Завязка. Конец первого акта…». Но и это, оказывается, уже было — либретто «Когда поют зеркальные карпы». «Все было. Совершенно не осталось жизненных конфликтов», — сетует Ведрин.

И вот на пороге появляется шофер Березкин. Он и приносит спасение. Это будет пьеса об экономии горючего: «Он — знатный шофер. Она — завгарка. Он любит ее. Она любит его. Но она недооценивает…» Драматурги и Березкин сразу находят общий язык. Он, как и они, удивлен, что «такой знаменитый почин до сих пор не отражен в художественной литературе». Но чтобы его «отразить», драматургам требуется конфликт. «Какой у вас был жизненный конфликт, — допытываются они у Березкина. — Вам не помогают? Столкновение с начальством?» Оказывается, конфликт Березкина «пошлый» — с председателем месткома. Такой конфликт драматургов не устраивает — он совершенно избитый. Они обещают найти «жизненный конфликт». И быстро находят его: Березкин — первый стотысячник, но его рекорд — сто тысяч километров без аварий и ремонтов — четырехлетней давности. Это и есть «готовый конфликт» — он хочет дать двести тысяч, а начальство гаража ему мешает. «Начальство обязательно должно мешать», — убеждены драматурги. Оно не понимает значение рекорда. Иначе почему вы не даете двести тысяч? Березкин возмущен. Он называет это халтурой. Драматурги в ответ утверждают, что Березкин сам — псевдоноватор: «Он любит ее. Она любит его. Она узнает, что он был, да весь вышел. Вам новую биографию надо придумывать», — заявляют шоферу обидевшиеся либреттисты. Березкин спасается бегством, а авторы создают свою пьесу:

Первый акт. Шофер-новатор.

Он, она и консерватор.

Производственный скандал.

Техучеба и финал.

Акт второй. Она ревнует.

Консерватор торжествует.

Полный бред — новатор влип.

Разгорается конфликт.

Третий акт. Героя женим.

Он с рекордным достиженьем.

Песни-танцы без конца.

Ломца-дрица-оцаца.

Авторам грезится огромный успех: оперное либретто — первый аванс, оперетта — второй аванс, цирковое антре — третий аванс, эстрадное представление — четвертый аванс…

Этот сеанс самокритики Дыховичного и Слободского, образцовых комедиографов-драмаделов сталинской эпохи, произведших на свет десятки, если не сотни подобных либретто, эстрадных программ, обозрений, водевилей, сценариев, фельетонов практически для всех советских эстрадных исполнителей 1940–1950-х годов, завершался обнажением приема. Все о себе понявший Березкин решает сам отказаться от невесты, которой теперь считает себя недостойным. Ему стыдно за себя: «Ну кто я такой? Кончились мои лекции, устарели мои дипломы, выцвели мои фото». Отцу невесты он заявляет: «Хотели бы вы, чтобы ваша дочь вышла замуж за человека с устаревшей биографией, человека, который уже четвертый год на подножке едет, и затылком вперед глядит, который только на ссору-завязку в конец первого акта комедии годится?» Тут появляется сама Галочка. Она непреклонна. Между героями происходит такой диалог:

— Я надеялась на триста тысяч без аварий и капитального ремонта. Теперь все умерло во мне. Изношенный карданный вал лег между нами, Митя, и этого не переступить.

— Вот к чему приводит пережог горючего…

— Я любила в вас молодого растущего скоростника. Я не буду вашей женой.

— Я не могу, чтобы вы принадлежали тому, кто наездил двести тысяч километров без аварий и капитального ремонта. Я лучше убью вас.

— И совсем это не лучше. Вы этим лишите меня возможности расти и совершенствоваться…

— Если я не могу покончить с собой, я буду работать над собой.

Авторы, смеясь, расстаются с прошлым, пародируя финалы советских производственных пьес: «В жизни так не бывает. А вот в театре и в кино, дай бог, чтобы такого больше не было». Штампы сталинской пьесы действительно все больше будут превращаться в объект сатирического осмеяния. Но все это случится позже.

А пока «водевиль-обозрение» Дыховичного и Слободского являл собой образец именно сталинской сатиры, выполнявшей свою основную функцию дереализации советской повседневности таким образом, чтобы реальные конфликты не были заметны. Подобно тому как за перипетиями борьбы самодеятельных музыкальных коллективов с бюрократом зритель «Волги-Волги» не должен был заметить, что на дворе 1937 год, так и зритель водевиля Дыховичного и Слободского должен был следить за саморазоблачением мнимого шофера-новатора, безответственного «ответственного работника строительства», халтурщиков-либреттистов и т. д., не замечая реальных конфликтов, с которыми сталкивался человек, решивший в начале 1950-х годов обменять комнату или квартиру в Москве. Все участники квартирных обменов, с которыми встречается зритель этого обозрения, делают это по каким-то совершенно курьезным причинам (один меняет Таганку на Сокольники, чтобы выгуливать ребенка в парке, другой решает, что соседи, стремящиеся помочь, слишком назойливы, и т. д.) При этом никого не интересует, отдельная ли квартира меняется или комната в коммуналке. Участникам квартирных обменов эта «деталь» кажется просто несущественной. Чтобы представить себе обмен жилья в послевоенной Москве бесконфликтным, каким он дан в сатирической комедии «Где эта улица, где этот дом», нужно совершить изрядное насилие над реальностью. Но к концу сталинской эпохи эта процедура стала рутинной как для авторов, так и для зрителей.

Как сказали бы суровые критики сатиры 1920-х годов, если бы они увидели сатиру начала 1950-х, она вызывает не смех, а «хихиканье», она занимается не осмеянием, а «смехачеством». Как заметит в 1953 году критик «Нового мира» об «авторах сатиры, заменяющих предмет своего обличения фигурой „подставного дурака“»,

несомненно, что один из самых забавных комедийных персонажей — это сатирик, убегающий от предмета своего разоблачения. Не желающий никого обидеть, изымающий из обличаемого объекта черты всякого сходства с жизненным прототипом[729].

Имена этих главных персонажей сталинской сатиры — не Бекетовы, не Помпеевы, не Лопоуховы и не Горловы. Но Погодины, Корнейчуки, Михалковы, Нариньяни, Крапивы, Дыховичные, Слободские — целая армия хихикающих Гоголей и Щедриных.

Часть III

Жить стало веселее

Глава 8

Сталинские гномы, или Эпистемология советского остроумия

В своей драматической поэме «Ночь в Галиции» Хлебников немедленно использовал мою маленькую подборку, в особенности «Песню ведьм с Лысой горы» из «Сказаний русского народа» И. Сахарова, с причудливой ремаркой «Русалки поют по учебнику Сахарова, который держат в руках».

Роман Якобсон. Об афатических расстройствах с лингвистической точки зрения

Сталинизм привычно ассоциируется с большими жанрами. Даже когда речь идет о так называемом сталинском фольклоре, имеются в виду, как правило, былины, новины, эпические поэмы. Однако еще в начале 1930-х годов Роман Якобсон указал на значимость «эпических ассоциаций», вызываемых самыми краткими литературными жанрами[730]. При анализе системы, стремившейся к тотальной перестройке и унификации всего дискурсивного пространства, представляется более уместным говорить не просто о конкретных ассоциациях, то есть об автоматической генерации определенных смысловых структур в ответ на сигналы, но о самих моделях структурирования значений, эти ассоциации предопределявших.

Эта глава — о функциях смешного в русско-советских малых жанрах: пословицах, поговорках и частушках. Можно допустить наличие прямой связи между сталинской политикой и пиком популярности традиционных малых жанров в первой половине XX века[731]. Однако связь эта не обязательно компенсирующего свойства, сводимая к ответной реакции на индустриализацию и коллективизацию, что естественным образом породило огромное количество антисоветских и антисталинских сатирических народных текстов[732]. Анализ советского фольклора[733] не может быть полным без рассмотрения его роли в подготовке массового читателя и слушателя к восприятию языковых и политических практик сталинизма, и роль смешного как компенсации страшного заслуживает пристального внимания.

Краткость и стилистическая незатейливость, легкая запоминаемость и тематическая всеядность частушек, пословиц и поговорок сделали их особенно привлекательными в глазах идеологов, видевших в создании нового, советского фольклора безграничное поле деятельности для легитимизации истинно народного статуса новой власти[734] и народности как основного качества художественного творчества масс и искусства, рассчитанного на их восприятие. Применительно к малым жанрам народность следует понимать не просто как указание на тематику или стиль. Здесь важна деперсонализация автора и адресата, что, с одной стороны, является реализацией постулата о творческом потенциале народа, а с другой — повышает пропагандистскую эффективность текстов, предполагая высшую степень аутентичности «творений народного гения», того самого нового субъекта нового общества, который творит одновременно и себя, и собственный язык, и свое отношение к реальности.

Вместе с тем идеальный гражданин (и именно это в большой степени является его определяющей чертой) не просто верит новой власти, не просто готов быть обучаем ею — в самом процессе творения или исполнения текстов он уже демонстрирует присутствие тонкого политического инстинкта, позволяющего ему определить, чтó с точки зрения новых норм приемлемо, а что нет. Подобно фольклорным русалкам в хлебниковском тексте, упомянутом в эпиграфе к этой главе, сталинский любитель присказок и исполнитель частушек как бы «поет по учебнику». Неловко говорящий о себе и о той жизни, которая его окружает, он проявляет способность к «политически правильному» чувству юмора, смеясь над теми, кто еще не вполне соответствует идеалу нового общества — то есть в первую очередь над собой. Безусловно, представление самого себя или собственного окружения в смешном, зачастую гротескном свете — одна из составляющих жанра. Особенность культивируемых сталинской цензурой и пропагандой жанров в том, что этот смех, направленный «внутрь», имел политическую и воспитательную функцию, важность которой была в полной мере оценена режимом[735]. Именно эта функция юмора малых сталинских жанров и является предметом нашего анализа.

Пословицы и поговорки: Сталинские паремии

Нельзя не согласиться с Войцехом Хлебдой, писавшим о том, что «[образ] универсума советской действительности… может и должен быть восстановлен в ходе когнитивного анализа советских паремий»[736]. Однако выполнение такого анализа оказывается задачей далеко не простой, так как методы исследования структур и функций малых жанров, предложенные Пермяковым, Якобсоном и другими теоретиками, лишь ограниченно применимы к советским паремиям. И дело не в кардинальных отличиях сталинских пословиц от пословиц традиционных. Как раз структурных различий между ними нет, и Хлебда прав, когда отмечает, что «изолированная советская пословица может соответствовать всем требованиям „паремической мифологии“» — и именно по этой причине анализ сталинских пословиц, концентрирующийся исключительно на «малых формах» в отрыве от общего контекста дискурсивной политики сталинизма, будет малопродуктивен.

В утверждении Хлебды, что «„пословицы советского народа“ должны были войти в речевой обиход наравне с „пословицами русского народа“», ключевым словом является слово «должны», ибо оно подчеркивает идеологически мотивированное происхождение советских, и в первую очередь — сталинских, паремий. Неважно, в какой степени советские пословицы действительно вошли в речевой обиход; важно, насколько они должны были воплощать собой некие минимальные единицы смысла на языке и в контексте господствующей идеологии. В представленном здесь анализе пословицы сталинского (и несколько более позднего) периода рассматриваются как особого рода дискурсивные коды, формулы того, что можно определить как идеологически выверенное остроумие и идеологически правильный языковой комизм. Анализ пословиц показывает, что у механизма послереволюционной и сталинской пропаганды много общего с техниками остроумия и комизма, задействованными в пословицах и поговорках.

В теоретической литературе понятия «остроумие» и «комизм» часто используются как почти взаимозаменяемые определения. Предлагаемый здесь анализ в большой степени основан на различии между этими двумя категориями. Если определение «остроумный» характеризует способность к созданию лаконичных формулировок или сами такие формулировки, смысл которых основан на семантическом сдвиге относительно изначально предложенных элементов некой смысловой структуры[737], то определение «комический» относится скорее к общим характеристикам способа выражения или поведения. Остроумен тот, чьи слова представляют собой оригинальную переработку заданных элементов; комичны же те явления или люди, структуры или модели поведения, которые в большой степени основаны на повторении заданного. О механическом повторении как основе комизма говорил Бергсон (и вслед за ним — Младен Долар); в присутствии или отсутствии повторений как ведущего элемента сюжета видит одно из основных различий между комедией и «серьезной» драмой Аленка Зупанчич, и Пол Сефалу видит элемент комизма именно в обсессивном повторении при некоторых психических дисфункциях, при всем безусловном страдании тех, кто им подвержен[738]. Остроумие по сути своей индивидуально, комизм же основан на обобщениях и схематизме.

Следует особо отметить, что ссылки на «Остроумие и его отношение к бессознательному» Фрейда не подразумевают использование психоаналитического подхода при анализе материала (хотя исследование Фрейда незаменимо для предложенных здесь размышлений не только потому, что вряд ли можно говорить о механизмах остроумия и комизма без использования этой классической работы). Рассматривая процессы экономии и растраты, накопления и отдачи, замещения и эксплуатации, Фрейд разрабатывает схему анализа природы языкового обмена (зачастую неравного) между участниками дискурсивных практик — то есть именно такого обмена, какой определял сталинское общество, и введенные им категории незаменимы для рассмотрения дискурсивной экономики сталинизма.

Здесь рассматриваются, главным образом, примеры из сборников пословиц и поговорок, вышедших в 1930–1950-е годы[739]. Некоторые примеры взяты из кратких подборок, регулярно печатавшихся в центральных газетах и журналах. Выбор источников требует пояснений. С одной стороны, логично предположить, что редакторы сборников и подборок включали в них именно те тексты, которые должны были отражать предпочтения режима на момент выхода сборника или номера газеты, — благо краткость жанра и огромное количество исходного материала, равно как и легкость, с какой можно было при необходимости создавать бесконечное количество новых пословиц, делали это возможным. С другой стороны, сборники кратких высказываний, как и все виды словарей и энциклопедий, являются особым инструментом пропаганды[740]. Предполагая нелинейное и внеконтекстное чтение[741], а также позволяя группировать высказывания по значению в «тематические гнезда» в соответствии с малейшими изменениями в политически регулируемой семантике понятий, они представляют собой пример чистого идеологически мотивированного формирования и хранения паремий[742].

Подчеркивая способность каждой единицы быть «оторванной» от конкретной ситуации и все равно сохранять свой смысл[743], сборники пословиц самим фактом своего существования подразумевают широкую распространенность паремий в народе и их легитимность с точки зрения власти, приглашая читателей использовать их в любом подходящем контексте. В совокупности собрания высказываний, пословиц, цитат являются своего рода словарем тоталитарного языка, который оперирует по большей степени не словами, а целыми словосочетаниями — выражающими суждения, клеймящими, славящими, определяющими, в каких отношениях друг с другом должны находиться понятия или акторы новых общественных отношений. Ролан Барт утверждает, что в языке марксизма «каждое слово <…> есть лишь намек на целостную совокупность стоящих за ним, хотя и не обязательно высказываемых здесь же принципов», и на первый взгляд невинное выражение «уподобляется алгебраическому символу, которым обозначают целую совокупность сформулированных ранее постулатов, выносимых, однако, за скобки»[744].

Однако если слово на языке коммунистической идеологии включает в себя намного больше, чем то, что оно напрямую означает, то верно и то, что устойчивые словосочетания начинают подменять собой слова. О превращении фиксированных блоков значения в первичные элементы сталинского языка говорит (хотя и не напрямую) Катерина Кларк, когда, сравнивая «историю соцреалистического романа с историей письменности», приходит к выводу, что «поздние и ранние образцы романа соотносятся так же, как знаки алфавита и иероглифы», ибо

конвенции в описании характеров, разработанные в 1930-х годах, были более абстрактными, более унифицированными и более экономичными, чем «иероглифы» ранней революционной литературы. Подобно алфавиту, эти условности составляют стандартный реестр загадочных, зашифрованных символов[745].

Поэтому высказывание исследовавшего малые формы Романа Якобсона о том, что «в комбинировании языковых единиц при переходе от низших уровней языка к высшим возрастает шкала свободы»[746], применимо к тоталитарному производству значений лишь отчасти.

Конечно, не приходится спорить с тем, что «свобода комбинирования фонем в слова весьма ограничена», в то время как подбор слов в предложении, как и их порядок, говорящий обычно может определять сам[747]. Однако в принципе можно предположить, что чем более тоталитарен режим, чем более он стремится к полному контролю над производством значений, тем большее количество фиксированных элементов будут включать в себя минимальные единицы смыслопроизводства этой культуры, на тем большее количество способов выражения будет распространяться принцип несвободы минимальных составляющих значения. Таким образом гарантируется автоматизм составления слов в повествовательные структуры, являющиеся своего рода аббревиатурой единственно возможной схемы отношений между людьми, явлениями и предметами.

В официальном языке это укрупнение исходных составляющих языка принимало разнообразные формы — достаточно вспомнить почти обсессивное употребление эпитетов и сложных определений, порядок слов в которых ни в коем случае не подлежал изменению. Игал Халфин приводит в качестве примера свидетельства того, что в определенный момент студенты вузов в сочинениях обязаны были при любом упоминании вождя писать «любимый Сталин, вождь народа»[748]; к той же категории относятся стандартные определения врагов народа: «шпионы, диверсанты и вредители», «шайка фашистских бандитов», «троцкисты и бухаринцы» и прочие подобные. Ограничение свободы речи в данном случае — не метафора, а буквальное определение снижения степени синтаксической эластичности. Именно поэтому язык сталинизма, как и советский язык вообще, следует изучать как язык гномический, то есть опирающийся на гномы — лаконичные правила поведения, формулы мудрости. Изучать такой язык лучше всего по методу, который Барт назвал «идеолектологией», анализируя не столько «знаки, означающие, означаемые и коннотации, [сколько] цитаты, ссылки на источник, стереотипы»[749], обратившись к тому жанру сталинского дискурса, самый смысл существования которого — в особого рода цитировании языка власти.

Пословицы и поговорки: Повторение со смещением; чтение

Пословицы можно воспринимать и как первичные, и как вторичные жанры, то есть либо как минимальные единицы значения, которые потом входят в более сложные семантические структуры, либо, напротив, как лаконичные переформулировки уже сказанного. Эта двойственность во многом объясняет их место в дискурсивном пространстве сталинизма, ибо они воплощали сталинскую жанровую травестию, заявляя о себе, с одной стороны, как о формах традиционной народной мудрости, а с другой — как об идеологически насыщенной переработке языка нового общества.

Самоутверждение сталинского режима как демократического в большой степени основывалось именно на смещении границ между первичными и вторичными высказываниями, то есть на пропаганде права каждого и всех стать источником некоей идеи, которая затем будет подхвачена остальными, когда само деление высказываний на первичные и вторичные — не более чем условность. Хотя фактически исходной точкой дискурса сталинизма были только слова самого властителя, подразумевалось, что суверенное слово легитимно лишь постольку, поскольку оно выражает некий первичный глас народа, основываясь на принципе «не только учить массы, но и учиться у масс»,[750] «прислушиваться к голосу низов, к голосу масс»[751]. Не зря пропаганда тех лет неустанно напоминала о том, как охотно вожди социалистической революции использовали в своих речах и работах народные пословицы[752]. Использование народных пословиц вождем важно не только потому, что, по словам составителя сборника пословиц для «Библиотечки пропагандиста» 1949 года, «каждый раз старинная народная пословица в употреблении И. В. Сталина приобретает новый, глубокий политический смысл»[753]. Оно означает в первую очередь, что вождь — простой, хороший человек, прислушивающийся к голосу народа. Такую роль играет Сталин, когда, характеризуя кандидатов в депутаты, «о которых не скажешь, кто он такой, то ли он хорош, то ли он плох, то ли мужественен, то ли трусоват, то ли он за народ до конца, то ли он за врагов народа», он пользуется словами «великого русского писателя Гоголя»: «ни в городе Богдан, ни в селе Селифан», добавляя тут же, что «о таких неопределенных людях и деятелях также довольно метко говорится у нас в народе: „так себе человек — ни рыба, ни мясо“, „ни богу свечка, ни черту кочерга“»[754], когда он напоминает, что «у русских имеется хорошая пословица: „собаки лают, караван проходит“»[755] или иронично взывает к высшей силе: «избави нас, боже, от „друзей“, а от врагов мы сами избавимся»[756]. Как утверждалось в статье с характерным названием «О языке пропагандиста»,

привлекая эти произведения народной мудрости, товарищ Сталин говорит на языке миллионных масс. Он воспроизводит в таком случае самый образ мышления народа, его излюбленные средства и приемы выражения. Поэтому-то такими близкими и понятными народу являются, например, следующие употребляемые товарищем Сталиным выражения: «Волков бояться — в лес не ходить», «Семья не без урода», «Так себе человек — ни рыба, ни мясо», «Ни богу свечка, ни черту кочерга», «Будет и на нашей улице праздник» и др. Употребление товарищем Сталиным этих выражений служит образцом применения народной фразеологии к темам общественно-политического характера[757].

Сам Ленин

с изумительным мастерством использовал пословицы и поговорки народа в своих выступлениях <…>, внимательно изучал произведения народного творчества, читал и перечитывал сборники поговорок, чутко прислушивался к живой народной речи, запоминая все наиболее яркое и выразительное[758],

и употреблял в своих работах

главным образом <…> те пословиц[ы], которые больше всего употребляются широкими народными массами: «Взялся за гуж, не говори, что не дюж», «Семь раз отмерь, один отрежь» яя, «Что посеешь, то и пожнешь», «Где тонко, там и рвется», «За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь», «Слышал звон, да не понял, откуда он»[759].

В той мере, в какой пословицы подразумевают локализацию авторитета вне говорящего, будучи «создан[ными] коллективным разумом народа»[760], они — плоть от плоти режима, утверждающего себя как воплощение духа демократизма: «пословицу создал народ, и употребивший ее в своей речи как бы говорит: мною сказанное не только мое, но и народное, то, что признано за истину народом. Сила пословицы в силе мнения народных масс»[761]. Пословицы — воплощение цитируемости. Являясь «цитатой цитат»[762], обращением к анонимному авторитету, ссылка на который, по мнению Гэри Сол Морсона, гарантирует авторитетность самих пословиц[763], они, в свою очередь, обязывают к цитированию, что делает их тем более ценными для дискурсивного режима, основанного на круговой цитатности. Хотя исследователи неоднократно указывали на ключевую роль цитат в сталинизме и в советском режиме вообще[764], тема круговой цитатности, когда вождь должен цитировать народ, цитирующий его самого, по-прежнему остается мало разработанной. Между тем круговая цитатность была основой сталинского, и советского вообще, языка. Именно круговая цитатность гарантировала языку сталинизма возможность быть полностью самодостаточным, продублировав «мир внутри себя», то есть создав не только набор понятий и референтов, достаточный для производства всей дискурсивной материи, но и саму систему отношений между всеми, кто вовлечен в это производство[765]. Так, в 1958 году успешные армейские агитаторы делятся с коллегами опытом использования в работе с народом народных же пословиц:

Надо повседневно освежать запас пословиц, обогащать себя новыми крылатыми словами и пускать их в оборот в беседах с воинами. Если внимательно прислушиваться к живой народной речи, к разговорам солдат, сержантов, офицеров, можно встретить у них много ярких, образных, самобытных народных выражений. Эти выражения надо запоминать[766].

В том же году преподаватель педучилища Галочкин рассказывает о своей убежденности в том, что «каждый пропагандист и агитатор использует в беседах с трудящимися народные пословицы и поговорки». Сам Галочкин уже двадцать лет собирает советские пословицы, убедившись в том, «как оживляют они доклад и беседу»[767]. Вот примеры выражения «мудрости» народа, говорящего «о самых главных вопросах жизни»: «За коммунистами пойдешь — дорогу в жизни найдешь»; «Нас с пути никто не собьет: нас партия ведет»; «Правда Ленина по всему свету шагает». Для «бесед с молодежью, недавно пришедшей на производство», преподаватель находит особенно полезными следующие пословицы: «Счастье в воздухе не вьется, а руками достается», «Люби дело — мастером будешь», «Не следи за гудком, а следи за станком» и «В труде рождаются герои». В беседах же на темы колхозной жизни он рекомендует использование «пословиц, сложенных самими колхозниками», к каковым относятся, например, следующие: «Человек красен делами, а колхозное гумно — скирдами», «Будут на ферме корма — не страшна зима», «В поле огрехи — в колхозном амбаре прорехи».

С другой стороны, официальные «народные» пословицы являлись не чем иным, как сокращенными до предела цитатами из выступлений и статей самого Сталина. Примеров тому масса. Например, сталинские размышления вслух о том, что «стахановское движение знаменательно в этой связи в том отношении, что оно содержит в себе первые начатки, правда, еще слабые, но все же начатки такого именно культурно-технического подъема рабочего класса нашей страны»[768], что «стахановское движение представляет будущность нашей индустрии, <…> содержит в себе зерно будущего культурно-технического подъема рабочего класса, <…> открывает нам тот путь, на котором только и можно добиться тех высших показателей производительности труда, которые необходимы для перехода от социализма к коммунизму и уничтожения противоположности между трудом умственным и трудом физическим»[769], обращаются в «стахановское движение — народное радение». В поговорках «машину поймешь — далеко пойдешь» или «за руль сесть, не бублик съесть: поучиться нужно» можно увидеть переформулировку разъяснений роли техники в новой жизни:

многие неправильно поняли лозунг партии: «Техника в период реконструкции решает все». Многие поняли этот лозунг механически, то есть поняли в том смысле, что ежели нагромоздить побольше машин, то этим будто бы будет сделано все, что требуется этим лозунгом. Это неверно. Нельзя технику отрывать от людей, приводящих технику в движение. Техника без людей мертва. Лозунг «Техника в период реконструкции решает все» имеет в виду не голую технику, а технику во главе с людьми, овладевшими техникой. Только такое понимание этого лозунга является правильным. И поскольку мы уже научились ценить технику, пора заявить прямо, что главное теперь — в людях, овладевших техникой. Но из этого следует, что если раньше однобоко делали ударение на технику, на машины, то теперь ударение надо делать на людях, овладевших техникой. Этого требует наш лозунг о технике[770].

Сталинский призыв к «уничтожению бесхозяйственности, мобилизации внутренних ресурсов промышленности, внедрению и укреплению хозрасчета во всех наших предприятиях, систематическому снижению себестоимости, усилению внутрипромышленного накопления во всех без исключения отраслях промышленности», то есть к тому, чтобы «внедрить и укрепить хозрасчет, поднять внутрипромышленное накопление»[771], переформулируется как «Хозрасчетная бригада — потерям преграда». Напоминания о необходимости «критики недостатков», «свободы критики и самокритики», регулярных проверок «хозяйственных, профессионалистских и иных руководителей на беспартийных активах, на массовых совещаниях всякого рода», участники которых «критикуют недостатки и намечают пути их исправления», обращаются в «Кто не любит критики, тот не хочет исправиться». Рифмованное «На месте застрял — от жизни отстал» вполне может быть воспринято как переложение сталинского грозного напоминания:

иногда спрашивают, нельзя ли несколько замедлить темпы, придержать движение. Нет, нельзя, товарищи! Нельзя снижать темпы! Наоборот, по мере сил и возможностей их надо увеличивать. Этого требуют от нас наши обязательства перед рабочими и крестьянами СССР. Этого требуют от нас наши обязательства перед рабочим классом всего мира. Задержать темпы — это значит отстать. А отсталых бьют[772].

Наконец, печально известные кампании 1930-х годов по внедрению трудодней в колхозах, вплоть до постановления Совнаркома «О мерах охраны общественных земель колхозов от разбазаривания», принятого в мае 1939 года и установившего минимумы трудодней, обратились множеством пословиц, подобных следующим: «Лицо лодыря видней при подсчете трудодней», «Губит лень, а спасает трудодень», «У кого много трудодней, тому и жить веселей», «Не обижайся, лень, на трудодень, будем кушать — посиди у порожка», «Сам не скажет — трудодни покажут», «За лень не получишь трудодень».

Нельзя утверждать, конечно, что конкретные пословицы появлялись немедленно после процитированных выше выступлений вождя, как прямой ответ на них. Речь идет о принципе инструментализации пословиц для перевода общего направления идеологии в форму цитируемой народной мудрости и для создания особой схемы производства значений, что и позволяет авторам многих статей того времени представить обзор пословиц, появлявшихся на каждом поворотном этапе советского строительства[773].

Круговая цитатность продуцирует то, что Серл назвал «непрямыми речевыми актами»[774], когда на первое место выходит не смысл, а функция произносимого. Вернее, смысл происходит из самого факта простого повторения, которое, согласно Младену Долару, «обладает накопительным эффектом, как будто само отсутствие смысла обрастает новым смыслом»[775]. Именно так, по мнению Долара, генерируется смысл в комедии. С этим подходом согласна и Аленка Зупанчич, которая пишет: «Комедия создает (и продолжает повторять) сам жест явления [incidence] означающего. Она использует сюжетное содержание не столько ради него самого, сколько как материал для повторения»[776]. В данном случае действительным референтом сказанного/повторенного был сам почти парадоксальный факт синхронного повтора, отсутствие задержки между выражением определенной идеи «наверху» и ее повтора «внизу», с понижением жанрового регистра с официальных деклараций на народные изречения.

Это стремление к почти что абсолютной синхронности высказываний было также приметой идеальной демократизации дискурса: сказанное наверху должно быть подхвачено и размножено практически моментально хотя бы потому, что, говоря словами еще одной пословицы начала 1950-х, «то, что Сталин говорит, того весь народ желает». В этом пословицы близки к лозунгам, являясь, по существу, «народным двойником» этого самого популярного жанра советской агитации. Их также можно отнести к советскому «лозунговому универсуму», который, согласно Юрию Левину, «обладал моделирующей функцией, формируя своеобразную „модель мира“»[777]. Так, в пословице «Была дорога от горшка до корыта, а теперь дорога везде открыта» легко увидеть двойник лозунга «Да здравствуют равноправные женщины СССР!»; в «Один жил — в заплатах ходил, в колхоз пришел — пальто нашел» очевидна стилизация под народную пословицу множества раннесоветских призывов идти в колхозы, а один из главных лозунгов советской эпохи «Партия — честь и совесть нашей эпохи» преобразился в «За совесть, за честь хоть голову снесть». Поэтому неудивительно, что при близком рассмотрении материала современные исследователи столкнулись с тем, что «не всегда ясно относительно той или иной фразы, поговорка ли это или под ее форму подобранный лозунг»[778].

Эту особенность советских пословиц признает и автор предисловия к сборнику 1950-х годов, оговариваясь:

сложенные по свежим следам событий, многие афоризмы советского времени <…> еще не оторвались от фактов, наблюдения над которыми оказались выраженными в афористической форме, еще недостаточно определилось применение этих афоризмов в переносном смысле. Мы застаем эти афоризмы в начале их исторического пути[779].

Впрочем, во многих случаях это важное отличие советских пословиц от пословиц традиционных не скрывалось, а, наоборот, с гордостью подчеркивалось, как то делает автор статьи, опубликованной в 1949 году в «Советской этнографии»: «Образный народный язык все время обогащается новыми рабочими пословицами и поговорками. Новые явления жизни в годы второй пятилетки породили новые народные пословицы»[780]. В 1952 году фольклорист-любитель написал в «Литературную газету» о «поговорках, которые ежедневно создаются в нашей стране, отражая то новое, что вошло в наш быт, в нашу советскую действительность»[781]. В конце 1950-х Варвара Адрианова-Перетц констатировала:

В условиях социалистического строя народ особенно решительно возражает против попыток объявить всякую пословичную «мудрость» вечной. Старому изречению: «Пословица вовек не сломится» советский народ противопоставляет свой афоризм, выражающий мысль о необходимости критического отношения к «мудрости» прошлого: «Старая пословица с новым веком ссорится»[782].

Связь между государственным строем, мировоззрением, пропагандой и пословицами/поговорками была очевидна для исследователя стиля Ленина, напомнившего своим читателям, что, по мнению вождя, «новым общественным отношениям <…> соответствует и новая мораль, и новая психология, и новые лозунги-поговорки»[783].

Все это приводит к выводу, что замечание Романа Якобсона о том, что «переход от эпической речи к гномическим формулам» может стать плодотворной темой для исследования[784], в контексте данного анализа можно расширить, предположив, что переход от эпической речи, то есть «больших» жанров, к жанрам «малым», происходящий на практике, представляет собой совершенно особую схему производства значений и генерации нарративов, обратную привычной, где «малые» жанры развиваются в «большие»[785]. В статье о «провербиальном пространстве» Юрий Левин заметил, что «пословицу можно перевести на специальный метаязык, в котором элиминирована вся ее образная и языковая специфика»[786]. В случае с советскими пословицами ситуация прямо противоположная. Перевести их на некий метаязык, элиминировав образную и языковую специфику, нельзя просто потому, что таковой нет. В принципе, они буквально повторяют то, что уже было сказано, переводя на язык простых, кратких, легко запоминающихся, якобы народных формул конкретные слова вождя либо общие идеологические постулаты (к последним относятся, например, следующие: «Язык людей для умных речей», «Отличник разгильдяю не товарищ», «С ремеслом спеши дружить — в коллективе легче жить»). В этом плане советские пословицы сами являются своего рода обратным — потому что упрощенным — метаязыком советского официального дискурса, при изменении лишь предполагаемого авторства и жанра. Главное для сочинявших и (якобы) повторявших пословицы — воспроизвести сказанное вождем и закрепленное в лозунгах, но по-своему; по-своему, но в строго определенных рамках. Как утверждает Ролан Барт,

именно потому, что некоторые высказывания могут быть трансформированы в пословицы, максимы и постулаты, лежащий в их основе культурный код оказывается изобличенным: стилистическая трансформация «удостоверяет» этот код, обнажает его структуру и выявляет идеологическую перспективу[787].

В данном случае основная функция пословиц, максим и постулатов заключалась в том, чтобы создать особую модель диалогизма, определявшую отношения между властью и субъектами.

Прямая связь между тем, что говорилось наверху, и тем, что «сочинялось» внизу, была характерна и для других официально затребованных фольклорных жанров. Как утверждал вузовский учебник по русской литературе, «одним из источников <…> обогащения [фольклорных жанров] оказываются призывы Коммунистической партии, попадающие в песни и частушки, входящие в разговорную речь на правах пословиц и поговорок»[788]. Однако пословицы отличаются от такого жанра народного творчества, как частушки или припевки (о которых речь пойдет ниже), именно тем, что обычно для превращения высказывания в пословицу требуется время, в то время как советские граждане должны были реагировать на слова вождя или на некое событие политической жизни практически немедленно[789].

Моментальность реакции — важная, если не ключевая, составляющая этих лаконичных высказываний, утверждающая их легитимность. Для нашего анализа значимо, что скорость реакции является одним из главных параметров и в определении степени остроумия того или иного высказывания (очевидно, что остроумной может считаться только быстрая словесная реакция на некое событие), и/или для определения некоего действия как «комического». Фрейд говорит о «наивном комизме», который «возникает тогда, когда кто-то полностью отвергает торможение [то есть задержку в словесной реакции на некий внешний раздражитель] из-за отсутствия у него такового»[790] и который, согласно Фрейду, напрямую связан с инфантильным комизмом (а на инфантилизацию масс как один из основных приемов сталинизма и авторитарной риторики вообще указывали многие исследователи[791]). В определенной степени отсутствие задержки между высказыванием идеологов и использованием традиционных жанров для немедленной реакции на них является примером именно такого «инфантильного комизма» на более общем уровне дискурсивной организации не индивидуума, но всего общества. Отсюда (нарочито) неуклюжие пословицы вроде «Кто не любит критики, тот не хочет исправиться», «В нашей стране правительство составлено из людей честных и прославленных», «Не красен цех плакатами, а красен производственными результатами» или «Береги честь смолоду, а звание члена коммунистической бригады всегда».

В отсутствии задержки видит основу «комического эффекта» и Аленка Зупанчич. Она приходит к выводу, что комический эффект заявляет о себе в случаях, где сам факт существования субъекта оказывается неотделим от его функции в «символическом порядке», когда физическая сущность сливается с символическим определением[792]. Зупанчич приводит пример превращения индивидуума в персонажа комедии, когда некто, имеющий титул барона, полностью идентифицируется со своим «названием» (барон) и потому комичен. Нам представляется, что категории, предложенные Зупанчич, могут быть применены и к анализу механизма срастания неких единиц значения и их символических функций на уровне дискурсивных категорий. Так, приведенные выше примеры переложения языка суверенной власти на язык «народной мудрости» позволяют говорить об отсутствии разрыва между суверенными высказываниями как речевыми актами и немедленным обретением ими новых «названий», то есть, в данном случае, о переводе их в разряд народной мудрости.

Парадоксальным образом, именно это почти полное отсутствие задержки с одновременным изменением в жанре сказанного устанавливает последовательность права на речь в строго регулируемой символической иерархии сталинского общества. То, что советские люди обращают в пословицы сказанное вождями, но при этом они говорят несколько иным голосом, своим, «народным», неуклюжим, забавным, как бы смешно и обращаясь с суверенными высказываниями вроде бы свободно (но так, как можно и нужно!), означает, что они — верные граждане государства, точно усвоившие правила социалистического общежития и понявшие, что «сталинское слово дороже золота», что «нет ни рабства, ни оков в стране большевиков», что «не тот ударник, кто языком болтает, а тот, кто план выполняет», и что если «колхоз богат», то и «колхозник рад».

Анализируемый здесь материал приводит нас к заключению, что механика сталинского дискурсивного обмена несколько сложнее той, что была обрисована Джеффри Бруксом в его анализе идеи «дара» как основы сталинского дискурса, где лидер выступал в качестве дарителя, а массы — в качества благодарных получателей[793]. Смысл в сталинском дискурсе являлся продуктом ролевых игр, определявших последовательности повторов, и только как таковой он может быть проанализирован.

Эти ролевые игры основаны на трансформации остроумия в комизм, типичный для языка сталинизма. Сталинские «Ни в городе Богдан, ни в селе Селифан», «Ни богу свечка, ни черту кочерга», «Собаки лают, караван проходит» можно отнести к проявлению остроумия характерного сталинского типа — тяжеловесного, предсказуемого, но все-таки включающего некий семантический сдвиг, перенос литературной цитаты или пословицы на политическую ситуацию. Не зря уже упомянутая статья «О языке пропагандиста» говорит о разных «смысловых планах» и о приемах параллелизма, владение которыми позволяет «товарищу Сталину» использовать пословицы и народные изречения с «очень яркими и правдивыми образами», которые «понятны и доступны»[794].

Претензию на остроумие (опять же, с учетом особенностей требований сталинского дискурса) можно увидеть и в процитированных выше примерах ускоренных переложений сталинских высказываний на «язык народа». Моментальное превращение речи вождя о необходимости «поднять внутрипромышленное накопление» в «Хозрасчетная бригада — потерям преграда», перевод подробного объяснения необходимости подготовки кадров, работающих с техникой, в лаконичные «Машину поймешь — далеко пойдешь» и «За руль сесть — не бублик съесть», а призывов наращивать темпы — в стилистически непритязательное «На месте застрял — от жизни отстал» должны быть свидетельством буквальной «остроты ума» масс, умеющих так ловко интегрировать сказанное в свою речь и свободно оперировать жанровыми структурами и языковыми формами.

«Правильно остроумными» можно поэтому назвать переформулировки идеологических постулатов в пословицы. Однако их тиражирование (не столько повторение, подразумеваемое самим жанром пословиц, сколько тиражирование буквальное — в бесчисленном количестве изданий, в разных вариантах) уже относится скорее к проявлению комического, то есть к категории смешного, основанной на механичности и схематичных повторениях заданного. Поскольку весь дискурс сталинизма вообще основан на схематичных повторениях и за моментальной реакцией на голос власти следовал многократный повтор, логично, что язык сталинизма предпочитал комизм остроумию.

Принцип тотальности повторов требует, чтобы сказанное «наверху» не только множилось в огромном количестве перепечаток, но и проникало в саму ткань народного языка. Соответствующие стилистические особенности возникающих таким образом пословиц, а точнее — их комичность, должны были служить доказательством успешности этого процесса. Так, комичны повторы на основе заданного образца, которые приводят к пословицам, звучащим как гибриды между цитатами из официальных речей и лозунгами: «Закон рабочей чести — не стоять на месте, а постоянно двигаться вперед и помогать тому, кто отстает»[795] (это выражение появилось, видимо, в ответ на кампанию по пропаганде «рабочей чести» в 1930-е годы), «Машина любит смазку, передовой опыт — огласку», или попытки создать по уже существующим образцам пословицы, которые отвечали бы нуждам представителей конкретных специальностей. К последним относятся, например, высказывания, цитируемые как примеры творчества сталеваров, молодых строителей и рабочих: «Кип скоро пришел — сварил плавку хорошо»; «Веди завалку скоро, но толково»; «Вот и построй тут завод, когда бетон совсем не идет»; «Бракованные валы не потянут и волы», «Каков запуск, таков и выпуск», «Из колдоговора пункта не выкинешь». Эффект комизма в этих примерах обусловлен попытками — или необходимостью — совместить «народность» жанра, строгую идеологическую направленность (в данном случае — отношение к труду как к примеру личной заботы) и профессиональную терминологию.

Определение элементов остроумного и комического в сталинских пословицах — не пустое упражнение в применении формальных категорий. Речь идет об анализе моделей производства смысла и о распределении фиксированных ролей среди тех, кто этот смысл должен производить. Так, остроумие (безотносительно его качества) указывает на активное действие, комизм же подразумевает пассивность. Проявления остроумия награждают смехом за оригинальность, за умение увидеть и сформулировать привычное по-новому; комическое же, с его повторами, не столько награждают смехом, сколько смеются над ним. Не допуская народное остроумие без комизма, тоталитарный языковой режим закреплял статус подданных в иерархии производства значений. За начальным высказыванием (часто предполагающим источник в «воле народа») следовала его переработка в соответствии с законами множества других жанров (и вполне возможно, что первые примеры подобной переработки могли быть действительно остроумными, пусть и в рамках, установленных режимом), за которой следовало закрепление и повторение введенных в оборот идей и образов, ставших частью «народных» жанров. На этой последней стадии остроумие сменялось комизмом, что логично в ситуации почти полной синхронизации речи, когда «народные» жанры используются для почти моментального повторения сказанного вождем, когда с гордостью говорится о том, что

сказители в различных концах Советской страны создают многочисленные произведения на одни и те же темы, рисуют одни и те же, точнее говоря, — идейно близкие образы; и именно в этом проявляется общность идейных устремлений народных поэтов[796].

Устойчивые формулы замещают спонтанные или оригинальные высказывания, и отсутствие возможности играть словами, то есть смещать первичные элементы смысловых конструкций, является крайним проявлением общих ограничений на производство смысла вообще. В таких условиях производство смысла, и остроумие как его квинтэссенция, могут существовать не на семантическом, но лишь на синтаксическом уровне, или на уровне формальных характеристик. К последним относятся, в частности, акцент на нарочито упрощенный, «народный» словарь (политические идеи в пословицах вновь и вновь пропагандируются через образы бубликов, горшков и корыт, рассказы о том, как в колхозе прежде несчастный человек «пальто нашел», и заверения в готовности «хоть голову снесть» за совесть и честь) и максимально лаконичная форма (простые рифмы, сокращение предложений до нескольких главных членов: «не будь тетерей — борись с потерей», «колхозная сила — кулакам могила», «один — за всех, а за тебя — весь цех»).

Представляя де Сада как «создателя языка», Ролан Барт предлагал читать его тексты не исходя из существования системы устойчивых референтов, повторяемых и отражаемых в них (мимезиса), а как эксперименты по производству знаков (семиозиса)[797]. По этой же причине создателями нового языка можно считать и тех, кто был активно вовлечен в дискурсивное пространство сталинизма: на первом месте стояла не степень соответствия созданной ими системы знаков реальности, но лишь сам факт создания этой системы, со своей иерархией, со строго регулируемым распределением ролей. Неловкость формулировок, неизбежная при замещениях общего конкретным, как то бывает, например, при создании пословиц профессиональными группами (среди которых — «Домну знать да любить — с чугуном быть», как и уже упомянутые «Кип скоро пришел — сварил плавку хорошо» или «Бракованные валы не потянут и волы»), официального — нарочито разговорным, даже грубоватым, а старых устойчивых выражений — новыми (так, например, одно из изданий указывает на то, что крыловское «Ты сер, а я, приятель, сед», давно ставшее поговоркой, в годы войны превратилось в пословицу «Ты сер, а я — СССР», а другое приводит в числе прочих примеров успешной трансформации старого в новое замену пословицы «Пеший конному не попутчик» на «Лодырь стахановцу не товарищ»[798]), их преувеличенная наивность, буквальная интерпретация пропагандистских метафор («Кто не горит, тот только коптит») — все это часть семиотической системы сталинизма. Именно это позволяет утверждать, что тексты соцреализма были механизмом по производству реальности[799] — их, как и произведения де Сада, следовало рассматривать в контексте создания автономных значений, а не на уровне соответствия внешним референтам. Их (вос)производство было и уроком по закреплению связи между предполагаемой реальностью и той, которая выстраивалась в языке, и практикой использования составляющих нового языка.

Наряду с распределением ролей в соответствии с иерархией и функциями различных участников языкового производства, к таким урокам относится воспитание отношения к суверенному дискурсу и пропаганда практик его прочтения. (Вос)производство пословиц — одна из «процедур правильного чтения текстов власти»[800]. В той мере, в какой он владеет правилами отклонения от заданного образца в переформулировках суверенного языка, допустимыми комбинациями в пределах установленных границ, создатель (он же адресат, он же пользователь) советских пословиц, доказавший свое правильное остроумие, есть правильный читатель главных текстов.

То, что пословицы и поговорки (разговорно-речевые жанры) трансформировались в акт чтения, объясняет кажущийся парадокс, когда, с одной стороны, большие жанры обладали статусом неприкосновенных священных текстов, а с другой — слова суверена могли и даже должны были претерпевать искажение при переводе их в малые жанры с максимальной скоростью. Парадокс этот разрешаем, как только мы принимаем во внимание, что этот перевод из одного жанра в другой, как и любое изменение в составляющих заданного кода или сигнификативной системы (а значит, и проявления остроумия), любое повторение сказанного, каким бы стилистически несовершенным оно ни было (а значит, и проявления комизма), являлись частью распределения ролей — кто и как говорит о работе и отдыхе, о колхозах и заводах, о передовиках и лодырях, о том, что было раньше и что есть теперь, и как разные формы речи согласуются друг с другом. Кто-то произносит речи с трибун о важности трудовой дисциплины и о достоинствах социалистического образа жизни, а кто-то должен повторять, что «У нас самый счастливый — человек трудолюбивый» и что «У нас зимой и летом безработных нету»; кто-то должен объяснять, каких успехов удалось достичь за годы социалистического строительства, а кто-то должен свести все к двучленным формулам «раньше — теперь»: «Кликали жен бабами, а теперь зовем прорабами»; «Были времена — не знали полотна; а теперь годы стали — шелка носить стали»; «Раньше церковь да вино, теперь клуб да кино». Подобные приемы упрощения и сокращения заданных формул — необходимое условие проникновения идеологии во все жанровые и стилистические контексты, ибо для того, чтобы голос власти и идеологические постулаты обрели статус негласного закона, необходимо было, чтобы они «подхватывались», «отражались»[801] в том, что понималось как «язык народа».

Пословицы и поговорки: Структура и сюжетность

В своем анализе «вторичных» форм Жерар Женетт, писавший о роли кратких форм и малых жанров в остроумии и создании эффекта смешного, указывает на то, что «литературная пародия предпочитает краткость»[802]. Безусловно, не приходится говорить о сталинских пословицах как о пародиях, однако в интересующем нас контексте мысль Женетта можно переформулировать: если пародия предпочитает краткость, то логично, что краткие конструкции, являющиеся повторением/переводом развернутых первичных текстов, могут включать элементы и комизма, и пародийности (остроумия).

Фрейд утверждал, что остроумие проявляется в двух основных формах: «или выраженная в предложении мысль сама по себе несет черты остроумного, или остроумие присуще форме выражения мысли во фразе»[803]. Когда речь идет не о конкретном предложении, но о строго регулируемой дискурсивной системе, «способ выражения» можно понять широко, как перенос устойчивых формул в измененные структурные или жанровые рамки. К таким рамкам можно отнести и сам факт трансформации в традиционных характеристиках жанров — например, ускорение процесса создания формул народной мудрости, как и перевод «больших жанров» (слов диктатора) в «малые жанры», главной чертой которых является сочетание фиксированности и краткости.

Будучи фиксированными устойчивыми формулировками, пословицы, с одной стороны, напрямую связаны с языком закона, голосом власти, со сферой письма, устанавливающего общие правила поведения и ви´дения жизни, а с другой — простота и краткость должны указывать на связь с языком устным, с голосом народа, того самого народа, для которого, согласно фольклористам начала 1950-х, даже в то время «устный способ создания и распространения поэтических произведений» оставался «потребностью»[804]. Очевидно, что связь с устной речью большой части сталинских пословиц была чисто формальной, так как вряд ли можно представить себе, что в живой разговорной речи употреблялись пословицы, подобные следующим: «Что завоевано революцией, то подтверждается Конституцией», «Путь к победе ближе и короче, если дружат крестьянин и рабочий», «Не боимся мы напасти, быть всегда Советской власти»… Тем более значим нарочитый акцент на краткости формулировок, на том, что речь идет именно о пословицах, то есть об устных жанрах.

Этот элемент устной речи — краткость — часто опускается при анализе взаимодействия письменного и устного языка в сталинизме[805]. При этом еще в 1924 году Григорий Винокур противопоставлял «примитивные грамматические формы» устного языка сложным конструкциям языка письменного[806], а современная нам лингвистика констатирует, что устный язык содержит «более краткие [по сравнению с письменным языком] единицы обработки информации»[807]. Именно это сочетание краткого, народного, устного языка с фиксированными формулировками позволяет пословицам стать воплощением духа сталинизма и тематически, и структурно. Краткость устной речи дополняет язык власти, закона и гарантирует его аутентичность.

Анализ функций кратких жанров в раннесоветском и сталинском дискурсе позволяет утверждать, что сказанное Винокуром о сокращениях в послереволюционном языке применимо не только к словам, но и к новым формам презентации идеологических постулатов в интересующем нас периоде вообще. Краткие жанры — аббревиатуры идеологем, а потому их можно рассматривать как проявление той же философии сокращений, о которой Винокур заметил: «…процесс выходит за рамки словаря как такового, в языке появляются какие-то новые отношения. Сокращение есть именно отношение, а не просто номенклатурная этикетка…»[808]. Причем, добавим, речь может идти не только об отношении языковых элементов друг к другу, но и об отношениях среди участников политического дискурса, о закреплении ролей, гарантирующих функционирование всей системы. От вездесущих сокращений первых послереволюционных лет до «Краткого курса», от наставлений Горького советским писателям («Проще! Короче! И будет сильно, будет красиво»[809]) до многочисленных инструкций журналистам[810] — краткость была синонимом не только доступности и близости к народу, но самой правды.

Замещение большого малым, инструментализация кратких форм характерны в равной степени и для риторических практик сталинизма, и для техник остроумия. Гэри Сол Морсон видит в краткости «душу остроумия»[811]. Однако, как замечал Фрейд, «краткость… остроумна не сама по себе, в противном случае любой лаконизм был бы остротой. Краткость остроты должна быть особого рода»[812]. Тем более это верно в условиях тотального контроля над всем, что говорится и пишется. Учитывая это, пословицы сталинского времени можно охарактеризовать как примеры остроумия относительного, которое получает право на существование и обретает смысл только относительно официального дискурса, аббревиатурой (или, по Фрейду, «сгущением с образованием замены») которого оно является[813]. Остроумен вождь, которому удалось подобрать точное народное высказывание для иллюстрации своего тезиса; остроумны (относительно) журналисты, которые отвечают (в советских газетах и на русском языке) «империалистическим поджигателям войны <…> словами русской поговорки: „Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива“»[814]; остроумны (относительно) и те представители народа, которые могут перевести сказанное вождем на «язык масс», не нарушив при этом границы допустимого — и в буквальном смысле формальных требований жанра, и в более широком смысле разрешенного и запрещенного вообще.

Как пишет Морсон, во всех кратких высказываниях, претендующих на остроумие, самое главное — сочетание краткости и сюжетности (story)[815]. Пословицы — жанр, структурные особенности которого (использование тире взамен членов предложения, отказ от привычной синтаксической структуры в пользу краткости) напрямую связаны с их содержанием. Благодаря сочетанию самодостаточной краткости и отсылке к более развернутому мастер-нарративу, пословицы изначально, по самой своей структуре, воплощают столь важные для сталинского проекта элементы: являясь как бы общим определением некоей ситуации или человека, в полном соответствии с подмеченным Роланом Бартом свойством языка сталинизма выражать суждения самим актом называния[816], многие из них вместе с тем представляют собой совершенный сюжет, с точно обозначенными взаимосвязями между элементами и обозримой связью между началом и завершением рассказа[817]. В начале этого минимального рассказа — упоминание о том, «у кого много трудодней», в конце — сообщение, что ему «и жить веселей»; мы узнаем, что сначала «рабой жила Марья на свете», а потом она стала «депутат в Верховном Совете»; раньше «жили — слезы лили», зато «теперь живем — счастье куем», и те, у кого «хозрасчетная бригада», могут быть уверены в том, что она — «потерям преграда». Форма здесь напрямую определяет содержание, структура становится сюжетом, ибо, по словам Сюзан Зонтаг, «для афористического мышления естественно находиться всегда в состоянии завершения рассказа»[818], а как заметил исследователь пословиц, жанры, «воплощающие собственную форму логики», отражают «особое видение общей логики миропорядка вообще»[819]. В пословицах «Выдавай плавку скоростную — прославляй страну родную», «Береги колхоз — получишь хлеба воз», «Были у нас бары — пустели амбары, сгинули бары — полны амбары», «В колхозе язык не в зачет: кто работает, тому почет», «Вывод простой: где прогул, там и простой», «В поле огрехи — в колхозном амбаре прорехи» важно не только соотношение между хорошей работой и прославлением страны, бережливым отношением к колхозным богатствам и получением хлеба, приходом нового строя и счастливой жизнью, ударным трудом и благосостоянием, но и предельная структурная «сдавленность».

Между двумя частями пословичного уравнения нет ничего, что могло бы помешать прямой связи между ними. Уравнения эти — особые формулы взаимодействия причин и следствий, где «причинно-следственные взаимосвязи проявляются, или становятся понятными, немедленно» и где «значимость и ценность элементов окружающей реальности — людей, действий, объектов… также немедленно узнаются»[820]. Они, таким образом, являются квинтэссенцией самой идеи сюжета, определенного Майклом Холквистом как «то, что отделено от всего остального, что имеет границы, что является исключительно собой и ничем другим <…>, исключает случайности разного рода, ситуации, где возможны неожиданные события, нечто непредвиденное, бессмысленное»[821]. Вот почему пословицы воплощают в себе идеальный сюжет сталинизма, который заключался как раз в исключении непредвиденного, в гарантированной (и быстрой) реализации запланированного[822].

В пословицах немедленно удовлетворяется подспудное желание адресата любого нарратива определить связи между описываемым. По словам Морсона,

компактный стиль проще воспринимать, легче запомнить, и он с большей вероятностью удовлетворит запросы аудитории, ибо он заключает в себе начало и конец, оставаясь в то же самое время достаточно компактным, чтобы его можно было охватить взглядом. Такого рода язык <…> удовлетворяет, ибо он является противоположностью бесконечного[823].

Тем более это верно относительно роли пословиц в сталинском универсуме: сталинские гномы представляют собой формулы идеального мира, где за началом сразу следует завершение, или, воспользовавшись терминологией Фрэнка Кермода, за тик следует так (попутно заметим, что этим объясняется отмеченный Хлебдой факт, что «советские пословицы по большей части двучленны»). Логика немедленных последствий («если — то», «кто — тот», «что — то», «когда — тогда») работает безотказно для схемы «равно — не равно», для выстраивания идеологически выверенной системы отношений между тем, что по-английски называется identities, — в изначальном значении «равенства» или его отрицания. Такова логическая основа известных постулатов: «люди, болтающие о необходимости снижения темпа развития нашей промышленности, являются врагами социализма, агентами наших классовых врагов»[824]; «кто не верит в это дело — тот ликвидатор, тот не верит в социалистическое строительство»[825]; «состоятельная буржуазия — наш непримиримый враг»[826]. Такова же и структура пословиц: «Губит лень, а спасает трудодень»; «У кого много трудодней, тому и жить веселей»; «Вывод простой: где прогул, там и простой»; «В поле огрехи — в колхозном амбаре прорехи»; «Где растяпа да тетеря — там не прибыль, а потеря»; «В колхозе язык не в зачет: кто работает, тому почет»; «Кто с агротехникой дружит — об урожае не тужит».

Мир, описываемый пословицами, — именно тот мир, существование которого предполагал язык сталинизма: социальные роли распределены, неопределенность не допускается, описания людей или ситуаций заключается не столько в фиксировании индивидуального, сколько в констатации их статуса относительно общего типа, который уже существует в мастер-нарративе[827]:

Политически отстанешь — обывателем станешь.

На месте застрял — от жизни отстал.

Кулаку от колхозных ворот — крутой поворот.

Плуг не кидай кое-как — подберет кулак!

Велик день для лодыря, а для ударника мал.

Лодырь хочет прожить не трудом, а языком.

Кто не любит критики, тот не хочет исправиться.

Партийный — человек активный.

Такова алгебра нового мира: либо между X и Y существуют отношения причины и следствия (если кулак — то ему от колхозных ворот поворот, если кто-то плуг кинул — его подберет кулак), либо X равно Y (если кто-то является кулаком — значит, он вор, если кто-то «застрял» — значит, он от жизни отстал, если кто-то партийный — значит, он активный), либо X противопоставляется Y (колхозник — противоположность кулаку, лодырь — ударнику, болтун — работнику и т. д.).

Воспользовавшись определением Славоя Жижека, можно сказать, что эти пословицы — и вся сталинская картина мира — основаны на логической модели, где «сокращение и объяснение диалектически совпадают»[828]. В пословицах это превращение сжатого определения в объяснение диктуется требованиями самого жанра: краткие рифмующиеся формулы используются для подтверждения устанавливаемого ими порядка вещей. Чтобы лучше понять логику определения типов и моделей поведения через подобные формулы, имеет смысл обратиться к схеме, предложенной Жижеком для анализа трансформации некоего понятия (в анализе Жижека речь идет об определении «еврей») в ключевое означающее (master signifier). Жижек выделяет три этапа подобной трансформации, которые применительно к сталинским пословицам можно перефразировать так: а) тот, кто ведет себя как вор, кто отстал политически, кто не любит критики, кто рифмуется и легко вписывается во вторую часть пословичного уравнения, называется кулаком / стал обывателем / не хочет исправиться; б) некто является кулаком / обывателем / не хочет исправиться, потому что он может что-то украсть / отстал политически / не любит критики; в) можно точно знать, что тот, кто ворует / отстает политически / не любит критики, делает это потому, что он кулак / обыватель / не хочет исправиться. Пословицы, состоящие из двух равных частей, представляют собой идеальный пример логических уравнений, где отношения причины и следствия, индивидуальных поступков и принадлежности к типу — отношения не первичности и вторичности, а абсолютного равенства между составляющими формулы. Принадлежность к типу (кулак, обыватель, асоциальный тип, не желающий исправиться) автоматически приравнивается к неким качествам характера или поступкам (воровство, отставание, боязнь критики).

Подобное максимально упрощенное представление (со)отношений разных типажей и групп в новом обществе основывается на том же принципе комического, о котором мы уже упоминали выше и который, согласно Аленке Зупанчич, состоит в слиянии символической функции и индивидуальной, физической сущности, общего определения и сингулярности. Сокращение дистанции между условно-ролевым и буквальным, конкретным позволяет отнести пословицы вообще, включая пословицы с явным идеологическим содержанием, к жанру комического, который по самой своей природе «зависит скорее от типов, нежели от индивидуумов»[829]. В мире, описываемом советскими пословицами, невозможно просто воровать, лениться, не любить критики, не читать газет — это всегда знак принадлежности к группе, и оставленный плуг подберет не просто вор, но кулак. Поведение, привычки, черты характера немедленно трансформируются в функции.

Это слияние причины и следствия, индивидуального и типичного и делает идеологически правильные паремии столь ценными для сталинизма, где индивидуальное поведение понимается лишь как проявление классовой, партийной или иной принадлежности к типу, к тем самым новым «ключевым означающим»: кулак или колхозник, лодырь или ударник, политически подкованный или отстающий от жизни. Основная функция пословиц в том, чтобы служить «знаками», «моделями» или «названиями» «типических ситуаций»[830], а для сталинской идеологии самым важным было именно прописать все возможные типичные ситуации и варианты поведения людей.

Таким образом, упрощенные симметричные формулы вмещают в себя три нарративных модуса: традиционность «малых жанров», тоталитарную пропаганду нормативности и остроумно-комический нарратив. Это сочетание казалось бы несочетаемого можно объяснить, обратившись к работе Лотмана о двух типах нарративного производства — мифическом, основанном на циклической повторяемости, и сюжетном, основанном на хронологии развития событий. Одной из отличительных черт циклической нарративной структуры «является тенденция к безусловному отождествлению различных персонажей. <…> Порождаемые центральным текстообразующим устройством тексты играли классификационную, стратифицирующую и упорядочивающую роль»[831]. Согласно Лотману, линейные повествования приходят на смену мифологическим циклическим структурам; однако в контексте сталинизма речь идет о дискурсивном механизме, в котором эти две модели сочетались. С одной стороны, главным официальным сталинским жанром был, безусловно, масштабный эпос с линеарным сюжетом, празднующий движение от исходной точки до победы[832]. С другой — на уровне повседневных практик необходимо было определить и закрепить типичное и повторяющееся как единственно возможное, что подразумевало предпочтение циклической модели нарратива, позволявшей избегать неожиданного и непохожего, и требовало перевода глобальной идеи на язык кратких фиксированных формул, близких к формам комического.

Логично поэтому заключить, что краткие жанры сталинизма и остроумие как модальность выражения, основанная на кратких формах, не могли быть ориентированы на новизну и уникальность формулировок («анекдотичность», если воспользоваться терминологией Лотмана)[833], которые характерны для сюжетного рассказа, но лишь на цикличность и на повторы. Однажды переведенное на «язык народа» слово власти повторялось снова и снова в своей «народной» стилизации, и остроумное (то есть уникальное, новое, непохожее на другое) принимало форму комизма.

Вообще, характерное для пословиц удвоение составляющих элементов и на сюжетном, и на формальном уровне (рифма, аллитерация, симметричность структуры сюжетного уравнения) в большой степени является двойником сталинской официальной риторики с ее тавтологичностью и циклической логикой: «Счастлив человек, что живет в советский век»; «Партия скажет — дорогу покажет»; «В колхозную пору пошла жизнь в гору»; «Мы крепнем и растем, за партией идем»; «Семилетний план нам для счастья дан»; «Солнце партии родной заглянуло к нам в забой»; «По ленинскому пути нам идти и не сойти»… Схематично тавтологию можно определить как повторение уже сказанного, и почти в каждой сталинской речи можно найти достаточно примеров. Уплотненные до предела микронарративы, зачастую имеющие двойную структуру, какими являются пословицы (если — то, раньше — теперь, тот — кто, так — как, или — или), тавтологичны по самой своей природе: повторяемость не только слов, но и звуковых элементов в них является необходимым условием их принадлежности к жанру.

Фрейд утверждает, что «унификация, созвучие, неоднократное употребление, видоизменение „крылатых фраз“, намек на цитату» являются «техническими приемами остроумия»[834] в той же мере, в какой они доставляют «удовольствие от экономии психической затраты» при встрече со знакомым, предвиденным. При этом «ситуационный комизм, воздействующий путем повторений», напрямую связывался Фрейдом с инфантилизмом и со «свойственным ребенку удовольствием от длительного повторения»[835]. Фрэнк Кермод также видит проявление инфантилизма в удовлетворении от схематичных повторов в сюжетах[836]. Нам представляется, что «инфантилизм» здесь следует понимать не только в значении «детскости», но и как указание на архаическую схематичность нарратива, являющегося переводом развернутого мастер-нарратива главного официального сталинского жанра — эпоса — на язык минимальных циклических формул с повторяющейся, предсказуемой структурой.

В начале главы мы говорили о блоках значений — минимальных составляющих сталинского языка. Но чтобы стать носителями значений, полноценными знаками, эти блоки должны были повторяться, ибо «знак является знаком только постольку, поскольку он повторяем» — и, по Фрейду, узнаваем[837]. И в пословицах, и в языковом производстве во всех контекстах сталинского общества повторение гарантирует не только идеально структурированный, предсказуемый мир, но и устойчивость новой системы знаков, и безопасность, ибо вероятность произнесения того, что не вписывается в систему, сводится к минимуму. Использование пословиц по строгим правилам языка сталинизма позволяет генерировать новую знаковую систему через повторения разного рода, которые можно условно суммировать по принадлежности к нескольким категориям. Так, многие пословицы являются примерами повторения старой формы с заменой понятий на новые (например, из издания 1930 года мы узнаем, что «раньше говорили: без бога ни до порога. Теперь говорят: без бога широкая дорога»[838]; «недаром говорится — дело мастера боится» становится «недаром говорится — кулак колхоза боится»; в пословице «колхоз пашет — а он руками машет» легко можно узнать «люди пашут — а он руками машет»). «Синхронное повторение» слов вождя при изменении жанра — повторение особого рода, к которому относится едва ли не бóльшая часть сталинских пословиц. Многократное повторение в различных сборниках можно отнести к соблюдению жанровых условностей — лишь повторяемое вновь и вновь изречение может считаться пословицей. Наконец, рифмы и аллитерация внутри самих пословиц являются примерами структурных повторений.

Если повторения превращают определенные образы в устойчивые знаки (кулак, боящийся колхоза; смелые и трудолюбивые атеисты; презираемые бездельники; счастливцы, наработавшие большое количество трудодней), то небольшие изменения, смещения по отношению к форме первоначального образца (речь политика, превращающаяся в лозунг/пословицу; старая пословица, перекроенная на новый лад) создавали иллюзию многоголосия участников производства языка. Для иллюстрации последнего предположения достаточно вновь обратиться к процитированным выше примерам того, как сказанное наверху проходило стилизацию «под народные жанры»: говорилось пусть одно и то же, но в разном жанровом ключе.

Можно сказать, что пословицы в контексте сталинизма являют собой пример процесса, в котором Фрейд видит ядро остроумия — сгущений, когда краткие высказывания сводят воедино ключевые смыслообразующие элементы из большего количества слов и образов[839]. Именно сгущение (не только применительно к проявлениям остроумия) определяет сущность тоталитарной пропаганды, когда основные положения суверенного дискурса должны быть повторены и многократно размножены. По словам Фрейда, все виды сгущения имеют общее основание: «уплотняющая или, точнее говоря, сберегающая тенденция правит всеми этими техническими приемами. Как будто все дело, пользуясь словами принца Гамлета, в экономии»[840]. Именно в этом дело и в языковом производстве сталинизма — в экономии понятий и образов, призванной разрешить неизбежный парадокс сталинского режима: с одной стороны, необходимо создавать новые референты и образы, новый словарь концептов, а с другой — правила игры требуют, чтобы говорилось по большей части лишь то, что уже было сказано. Отсюда требования дискурсивной экономии: «народные» жанры должны перерабатывать то, что задано им жанрами официальными. Пропаганда в этой ситуации является исходным материалом нового языка, минимальные составляющие которого вводятся в оборот через малые жанры. Остроумие (некоторое смещение по отношению к заданным элементам) и комизм (повторение измененных формулировок) — одновременно и условие, и следствие переработки, распространения и закрепления ограниченного словаря нового времени. И жанр «минимальных единиц значения», в наибольшей степени подходящий для роли пропаганды того, что Майкл Горам назвал «институционализированный жаргон советского партийного государства»[841], — это именно пословицы и поговорки.

Сталинская частушка и производство идеального советского субъекта

Если судить по количеству сборников частушек, вышедших в свет в 1930–1950-е годы[842], именно в сталинское время этот жанр приобрел особую значимость. Усилиями редакторов и цензоров тексты, включенные в многочисленные сборники частушек первых советских десятилетий, показывают, что граждане советского государства самим своим смехом работали на укрепление мощи великой страны. Частушки времен сталинизма подтверждают распространенный взгляд на смех, согласно которому смешное всегда указывает на приостановку действия существующих норм, на разрыв между логично выдержанным и противоречивым, условно принятым и естественным. Однако прямая связь между политическим воспитанием и производством текстов обусловила характерную особенность сталинского юмора, которая прослеживается и в частушках: в отличие от «свободных» смеховых практик, в отредактированном сталинском фольклоре смешным оказывается сам момент приостановки действия нововведенных норм, сам факт выхода за пределы допустимого, само существование всего, что противоречит идеалу новой жизни. Как замечает Светлана Адоньева, частушки создавали особое языковое пространство, альтернативное архаически-патриархальным отношениям в русской деревне[843]. Перенеся это утверждение на крайне политизированный сталинский дискурс, можно сказать, что единственным допустимым контекстом, в котором отклонения от нормы могли присутствовать, была именно сфера смешного и осмеиваемого. Из-за этого, как мы увидим, многие тексты можно прочитать и как политически корректные, и как антисоветские, что в сочетании с вышеуказанными характеристиками делало сферу юмористического и сатирического фольклора особенно привлекательной с точки зрения официальной пропаганды для интегрирования и нейтрализации потенциальных или явных критических настроений.

Поскольку речь идет о жанре, смеховой заряд которого традиционно определяется внутренней противоречивостью, алогичностью и на уровне структуры, и на уровне образов, нет ничего удивительного в том, что в постсоветских исследованиях дискурсивных реалий сталинизма частушки если и упоминаются, то почти всегда в контексте оппозиции режиму[844], а просоветские тексты воспринимаются как курьезы сталинской пропаганды. Впрочем, в последнее время исследователи все чаще допускают, что сюжеты даже не выдуманных агитаторами частушек могли быть иногда вполне просоветскими[845]. Однако для нашего анализа фактическое происхождение текстов не столь важно. Та же «жанровая травестия», которая характерна для пословиц и поговорок, очевидна и применительно к частушкам. Мы склонны согласиться с Александром Панченко в том, что

именно на примере этих фальсифицированных <…> форм легче понять, какие именно жанровые, сюжетно-тематические, социально-идеологические модели, тенденции и приоритеты вменялись F2 [то есть, по модели исследователя, текстам, искусственно созданным по образу и подобию аутентичного фольклора] его публикаторами, исследователями и потребителями[846].

В своей общей характеристике частушек как жанра Ухов пишет, что характерной для всех частушек является их ориентация на общие места, то есть тропы, узнаваемые основной массой адресатов как аксиоматические суждения[847]. «Общие места» сталинского дискурса могут рассматриваться как таковые буквально, по аналогии с «пространствами ликования», ставшими предметом анализа Михаила Рыклина[848]. Но если у Рыклина речь идет о пространственных структурах, в рамках которых происходило организованное ликование, то ниже мы рассмотрим дискурсивные модели, закреплявшие выражение ликования в единственно приемлемом для режима ключе.

Автор статьи в журнале «Советская этнография» с гордостью писал о том, что «уже в годы первой сталинской пятилетки был распространен тип частушек, включающих в свой текст призывы партии», добавляя, что «такого рода стихотворные призывы, отражавшие важнейшие решения большевистской партии, пользовались широкой популярностью и нередко исполнялись заводскими коллективами художественной самодеятельности»[849]. Чуть позже знаменитое «жить стало веселее» обратилось бесчисленными произведениями «народного» (и не только) творчества[850]. Среди них — частушки («Дни счастливые настали, / Веселее с каждым днем. / Мы с тобой, товарищ Сталин, / К жизни радостной идем»; «Нам бы Сталина увидеть, / Нам бы с ним поговорить. / Рассказали бы, как весело / В колхозе стали жить») и «припевки о культурной и радостной жизни рабочих, от которой „и стар, и млад пляшет“»[851].

Выборы депутатов в Верховный Совет и, конечно же, принятие «сталинской» Конституции породили огромное количество частушек, выражавших безграничную радость от всеобщей вовлеченности в установление нового порядка. Эти знаковые события сталинской демократии не просто пропагандировали участие граждан страны в решении важнейших вопросов — они были в первую очередь производителями эмоций, политическую корректность которых гарантировала именно их популяризация в таких «неполитических текстах», как частушки. Ритуализованное повторение слов «веселье», «счастье», «радость» и их производных в частушках тридцатых годов приобретает почти обсессивный характер. Тавтология как замена логической цепочки аргументации[852], литургичность[853] — как бы этот стилистический прием ни определяли, он, безусловно, характерен для пропаганды идей общности и тотальности вне зависимости от конкретной исторической ситуации. Особенность рассматриваемого нами здесь материала — в едва ли не бесконечно умноженном выражении «приказанной эмоции», ибо вышеприведенные и им подобные частушки, несомненно, появились на свет после знаменитого сталинского «жить стало веселее». Заявление вождя было воспринято как речевой акт, возможный только в обществе тотального подчинения: команда выработать определенный эмоциональный настрой[854]. При этом официальное самоопределение советского общества как демократического требовало, чтобы команда, сформулированная наверху как ненавязчивое замечание, не просто исполнялась, но фиксировалась как реальность, будучи многократно размноженной словесной активностью «низов». Роль малых жанров в этом была определяющей.

Светлана Бойм заметила, что анализировать песни сталинской эпохи лишь как тексты, без учета их эмоционального заряда, бессмысленно[855]. К этому справедливому замечанию можно добавить, что эмоциональность этих текстов не сводится лишь к продолжению традиции эмоционального воздействия, характерной для русской литературы, о которой говорит Бойм. В случае, когда тексты являются многократным эхом указаний сверху, эмоциональный заряд становится их первичной функцией: они предопределяют восприятие других текстов, других жанров, самой действительности, являясь как бы инструкцией по поведению читателей как граждан новой страны, — вспомним механизм пословиц и поговорок, который оперирует на синтаксическом, а не на семантическом уровне. Характерным при этом является то, что санкционированные произведения народного творчества должны выражать нужную эмоцию вне зависимости от того, испытывается она в действительности или нет. А раз жить стало веселее, то нужно смеяться — и много. Популяризация частушки легализует смех как правильную и необходимую эмоцию в новом обществе.

Смеяться можно либо от всепоглощающей эмоции счастья (жизнь стала лучше), либо по конкретному поводу — но, как и подобает царству радости и счастья, таким поводом становится все, что хоть как-то связано с новыми реалиями, от выборов в новые органы власти до удачно раздосадованной свекрови, от появления ухажера из колхоза до появления коровы из того же источника:

Все бы пела, все бы пела,

Все бы веселилася.

Меня выбрали в Совет,

А свекровь озлилася.

Раньше я колхоз ругала

И колхозников кляла,

А теперь я из колхоза

Ухажера завела.

Я колхозников ругала,

Я колхозников кляла,

А теперь я из колхоза

В дом корову привела.

Здесь можно заметить, что объекты смеха в частушках зачастую были менее явными, чем это можно было бы предположить. Высмеивает ли частушка отсталое прошлое в образе скептически настроенной по отношению к новой власти свекрови, которая «озлилася», узнав о торжестве демократии, неожиданно «продвинувшем наверх» ее родственницу? А может быть, смеяться следует как раз над невесткой, которая стала политической активисткой, чтобы насолить ненавистной свекрови? Ведь свекровь в фольклоре традиционно является одним из самых отрицательных образов расширенной семейной структуры, нередким гротескным воплощением обреченных на неудачу козней. Является ли появление «ухажера» и/или коровы из колхоза свидетельством того, что в недавнем прошлом еще не очень политически грамотной женщине наконец-то открылась истинная ценность новой организации жизни и труда, или же осмеянию подвергается счастливая обладательница жениха/коровы, которая поменяла свою политическую позицию, лишь получив желаемое?

Тотальность ликования должна была, безусловно, включать личную жизнь людей — иначе она не была бы тотальностью. Однако в довоенном советском обществе упоминание семейных связей было далеко не нейтральным, будь то в двадцатые годы с их канонизацией коллективного духа, или в тридцатые, когда пропаганда семейных ценностей сочеталась с террором семей «врагов народа». Юмористический заряд приведенной выше частушки происходит от сочетания-столкновения между будничным (отношения между свекровью и невесткой) и возвышенным духом государственности. Из теории юмора мы знаем, что напряжение между противоположными семантическими полюсами — основа смехового эффекта. Но специфика подобных частушек в том, что напряжение это остается равновесным, не склоняясь ни к одному полюсу, ни к одному объекту насмешки, что позволяет прочитывать их двояко — и как искреннюю, трогательно неуклюжую декларацию соответствия воле режима, и как не очень тонко завуалированную насмешку над подобными декларациями, напоминание о нелепости смешения высоких идей и семейных конфликтов. Механизм этот похож на сочетание (пассивного) комизма и активного остроумия, о котором речь шла в первой части этой главы применительно к пословицам и поговоркам.

Именно в этом сочетании взаимоисключающих позиций авторов/исполнительниц частушек проявляется воспитательная и дисциплинирующая функция сталинского смеха. Ведя рассказ от собственного лица и о себе, рассказчица готова не только смеяться (над свекровью или над собой в прошлом, политически неграмотной), но и быть осмеянной (как легковесно относящаяся к высоким идеям, как сводящая общественно важное к ограниченно-личному). Частушка приучает к тому, что над самой властью смеяться нельзя, но можно смеяться над теми ее носителями и объектами, которые находятся в процессе формирования — но только в том случае, если смех этот генерируется от первого лица, самими его объектами[856]. Такова абсурдная природа «советской демократии»: новые жители советской деревни — одновременно и объекты смеха, как воплощение еще не совсем правильного восприятия действительности, и обладатели права на смех, как символические носители этой самой власти, инстинктивно понимающие, чтó должно быть осмеяно — даже если речь идет о смехе, направленном против них самих. Таким образом утверждается близость новой власти к народу; она — дело семейное, к тому же ведь и семья эта уже новая, социалистическая:

Были женщины забиты

И заброшены в кусты,

А теперь их выдвигают

На советские посты.

Раньше только я и знала,

Что у печки с помелом,

А теперь я в сельсовете

Управляю всем селом.

Устав новый прочитала —

Слова Сталина узнала.

Никогда их не забуду,

На грядах рожать не буду.

Переход из прошлого в настоящее головокружителен в своей радикальности, особенно для женщин, и частушки, будучи жанром преимущественно женским, это отражают. «Советские посты» и сельсовет становятся новым местом новых женщин, которые были раньше «заброшены в кусты» или проводили свое время «у печки с помелом», и одного только прочтения сталинского устава достаточно, чтобы убедить гражданок Советского Союза в том, что они на пороге лучшей жизни и им уже не придется «рожать на грядах». Краткость частушки делает трансформацию основных привычек людей карнавально-стремительной, и, как любая подобная трансформация, она смешна, потому что в этой стремительности проявляется буквально ее мета-форическая, транс-формативная сущность. Теоретикам литературы и языка известно, что «метафора — это вызов природе»[857]: декларируя равенство различного, метафора указывает на возможность вообразить логически невозможное. Буквальная реализация метафор — двойной вызов природе, ибо предполагает возможность практического существования логически невозможных связей.

Скольжение между метафорическим и буквальным, готовность радостным смехом утверждать невозможное смыкается с одной из главных характеристик сталинского дискурса вообще — склонностью к буквальной реализации метафор, уничтожению разрыва между постулируемым и реально существующим[858]. Однако право соединять буквальное и метафорическое дается далеко не всем; язык новой власти должен сохранять некоторую степень недоступности. В этом плане частушки — квинтэссенция сталинского языка как такового, подчеркивающая принцип отношений власти с народом. В приведенных выше примерах эта недоступность проявляется как разрыв между тем, что власть постулирует как сферу символической законности (совет, устав), и неуклюжими попытками людей поднять до уровня символов и/или метафор свою собственную повседневную жизнь. С одной стороны, идеальный сталинский субъект имеет полное право говорить новым языком, о себе и от своего имени, а с другой — он (в случае частушек, как правило, она) этим языком правильно пользоваться не может, и смеховой эффект тут неизбежен.

Язык, постоянно утверждающий свое противостояние установленному порядку вещей, разрушающий привычные метафорические связи, сродни наивному и смешному языку людей, которые только учатся говорить, — детей или сталинских колхозников. Но он же — язык, несущий в себе угрозу, лишающий привычной ориентации в окружающем мире, подспудно вводящий новые правила без того, чтобы они были ясно определены. Невозможность с точностью определить предмет насмешки — проявление этой скрытой угрозы. С одной стороны, провозглашенное «на грядах рожать не буду» как реакция на законные нормы, введенные товарищем Сталиным, указывает на решимость женщины изменить свой биополитический, как сказали бы сейчас, статус в обществе и готовность посмеяться над собственным униженным положением в недавнем прошлом; с другой — не высмеивает ли частушка именно то, что ее сочинительницы/исполнительницы не могут помыслить ни о каком более радикальном изменении в жизни, чем роды не в поле, и выводят неуклюжую метафору «заброшены в кусты» на уровень буквального противопоставления невиданной ранее возможности занимать «советские посты»? Кто эти женщины — героини новой жизни или ее жертвы, смеющиеся сами над собой? Или и то и другое — в зависимости от нужд конкретного момента?

Не только молодые колхозницы почувствовали на себе необходимость изменить собственную жизнь в соответствии с новыми правилами — постоянными героями частушек были старики, в которых приход новой жизни пробудил интерес к политике:

Старый дед слезает с печки,

Чтоб сходить в правление:

Хочет сам прочесть статью

Про обеспечение.

Что сейчас у нас творится —

Это просто на диво:

Провел дедушка Анисим

Прямо на печь радио.

Не сидит наш дед на печи

А пошел в политотдел.

Он вождей послушать речи

По радио захотел.

Что за диво, что за штука:

Петр Захарыч, старый дед,

Под уздцы привел для внука

Из сельпо велосипед.

«Старый дед», «печка», «дедушка Анисим», «Петр Захарыч, старый дед» с велосипедом из сельпо — это все не столько люди и предметы, сколько легко узнаваемые собирательные образы. Вообще, кодификация функций и отношений людей в обществе характерны для частушки как жанра. Условное обозначение персонажей-архетипов привычно для традиционного сознания, что охотно эксплуатировалось популярной пропагандой. Подобно тому как упрощение и сокращение понятий вроде «социальное обеспечение», «политический отдел» и «сельское потребительское общество» было надежной техникой преодоления недоверия по отношению к власти с ее странным, тяжеловесным языком, «сокращение» людей до архетипичных функций было удобной техникой воспитания граждан нового общества — в большой степени благодаря легкости, с которой «сокращенные» типажи поддавались гротескному утрированию.

Старик, в котором вдруг проснулся интерес к новейшим достижениям техники, делающим доступным голос новой власти, — это, конечно, смешно в обобщенно-бахтинском понимании карнавального смеха как столкновения старого и нового, как и «бабушка» из другой частушки, которая «пошла грамоте учиться», или те «старые старушки», которые «поют новые частушки / про веселое житье, / бросив старое нытье». И еще это смешно в том же смысле, в каком, по утверждению Пола Сефалу[859], можно говорить о смеховой природе обсессивно-навязчивых состояний, в той же мере, в какой смешно буквально «быть вне себя»[860]. Старое, неуклюже увлекшееся новым, смешно (опять же, в карнавальном смысле) именно так, как смешно все теряющее свое место, выведенное за границы привычного и узнаваемого. Частушечные «деды» и «дедки», один из которых, став «культурным на диво», «с бабкой лазает по крыше, — / ставит себе радио», не вызывают симпатии или жалости. Подобно хармсовским старухам, вываливающимся из окна, они вышли за пределы привычно-человеческого — отчасти просто потому, что стали образами шутливых напевок, но в основном именно по причине утраты себя самих в месте, их определявшем. Старухи падают из окна, дед проводит радио на печку, лазает с проводами по крыше или ковыляет за партийной газетой — в своей комичности эти фигуры отражают суть нового режима: «выход из себя», превозмогание привычного, кульминацией которого станет движение огромных масс людей в колхозы или в город, в лагеря или на поселения, на целину или на войну. Частушки про эти последние события в официальных сборниках не печатались, но именно «официальные» частушки готовили сознание людей к восприятию смещения привычного в юмористическом ключе.

Хармсовским старухам, чтобы «выйти из себя», нужны были окна; частушечным старикам нужны предметы новой власти. Сочетание неуклюжих людей (вернее, персонифицированных категорий) с предметами вызывает смех как сочетание несочетаемого. По определению Сергея Ушакина, для нового строя вообще характерно было стремление «овеществить» себя[861], когда материальные признаки модернизации жизни включены в рамки новой идеологической структуры, — при этом неважно было, насколько появление радио, доступных газет и других примет быстрого развития общества являлось следствием укрепления новой власти: важен был сам факт их физического присутствия в новой жизни.

Но по мере все большего «овеществления» власти люди в ее рассказах о самой себе все больше становились абстрактными категориями. Последнее в данном случае не обязательно подразумевает пренебрежение ценностью человеческой личности и многие другие проявления тоталитарного порядка — скорее речь идет о ярко выраженных карнавальных чертах саморепрезентации власти и ее отношений с подданными. Реализация традиционно символических категорий (государственных структур, средств массовой информации) в материальности обыденных предметов по сути своей карнавальна, как карнавально и последовательное, утрированное привлечение предметов новой жизни в не соответствующий им контекст. Использование кухонной утвари для венчания горохового короля на городской площади или установка новейшего оборудования на старой печке одинаково комичны, потому что одинаково нелепы.

Функция предметов в подобных карнавально-пропагандистских репрезентациях по сей день практически не изучена. Однако предметы эти важны, как важны маски в греческом театральном действе: они не реквизит, не украшение и не дань ритуалу, они — то, что превращает момент контакта с носителями власти в карнавальное событие. Оказывается, еще не очень ориентирующиеся в новом мире люди не умеют пользоваться не только языком, но и предметами, через которые этот язык власть им передает. В работе о Рабле Бахтин мало касается предметов; там речь идет в первую очередь о телесности и о языке. Теоретическую базу для анализа роли предметов в идеологически значимом карнавале можно найти скорее в другой монографии, часто цитируемой в связи с теориями Бахтина, — в «Марксизме и философии языка» Волошинова, где обсуждается значимость предметов и орудий труда в контексте общей системы идеологических знаков[862]. Эта тема применительно к сталинским практикам представляется достойной отдельного изучения; здесь мы ограничимся лишь замечанием, что использованные «не по назначению» или «в неположенном месте» предметы новой реальности указывают на смещение функций в семантике нового общества вообще, безотносительно конкретных жанровых или иных дискурсивных рамок.

Смещение функций предметов играет важную роль в формировании идеального сталинского субъекта. Так, в вышеприведенных примерах функция радио как технического средства передачи информации хоть и отступает на второй план, в результате чего приемник становится скорее карнавальным реквизитом, но именно это оформление действий, связанных с радио, как ошибочных и смешных подчеркивает особенность идеального контакта власти со своими идеальными субъектами. Возможно, исполнители частушек смеются над неуклюжими стариками, потому что сами уже более приобщены к техническим новшествам нового времени; возможно, они просто не верят в новую власть с ее средствами информации. В любом случае, смех сигнализирует «промахивание» мимо прямой функции радиоприемника. Однако именно так, «промахиваясь», частушечные старики утверждают саму основу отношений власти с народом, где оказывается важен не столько факт передачи информации, сколько вера в необходимость этой информации, вера в то, что есть правильный рассказ о жизни, который далекая, но заботящаяся о народе власть расскажет — стоит лишь установить радиоприемник и слезть с печки, чтобы прочитать газету. Вера эта абсолютна, она сильнее, чем риск выглядеть смешными в глазах других. Пусть старики на крыше или на печке не смогут толком услышать или понять то, что им будет рассказывать радио: важно само присутствие радиоприемника как выход в некое желаемое, лучшее измерение — пусть само это устремление является не более чем фантазмом. В конце концов, сами сталинские средства массовой информации были именно машиной по производству фантазмов.

Это сочетание функций средств массовой информации как инструментов коммуникации с их ролью в производстве фантазмов можно представить в контексте «модернизма недоразвитости» первых советских лет, о котором говорит Сергей Ушакин со ссылкой на Зигмунта Баумана[863]. Можно сказать, что если недоразвитость проявлялась в значительной задержке экономического развития по сравнению с европейскими государствами, то модернизм — в использовании технических достижений для пропаганды воображения и развития фантазии, призванных компенсировать «недоразвитость» во всем остальном. Воображение и фантазия не являются здесь отвлеченными категориями, обманным маневром власти. Скорее их следует понимать в контексте рассуждений Славоя Жижека о природе идеологических фантазмов, которые не скрывают реальность, а являются частью реальности как таковой[864]. Малограмотный дед на печке с радио и газетой — пусть он предмет насмешек, пусть он символ неуклюжих попыток дня вчерашнего вписаться в день сегодняшний, — но он и буквальная реализация того, чего новая власть хочет: готовности заменить действительность рассказом о ней, или даже готовности заменить сам этот рассказ убеждением, что такой рассказ существует и к нему стоит стремиться — возможно, именно потому, что окружающая реальность явно далека от идеала. Когда частушка описывает, как радио в деревне говорит «голосом большевика / всем старухам на диво», возникает ситуация пусть и парадоксальная, но характерная для логики сталинизма: материальный объект, самим своим присутствием символизирующий приход нового времени, рассказывает о том, что происходит вокруг, — без того, чтобы это происходило на самом деле. Смех над нелепыми действиями стариков важен и с точки зрения государственной пропаганды: растиражированные в бесконечном количестве частушек, эти смешные люди превращаются в один из типажей нового человека, стремящегося во что бы то ни стало узнать правду о новой жизни из официальных источников. Это позволяет понять, почему герои следующих частушек хоть и нелепы, но действуют в полном соответствии с логикой нового мироустройства:

При колхозе жизнь малина —

Сытно, сладко кушаем,

Вечерком за чашкой чая

Радио мы слушаем.

Я на яблоньке сидела,

Не могла накушаться.

Про колхозы говорили,

Не могла наслушаться.

Мотив еды, как и упоминание других моментов физической повседневности, часто встречается в частушках, и тексты сталинского периода не исключение. В большинстве случаев еда выступает как парный элемент другой столь же насущной активности — слушание радио или чтение газеты. Близость потребления пищи и чтения/слушания текстов в знаковых конструкциях западного сознания была проанализирована Луи Мареном[865]. В отличие от Бахтина, рассматривавшего образы поглощения еды как элементы карнавала и гротеска, где через телесные отверстия устанавливается связь между телом и миром, Марен отмечает элемент нужды, зависимости, а затем и подспудной угрозы, связанные с семантической парой «еда/текст». «Рот — источник нужды, а также средство удовлетворения этой нужды», напоминает философ[866], — а значит, и источник контроля над тем, кто эту нужду испытывает. Любое несоответствие объекта желания или нужды и того, что предлагается для его удовлетворения, есть открытое проявление власти в ее жестоко-игровой функции — своеобразная практическая реализация каламбурного смещения референтов, которое Марен называет «самой плохой игрой»[867].

Положение составляющих этих частушечных пар по отношению друг к другу и вправду нельзя назвать хорошей игрой: какие-либо твердые правила здесь отсутствуют, ни один из составляющих образов — ни еда на столе, ни речь по радио — не имеет фиксированного статуса ни как буквальное обозначение процесса, ни как метафора. С одной стороны, логично предположить, что именно тема буквального и неограниченного насыщения была особенно востребованной в голодающей стране, и напоминание о том, что слушать о колхозах так же необходимо для жизни, как есть яблоки или пить чай, может рассматриваться как продуктивный пропагандистский ход. С другой — явная утрированность процесса насыщения (если уж «кушать», то «сытно, сладко»; если уж аппетит к яблокам — то такой, что «не могла накушаться»), равно как и лубочная благообразность питья чая в одном случае и гротескность сидения на дереве — в другом, выводят эту часть параллельного образа за пределы логически допустимого. Стивен Халлоран отметил, что язык абсурда характеризуется в первую очередь скрупулезным вниманием к структуре метафоры, оживляя напряженное равновесие между абстрактным и буквальным[868]. К роли абсурда в частушках как интегральной части сталинского дискурса мы еще вернемся; пока же заметим, что, согласно характеристике Халлорана, само сопоставление преувеличенно-физического и возвышенно-риторического насыщает приведенные выше тексты зарядом абсурда. Если признать, что упоминание о еде в данных случаях — это не более чем фигура речи, гротескная в своей чрезмерности, то и вторая часть частушечной параллели, то есть речи о новой жизни, теряет статус насущного компонента реальности и вполне может быть прочитана как насмешка над пустотой официальной риторики.

Однако, вне зависимости от прочтения текстов в том или ином ключе, сам по себе факт соединения образов новой государственной и административной власти с традиционно шутливыми образами еды указывает на важный элемент конструирования взаимоотношений власти с ее субъектами (и здесь уместно вспомнить иерархию «комизм/остроумие» как отражение иерархии «народ/власть»). Частушки предполагают, что традиционный символизм потребления пищи либо как удовлетворения все растущего желания («не могла накушаться»), либо как семейного ритуала («вечерком за чашкой чая») может и должен дополняться символами власти — будь то газета или голос по радио. Кормит ли эта власть действительно вареньем или только словами — неважно; важно выработать отношение к ее незримому присутствию за любым семейным столом, у любой яблони как к само собой разумеющемуся — и легкий, шутливый тон в этом помогает. Жижек и другие теоретики неоднократно указывали на «непристойность власти». В контексте символики политического «непристойность» следует понимать как смещение границ между сугубо частными практиками и идеологически определенными механизмами власти — например, когда чай пьется в присутствии голоса по радио, а слова Сталина оказываются так же сладки, как спелые яблоки. Становясь привычным, абсурд в повседневной жизни делается допустимым, ожидаемым — и перестает быть абсурдом, хотя бы по сравнению с частушечными образами:

Мой миленок ошалел,

Ничего не кушает:

Трубки на уши надел —

Радио он слушает.

В Москве Сталин говорит,

А в колхозах слушают.

У всех наушники надеты,

Даже когда кушают.

Ты не потчуй меня, милый,

Сладкою конфеткою,

Мне теперь не до тебя,

Увлеклась газеткою.

Ошалевший «миленок», скорее всего, еще молод, но радио захватило его не меньше, чем старика на печи. Старик с радио, «миленок» и другие колхозники с трубками на ушах в обеденный перерыв, девушка, предпочитающая газетку «сладкой конфетке» от милого (да и самому милому), — все это карнавальные образы: коллективное потребление пищи в наушниках, равно как и утрированная подмена еды слушанием радио не менее гротескны, чем то же радио на печи. Как и многие другие частушки, вышеприведенные примеры можно интерпретировать по-разному. Можно сказать, что увлеченность молодого человека новыми политическими событиями так велика, что он забыл о еде, над чем подшучивает его возлюбленная; он не хочет есть, язык новой власти в буквальном смысле питает его. Более радикальным прочтением будет то, которое увидит в этом тексте намек на невозможность еды и необходимость замены ее на радио. При прежнем порядке люди испытывали голод и ели, чтобы его утолить; при новом они, «ошалев», не представляют себе еду без радио и готовы поменять конфету (вместе с тем, кто ее предлагает) на газету.

Переход от старого образа мышления и жизни на новый — в основе советского юмора первых десятилетий. Переход этот можно назвать «модальным» в почти прямом грамматическом смысле, когда «должен (есть)» меняется на «не хочет (есть)», чтобы потом поменяться на «не может (есть)». Советский юмор, как официальный, так и подрывной, балансирует между этими модальностями. Сама советская действительность, представленная в юмористическом ключе, генерировалась как практическое подтверждение радикального постулата Жана Бодрийяра, заявившего, что смысл следует искать не в том, что утверждается, а в том, что отрицается. Для Бодрийяра слово «собака» означает собаку лишь в той мере, в какой оно исключает кошку и дерево; для адресата советской частушки наличие радио исключает наличие еды или даже же саму потребность в ней, что может восприниматься как шутка. Смешное обусловлено здесь абсолютизацией сталинским субъектом подобного подхода к производству значений в реальности: общение с властью предпочитается еде или семейному ритуалу совместной трапезы. Только абсолютизируя свою «правильность» (следствием чего становится утверждение себя в смешной роли), сталинский субъект сам становится архетипом новой реальности.

Таким архетипом представляется частушечный старик с радио на печке; таковы в большой мере и «миленок», и жадные до сталинского голоса колхозники — комические версии раннесоветского человека-машины, которому наушники могут заменить тарелку супа. Комичность человека-машины скорее бергсоновская, нежели бахтинская, заложенная в автоматизме механической структуры, а не в праздновании человеческого естества[869]. Однако если Бергсон говорит о смехе как о способе пробудить человеческий или общественный организм от летаргии механической предопределенности, то советские частушечные тексты и здесь сохраняют свою двойственную природу. С одной стороны, частушки как бы подсмеиваются над столь жадными до живого или печатного голоса власти колхозниками; с другой — именно в своей правильной до смешного, буквальной прикованности к радио и газетам эти колхозники как бы наглядно иллюстрируют новую, идеологически верную модель поведения, «ибо опредмечивание живого сохраняло жизнь», по верному замечанию Елены Кусовац[870].

По мере того как люди становятся все более похожи на машины, сами машины перенимают человеческие свойства:

Вам про трактор всякий скажет,

Что в хозяйстве он оплот:

Трактор пашет, трактор вяжет,

Трактор песенки поет.

Не нуждаясь в удовлетворении голода и жажды, но будучи при этом исключительно дисциплинированными, машины сами являются во многом идеальными гражданами нового государства:

У меня железный конь —

Посередочке огонь,

Он не пьет, не кушает,

Тракториста слушает.

Взаимное влияние людей и машин явно благотворно сказывается и на тех и на других. Теперь девушки не предаются бессмысленным любовным страданиям, а с пользой проводят время:

Ни о ком я не скучаю,

Спешно трактор изучаю.

Скоро буду у руля

Обрабатывать поля.

Свидетели работы чудо-машин испытывают ощущение безграничного счастья:

Вон комбайн идет,

Скоро поворотится.

Жизнь хорошая настала,

Помирать не хочется.

Само сознание того, что предстоит встреча с молотилкой, заставляет колхозников обратить внимание на свои манеры:

По-культурному живу,

Ем с тарелки вилочкой.

Нынче будем молотить

Новой молотилочкой.

Частушки воспевают технику, служащую народу, — вряд ли может быть тема, к которой режим относился бы более благосклонно; достаточно вспомнить процитированные выше пословицы на эту же тему. Техника, до недавнего времени невиданная, а теперь сделавшаяся предметом множества частушек, становится явлением поистине народным, повсюду узнаваемым символом новой жизни. Сельчане, или по-новому — колхозники, явно приняли машины в свою среду, о чем свидетельствуют многочисленные упоминания тракторов и молотилок в контексте любых будничных занятий и переживаний. Как и в случаях коллективной трапезы с наушниками на голове или предпочтения газеты любимому, частное пространство в счастливом частушечном обществе практически исчезает. Люди советской деревни едят, слушая речи или читая газету, а незримое присутствие мощной машины не дает им расслабиться и напоминает о том, что есть нужно ножом и вилкой, а привязанность к любимому, в прежние времена чреватая переживаниями, теперь заменяется интересом к устройству трактора.

Образ телесности, дополненной протезами, был центральным для европейского художественного и литературного творчества межвоенного времени[871]. Включение машин в повседневность не только как орудий труда, но и как необходимого элемента существования, без которого жизнь в полную силу невозможна, также указывает на параллели с «протезным сознанием» в том расширенном значении, какое ему придает Дэвид Уиллс, отмечая двойственный характер включения механического в непосредственный физический или эмоциональный опыт. С одной стороны, механическое, или протезное, указывает на «все то, что прилично и присуще настоящему моменту [proper and present], все то, что может быть сказано в рамках интимного опыта полного и спонтанного присутствия», а с другой стороны, речь идет о «возмутительном [outrageous], не-пристойном [ob-scene], обо всем, что исключено из семейных отношений, из знакомой сферы приличий»[872]. Во втором случае чужое, механическое непристойно уже потому, что оно настойчиво заявляет о своей близости к людям в каждый момент их жизни.

Советский человек принимает и приветствует эту «непристойность», это постоянное присутствие не-человеческого в своей жизни. Машины — его друзья, причем, в отличие от новой городской мифологии, воспевающей появление человека-машины[873], в колхозе роль машины заключается не столько в создании нового типа человека, сколько в том, чтобы выполнять по отношению к еще не очень сведущим в правилах новой жизни гражданам роль старших помощников. Надежные и заботливые, машины помогают людям и наблюдают за ними, никогда не оставляют их одних, чувствуя ответственность за людей во всем — от хороших застольных манер до ощущения непреходящего счастья. Машины ведут себя как взрослые, а вот люди, особенно те, кто еще не обучился завидной профессии тракториста, похожи на детей: им предстоит многое познать, начиная от того, как работает трактор, и кончая правилами хорошего тона. Представление машин в частушках может быть смешным — но лишь в той мере, в какой вызывает улыбку слепая детская вера в постоянное присутствие рядом более мудрого и более знающего взрослого.

Инфантилизация, которая прослеживается в частушечных образах колхозных машин, многопланова: машины и кормят (даже если не едят сами), и наблюдают постоянно за своими подопечными, и отвлекают их от неприятных дум, и заботятся об их счастье, и прививают им желание узнавать все новое и новое. Луи Марен указал на фольклорный мотив кормления как на элемент подспудного превращения героя в ребенка, зависимого от некоей внешней силы в обеспечении своих насущных потребностей. В той мере, в какой машины символизируют приход новой власти, дающей (или обещающей дать) людям еду, колхозный фольклор безусловно обрамляет их как сказку, ставшую былью. Доверчивые частушечные колхозники смешны, потому что, не поспевая за стремительным развитием новой жизни, они создают некую полусказочную реальность — и, как и в других случаях, именно то, что превращает их в почти гротескных персонажей, делает их и идеальными гражданами сталинского общества. Так же и трогательно-смешны, и политически надежны любители новых пословиц и поговорок. С точки зрения новой власти, этот идеальный гражданин — житель новой советской деревни и сочинитель (реальный или мнимый) новых советских напевок — воплощал в себе все качества, необходимые для формирования идеального гражданина: не очень грамотный, далекий от событий в городах, не умеющий «выразить словами» свои эмоции по поводу новой жизни, ибо «все это для него ново и загадочно, более загадочно, чем то, чем жили его предки»[874], он с детским энтузиазмом готов заучивать и употреблять язык освободившей его власти, путая возвышенное с повседневным, судьбоносное с обычным, абстрактное с конкретным, метафорическое с буквальным, волшебное с обыденным[875].

Именно в тех текстах, где присутствие не-человеческого обращается в естественный элемент деревенской повседневности, воспитательная и дисциплинирующая функция смешного периода расцвета сталинизма вырисовывается наиболее четко. Генерирование этой функции смешными частушками о почти сказочном житье можно рассмотреть в контексте фрейдовского unheimlich. Присутствие незнакомого в знакомом, нечеловеческого в человеческом, от которого нет защиты даже в привычных практиках, балансировка на границе явного и секретного — все это unheimlich, скрывающее в своей этимологии и интимно-домашнее, и секретное, и знакомое, и ужасное. Сказочные советские машины, ставшие былью, обещают благоденствие и процветание, наполняют душу радостью и придают смысл жизни. Но за это люди должны платить тем, что постоянным элементом их жизни становится присутствие механических акторов.

Именно в этом таится особенность смехового заряда частушек о машинах. С одной стороны, машины с полным основанием могут считаться карнавальным образом эпохи индустриализации — надежными тружениками в образе механических монстров, чье появление ассоциируется с истинно народным праздником и весельем. С другой стороны, подспудно признавая власть еще не до конца изученного, во многом таинственного над всеми проявлениями повседневной жизни, частушки допускают и значительный элемент unheimlich. Смех и unheimlich не противоречат друг другу, но скорее дополняют друг друга. Новая власть, приславшая диковинные машины, также может ужасать и завораживать: язык ее и знаком, и пугающе нов, а в действиях обещание вечного праздника и санкционированное веселье сочетаются с террором.

Безусловно, образ машин в частушках и других текстах не может быть сведен исключительно к метафоре отношений между режимом и колхозниками, однако в контексте параллельной мифологизации статуса машины и статуса власти кажется логичным указать на связь между этими двумя мотивами. Частушечные трактора и молотилки дисциплинируют граждан новой страны, подобно фукианским агентам власти, которые ведут наблюдение за своими подопечными постоянно, даже когда их присутствие незримо — именно когда их присутствие незримо, когда веселящиеся колхозники берут функцию надзора на себя. Они напоминают самим себе о том, что невиданные доселе машины где-то рядом, и охотно посмеиваются над тем, что во многом уступают мощным механизмам. Помимо этой роли у машин на идеальных частушечных полях есть еще одна важная функция: они могут накормить и дать отдых от тяжелого труда, развеселить и принести счастье. Смех и веселье, приветствующие их приход в сельский быт, есть знак безоговорочного признания этой высшей задачи тракторов и комбайнов как вестников лучшего завтра — если, конечно, люди будут жить так, чтобы у них не возникало разногласий с машинами.

Наряду с рассмотренными выше образами новой власти в советской деревне — газетами, радио и машинами на полях, — популярным мотивом сталинских частушек было все, что связано с электричеством:

Век сидели при лучине,

Век палили керосин,

При родной советской власти

С электричеством форсим.

Мне любовь свою вечор

Изъяснил Степан-монтер:

Жизнь твою я сирую

Электрифицирую.

Ох, лампада, ох, свеча

Вам конец приходит,

Значит лампа Ильича

Всех на свет выводит.

Безусловно, электричество — свет, вдруг переставший быть символом и вошедший в повседневность, — было центральным мотивом современного прометеевского мифа не только в России[876]. Особенностью России, однако, была не только метафорическая, но прямая взаимосвязь между планом электрификации и наступлением новой власти[877]. Илана Гомель заметила, что советский «новый человек» должен был быть воплощением, с одной стороны, обыденного, а с другой — возвышенного[878]. Многочисленные частушки на тему электричества в быту подтверждают эту мысль. Частушечный язык и здесь привычно неловок: «Степан-монтер» настолько проникся важностью своего дела, что говорит о любви не иначе как профессиональными оборотами, а идиоматическое «вывести на свет», близость которого с менее лестным для слуха «вывести на чистую воду» делает его употребление в данном контексте еще более комичным, воспринимается буквально, как повод для праздника. Таким образом, обыденное и возвышенное сочетаются в превращении электрической лампочки в образ народного творчества. При этом источник и у обыденного, и у возвышенного один: новая власть.

Выходящее за пределы здравого смысла восхваление власти как единственно возможного источника всего жизненно необходимого было не раз обыграно в анекдотах застойных времен («Пришла зима, настало лето — спасибо партии за это»). Но создавался этот механизм производства подобных нарративов в первые советские десятилетия, и для успеха проекта было важно, чтобы все основные символические и буквальные дары власти народу были зафиксированы во всех без исключения сферах жизни. Говоря нарочито неграмотным, простонародным языком о себе и о своей жизни, которая волшебным образом преобразилась благодаря всезнающей и заботливой власти, авторы и исполнители частушек тем самым утверждают именно это повсеместное и абсолютное присутствие даров власти, которые не только делают жизнь людей более комфортной и счастливой, но и определяют саму форму и стиль выражения чувств людей по отношению друг к другу и к окружающему миру. Вопрос стиля имеет принципиальное значение для рассмотрения функции смешного в сталинизме, и нам представляется, что наиболее полно раскрыть его важность можно именно в контексте анализа механизма дарения.

Идеальные, правильные субъекты власти могли и должны были не просто испытывать бесконечную благодарность к абсолютной власти — они должны были ее выражать. Это выражение не сводилось к таким явным проявлениям восторженной покорности, как газетные заголовки, лозунги, телеграммы и праздничные марши. Выражение благодарности было не менее важно в тех случаях, где оно утверждало себя не прямо, а косвенно — в стиле или тематике. Именно в этих случаях генерировался коллективный дискурс сталинизма, и именно в таком свете следует рассматривать сталинские жанры смешного, включая частушки.

Выше уже было указано на общие характеристики советских частушек как смехового жанра: традиционно противоречивые, зачастую гротескные образы, утрированно неправильный язык в сочетании с «политически корректными» оборотами. Эта образная и стилистическая гротескность, размноженная в сотнях одноплановых текстов, представляет собой важный элемент «языка благодарности», часто игнорируемый исследователями культурных практик сталинизма. Так, Джеффри Брукс, на наш взгляд, не уделяет достаточного внимания тому, что на политически важную миссию выражения благодарности верховной власти призываются на первый взгляд наименее подходящие для этого жанры. Дополнить анализ Брукса можно, взяв за отправную точку упомянутую самим исследователем теорию дара, разработанную Марселем Моссом[879]. На Мосса ссылается и Ролан Барт, указывая на то, что фактором, определяющим особое положение литературного письма в государстве, является подспудное признание права владеющих литературным стилем нарушить установленные структуры языка, выходить за пределы языковых и стилистических норм, употреблять язык в формах и для целей, неведомых другим, — что сближает литературное письмо с шаманством и вызывает благоговение или страх у тех, кому этот язык недоступен[880]. Учитывая близость частушек к фольклорным практикам заклинаний, равно как и характерную противоречивость и гротескность образов, логично предположить, что этот жанр еще более близок к практикам языкового шаманства, чем собственно литературное письмо. Принятие исключительно тем и образов, исходящих от государственной власти, за основу новых частушек становится таким образом частью обмена дарами: за чудеса новой жизни, примером которых служит электричество, признательные граждане платят, передавая на службу власти тот самый жанр, который традиционно ассоциировался с выходом за пределы санкционированного языкового поведения. В новом обществе способность совершать чудеса, в языке или на практике, принадлежит только тем, кто дарит людям электричество, радио и газеты. А поскольку жанр частушек не может оставаться без смехового заряда, нужно только поменять объект смеха — с внешнего на внутренний, так что теперь смеяться нужно над собой, неловко пытающимися объясниться в любви терминами электрификации и с детской наивностью принимающими свет в доме как божественный дар.

Безусловно, символическое возвышение, или сакрализация, практик власти характерно не только для сталинизма. Анализируя философско-теологические труды Вальтера Беньямина, Джорджио Агамбен говорит о профанации, или об «обращении в мирское», как о практике возвращения предметов материального мира и образов из сферы сакральной (религиозной или политической) в сферу повседневности[881]. Именно в профанации Агамбен видит возможность истинной демократизации общества. На первый взгляд, прославление доступности доселе невиданных электрических диковин в популярном фольклоре — первый шаг на пути к такой продуктивной профанации; но это лишь на первый взгляд. На деле сакральность высших сил, метафорой которых во многих частушечных текстах выступает электричество, остается незатронутой. Ведь для завершения акта профанации следует вывести на уровень повседневности, прямого использования сам прежде сакрализованный объект. Однако смеховой заряд сталинских частушечных текстов, к какому бы полюсу они ни принадлежали — возвышенному или обыденному, — определяется именно тем, что дистанция между символом присутствия новой власти (электричеством) и повседневной жизнью людей остается нетронутой, поскольку мотив обмена дарами между властью и ее субъектами сохраняет свое центральное значение. Освещая деревенский дом, лампочка все равно остается даром от родной партии и от вождя лично, за который нужно постоянно благодарить, передавая на службу власти даже кажущиеся неподходящими для этого стили и жанры. Иначе говоря, «дар» небескорыстен: за материальные новации требуется дискурсивная плата.

Конечно, не для всех жителей новой деревни технические новшества заканчиваются электрической лампочкой. Настоящие люди будущего устремляются ввысь и в будущее на великолепных машинах:

Вы скажите мне, который

Самолет номер восьмой?

На нем летчик — мой братишка,

А механик — милый мой.

Задушевная подруга,

Гуси все в полетике.

Дорогого буду ждать

Весной на самолетике.

— Где Вавила? — я спросила.

Мне ответил дед Иван:

— Тучки ловит твой Вавила, —

Вон вверху аэроплан.

Улыбается старуха

И отрадно стало ей:

Школу летчиков кончают

Ее двое сыновей.

Мой миленок — доброволец

Поступил в Балтийский флот.

Ради счастья и свободы

На кораблике живет.

Тема разлуки с любимым — одна из центральных в традиционно женском жанре частушек. До революции женщины плакали оттого, что любимых забирали в рекруты, на войну либо, изнуренные нищетой, они сами посылали их в город на заработки. С наступлением счастливой сталинской эры и расставания стали другими. «Братишка», «милый», «кораблик», «самолетик» — уменьшительно-ласкательные обращения делают машины членами семьи наравне с людьми, и исполнительницы частушек не столько горюют, сколько гордятся тем, что их мужчин сейчас нет рядом с ними, и с оптимизмом ждут того дня, когда любимые к ним вернутся. Будучи механиками, те сами отремонтируют мощные машины, если в том будет нужда; будучи пилотами, они их сами направят на нужный курс, чтобы «весной на самолетике» вернуться к милой.

Вроде бы все вполне предсказуемо. Мужчины уходят-улетают-уплывают, «ловят тучки» или «живут на кораблике», женщины остаются. Из примет нового времени — оптимизм женщин, отсутствие насилия над ними, полный контроль мужчин над ситуацией. Гендерные роли совпадают и с традиционными, и с новыми советскими[882], хотя и в этих частушках есть элементы двойственности, на которые мы указали выше. С одной стороны, они могут быть прочитаны как пародия прежней схемы отношений, построенной по принципу «он уходит — она остается»; с другой — в них можно увидеть иронию по отношению к себе сегодняшним как представителям дня вчерашнего. Женщины не просто остаются позади как женщины, в соответствии с условностями: они остаются как представители прошлого (внизу — это было важно в советском хронотопе, где взмывание ввысь постулировалось как условие движения вперед) — и при этом иронизируют над собой же, неграмотными, старомодно-наивными.

Автор одной из первых работ о сталинском смехе Вероника Гаррос упомянула мотив «отставания» как одну из центральных сталинских идеологем[883]. Действительно, судьба «отстающих» была незавидной: насмешки были самой мягкой формой наказания, которое их ожидало. Тем примечательнее, что частушка, структура которой традиционно основана на противопоставлении, зачастую предполагала позиционирование поющей/проговаривающей их женщины именно в той роли, которая декларировалась как наименее приемлемая в глазах нового режима. Наивные исполнительницы частушек принимают на себя роль героев вчерашнего дня, над которыми можно посмеяться дважды: во-первых, потому что сам неуклюжий их язык к тому располагает, — это общая черта всех частушек, а во-вторых, потому что они остаются позади/внизу. Однако именно их готовность принять с трогательным восторгом четко обозначенную пространственную символику новых общественных отношений («выше и далеко» против «ниже и на прежнем месте»), а вместе с ней и свою позицию отстающих и оставшихся, готового объекта насмешки, и закрепляет их статус как моделей для подражания. Новое общество будет нуждаться в огромном количестве тех, чье существование будет ограничено нахождением на четко обозначенном участке земли, будь то колхоз, завод или лагерь. Радостное признание своего места в общей иерархии, даже если это место подразумевает выставление себя в смешном свете, — недекларируемое, но неизменное требование режима.

Пересечение привычной схемы личных отношений и нового государственного порядка не менее показательно в тех частушках на советские темы, которые были сочинены по образу и подобию более старых текстов. Подобных частушек было множество — вряд ли существовал другой жанр, в котором так интенсивно эксплуатировались бы старые образцы[884]. Так, часто цитируемая в советских сборниках частушка:

Председатель золотой,

Бригадир серебряный,

Отпустите погулять,

Сегодня день не ведренный, —

была переделана из дореволюционной:

Золоты родители,

Брат родной серебряный,

Отпустите погулять —

Сегодня день не ведренный.

В тех случаях, когда старые, патриархальные семейные образы переносились на новые, советские отношения — партийные, комсомольские, — некоторая двусмысленность была неизбежной, учитывая популярность и легкую узнаваемость оригиналов. Идет ли речь о такой же преданности и любви по отношению к бригадиру и председателю, каких до сих пор удостаивались лишь ближайшие члены семьи? Или же автор/исполнительница частушки горюет из-за своей женской доли, заставляющей ее во всем повиноваться — сначала братьям и родителям, потом бригадирам и председателям? О патриархально-семейной структуре сталинского общества написано немало, однако структура эта могла быть проартикулирована только на метафорическом уровне. Приведенный выше текст — пример многочисленных случаев, когда упомянутая выше склонность сталинского дискурса к буквальной реализации метафор могла вызвать юмористический эффект, каковой прослеживается в неожиданной замене исполнителей традиционных семейных ролей на образы участников производственного конфликта. Изображение Сталина как «отца народов» воспитывает надежную уверенность в завтрашнем дне, но «председатель золотой» и «бригадир серебряный», без особых трудностей (даже размер строки не пришлось менять) пришедшие на смену родителям и брату, вызывают не столько ликование, сколько смех.

Елизар Мелетинский заметил: «Глупцы принимают один предмет за другой <…>. Глупость проявляется и в слишком буквальном понимании вещей»[885]. Значит ли это, что герои приведенных выше частушек глупы? Несомненно — в полном соответствии с фольклорной традицией глупости и дурачества. Не умеющие правильно говорить и не всегда понимающие предназначение новых предметов и суть новых отношений, многие советские частушечные герои и исполнители текстов попадают под описание фольклорного дурака, предложенное Евгением Трубецким. Фольклорного дурака отличают от окружающих три основных качества: «видимая несуразность речей и крайняя безрассудность поступков [, а также] неведение»[886]. Дураку этому в сказках везет; в соответствии с логикой сталинского нарратива, должно ему повезти и в новой жизни, превращающей сказку в быль. Пребывающий в счастливом неведении, он (в данном случае почти всегда — она) благодарен за малое и доверчиво обращает к представителям новой власти формулы, принятые в традиционной семье. Он (чаще — она) радуется против всякой логики (то есть почти безрассудно), когда любимый человек оказывается далеко. Радость по неподходящим поводам хоть и может казаться смешной, но способность ее испытывать оказывается необходимым качеством для выживания в новом обществе. А готовность выставить в смешном свете самого себя, когда того требует режим, достигнет апогея в ходе чисток и показательных процессов[887].

Конечно, далеко не все частушечницы представляли себя в образе забитых, послушных дочерей и сестер, оставшихся позади. Много было новых женщин, которые наравне с мужчинами участвовали в новом социалистическом строительстве, неотъемлемой частью которого было, если судить по частушкам, ощущение радости.

Советские граждане воспитывались в сознании того, что с приходом советской власти понятие работы как бремени ушло в небытие, и на смену ему пришло понятие труда как синонима свободной самореализации на благо всех, соответствующее истинным потребностям граждан новой страны. Однако, судя по многочисленным частушкам на тему социалистического труда в колхозах, зачастую в труде как таковом необходимости как раз и не было; ощущение счастья и благоденствия наступало от самого факта существования новой организации быта, поистине чудесным образом:

Как бы не было тумана,

Не упала бы роса.

Если б не было колхозов,

Не росли бы чудеса.

У колхоза, у колхоза

Все, как есть, сбывается,

У колхоза счастье возом

Так и поднимается.

Мы в колхоз вступить решили, —

С старых рельс на новые.

Про МТС нам говорили,

Ходим все веселые.

Мир, в котором существование колхозов обеспечивает «рост чудес», где «все, как есть, сбывается» и где степень счастья измеряется «возом», — мир сказочный в той же мере, в какой мир советских пословиц «лозунговый». В этом факте нет ничего удивительного — на ключевую роль сказочного восприятия реальности в сталинизме было неоднократно указано как исследователями, так и самими акторами, вовлеченными в создание сталинских языковых практик. Последние, правда, обращались к размышлениям о природе современного им дискурса часто при обстоятельствах, мало вдохновлявших на академический анализ, как, например, впавший в немилость Николай Бухарин, в отчаянии назвавший партийные органы, с легкостью обращающие друзей партии в ее врагов, «чудодейственными»[888].

«Чудодейственность» партийной политики и колхозных реалий основана на одном и том же механизме производства значений, который Луи Марен мог бы, наверное, назвать утопическим, если утопию понимать как «своего рода принцип, который в определенный момент своего собственного дискурса вдруг открывает, или прерывает, или принижает порядок [создания] образа, порядок репрезентации»[889]. Такое определение указывает на характеристику утопических конструкций, которая часто упускается из виду при их теоретическом анализе: утопические образы в любом своем выражении не просто создают альтернативную реальность, но изменяют саму природу логических связей между элементами репрезентации. Так, в той советской реальности, которая была отображена в частушках и колхозных поэмах, комедиях и мюзиклах, процесс работы зачастую попросту выпадал из логической цепочки между осознанием нужды и ее удовлетворением. Само время смещалось; факт создания колхоза оказывался достаточным для того, чтобы возникло ощущение безграничного счастья и радости. Андрей Синявский заметил, что советский язык в основе своей имеет религиозную веру в то, что настойчиво, многократно называемый объект становится реальностью[890]. Однако, помимо религиозно-эвокативной риторики, есть еще один тип утопической организации языка и восприятия окружающих явлений, где максимально сжатое и бесконечно повторяемое производство значений заменяет собой производство материальных реалий. Речь идет об игре[891].

Жак Эрманн подверг критике классическую работу Йохана Хейзинги об игровых практиках за пренебрежение экономическим аспектом игры. Сам Эрманн видел в игре особое выражение экономических отношений; по его мнению, игра — это производство free expenditure[892]. По другому поводу одним из авторов этой книги была проанализирована философия не-работы как карнавальная экономика раннесоветского культурного пространства в изображении Андрея Платонова[893]; другой автор обращает внимание на непрекращающееся пение и веселье как основные занятия героев ряда сталинских кинокомедий и замечает, что в этом своеобразном универсуме сама игра является основой экономических отношений — если не единственным их выражением[894].

Однако убежденность в том, что «чудеса» сами «вырастут» при наличии колхозов, равно как и готовность петь и плясать, относясь к работе лишь как к условному обозначению общественного статуса, не означают отсутствие производительной деятельности. Просто деятельность эта коренным образом отличается от привычного создания ценностей и товаров: в сталинской реальности производятся не материальные или иные ценности, а чувства и значения. В частушках, подобных приведенным выше, этот принцип выражен особенно четко. Крайние звенья цепи «необходимость в чем-то / нехватка чего-то» и «наличие требуемого / удовлетворение потребностей» максимально приближены друг к другу: не только процесс труда теряет свое значение, но и само потребление благ. «Чудеса», вызванные из небытия колхозами, абсолютны: счастье возникает как моментальное и непосредственное следствие самого факта существования колхозов. Важность подобных текстов в том, что они снимают вопрос о явном противоречии между далеко не идеальными условиями жизни в реальности и лубочной картиной, столь любимой официальной пропагандой: если не только работа, но и само потребление не является необходимым условием удовлетворения потребностей и ощущения счастья, то любые факторы, затрудняющие или делающие невозможным это ощущение, либо попросту не имеют значения, либо само их упоминание является идеологически опасным. Смех как выражение счастья становится естественным элементом советской жизни[895]. Для того чтобы возникло благоденствие, не обязательно трудиться в поле — достаточно самого факта существования колхозов; для того чтобы все ходили «веселые», достаточно послушать про МТС; подобным же образом в параллельной колхозному раю реальности показательных процессов не обязательно выстраивать цепочку логически убедительных доказательств — достаточно самого факта существования обвиняемых.

Наполненные безграничным оптимизмом частушки могут быть прочитаны как примеры алогичности сталинского миропорядка, пренебрегающего последовательностью элементов цепочки «причина — следствие». При этом идеальный сталинский субъект не заметит ни логической невозможности, ни просто комизма смещения временных и причинно-следственных связей, которые присутствует во всех политически значимых текстах сталинизма, начиная с частушек о великих свершениях колхозов и кончая мастер-нарративами сталинской историографии.

Анализ пропаганды счастья сталинской эпохи позволяет предположить, что насквозь параноидальный (то есть продуцирующий собственную логику и сконцентрированный на воображаемой постоянной угрозе)[896] сталинский дискурс генерировал абсурд как балансирующий элемент производства эмоций и значений. Чем больше голодала страна, тем веселее были комедии, песни и частушки; чем более рьяно газеты требовали уничтожения ненавистных врагов, тем больше восславлялась советская родина как обитель радости и веселья. Поэтому к утверждению о том, что «беспросветное веселье колхозных фильмов Пырьева, романов Бабаевского или поэм Грибачева на фоне голодающей страны — продукт чистой эстетизации реальности, [чья] социальная функция <…> состоит в дереализации жизни, в ее идеологической сублимации, направленной на социальную амнезию»[897], можно добавить, что приемы дереализации и эстетизации на фоне голода приучают граждан к логике абсурда как основному смыслообразующему приему.

Учитывая особенности жанра частушек, не приходится удивляться тому, что зачастую в этих текстах упомянутая выше «непристойность власти» проявляется в образах с неприкрыто сексуальным оттенком:

Не спеши, мой дорогой,

В шахту я спущусь с тобой,

Будем уголек рубать,

По две нормы выполнять.

Бригадира полюбила

За дела серьезные.

Эту ночку обходила

С ним поля колхозные.

За сосновыми лесами

Закат розовый погас.

Нам с тобою, милый, нужно

Изучить противогаз.

Я любимой только свистну,

Она догадается:

На колхозную работу

Мигом собирается.

Выйду в поле до рассвета —

Нечего валяться.

Будем с миленьким своим

Мы соревноваться.

Если едят советские люди в обществе вождей, то работают они в обществе любимых, причем, судя по приведенным выше текстам, естественным проявлением любовного влечения было желание спуститься с любимым в шахту, пройти с ним ночью по полям, заняться социалистическим соревнованием, вместо того чтобы «валяться», или «изучать противогаз», насладившись предварительно романтической картиной розового заката. В этих случаях, как и в других рассмотренных выше примерах, можно допустить присутствие некоторого разрыва между декларируемой и скрытой тематикой текстов. Разрыв этот обусловлен тем, что польский исследователь малых жанров фольклора советской эпохи Войцех Хлебда назвал «своеобразной контаминацией» советской идеи более традиционной структурой или образностью текста. Хотя это замечание относилось к пословицам, к частушкам оно применимо в не меньшей мере. При небольшом смещении исходной точки интерпретации процитированных выше частушек их содержание меняется на прямо противоположное. Приглашение спуститься вместе в шахту или пройти ночью вместе по полям, обращенное к любимому, может быть прочитано и как кокетливый намек на занятия, далекие от установления трудовых рекордов, а идея укрепить близость с «милым» путем социалистического соревнования или изучения противогаза в темноте звучит как издевка над святой идеей социалистического труда. Эти одобренные сталинскими цензорами частушки одновременно указывают на два противоположных полюса значения: либо низкие эротические инстинкты обращаются в высокую энергию труда, либо же труд становится лишь фасадом для сокрытия плотских утех.

Связь между трудом и эротикой в советской идеологии, как и скрытая пропаганда возможности замены одного другим, неоднократно привлекала внимание исследователей[898]. В нашем контексте важно то, что легкая подмена одного вида деятельности другим выражает способность сталинского дискурса к продуцированию особого рода «скрытых означающих». Владение советским языком вообще, и языком сталинизма в частности, подразумевало способность указывать на явления без того, чтобы их называть. Причина табуирования множества тем могла быть любой, однако механизм их непрямого включения в официально одобренный язык был всегда схожим: каждое слово было цитатой и указанием на поведенческий код. Певец революции прославил этот принцип: «Мы говорим — партия, / Подразумеваем — Ленин». Частушечные тексты, однако, зачастую допускают более сложные смысловые конструкции, чем знаменитая синекдоха Маяковского и чем приведенные в первой части этой главы примеры пословиц и поговорок. Вышеприведенные примеры говорят «соцсоревнование», но подразумевают (неважно, насколько это соответствует авторскому намерению) недопустимую в советских условиях эротическую игру. Поскольку пространство сталинизма было «пространством ликования», труд, как и все дисциплинарные практики, должен был ассоциироваться с приятными ощущениями, и выработка соответствующих ассоциаций была важным инструментом в воспитании новых граждан. С другой стороны, присутствие эротических коннотаций в традиционных текстах, легко узнаваемых в созданных на их основе советских частушках, позволяет найти дискурсивные рамки для обозначения присутствия в новой жизни того, что нельзя было ни исключить из нее, ни признать открыто.

При всем декларируемом стремлении к прямоте и недвусмысленности выражения, неоднократно отмеченном критиками[899], двойственность значений на деле была частью культуры сталинизма[900]. Особенно явно она проявлялась на стыке неофициального и строго регламентируемого, что можно объяснить необходимостью зафиксировать массовое восприятие нового мира как мира свободы, при том что свобода в популярном творчестве связывалась с образами смеховой культуры, неприемлемыми для официальной риторики. Отсюда постоянная необходимость производства дискурса «с двойным дном», который бы утверждал официально отвергаемые ассоциативные связи. Таково все языковое пространство сталинизма, от невинных скабрезных частушек на новый лад, где грубая эротика заменена на трудовые лозунги, и до массовых обвинений в том, что за политически безупречными действиями на самом деле скрывались преступные намерения.

* * *

Политическая ценность малых жанров для сталинского режима заключалась, как можно видеть, в парадоксальной их природе, подразумевавшей, с одной стороны, традиционность, а с другой — представлявшей собой идеальное средство формирования нового субъекта, который еще не научился говорить, но уже умеет смеяться и испытывать ощущение счастья, что было важно для общества, которое во многом строилось именно на готовности граждан к нетребовательному и безоговорочному счастью. Малые смеховые жанры имели, следовательно, ярко выраженную дисциплинарно-воспитательную функцию. Некоторые исследователи, подобно польскому филологу Хлебде, даже утверждают, что именно тексты малых жанров «покрывают собой, пожалуй, весь универсум советской действительности»[901]. Построенный на противоречиях и комических несовпадениях, малый (псевдо)фольклор позволял не только перерабатывать и аккумулировать в контекст новой действительности несоответствия и напряжения между старым и новым, явным и утверждаемым, пропагандой и реальностью, но и подготовить граждан к правильному восприятию официального сталинского дискурса.

Вот почему сталинская культура производила эти гномы в товарных количествах, что нисколько не противоречило эпической природе сталинского искусства. В конце концов, и эпос сталинского официоза питался из тех же социальных истоков, о которых Маркс точно заметил:

Если гибель прежних классов, например рыцарства, могла дать материал для грандиозных произведений трагического искусства, то мещанство, естественно, не может дать ничего другого, кроме бессильных проявлений фанатической злобы и собрания поговорок и изречений, достойных Санчо Пансы[902].

После пословиц, поговорок и частушек настало время обратиться к достойной Санчо Пансы комедии.

Глава 9

Дед Щукарь и другие официальные лица: Колхозная комедия дель арте

…для смеха нужны не только смехотворные личности, которыми мы наводнили наше существование, но и объятая смехом безрассудная толпа…

Жорж Батай. Внутренний опыт

«Полковнику будет смешно»: Конструируя советский юмор

Когда на праздничной обложке журнала «Огонек» хотят показать советского человека, его фотографируют улыбающимся. И это не штамп. Нет. Это справедливое желание показать здорового, нормального человека, ибо улыбка, как и чувство юмора, чувство смешного, в сильной степени свойственны нашему народу. Умение хорошо смеяться — одна из отличительных черт советского человека[903].

Если судить по обложкам «Огонька», советские люди были самыми здоровыми и нормальными в мире. Смеялись они, разумеется, не над «нашими недостатками» (сатира создавалась не для этой цели), а от радости, от «наших достижений», сферой которых был юмор, имевший устойчивые эпитеты: «добрый», «теплый», «мягкий», «неиссякаемый»… А все доброе и неиссякаемое почти непременно было «народным»:

Советский зритель ждет новых хороших комедий, отмеченных свойствами подлинно народного искусства. Жизнь нашего народа полна счастья, искрящегося веселья, проявляющегося в труде и в быту советского человека. Нельзя не заметить того, что именно социалистическая жизнь, созидательный труд наших людей дают неисчерпаемо богатый материал для создания жизнерадостных произведений[904].

Критики, однако, не были довольны степенью народности советского юмора:

Смех у нас еще чересчур литературен, придуман и сочинен. Очень мало еще комических произведений, где звучал бы истинно народный юмор и где были бы созданы образы значительного социального обобщения[905].

Комедия восходит к той эпохе в истории человечества, когда искусство было неотделимо от обрядовых представлений. Комос — веселая толпа, одэ — песнь, — таково происхождение термина. Позже на место песни комоса — гулящей толпы ряженых на празднике в честь бога Диониса, импровизированного хора и масок — в комедию пришли типы, характеры, диалог, действие. Но основой жанра остались смех, комическое[906]. Комедия навсегда сохранила близость к фольклорным истокам — простонародным забавам, календарным празднествам, свадебным обрядам, которые обнаруживаются в скабрезностях, вульгарных шутках, грубо комических масках, карнавальных превращениях, характеристиках персонажей. Эта низовая природа комического нещадно эксплуатировалась советской эстетикой, не перестававшей находить истоки юмора «в народе»: «Юмор, которым так богат народ, питает комедию. В юморе заключена сила народного оптимизма, в юморе народ выражает свое презрение, радость, печаль»[907] (в русле этого же квазинароднического официоза лежала и теория смеха Бахтина — с той лишь разницей, что советская эстетика отождествляла низы с властью, а Бахтин противопоставлял их, что позволяло ему ответить на вопрос о том, «презрение» к кому выражал «народ» в своем юморе).

Это низовое основание комического указывает на то давно отмеченное обстоятельство, что комическое — самая национально специфическая из всех эстетических категорий:

Национальная английская трагедия могла быть трагедией из истории Дании, Венеции, Рима. Французская национальная трагедия представляла Грецию и Рим. Наоборот, комедия, несмотря на все отклонения и отступления от этого принципа (Бомарше, Клейст), тяготеет к изображению своей национальной действительности.

Даже когда «комедиограф берет иноземную комедию», он «приближает ее к нравам своей страны»[908]. Социальные и национальные корни советского госсмеха лежат там же, где истоки сталинской политической культуры в целом — в психологии полуурбанизированной крестьянской массы, — социальной базе сталинизма[909].

Чувство юмора — понятие относительно новое. Начиная с XVII века остроумие ассоциировалось в западной традиции с высокомерием (насмешкой). Оно считалось интеллектуальным и саркастическим и связывалось с агрессивной антипатией. Юмор, напротив, связывался с благожелательностью и сочувствием. Он стал признаком демократизма и здоровья. (Фрейд продолжал различать доброжелательный и психологически здоровый юмор и агрессивное остроумие.)

Но уже в XVIII — начале XIX века усилиями английских философов были сформулированы понятия о различных эстетических и моральных чувствах, которые стали рассматриваться как признак «чувствительности», то есть способности тонко понимать и оценивать качества: чувство красоты, чести, приличия, моральное чувство, здравый смысл и чувство смешного, которое в середине XIX века и стало называться «чувством юмора». Уже тогда понятие «чувство юмора» приобрело эстетическую коннотацию: способность воспринимать, генерировать и оценивать юмор была подобна «чувству прекрасного» в искусстве или «тонкому слуху» для восприятия музыки. Иначе говоря, это не только валидная, но и изначально оценочная категория, которая связана с интеллектуальным развитием, уровнем общей культуры, тонкостью восприятия окружающего мира.

Чувство юмора как оценочное понятие связано с развитостью вкуса. Последний, однако, традиционно исключается из качественных сопоставлений, поскольку предполагается, что всякое оценочное суждение о нем и, соответственно, о чувстве юмора субъективно. Между тем существуют вполне объективные факторы оценки качества юмора. Такова, например, шкала юмора Рода Мартина, в которой юмор оценивается по мере усложнения — в диапазоне от основанного на установках и ценностях до идущего от воображения и фантазии. Чем ближе уровень к верхнему пределу (от сексуального — к несексуальному; от простого — к сложному; от личного (конкретного) — к безличному (абстрактному)), тем он более развит[910].

Однако демократизация в XX веке (в особенности в России, где она приняла самые радикальные формы) вела не столько к развитости «чувств», сколько к усреднению вкусов — «общепит»; мод — «ширпотреб»; наконец, чувства юмора — дед Щукарь. Персонаж шолоховской «Поднятой целины» был, по сути, первым юмористическим персонажем, попавшим в советский литературный канон. Знакомство с ним было всеобщим, поскольку роман входил в школьную программу.

Эволюция советского юмора, если сравнить сталинскую эпоху с эпохой 1920-х годов, по всем параметрам шла по нисходящей шкале. Хотя условный дед Щукарь появился в литературе селькоров еще в 1920-е годы, не он доминировал в советской смеховой культуре, еще остававшейся по преимуществу городской. По мере окрестьянивания города ментальный профиль потребителей культуры все больше приобретал полукрестьянские черты, чувство смешного грубело, образность упрощалась, пока архаичные персонажи низовой культуры не оказались на подмостках, а затем и вовсе на авансцене.

Юмор, понимаемый как «пустой смех», чужд этой культуре так же, как «искусство для искусства» чуждо соцреализму. Утилитарные культуры признают не юмор, но сатиру, которая выполняет важные социально-политические функции (главным образом, санитарного характера). Можно определенно утверждать, что все многочисленные типологии и деления комического вторичны по отношению к этому, признанному фундаментальным, восходящему к полюсным типам смеха и находящему свое выражение практически на всех уровнях комического. В основе юмора лежит ирония; в основе сатиры — обличение, издевка. Социальная направленность юмора ничтожно мала; сатире, напротив, свойственна высокая политическая инструментальность, дискредитация изображаемых социальных типов и явлений. Юмор универсален; сатира исторически конкретна. С точки зрения социальных функций, юмор остается средством развлечения, отдыха, тогда как сатира является орудием социальной/политической борьбы. Главный юмористический жанр — водевиль (лирическая комедия); сатирический — сатирическая комедия и памфлет. Источником первого является комедия положений; источником второго — комедия характеров. В основе юмористического сюжета лежит анекдот; в основе сатиры — подлежащие осуждению типичные социальные явления. Источником смеха в первом случае является шутка, каламбур; во втором — насмешка, переросшая в сарказм. Если лирическая комедия концентрируется на мелких персонажах, рядовых людях и повседневной жизни, то сатира фокусируется на социальных пороках, социальных типах, представляющих определенные социальные группы, конкретных носителей социального зла. Если юмор скрашивает и преуменьшает человеческие недостатки, то сатира, напротив, преувеличивает их, доводит до карикатуры и гротеска. Действующие лица в юмористических жанрах вызывают симпатию, положительны по своей природе, но смешны из-за нелепого стечения событий; действующие лица в сатире вызывают антипатию, они отвратительны и являются персонификациями социальных пороков.

Кроме того, сатира предполагает резкое разграничение между обличителем и объектом смеха, она открыто враждебна изображаемому и отрицает комедийный объект в целом. Юмор, напротив, добродушен, близок объекту, а юморист в целом находится на стороне своих героев, высмеивает отдельные недостатки, чаще всего второстепенные, при этом в основном симпатизируя комедийному объекту (таковы, например, лирические комедии, колхозные комедии, кинокомедии Ивана Пырьева)[911]. Ростислав Юренев отмечал: «Сатира побуждает нас смеяться над комедийным персонажем, вызывает чувство превосходства над ним. Юмор побуждает нас смеяться вместе с комедийным героем, порой вызывая желание даже подражать ему»[912].

Если потребность власти в манипулятивной сатире политически обоснована и понятна, то ее тяга к юмору кажется необъяснимой. Главная проблема производимого госсмехом юмора — он не смешон. Вернее, для того чтобы вызывать смех, он требует такого уровня сознания, которое находится либо на самой периферии, либо вовсе за пределами культуры.

Примечательно, что в советской эстетике сатира и юмор срослись настолько, что стали восприниматься как взаимодополняемые понятия, предполагающие смех в качестве единого основания. Расхожим стало здесь такое понимание этих категорий, согласно которому «высмеивание» в сатире невозможно без юмора, а юмор всегда содержит элементы сатиры: сатира высмеивает врага, а юмор насмехается над мелкими недостатками (пережитками в сознании) милых советских людей[913]. Подобное понимание различия между сатирой и юмором объясняется тем, что в госсмехе приоритет отдавался сатире, которая, высмеивая, утверждала героический идеал. Если сатира апеллирует к героическому, то юмор — к комическому, уровень которого обусловлен уровнем общей культуры, тонкостью и развитостью вкуса, чувством меры и тактом — всем тем, что связано с развитой культурой и воспитанием.

Более того, комизм — это всегда открытие неожиданных связей между предметами. В этом смысле он не самодостаточен, но зависит от реципиента и, соответственно, является свойством объекта в той же мере, что и субъекта. Госсмех программно ориентировался на субъект. В его шутках, типажах, коллизиях легко читается расчет на аудиторию вчерашних крестьян. Как точно заметил Илья Калинин, «советский смех является не столько эффектом, производимым благодаря механизмам комического, сколько аффектом коллективности»[914].

В середине 1950-х годов впервые в советской эстетике Юрий Борев представил перечень фундаментальных предпосылок остроумия: определенные нравственные идеалы, вне которых юмор превращается в цинизм, сальность, пошлость, скабрезность; диалектичность, живость ума, способного схватывать и заострять противоречия; критически развитый ум, соотносящий здравый смысл с заострением, без чего юмор вырождается в скепсис и нигилизм; развитое эстетическое чувство, чувство меры; ассоциативность ума, его склонность к богатым, разнообразным, неожиданным сопоставлениям, вырывающий явления из первичных связей[915].

Очевидно, что по всем этим параметрам обладание остроумием и способность воспринимать его не могут быть массовыми. Более того, они — с точностью до наоборот — маркируют массовое восприятие как таковое, в частности восприятие массового поверхностно приобщенного к культуре советского потребителя искусства, сознание которого утилитарно-предметно, неразвито, узко и бедно ассоциациями, а ум неповоротлив, медлителен, лишен критического отношения к окружающей реальности. Отсюда — его неспособность к восприятию остроумия.

В строившемся по лекалам этого сознания госсмехе смешное было не только лишено какой-либо рафинированности, но и по необходимости апеллировало к конкретной образности, свойственной инфантильному мышлению, вульгарному языку полугородской среды, примитивному тематическому регистру (грубые насмешки, пошлые шутки, эксплуатация гендерных и национальных стереотипов и т. п.), неразвитому вкусу и т. д. Крестьянское сознание конкретно и коллективно, и, принимая насмешку за шутку, способное лишь смеяться над кем-то/чем-то, оно не восприимчиво к юмору.

И в самом деле, нет ничего более далекого от сталинизма, чем юмор, о котором много и проницательно писал Милан Кундера, посвятивший этой теме роман «Шутка». Кундера называл юмор

божественной вспышкой, обнажающей мир в его нравственной двусмысленности и человека в его полной некомпетентности вершить суд над другими; юмор: опьянение относительностью всего присущего человеку; странное удовольствие, проистекающее из уверенности, что уверенности не существует[916].

Сталинизму была чужда двусмысленность, но свойственна абсолютная уверенность в своей компетентности и в праве вершить суд над всеми. Но одновременно перед нами поразительно точное определение сатиры — не признающей нравственной двусмысленности, осуждающей, полностью уверенной в незыблемости утверждаемых ею социальных норм.

Когда эта, в сущности, глубоко антисмеховая позиция оказывается в основании юмора, она неизбежно ведет к деградации смеха. Между тем именно к ней апеллировали советские «мастера комического». Один из них, Леонид Ленч, выступая на пленуме Союза писателей в феврале 1944 года, прямо ориентировал коллег на этот «горизонт ожидания»:

Юмористическая и сатирическая литература нашей эпохи, если она хочет развиваться и расти, должна быть массовой и органически народной литературой. Юморист, над произведением которого смеются полтора сноба, причем половинка приходится на долю его родной тетушки, такой юморист никому не нужен, и может идти спать. Читательская аудитория советского юмориста — миллионы[917].

Один из ведущих советских юмористов, вступивший в Союз писателей по рекомендации Зощенко, Ленч хорошо понимал природу «массового» смеха и параметры, в которых работал. После пафосного призыва писать для массовой советской аудитории Ленч рассказал коллегам о специфике одного из типов такого смеха — так называемого армейского юмора. Он поделился историей о том, как его, в числе других сатириков и юмористов,

вызвали в одно место и предложили подумать над созданием военного сатирического журнала. Мы учитывали: военный журнал, авторитет командира, субординация и т. д., и мы задали вопрос: «Над кем смеяться в военном журнале?» Нам говорят: можно смеяться, но не выше майора. Тогда кто-то задал вопрос: «А будет ли смешно?» И, кажется, Рыклин (гл. редактор «Крокодила». — Е. Д.) с места ответил: «Полковнику будет смешно»[918].

Стенограмма зафиксировала реакцию зала: «Дружный смех всех присутствующих». Советские «мастера комического» хорошо знали, какой юмор от них требовался, и производили его в товарных количествах.

Смех «не выше майора» — это, разумеется, предельный случай смеха, создающего иерархию (несмотря на то, что якобы призван разрушать ее). Однако речь идет не только об иерархии, но и о сословии: солдатский юмор характеризуется предельно примитивным репертуаром приемов (так называемые плоские и/или соленые шутки, скабрезности) и тем (сексуальные, натуралистически-телесные и бытовые). В стремлении к доступности советская культура тяготела к такому «тоталитарному юмору»[919], поскольку он был наиболее массовым[920].

Между тем, как точно заметил Александр Козинцев, «юмор — это отношение субъекта не к объекту, а к самому себе на другой стадии развития»[921]. Поскольку сталинский субъект был лишен исторической саморефлексии, он не знал юмора. Сталинизм симулировал его, создавая юмор, лишенный иронии, которая, в свою очередь, требует достаточно развитого воображения и высокого уровня самосознания, поскольку всегда направлена не столько на объект, сколько на сам субъект (самоирония). Эту особенность юмора остроумно сформулировал Зиновий Паперный:

Юмор, как друг, познается в беде. Если, например, человек покупает за 30 копеек лотерейный билет, выигрывает «Волгу» и заливается блаженным смехом — это еще не чувство юмора.

Но если у него вытащили 300 рублей и лотерейный билет, по которому он предполагал выиграть «Волгу», а он улыбается — это уже начало чувства юмора[922].

Советский юмор был юмором человека, выигравшего «Волгу» и заливавшегося блаженным смехом. Это была симуляция юмора — искусство, которым советские «мастера смеха» владели в совершенстве: реальный советский человек терял куда больше, чем 300 рублей и предполагаемую «Волгу» (над чем он мог смеяться только в антисоветских анекдотах).

Поскольку в сталинскую эпоху осмеяние даже частных негативных явлений советской действительности могло легко быть интерпретировано как посягательство на основы советского строя, в комедиях социальная направленность подменялась либо критикой конкретных негативных проявлений, либо обличением общечеловеческих пороков. Это, с одной стороны, вело к расцвету фельетона, тяготевшего к конкретности, фактажности и единичности, а потому, в отличие от сатиры, чуждого генерализации; с другой стороны, создавало условия для возрождения водевиля, основанного на наборе ходульных сюжетных ходов и персонажей-масок, проникнутого нравоучительностью и далекого от серьезных социальных вопросов.

Соответственно, изменился и характер комизма — злой смех сатиры сменился мягким безобидным доброжелательным юмором, легкой шутливостью, радостной интонацией, что отвечало социальному заказу 1930-х годов на усиление жизнеутверждающих мотивов, бодрую, мажорную тональность, светлые тона в изображении советской повседневности, ее «утепление» и «очеловечивание» нового типа героя — рядового строителя социализма. В репертуаре доминирует так называемая лирическая комедия («Дальняя дорога» Алексея Арбузова, 1936; «Глубокая провинция» Михаила Светлова, 1935), нередко сводившаяся к водевильному анекдоту, например о том, как молодой человек стесняется признаться в любви своей возлюбленной («Чудесный сплав» Владимира Киршона, 1933).

Былые аскетизм и самоограничение сменились атмосферой радости, веселья и жизненного изобилия, а действия стали разворачиваться в обстановке праздника, отдыха, пения, танцев, спортивных игр. Комедия превращалась в каскад реприз, каламбуров, розыгрышей и едва ли не эстрадных номеров, объединенных наспех сложенным сюжетным каркасом. Жизнь в этих пьесах настолько наполнилась «поэзией советской действительности», что персонажи утратили способность выражать переполнявшие их чувства прозой и заговорили стихами (как в пьесах Виктора Гусева). Песни теперь звучали едва ли не в каждой пьесе и завершали собой едва ли не каждую из них. Колхозная комедия стала заканчиваться только так. Вот концовки нескольких только украинских пьес:

«Фрося запевает песню, все весело подхватывают. Песня переходит в танец» («Весенний поток» З. Прокопенко);

«Незаметно нарастает песня. Ее подхватывают все присутствующие» («На большую землю» А. Хижняка);

«Ольга, Уралов и Параска запевают песню… Подхватывают песню колхозники» («Весна» И. Зарудного);

«Раскатисто, могуче звучит песня» («Чудодейственная сила» З. Мороза);

«Все идут к клубу. Звучит песня» («Комсомольская линия» Е. Кравченко);

«Наречный взмахнул рукой — и полилась знакомая песня» («Дальняя Елена» В. Суходольского)[923].

Чтобы не быть обвиненными в «очернительстве», авторы этих пьес, помещая героев в санатории или на природу, изолировали их от социальных и исторических конфликтов. В отсутствие социальных противоречий общественные отношения персонажей могли обнаружить драматизм только в каких-то исключительных обстоятельствах, так что для развития драматического действия все время требовались какие-то экстраординарные события — аварии во льдах, стихийные бедствия, смертельные болезни и т. п.

Советская комедия рождалась одновременно с теорией «положительной сатиры», и это не могло не отразиться на ней в силу доминирующего положения самой сатиры в госсмехе. Сразу после Первого съезда писателей, в октябре 1934 года ведущий советский театральный критик Ю. Юзовский выступил в «Литературном критике» с серией статей «Освобожденный Прометей», где высказался о совершенно новой эстетике, которую несет соцреализм. Речь шла и о комедии[924]. Юзовский утверждал, что хотя, борясь с пережитками капитализма, «драматург может дать яркий тип мещанина, пошляка, эгоиста, для того, чтобы обрушить на него негодование зрителя», мы тем не менее

представляем себе героя, которого мы встречаем каждый день, который «наш», искренно желает победы социализма и каждый раз доказывает это в своей практике, но в нем живут эти пережитки. И вот вся тонкость, так сказать деликатность и с точки зрения работы над образом особая прелесть заключается в том, чтобы, отрицая его, утверждать, чтобы, относясь к нему хорошо, положительно, дружески, в то же время выразить ему свое недовольство, несогласие и прямое порицание, а быть может, наказать его[925].

Поскольку сатира для этой цели не подходила, поскольку негативное не могло быть типическим и, соответственно, не могло порождать сатирические типы, постольку возможным оставалось осмеяние только отдельных негативных черт персонажей и явлений при в целом положительном к ним отношении. Если эти люди и имели какие-то недостатки, то «сущность этих недостатков такова, что борьба с ними требует не гневного, сатирического разоблачения, а лишь иронии, насмешки»[926]. Параметры «веселой комедии» были предопределены: речь шла о «комедии, которая не действует убийственным смехом, смехом, который уничтожает»[927].

Так рождалась комедия, которая «начинает приобретать несколько другой вид, чем комедия классическая», ведь если, согласно Аристотелю, комедия изображает худших людей, а трагедия — лучших, то комедия должна идти «к вымиранию и тем скорее будет отмирать, чем скорее будет совершенствоваться человек». Между тем число комедий только растет, а главное, их героями «являются не худшие, а лучшие люди». Поскольку для «худших» людей имеется сатира с ее уничтожающим смехом, изображение недостатков «хороших людей» в комедиях предполагает «добрый смех»:

Мы не собираемся уничтожать «наших», мы относимся к ним с дружеской насмешкой, мы вскрываем их недостатки, но они остаются лучшими. Однако если смех служит не только для худших или для лучших, но именно в той области, в какой они еще худшие, то приходишь к выводу, что смех связан с недостатками и что с их изживанием смех начинает отмирать[928].

В действительности смех начал отмирать задолго до того. Еще за год до Юзовского Ричард Пикель писал как о свершившемся факте: «Комедия попала на задворки репертуара, на положение Золушки, тайком пробиравшейся на сцену»[929]. Это было в начале 1930-х. В конце 1950-х советскому зрителю уже надо было объяснять, что «желание комедиографа рассмешить не более порочно, чем стремление повара накормить, врача — вылечить, строителя — построить», приходилось констатировать, что юмор на сцене и экране умер и «с некоторых пор смешное в комедии перешло на положение контрабанды»[930].

Но это и было победой комедии, в которой соцреализм преодолевал Аристотеля: герой, оказывается, отнюдь не был привилегией трагедии или драмы. Ему не менее показана… комедия: «речь идет о комедии, где действуют именно лучшие, где действуют герои, и именно через комедию они утверждаются как герои, именно комедия дает их такими, какими они есть, т. е. лучшими»[931].

Смех здесь выступал в качестве оптимистического и утверждающего начала, идущего от удовлетворения от работы, от полноценности жизни, от успеха, достижения цели и т. д. Все это порождает улыбку, шутку, остроту «и вот здесь, — утверждал Юзовский, — надо видеть источник комедии». Так, «в комическом освещении» можно дать «конфликты, вытекающие из социалистического соревнования». Причем комически можно изобразить не только проигравшего, но и победителя, поскольку такое изображение не «сводит героя с пьедестала», но лишь укрепляет его на нем, а «представление о благородном герое, который возвышается над всеми, который недоступен шутке, отмирает». Все это, согласно Юзовскому, обещает не только выживание комедии, но ее «богатое цветение»[932]. Теперь в комедии

действуют именно лучшие, действуют герои, и именно через комедию они утверждаются как герои, именно комедия делает их такими, как они есть, то есть лучшими. Ибо в этом смысле комедия и смех есть выражение радостного, оптимистического, утверждающего начала. Смех как удовлетворение от работы, смех как субъективное выражение чувства достигнутой цели, успеха. Смех <…> это выражение радости и удовлетворения от работы. И вот сама эта работа приятна, как труд, как процесс преодоления материала, и потому что она ведется коллективно и для коллектива, вызывает, настраивает на улыбку, шутку, остроту. И вот здесь надо видеть источник комедии[933].

Здесь критик обращался к опыту классической комедии, которая родилась из праздничных фаллических песен, прославлявших плодородие и Диониса во время сбора урожая винограда. Эти народные празднества проходили в атмосфере веселья, шуток, любовных песен, вина, ночных хороводов, ряженых с факелами и под звон бубнов. Они «вытекали из процессов труда и его успеха и возможно эти празднества ведут свое начало непосредственно из эпохи первобытного коммунизма», а потому комедиографам следует обратиться к театральному фольклору, подобно тому, как поэты должны обратиться к народному поэтическому творчеству, к чему их призывал на съезде писателей Горький[934].

Однако прежде чем разговор пойдет о последствиях этой фольклоризации, резко приблизивших госсмех к массовому потребителю, полностью изменивших порог комического и радикально трансформировавших самую природу советского смеха, нам предстоит понять, как использование комического в советской эстетике в качестве инструмента формирования политически правильной оптики привело к снижению порога при выборе приемов для достижения его эффективности.

Об этом рассуждал накануне Первого Всесоюзного съезда советских писателей Николай Погодин:

В нашей действительной героике мы видим искры жизнерадостности, оптимизма и прямое, резкое и полярное явление — юмор. Мягкий юмор застенчивости и резкий, грубоватый юмор весельчаков и острословов, но всегда неизменно в советской жизни люди, совершающие необыкновенные, героические поступки, сопровождают эти поступки юмором[935].

Обращает на себя внимание смещение внимания с сатиры (о чем постоянно писалось в 1920-е годы) на юмор (тема 1930-х годов). От жара Большого террора сатира расплавилась в «добрый юмор», который буквально затопил советские экран и сцену. Всего за два месяца до появления редакционной статьи «Правды» «Преодолеть отставание драматургии» (7 апреля 1952 года), где было заявлено, что «нам Гоголи и Щедрины нужны», «Правда» опубликовала «Заметки о комедии» В. Фролова, из которых следовало, что именно «добрый советский юмор» обеспечил комедии в СССР настоящий расцвет:

в советской комедии появился положительный герой — новый тип комедийного героя. Образ такого человека вызывает радостное настроение. Причем такой образ вовсе не рисуется в смешном виде. А зритель смеется: ему полюбился герой за острое слово, шутку, добрый и умный юмор. У нас есть комедии, где почти все действующие лица положительные. В социалистической жизни нашли драматурги героя, в современнике увидели черты оптимизма, типичные для советского человека, и передали их в правдивых характерах[936].

Вопреки многовековой теории комического В. Фролов утверждал, что «комедийные образы — это прежде всего положительные образы, в них раскрываются лучшие черты наших советских людей, показываются подлинные герои нашего времени»[937]. Другой критик в те же дни и вовсе доказывал, что «добрый юмор» пришел в советскую комедию на смену сатире:

Советская комедия имеет своего положительного героя. Она утверждает и прославляет его прекрасные черты, деяния и достижения. А утверждая и прославляя этого героя, она вызывает здоровый смех зрителя над отдельными недостатками повседневной жизни, в которой по временам возникают и подлинно комические ситуации при столкновении нового со старым. Юмор, а не сатира выступает в комедии как основной тон освещения этих недостатков и ситуаций[938].

Это сказано о «Калиновой роще» Александра Корнейчука. Много позже третий критик назовет эту «мажорную пьесу» «пасторалью из крестьянской жизни, густо приправленную добродушным юмором, который в конце концов переходит в этакий поэтический восторг»[939]. Как бы то ни было, реальный смысл советских трансформаций комического не был секретом ни для кого. Как заметил в 1960 году чешский историк советской литературы М. Микулашек,

теперь особенно очевидно, что лирическая комедия <…> в известной степени была трусливой модификацией сатирической комедии, плодом измышлений о том, что в советской литературе юмор и сатира должны занять третьестепенное место, плодом общественных настроений, представлявших жизнь страны в виде «улыбающегося благополучия»[940].

Именно в середине 1950-х годов, стремясь описать как последовательные абсолютно противоречивые требования власти к советским «мастерам смеха» (от «улыбающегося благополучия» к «Гоголям и Щедриным»), советская эстетическая теория окончательно разучилась формулировать различия между сатирой и юмором. Этот комедийный дальтонизм достиг апогея в книге Якова Эльсберга о Салтыкове-Щедрине, где читателю сообщалось о том, что,

опасаясь смеха и его влияния, идеологи господствующих классов издавна пытались внушить мысль о том, что смех, юмор представляют собой нечто шутливое, развлекательное, неспособное передать гнев и возмущение против старого и безобразного[941].

Ясно, что хотя Эльсберг пишет о юморе, описывал он сатиру («гнев и возмущение»). Подмена была, разумеется, сознательной. Ведь именно так в действительности и понимали смех те, кто выступал против отрицателей сатиры в 1920-е годы, отдавая себе отчет в том, что советская сатира не могла вызывать ни гнев, ни возмущение против фактов советской действительности. Советские сатирические персонажи были водевильно-комичны, потому что именно такой смех (уже не сатира, еще не юмор) культивировала сталинская лирическая комедия до апреля 1952 года.

Понимали ли сами советские теоретики комического, каким целям служила эта подмена понятий? Вполне.

Склонность к развлекательной комедийности, к бездумному скольжению по поверхности жизни — это путь к ликвидации комедии, — писал после апрельского 1952 года выступления «Правды» видный советский эстетик Александр Буров. — Сначала упраздняется сатира и правомерным для комедии объявляется только юмор, затем выхолащивается и юмор посредством постепенного ослабления критической направленности, вытеснения отрицательных образов и черт характеров, роль которых начинают выполнять безобидные странности или даже просто какие-то яркие, экстраординарные индивидуальные особенности в положительных характерах[942].

Юмор понимается здесь не просто как низшая форма комического, но как форма бесполезная, если не вредная. В качестве примера приводится Остап Бендер: якобы И. Ильф и Е. Петров так «увлеклись энергией, находчивостью, неистощимой жизнерадостностью ими же созданного образа, что начали любоваться им и скатились от сатиры к юмору»[943].

Чтобы не «скатываться» к юмору, следовало смеяться «добрым смехом» над положительными героями. Смех над «в целом положительным» Борев объяснял как смех над недостатками, которые есть… продолжение наших достоинств:

Когда комичны отрицательные стороны положительного, прекрасного, комическое связано не с общей несостоятельностью и порочностью явления, а с противоречием между прекрасным явлением и его сторонами, мешающими ему полнее развиться и стать еще более совершенным[944].

Из этого «конфликта хорошего с отличным» следовала воистину диалектическая формулировка различий между сатирой и юмором: «Особая эмоциональная критика отрицающая и критика, утверждающая свой объект в его существе, — в этом суть различия сатиры и юмора»[945].

Это был во всех смыслах небывалый юмор. Он был «реалистическим». Никогда ранее юмор не квалифицировался в подобных категориях. Но если есть романтическая ирония и «реалистическая сатира», почему не быть «реалистическому юмору»? Теперь утверждалось, что «острота имеет ценность лишь тогда, когда она жизненна по своему содержанию, служит выявлению характерных черт действующего лица, раскрывает его чувства»[946]. Мало того, что юмору следовало быть реалистическим, ему надлежало стать соцреалистическим (т. е. характеризоваться идейностью и народностью): «Народ, как показывает вековая мудрость, за смех, но против бесцельного шутовства. Смех самого народа глубок и умен, несмотря на то что предстает порой в игриво-шутливой оболочке»[947].

Не следует удивляться тому, что новый юмор потребовал новой комедии: «Принципы старой комедии встают вверх ногами, когда анализируем нашу комедию», поскольку новая советская комедия

является выражением нового мироощущения, радостного утверждения нашей жизни. Характерное отличие нашей комедии в том, что в комедийном плане выступают положительные герои, что драматургическая коллизия строится не на конфликте, а на взаимном соревновании и солидарности[948].

И поскольку юмор стал связываться с «отдельными недостатками в целом положительных явлений и характеров», адекватной ему жанровой формой стал водевиль.

Водевиль — продукт городской культуры, чему свидетельством — самое название жанра, родившегося в Париже в XVI веке как voix de ville («голоса города»). Спустя полтора столетия городские простонародные песни сатирического содержания превратились в небольшие театральные пьесы, на которые распространилось и название «водевиль». В эпоху Французской революции из песенок в ярмарочных комедиях первой половины XVIII века водевиль трансформировался в самостоятельный жанр, получив общеевропейское распространение и достигнув расцвета в XIX веке. Как городской жанр водевиль был всем хорош. Проблема, однако, в том, что его аудитория в СССР не была, по сути, городской. Так возникли советские версии водевиля — «лирическая» и «колхозная» комедии. То, с чем мы имеем дело в «колхозном водевиле», — деградация городского жанра до уровня деревенского юмора. Так жанр адаптировался к социальной композиции советского города, населенного вчерашними крестьянами.

Помимо социальных причин трансформации водевиля были причины как политического, так и эстетического характера. В глазах советских теоретиков сатиры, начиная с 1920-х годов, водевиль был абсолютным злом. Борис Алперс утверждал «невозможность использования в современной пьесе традиционной водевильной формы»[949]. Он полагал, что водевиль, «искусственно привитый в прошлом столетии нашей сцене, долгое время держался в репертуаре, пока под влиянием новых взглядов на значение театра не исчез окончательно», и заключал: «Восстанавливать жанр, самою жизнью отвергнутый, — пустое и неудачное дело»[950]. Другие критики 1920-х годов были более простодушны: «Дело водевильного писателя современности — пересмотреть маски итальянской комедии XVIII века и приспособить их к нашему быту»[951]. В этих условиях развитие получила так называемая лирическая комедия, или комедия положительных героев. Водевиль по-прежнему вызывал отторжение. Причем по обе стороны идеологического «фронта»: он оставался неприемлемым как для сторонников, так и для противников сатиры.

Для первых он был абсолютно «безыдейным». «Мнимое существование, тройной конфликт, принцип неузнавания, повторяющиеся ситуации»[952] — ни одна из этих ключевых характеристик водевиля не была сколько-нибудь желательной для развлечения граждан нового мира. Советская комедия, как утверждалось, должна была «строиться на значительных жизненных явлениях, а не на пустяках и вздорных домыслах»[953]. Водевиль

рассчитан на беззаботный смех, на иронию, на юмор, — писал в 1928 году М. Морозов. — Здесь уже не может быть речи о гневе, о сатире, о сарказме. Как раз наоборот, смешное здесь служит прямо противоположной цели, чем в комедии… Через смешное порок в водевиле очеловечивается и если обличается, то в такой безобидной форме, которая совершенно исключает остроту не только политического, но и общественного момента[954].

Морозову вторил Ричард Пикель, для которого водевиль и сатира были «полярные виды комедии, так сказать, правый и левый фланг ее…»: «В водевиле смех как форма разоблачения крайне завуалирован, и потому социальная направленность его ничтожна». В сатире же, продолжал Пикель, «смех находит блестящее развитие в форме дискредитации изображаемых персонажей и явлений, и политичность сатиры всегда высока»[955]. Для противников сатиры водевиль также был неприемлем. О «невозможности использования в современной пьесе традиционной водевильной формы» писал в 1928 году Борис Алперс: «Наивная форма водевиля, в которую насильственно будут втискивать современный спектакль, не в состоянии вместить в себя материал новый и современный»[956].

Однако развитие теории «положительной сатиры» в 1930-е годы привело к возрождению водевиля. Одновременно установилось табу на употребление самого термина. Так, выступая на Первом съезде писателей, Владимир Киршон утверждал, что светлое и доброе начало в советском человеке должно занять в комедии по праву принадлежащее ему место. В его докладе о драматургии на съезде говорилось:

обычно комедии строились всегда на высмеивании отрицательных героев. Комедия разила оружием сатиры, смех комедии был направлен против уродства отдельных типов и социальных явлений <…> В советской стране создается новый тип комедии — комедия положительных героев. Комедия не высмеивает своих героев, но показывает их так светло, так любовно и доброжелательно, что зритель смеется радостным смехом, ему хочется брать пример с героев комедии, как они легко и оптимистично разрешать жизненные вопросы <…> смех победителей, смех, освежающий, как утренняя зарядка, смех, вызванный не насмешкой над героем, а радостью за него, всё громче и громче звучит на нашей сцене[957].

Под «комедией положительных героев» понимался, по сути, водевиль. Однако само это понятие было настолько связано с мелкобуржуазностью и дискредитировано, что воспринималось почти исключительно негативно — ведь «водевильные положения, которые совершенно закономерны в буржуазной современной драматургии, не могут вместить события и явления советской действительности»[958].

Как будто отвечая Киршону, Михаил Левидов выступил против «щекочущего смеха» водевиля как «пустого развлечения»: «Когда оптимизм объемлет нас, как воздух, когда жизнеутверждающий смех, и в том числе смех на театре, не должен быть следствием бездумного развлекательства <…> наш смех не есть окопы против мысли»[959]. Бывший создатель теории «организованного упрощения культуры», знаменитый своим остроумием (его называли «советским Бернардом Шоу»), Левидов выступал против водевильного ремесленничества и потакания примитивным вкусам публики, в которых обвинял авторов популярных советских лирических комедий начала 1930-х годов Василия Шкваркина, Валентина Катаева, Константина Финна, Льва Славина:

Очень нетрудно написать смешную пьесу, и еще легче смешно ее поставить. Запас штампов смеха необычайно велик и максимально доступен. Все дело лишь в том, чтоб более или менее умело эти штампы скомбинировать. И работа драматурга приобретает откровенно механистический, насквозь формальный характер. Из поля зрения драматурга, увлеченного такой вот работой комбинирования штампов, исчезает основное требование, предъявляемое эпохой к драматургу: требование серьезной правдивости <…> Не то чтобы по Скрибу и Лабишу нельзя было сделать «современную» пьесу. Можно сделать: Катаев сделал, Шкваркин отчасти сделал. Но как безответственна эта работа, и как портит, как развращает она драматурга соблазном ремесленной легкости своей. Сняв с себя ответственность перед правдой, — очень легко работать[960].

Выступая против «тошнотворного смеха», заменяющего мысль, основанного на убогих каламбурах, примитивном юморе вокруг коммунальной уборной, вызывающем в зрителе позывы утробного смеха, Левидов требовал серьезного, «воинственного и умного смеха» социальной сатиры, смеха, который

выжигает человеческую гниль, лучом прожектора освещает вражеское, классово чуждое вне нас и внутри нас, хирургическим ножом вскрывает язвы и нарывы, унаследованные от прошлого. Окрыляет нашу мысль, вздымает нашу страсть, мобилизует нашу волю. И поводы и причины к такому смеху можно найти лишь в одном — в искривлениях, мешающих строительству нового мира[961].

Понятно, что речь шла не о юморе, а о сатире, которая в подобном виде в середине 1930-х годов была невозможной.

Новый смех должен был быть одновременно серьезным и веселым, но при этом не сатирическим. Пытаясь решить это небывалое уравнение, Эм. Миндлин, подобно Левидову требовавший в 1940 году «осерьезнивания» комедии, утверждал, что

вся традиция русской национальной комедии направлена против понимания жанра комедии как жанра развлекательного и веселящего. Именно русской комедии свойственна величайшая серьезность, ясность социальных идей, всегда больших и значимых, страстная заинтересованность в реальной действительности. В отличие от водевильного жанра (развлекательного, веселящего, призванного «удовлетворять потребность зрителя в смехе») значение истинной комедии в воспитательном воздействии на умы общества <…> «смешное» как самоцель совершенно чуждо природе русской комедии[962].

Между тем ничего иного водевиль не предполагал, ведь он, по словам В. Белинского, «не хохочет яростно над жизнию, но строит ей рожи, не бичует ее, а гримасничает над нею»[963]. Это бесцельное гримасничание не вызывало у Миндлина никакой симпатии. Все беды современной ему комедии он видел в ее «оводевиливании»[964].

Во время войны эти высокие соображения были на время отложены в сторону, и «легкая комедия» вернулась на эстраду, на сцену и на экран: напряжение сил на фронте и в тылу требовало разрядки, чистого развлечения и беспечного юмора. Так, в 1942 году Всесоюзное гастрольно-концертное объединение создало ряд новых ансамблей, и среди них — «Старинного и советского водевиля». Лидерами проката стали киноводевили «Воздушный извозчик», «Близнецы», «Беспокойное хозяйство», на сценах шли водевили Валентина Катаева, Цезаря Солодаря, Владимира Дыховичного и Мориса Слободского, Александра Галича, Константина Исаева, Владлена Бахнова и Якова Костюковского.

Удар по развлекательной комедии нанесло Постановление ЦК ВКП(б) «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (26 августа 1946 года) — там в перечне пьес упоминались почти сплошь комедии (вкупе с постановлением «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» (14 августа 1946 года), где атака на Зощенко также была воспринята как удар по комедии). Критика верно прочла посыл Постановления о репертуаре драматических театров:

Из исторического постановления с очевидностью вытекает основной, решающий вывод, заключающийся в том, что подлинная реалистическая комедийность может быть основана только на идейности и значительности изображаемых жизненных явлений. Этот вывод отвергает стандартные формалистические приемы буржуазной «развлекательной» комедии, ведущие к мнимой комедийности, к извращенному показу советских людей[965].

Результат этого воздействия на комедию оказался ожидаемым. Критика хотя и писала о «благотворном влиянии исторических постановлений ЦК» и о «расцвете комедии», вынуждена была констатировать:

В наши дни комедийная драматургия переживает серьезный застой <…> В жанре комедии перестают работать многие талантливые драматурги, создавшие ранее значительные комедийные произведения. Даже лучшие комедии послевоенного времени по силе художественной убедительности не стали выше тех пьес комедийного жанра, которые созданы были в довоенные годы <…> Сатира оказалась забытой. Сатирические традиции советской комедии в нашей драматургии последнего времени не развиваются. <…> Жанр комедии утратил свою силу; пропадает богатство и многообразие комедийного искусства. Совершенно исчезли советские водевили. Писатели перестали создавать сатирические памфлеты, обозрения. Нет хороших лирических, бытовых, героических комедий[966].

Только редакционная статья «Правды» от 7 апреля 1952 года «Преодолеть отставание драматургии» открыла критике глаза на накопившиеся проблемы:

Почему не создаются у нас сатирические пьесы? Ведь совсем исчезла обличительная комедия. А где водевили? Нет совершенно бытовых комедий. Жанр комедии постепенно стал хиреть и нивелироваться <…> Сатира стала жанром огнеопасным, чуть ли не вредным. Сатира уничтожалась[967].

Хотя часть лучей от всеобщего потепления досталась и водевилю, его реабилитация после 1952 года была частичной. В конце концов, «Гоголи и Щедрины» нужны были Сталину не для водевилей. Из шкафа советской теории комического посыпались скелеты. Первым откликнулся на призыв «Правды» один из главных адептов послевоенной бесконфликтности Владимир Ермилов, тут же написавший книгу о гоголевской традиции, где нашел источник «чистого» водевильного юмора в «безобидности водевильных противоречий, не содержащих в себе никаких печальных возможностей»[968], и сообщил, что никакой «лирической комедии» не существует, и «конкретной формой комедии с одними лишь положительными героями явился бы водевиль <…> Комедия, которая не критикует или лишь добродушно критикует своих героев, и представляет собою водевиль»[969].

Те, кто в эпоху теперь осужденной бесконфликтности пытался вместить в «лирическую комедию» элементы сатиры, теперь получили от Ермилова гневную отповедь, достойную того, чтобы войти в анналы советской теории жанров:

когда водевиль начинает пыжиться, стремясь выглядеть сатирической комедией, тогда происходит нечто антихудожественное: совершается грубейшее насилие и над природой водевиля, и над природой сатирической комедии. Вот почему неправильно предполагать возможность советской комедии с одними лишь положительными героями, к тому же лишенными даже «условных» недостатков. Это была бы комедия без борьбы, без конфликта. Комедия с одними лишь положительными героями могла бы быть водевилем. А если бы смех, вызываемый героями такой комедии, носил не совсем благодушный характер, то в этом случае легкая водевильная улыбка выглядела бы нелепой, противоестественной, пошлой, ибо она вступила бы в грубейшее противоречие с существом дела. Эта улыбка означала бы не что иное, как примирение с такими недостатками, с которыми отнюдь не следует примиряться, хотя бы эти недостатки и принадлежали положительным персонажам. Мы получили бы или плохой водевиль, водевиль-урод, или плохую комедию, комедию-уродку, потому что в обоих случаях торжествовала бы бесконфликтность[970].

Тем не менее критики вспомнили, что водевиль — демократический жанр, что он «родился в простом народе, на ярмарках, возник из простонародных игр» и потому это «жанр, любимый народом, близкий ему»[971]. Кроме того, «истинный водевиль характеризуется реалистически верным изображением народной жизни», «потерять правдоподобие — значит вынуть из водевиля его душу»[972]. А уж советский водевиль и вовсе — «правдивое, жизнерадостное произведение с танцами и куплетами, насыщенное весельем народной жизни, юмором, передающее в острой и занимательной форме богатый мир советских людей». Водевиль «создает атмосферу радостной жизни»[973].

Водевиль был реабилитирован — он больше не противоречил идейной выдержанности советского искусства: «тематика, взятая из советской действительности с ее конкретными героями, с ее конкретными, типичными ситуациями» естественным образом «приводит жанр к своему нормальному состоянию комедии положений, комедии характеров и комедии бытовой»[974], и «давно скомпрометированные персонажи дореволюционных водевилей честно служат советской комедии»[975]. И вообще, «обращение к водевилю расширяет возможности нашей драматургии и театра, призванных отражать жизнь такими же многообразными и богатыми средствами, какие диктует сама жизнь»[976].

Но водевилю еще предстояло теперь стать «реалистическим». Это означало — камуфлировать жанровость правдоподобием. Так, критикуя водевиль Катаева «День отдыха» за «отступление от реализма», критик укорял автора за то, что тот

шутит, не всегда считаясь с правдой жизни. <…> не останавливает внимания зрителя на характерах действующих лиц. Он торопится сменить одно положение, смешное само по себе, другим, еще более смешным. Из водевиля исчезает реальный мир, все, что в нем рассказано, производит впечатление чего-то нарочитого, условного. У водевиля отнимается его душа — правдоподобие[977].

Это утверждение (душа водевиля — правдоподобие!) было тем более неожиданным, что за водевилем прочно закрепилось подозрение в формализме: в нем

не связанные с идеей произведения комедийные положения обычно создаются ради ремесленнической задачи — выставить на потеху действующих лиц, а поскольку в таких пьесах участвуют советские люди, то они и попадают в смехотворные положения, теряя реальные черты[978].

Еще в 1940 году Миндлин утверждал, что «лирическая комедия» отличается от «безыдейного» водевиля: «В отличие от водевильного жанра (развлекательного, веселящего, призванного удовлетворять потребность в смехе) значение истиной комедии в воспитательном воздействии на умы общества»[979]. И действительно, к концу 1930-х годов контуры жанра сформировались окончательно.

Жанр лирической комедии в конце 30-х годов особенно приобрел популярность, — писала историк украинского театра Наталия Кузякина. — Этим термином называли пьесы, в которых было немного переживаний, основанных на недоразумениях (подсмотрел, недосмотрел, недослышал, не так посмотрел и т. п.), обязательно была любовная линия, а то и две или даже три; много песен и танцев. Подобные пьесы были даже лирическими, однако комедиями они не стали; несколько недоразумений — это еще не комедия…[980]

Став эвфемизмом, «лирическая комедия» призвана была служить своеобразным громоотводом: когда ругали водевиль, можно было хвалить «лирическую комедию», поскольку она была связана с «добрым смехом» и «ласковым юмором», узаконенными в соцреализме. В день открытия Первого съезда писателей Ю. Юзовский писал о социальной обусловленности расцвета этого жанра:

Совершенно естественно, почему тема социалистического сотрудничества вызывает такой богатый рост жизнерадостных, веселых, юмористических жанров. И по этой же причине смех, который сейчас громко раздается в зрительных залах советских театров, имеет иное социальное качество, чем смех старого комедийного репертуара[981].

По мере гомогенизации советского общества советский смех становился все более радостным, а вчерашний водевиль стал называться «оптимистической, жизнеутверждающей лирической комедией, отражающей победу лучших светлых сторон новой строящейся жизни»[982]. Понять ее своеобразие было решительно невозможно. Зато светлому миру жанров доброй реалистической советской комедии противостояла теперь целая галерея жанровых «уродов и уродок», описываемая теми же теоретиками советского юмора:

Юмор и смех изгнаны из современного буржуазного театра, здесь давно наступила эра гнусного фарса, вызывающего животный хохот и хихиканье. Комедия гуманистического содержания, воспевающая радость и подвиг человека, умерла в буржуазном театре. Ее заменили грязные пьески-ревю, бульварные анекдоты, проповедующие буржуазную мораль и гангстеризм, клевещущие на человека.

Это характерно для Западной Европы, но в особенности — для США, где «с помощью радио, электричества и „новейшей“ техники с необычайной шумихой рекламируются всякого рода бездарные пьески-ревю, показывающие пошлейшие истории из жизни развратников, садистов, моральных уродов и убийц»[983].

В капиталистических странах с подмостков буржуазных театров изгнаны реалистические комедии. Их заменили бульварные, пошлые фарсы, вульгарные стандартные водевили. <…> Подобные «комедии» аморальны, лишены юмора, они вызывают пошлое хихиканье, отравляют сознание разлагающейся буржуазной культурой[984].

Колхозный водевиль: Стратегии контаминации

Колхозная комедия смеялась над патриархальностью. Но ее смех был лучшим отражением патриархальной природы самого советского общества. Эта комедия далека от сатиры, поскольку ее зрители и персонажи принадлежали к одной социальной среде и имели сходный культурный профиль. Сатира требует дистанции между реципиентом и персонажем: читатель/зритель не может чувствовать себя ни Хлестаковым, ни Городничим; ни Ноздревым, ни Чичиковым; ни Угрюм-Бурчеевым, ни Фердыщенко. Но по мере того, как дистанция между реципиентом и персонажем сокращается, сатира превращается в водевиль, а юмор берет верх над сарказмом (таковы Василий Теркин и Остап Бендер, герои кинокомедий Гайдая и советских водевилей). В сталинскую эпоху образцы такого юмора давала колхозная комедия (герои пьес Корнейчука, фельетонов Рябова, фильмов Пырьева). Это был юмор, равнодоступный и персонажам, и зрителям. В основе этой доступности лежала глубокая жанровая связь этой комедии с балаганом.

Комедия дель арте является естественной матрицей для рассмотрения советских колхозных комедий не только в силу своей «народности», но и потому, что она наилучшим образом отражает ситуацию социальной транзитивности. Она родилась на пороге между дворцом и улицей: если одна половина ее персонажей — обитатели города (от инженю с потупленным взором до старых скупых плутов), то другая — дзанни, приехавшие из деревни слуги (вчерашние деревенские увальни и дурехи, бойкие на язык девицы и деревенские остряки)… Колхозная комедия развивалась в схожей ситуации социального транзита, но поскольку она отражала ментальный профиль вчерашних крестьян, оказавшихся не просто в новой среде, но в новой эпохе, народный театр нередко превращался на советской сцене в настоящий театр абсурда.

При всех различиях между комедией характеров и комедией положений разница между ними никогда не была абсолютной. Чистых жанровых форм не существует, и комедия дель арте — яркое тому подтверждение: эта типичная комедия положений основана на типажах-масках. То же относится и к другим жанрам комического: анекдот, лежащий в основе водевиля, и типичное социальное явление, лежащее в основе сатиры, очень часто пересекаются. Достаточно вспомнить «Ревизора» или «Мертвые души», сюжеты которых родились из анекдотов, но разворачиваются как галерея характеров-типов.

С одной стороны, комедия положений, которая традиционно более популярна, менее изысканна и считается более «легкой» и «веселой», критиковалась в советской критике за «пустое комикование» и «безыдейность». С другой стороны, комедия характеров (нравов) считалась более статичной, поскольку характеры в ней четко определены и не требуют интриги, действия, острого конфликта. В результате в советской колхозной комедии произошло слияние элементов обеих основных ее разновидностей: комедия характеров и комедия положений синтезировались в своеобразную номенклатурную комедию должностей.

И в самом деле, здесь действуют председатели и парторги колхозов, агрономы и зоотехники, секретари райкомов и уполномоченные заготконтор, звеньевые и бригадиры, трактористы и механизаторы, телятницы и свинарки, снабженцы и колхозные сторожа… Колхозная комедия оживляет этот бесконечный список колхозной номенклатуры, вписывает эти должности в устойчивые поведенческие модели, скрещивая колхозный квалификационный справочник с таблицей амплуа (в которую влились маски комедии дель арте[985]). Так появляются колхозные субретки и инженю; почти непременная гордая, властная и насмешливая острая на язык гранд-кокет; спесивый и ревнивый возлюбленный в одной паре — и романтически любящий и добродушный воздыхатель в другой; колхозные дзанни — бригеллы, коломбины и арлекины; эксцентричные колхозные деды-шуты и т. д.

В колхозной комедии безраздельно царил принцип tipi fissi, когда одни и те же персонажи (маски) участвовали в различных по содержанию сценариях, сохраняя при этом функциональную и социально-психологическую специфику типажа. Это транспонирование персонажей средневекового площадного театра в регистр сталинского официоза составляло самую суть колхозной комедии. Скупой старик Панталоне превращался в переходивших из комедии в комедию скуповатых и думающих о выгоде только для своих хозяйств председателей колхозов. Резонером был непременный все понимающий и все объясняющий парторг колхоза или секретарь райкома, а то и обкома, выступавший в роли то менеджера, то агронома, то свата. Хвастливый, но трусливый вояка Скарамуш превращался в бойкого и хвастливого молодого колхозного звеньевого или бригадира, чье звено/бригада не справляется с планом или допускает брак (бурьян на полях, плохая прополка, высокая потеря зерна) и которого в финале ожидал крах как на карьерном, так и на любовном фронте. Едва ли не в каждой комедии присутствовали непременные болтливые шуты и шутихи в виде старорежимных дедов, кумушек-спекулянток или гадалок, обязательные пройдохи-снабженцы, достающие дефицитные детали к тракторам и электродоилкам и демонстрирующие «отдельные недостатки» плановой экономики, иногда — театральные злодеи-интриганы.

На одно принципиальное отличие комедии дель арте от колхозной комедии следует указать. Колхозная комедия насквозь эклектична — она вся скроена из фрагментов водевиля, комедийных амплуа (куда влились итальянские маски), производственной пьесы, фарса и т. д. Комедия дель арте, напротив, жанрово много чище. В особенности это касается масок, как бы сросшихся с актерами. Как замечал А. Дживелегов, комедии масок незнакома смена амплуа (на чем строится современный театр)[986]. В отличие от актера в комедии дель арте, где он играет одну и ту же роль в разных пьесах — роль своей маски, актер современного театра «должен выучить свою роль и влиться в нее, воплотиться в лицо, которое он изображает. <…> Сегодня он Гамлет, завтра — Чацкий, послезавтра — Бранд и т. д. Его идеал — уйти от себя»[987]. Актеру комедии дель арте некуда уйти от своей маски. У него есть роль, прописанная в сценарии, но не текст писаной пьесы, и он импровизирует по канве своей маски.

Колхозная комедия не только оперировала набором масок и комедийных амплуа, но и подгоняла их к номенклатурной функции. Например, присутствующий почти в каждой колхозной комедии скупой председатель колхоза, не понимающий «культурных запросов колхозников» и удерживающий в своем колхозе передовую звеньевую, которая выходит замуж за бригадира соседнего передового колхоза (самым известным примером использования этого мотива является линия Гордей Ворон — Даша Шелест в «Кубанских казаках») — преображенный Панталоне — скупой опекун из комедии дель арте (а Ворон и был «опекуном» Даши, которую «воспитал как родную дочь»). Однако этот комический герой в советской пьесе подается не столько сатирически, сколько любовно-комически. Это положительный герой, своего рода Панталоне наоборот. Но иногда происходила любопытная контаминация, когда черты Панталоне (богатый скряга) смешивались с чертами Пульчинеллы (одновременно домашний тиран и обманутый женой подкаблучник). Неверных жен в колхозных комедиях, разумеется, не было, но многие героини были независимыми и волевыми женщинами. Такова Галина Ермолаевна Пересветова из «Кубанских казаков», оказавшаяся умнее, сильнее, ярче и инициативнее своего будущего мужа Гордея Ворона.

Рядом с персонажами, как будто списанными с масок комедии дель арте, в колхозной комедии встречаются актерские амплуа — даже второго ряда. Из персонажей такого типа легко узнаваемы, например, Петиметр — щеголь, светский вертопрах, пустой и невежественный дворянин, рабски подражающий всему заграничному. В колхозных кинокомедиях Пырьева это молодые люди, более всего озабоченные своим внешним видом, соответствием последней городской моде и оказавшиеся банкротами в своих любовных предприятиях, будь то конюх Кузьма в «Свинарке и пастухе» или Вася Тузов в «Кубанских казаках».

Иногда подобные контаминации оказываются весьма неожиданными. Так, в комедии Корнейчука «В степях Украины» в роли травести оказывается… секретарь обкома: его все принимают за шофера, поскольку он слишком просто одет, зато шофера в очках принимают за его начальника. Подыгрывая этой ошибке, секретарь обкома (как переодетый король) действует инкогнито и узнает о реальном положении дел в колхозе.

Подобные же трансформации происходят и с женскими амплуа. В центре целой серии написанных Анатолием Софроновым колхозных комедий («Стряпуха», «Стряпуха замужем», «Павлина», «Стряпуха-бабушка» и др.) стоит советская гранд-кокет — задорная, властная, «языкатая», никому не дающая спуску «ядреная баба» Павлина. С ней вместе из комедии в комедию переходит почти непременная гранд-дама. Эти советские матроны (своеобразные советские графини Хлестовы) обычно представали в образах немолодых «знатных женщин» — матерей или бабушек, несших «большевистские традиции» семьи. Иногда эти старухи, воплощавшие советские моральные устои, выступали в роли дуэньи — либо помогая влюбленным, либо препятствуя их сближению.

Подобно комедии дель арте, колхозная комедия почти всегда состоит из двух партий (две влюбленные пары и смешные старики — советские Панталоне, Доктор) и во многом повторяет канон комедии дель арте с его трехактным членением, любовной интригой, лежащей в основе сценария, маневрами «стариков» (председателей), препятствующих соединению влюбленных (звеньевой, бригадира, передового тракториста, лучшей доярки колхоза), уловками «дзанни» (друзей жениха и невесты), нейтрализующих враждебные происки. Хотя некоторые старики были еще совсем не стары и успешно решали свои матримониальные проблемы, они находились в конфликте с молодыми парами. В параллельно развивавшихся линиях влюбленных (помимо иногда председательской) непременно присутствовала советская Серветта, больше известная как субретка, — бойкая, находчивая, лукавая, озорная звеньевая передового звена, сменившая традиционную роль служанки, помогающей своим господам в их любовных интригах, на роль невесты передового бригадира из соседнего колхоза, которая соревновалась с ним и почти всегда выигрывала. В другой паре почти обязательно была инженю — простодушная, наивная, обаятельная передовая доярка или свинарка, глубоко чувствующая, но в меру лукавая и шаловливо-кокетливая.

Мы без труда обнаружим здесь все актерские амплуа: героя-протагониста и героя-любовника, героя-фата и героя-неврастеника, характерного героя и бытового (рубашечного), героя-резонера (во всех его разновидностях).

Хотя комедия дель арте — лишь наиболее очевидный протожанр колхозной комедии, сама комедия масок — настоящая грибница комедийного жанра как такового. Именно это имел в виду Бергсон, когда уподоблял комедийные маски марионеткам:

если в детских играх куклы и паяцы приводятся в движение посредством веревочек, то не те же ли веревочки, только более утонченные, мы должны видеть и в тех нитях, которыми связаны различные положения в комедии. Итак, примем за исходный пункт игры ребенка. Проследим тот беспрерывный, но незаметный переход, посредством которого его куклы, постепенно вырастая, оживляясь, доходят, наконец, до того неопределенного состояния, когда, не переставая быть куклами, они становятся в то же время людьми. Мы получим тогда действующих лиц комедии[988].

Но, добавим, даже превращаясь в людей, они оставались куклами. Ведь маска не только не предполагала психологической прорисовки, но, напротив, тяготела к сгущению, эксцентрике, экзальтации, театральности. Как замечал Дживелегов, вместо углубленной, острой, психологической характеристики, которую использует современный драматург, создавая комедийные типы, актер комедии дель арте создавал своего персонажа совсем иначе:

У него нет времени на углубленное построение образа. Поэтому характеристика у него в основном внешняя. Психологический анализ, сколько-нибудь выдержанный, отсутствует. Глубины человеческих страстей ему недоступны. Большие движения души, хотя бы только отрицательные, на исследовании которых драматург-художник строит порой такие великолепные комические эффекты, — вне творческих достижений актера-художника[989].

Вот почему в колхозных комедиях особенно много неразберихи, бестолковой суматохи и толкотни, шума и гама. Действие в них обычно протекало при большом скоплении народа (на площади, в колхозном клубе, в правлении колхоза, во время собраний, посиделок, смотрин, свадеб и т. п.), а герои все время ругались, перекрикивая друг друга. Это сообщало происходящему коллективность, без которой никакой маскарад невозможен. На фоне этой публичности происходили обычные водевильные коллизии: случайные и умышленные подглядыванья и подслушиванья; падения с лестницы и выпрыгивание из окна; переодевания и неузнавания, путаница имен и фамилий, людей и животных, когда хрюкающего поросенка признавали за плачущего младенца, кто-то прятался под столом или за печкой, а кого-то находили запертым в амбаре… Согласно золотым правилам водевиля, герои проходили здесь через тройной конфликт, перепутанную идентичность, взаимное неузнавание, повторяющиеся ситуации и т. п. Советская критика без энтузиазма отмечала эту повторяемость сюжетных ходов. Так, о «Стряпухе» Софронова рецензент писал:

Софронов возвращается к приемам бытовой комедии из жизни деревни, которые в свое время так успешно применил в «Свадьбе с приданым» Н. Дьяконов. Это традиционные ситуации. Тут и две пары влюбленных, между которыми ревность рождает недоразумения, и мамаша, мечтающая выдать взрослую дочь замуж, и неудачник-влюбленный, состоящий сразу при двух красавицах[990].

Поскольку связь этих комедий с водевилем и комедией дель арте была столь же очевидной, сколь идеологически неприемлемой, она требовала сокрытия или опровержения. В предисловии к комедии Сабита Рахмана «Добро пожаловать» А. Файко напоминал исполнителям, что

все это люди советского современного азербайджанского села. И поэтому неправильно было бы трактовать, например, мираба[991] Джавада как традиционного водевильного деда, путающего всех и вся, или, например, Закира как условного опереточного простачка, постоянно попадающего впросак. Повода к такому решению сама пьеса не дает, но оно может появиться у театра при увлечении псевдокомедийной театральностью, а это сразу поведет к снижению социального смысла комедии. Чем глубже театр раскроет основную тему пьесы, тем веселее, ярче и острее зазвучит эта современная, живая и жизнеутверждающая комедия[992].

«Основная тема» комедии мыслилась как некое «серьезное» смысловое ядро в целом несерьезного действия. И эта «несерьезность» воспринималась как некое досадное препятствие, на которое приходилось делать скидку:

Комедия «Свадьба с приданым» наполнена жизненным содержанием. Комедийные ситуации, вызывающие искренний смех советского зрителя, вытекают в этой комедии не из преднамеренного желания обязательно посмешить, чем-нибудь развлечь зрителя, а из органического развития характеров, из самого содержания комедии[993].

Азербайджанский критик Джафар Джафаров замечает о комедии «Добро пожаловать»:

Влюбленные пары занимают в пьесе много места и мешают более глубокому раскрытию основной идеи комедии. Это существенный недостаток, который грозит опасностью обособления комедийного начала от основного содержания комедии[994].

Замечание симптоматично своей расхожестью: «основное содержание комедии» не имеет к «комедийному началу» никакого отношения. Последнее — необязательный довесок, мешающий «глубокому раскрытию основной идеи комедии».

Не удивительно поэтому, что, помимо водевильного сюжета, комические приемы сводятся здесь, главным образом, к речевым характеристикам персонажей. Например, к неверному произношению какого-нибудь слова, которое герой повторяет в течение пьесы десятки раз (типа «хвакт», «хверма» или «ни в жисть»). Или к обильному использованию в языке героев разного рода пословиц, поговорок и образных выражений, которые должны говорить о народности, в чем особенно преуспели восточные авторы. Так, в «Шелковом сюзане» Абдуллы Каххара встречаемся с плодами узбекской народной мудрости: «Правду народ говорит: плохой сосед — беда на голову, a хороший сосед — отец с матерью…», «Тот, кто много стреляет, еще не охотник», «Тот, кто много говорит, еще не красноречив», «Огонь не насыщается дровами, человек не довольствуется достигнутым», «Ордена освещают дорогу вперед и перестают сверкать, когда ты остановишься»[995].

Превращаясь в словесный каскад, такая речь становится заразна: достаточно одному из собеседников начать говорить пословицами, как другой переходит в тот же регистр. Вот как это выглядело в пьесе «Добро пожаловать», буквально утопающей в азербайджанской народной мудрости:

Камиль. Нельзя, говорю, без конца дуться друг на друга. Луна, и та две недели в темноте блуждает, a две на весь мир светит.

Месме. Это верно. Но зато у кого жена плохая, у того и борода раньше срока седая.

Камиль. Хороший сыр в бараньей шкуре берегут, a в хорошей семье муж жену бережет.

Месме. Это верно. Но зато разве лучше, когда муж орешки щелкает, а жена себе в рот кладет?

Кажется, что авторы могут заставлять своих героев заниматься этим плетением словес бесконечно. Но за этой избыточностью просматривается трансформация приемов комедии дель арте. Диалект был чрезвычайно важной стороной комедии масок. В конце концов, сама комедия дель арте была образцовым диалектальным театром, на смену которому в эпоху формирования национального языка (вместе с самой нацией) пришел литературный театр. Дживелегов обращал внимание на огромное значение роли диалекта в игровой технике комедии дель арте:

Обыкновенно на диалект смотрели и смотрят, как на прием, усиливающий комедийный эффект: забавно слушать, как Панталоне изощряется в тонкостях венецианского диалекта, Арлекин и Бригелла — бергамского, Пульчинелла и Ковиелло — неаполитанского. Однако совершенно бесспорно, что смысл диалекта отнюдь не только в этом поверхностном комическом воздействии. Диалект определял и утверждал одну из важнейших особенностей комедии дель арте как театра: его народность[996].

В начале 1950-х годов Дживелегов писал о той именно народности, которая сближала итальянскую народную комедию с демократической традицией, вершиной которой якобы стал соцреализм. И в этом была своя логика — соцреалистическая народность питалась фольклорностью. Однако по прошествии лет колхозная комедия (как и производственная пьеса) стала восприниматься как образец лакировочного сталинского искусства, даже воспоминания о котором граничат с шаржем. Историк советского театра Инна Вишневская вспоминала о нем так:

Стоит ли перечислять все эти пьесы, где «по московскому времени» беспечно веселились пейзане и расцветали послевоенные колхозы <…> В таких пьесах люди не хотели получать деньги за труд, считая это пережитком прошлого. Бесчисленные «деды Щукари» тешили всех фольклорными «находками» вроде: «едят тебя мухи», «елки зеленые», «забодай тебя комар», «ëшь твою корень». Спорили о том, что лучше — овес или гречиха, каменные патриотки таскали за волосы своих мужичков-тунеядцев, страстно критиковались вельможи, пьющие в кабинетах «боржоми», «зеленые улицы» открывались перед новаторами и закрывались перед консерваторами, клеймилась буржуазная мораль, по которой выходило, что лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. Вскипал несказанный гнев против генеральш и министерш, мечтавших о бархатных платьях, труженикам снился товарищ Сталин, спрашивающий о том, когда назначена свадьба ударников…[997]

Здесь колхозные комедии не вычленяются из общего потока производственных пьес. И дело не в свойствах памяти, столь остро ухватившей по-настоящему смешные их стороны. Колхозная комедия сложилась после коллективизации как один из жанров, задача которых сводилась к нормализации и доместикации новой реальности. Но с окончанием сталинской эпохи она быстро утратила политическую актуальность и стала восприниматься как атавизм, чему свидетельством — множество пародий, родившихся тогда же, в середине 1950-х годов. Стоит обратить внимание на то, что все они фокусировались на избитых сюжетных ходах. Как, например, пародия «Колхозная комедия» Юрия Благова:

В деревне парень молодой

Пленился девушкой одной.

Ему ни в чем покоя нет.

Она твердит ему в ответ:

— Без показателей больших

Ты для меня не тот жених!

Но парень был упрям и горд.

Он в честь нее побил рекорд.

Официальный свой восторг

На свадьбе выразил парторг.

Жених с невестой пьют вино

И — все… (Не правда ли, смешно?)[998]

В ставшей самой известной пародией на сталинскую литературу главе «Литературный разговор» из поэмы «За далью — даль» Александра Твардовского особенности сюжетного шаблона предстали в привязке к маскам:

Глядишь, роман, и все в порядке:

Описан метод новой кладки,

Отсталый зам, растущий пред

И в коммунизм идущий дед,

Она и он — передовые,

Мотор, запущенный впервые,

Парторг, буран, прорыв, аврал,

Министр в цехах и общий бал…

В пародии Твардовского обращает на себя внимание то, что она посвящена производственному роману, с водевильным сюжетом не связанному. При этом она вполне может быть отнесена и к колхозной комедии, которая возникла на пересечении производственной комедии с водевилем. Именно эта жанровая контаминация и придала ей своеобразие.

Комедия масок используется нами в качестве метафоры: она — чистая форма, застывший в масках жанр. В советской комедии маски, конечно, иные (здесь нет ни похотливых стариков, ни умных, ни глупых слуг и служанок, ни изменниц, ни ловеласов), но дело не в исторических костюмах. Ведь набор масок итальянской народной комедии XVI века воспроизводился в национальных театрах разных эпох (в том числе и в русском — от елизаветинского театра до театра Серебряного века, от театра классицизма до бульварного театра[999]). Идеологические амплуа героев колхозной комедии редко совпадают с исторически сложившимися. Задача не в том, чтобы дать исчерпывающую номенклатуру идеологических масок, но в том, чтобы увидеть за сугубо советскими персонажами их сценическую генеалогию и понять их идеологическую функцию в советских условиях.

В середине 1930-х годов производственный надрыв, трудовой штурм, авральный энтузиазм первой пятилетки уступили место новому советскому гедонизму. Эпоха производственного романа и пьесы уступала место очеловеченной, согретой чувством и освещенной улыбкой радостной действительности. Утопия была объявлена «в основном» построенной и нуждалась в доместикации и нормализации. Это стало одной из главных функций госсмеха. Эта констелляция (Красота, Веселье и Труд) превращалась в своего рода perpetuum mobile: Красота порождала Веселье (тепло, радость, смех); Веселье освещало Труд (производительный, энтузиастический, стахановский); Труд порождал Красоту (достижения социалистического строительства). Но комедия не только порождала веселье, но и требовала его в качестве основания. А веселье рождалось оттого, что «жить стало лучше». И это «лучше» сталинская комедия производила в товарных количествах.

Сложившийся к середине 1930-х годов производственный жанр начал мутировать в сторону «низких» жанров — балагана и водевиля. Так стала формироваться колхозная комедия. Поначалу в кино, где ее канон оформился к концу десятилетия в фильмах Пырьева: «Богатая невеста» (1938), ленте об украинском селе, снятой в Киеве; «Трактористы» (1939), картине также об украинском селе, но снятой в Москве; «Свинарка и пастух» (1941), фильме о северном и закавказском селах, съемки которого закончились во время войны. В литературе колхозная тема развивалась в колхозной поэме[1000] и в романе о коллективизации. На сцене шли инсценировки по роману Михаила Шолохова «Поднятая целина», пьесы Николая Погодина «После бала» (1934), Николая Вирты «Земля» (1937) и Федора Панферова «Жизнь» (1940). Но все они были не о радости колхозной жизни, а о коллективизации и борьбе с кулаками. Первой колхозной комедией можно считать «Джиоконду» (1938) Погодина, на основании которой он впоследствии создаст сценарий вершины жанра — «Кубанских казаков».

Хотя комедия Погодина прошла незамеченной, она интересна тем, что в ней уже был заложен сюжет «Кубанских казаков». Как в еще чистом колхозном водевиле, действие происходило здесь в колхозном доме отдыха, но все уже поражало воображение — условия проживания, лечение, режим, питание:

Голонос. Я человек урожая тысяча восемьсот девяносто шестого года, я человек, веселый сердцем и характером. Я выпить люблю, а здесь не полагается; хорошо, не надо, — но зачем они мне подают на стол такую закуску, какой я во сне увидеть не мог? Этим самым они ж меня вводят в заблуждение.

Лемешко. Сколько я здесь живу, и все мне говорят, что это наш дом отдыха; а я себе думаю: нет, брехня. Почему? Потому что я своим глазам не верю.

Зрителю «Кубанских казаков» станет легче поверить своим глазам, когда все это изобилие спустя десять лет материализуется и закружится перед ним на экране в картине Пырьева. Но не только в доме отдыха герои купаются в богатстве. Они сами весьма состоятельные люди, постоянно говорящие о своем достатке. «Или я себе удовольствия не заработал, или у меня дома дети голодные?» — говорит один. «У меня дочка… растет… Я ни в чем ей не отказываю, пускай и покрасуется. У матери молодости не было, пускай у дочки будет», — говорит другая. Драматические коллизии соответствуют антуражу: главный герой хочет сбежать из дома отдыха, поскольку ему там… скучно («Опять же питание — соус-крем-компот с абрикосами»). Первую половину пьесы его уговаривают отправиться в дом отдыха, вторую половину — не убегать оттуда. Но герой безутешен:

Заскучал я. Мысли при деле, а сам тут. Нервы расстраиваются. <…> Ни в каких подпорках мой организм не нуждается. Зачем мне зря, без пользы, скучать целый месяц? Одичал я от безделья, пищу принимать стало совестно. Пришел я сюда бодрый, веселый, а теперь белый свет мне сделался противным. Одним словом, отпустите меня без скандала. <…> Котлеты из курей делают. Наелся птичьих котлеток, утер белой салфеткой бороду и пошел сон принимать. Мертвый час, чтоб эти котлетки не раструсились как-нибудь. Стал я сытый до глупости, а покою нет — погибаю я в этих садах.

Поскольку производственного конфликта здесь еще нет, все вращается вокруг выпивки. Один герой жалуется другому: «Подумайте сами, Назар Ефремович: каждый день праздник, a выпить не дают», а троица отдыхающих колхозников придумывает, как достать выпивку: один притворился, что утонул, чтобы врач дала ему спирта; в другой раз пьют вино, притворяясь, что пьют чай, и т. д.

В «Джиоконде» есть уже все элементы будущих «Кубанских казаков» — влюбленные пары, конфликты, мотивировки, приемы. И конечно, полная дереализация жизни, которая в фильме Пырьева примет законченные формы. Но пьеса Погодина, в отличие от «Кубанских казаков», не имела успеха, поскольку была слишком водевильной.

Довоенная колхозная комедия представляла собой водевиль в колхозном антураже. Поначалу это приспособление водевиля к колхозной теме было совершенно поверхностным, как в комедии В. Масса и Н. Куличенко «Сады цветут» (1939), обошедшей перед войной едва ли не все театры страны. В ней действовали два старика: садовод-мичуринец Карп Иванович и садовый сторож Сверчок. Сын Карпа Ивановича Владимир учится в городе на врача. Племянница Сверчка Таня тоже учится в городе. Они из одного села. В детстве дружили, а в городе поженились, но сказать старикам побоялись, опасаясь, что те не «благословят» этот брак.

А между тем старики, будучи близкими друзьями, мечтают их поженить, но стесняются сказать им об этом. Весь комизм основан на том, что молодые подозревают стариков в «старорежимных» взглядах, а те, уверенные в том, что современная молодежь делает все по-своему, боятся, что если они вмешаются, то дети все сделают наоборот. Интрига строится на том, что обе стороны не понимают интенций друг друга. Карп Иванович приглашает сына в село, намекая на то, что там будет «одна девушка», которая ему очень понравится, а Сверчок зазывает племянницу, намекая ей на некоего «молодого человека», которого он хотел бы видеть ее мужем. Молодые люди решают, что не знающие об их браке старики хотят их сосватать и переженить на других. Поэтому решают сделать вид, что не женаты, давно друг друга не видели и вообще случайно встретились на вокзале, даже не зная, что ехали в одном вагоне.

Карп Иванович уговаривает сына жениться на Тане, называя ее «чудесной девушкой», но не называя по имени. Владимир говорит, что и слушать об этом не хочет, так как любит другую, не говоря кого. Та же история происходит и со Сверчком и Таней. Неожиданно Карп Иванович застает сына с Галей, которую тот весьма фривольно обнимает (как оказывается, пытаясь отнять у нее фотографию, которую та прячет за пазухой халата), и решает, что сын любит ее. Не желая обидеть сына, он начинает одобрять его выбор и ругать Таню (чему Таня оказывается невольной свидетельницей). Дело доходит до того, что она готова развестись с Владимиром, чтобы тот не расстраивал отца, и женился на той, которую тот ему сватает (при этом она не догадывается, что Сверчок сватает ее за Владимира). Между тем в Галю влюблен Петр, который готов уехать от нее, поскольку она будет инженером, а он водопроводчик. В финале недоразумение раскрывается и все, включая стариков, счастливы.

Пьеса Масса и Куличенко — типичный слапстик с полным набором фарсовых атрибутов, включая спутанные чемоданы: найдя в чемодане Тани брюки Владимира, Сверчок решает, что Таня привезла их ему в подарок. Поэтому счастливый финал омрачается тем, что Сверчок укоротил брюки и теперь Владимир оказался без брюк. Водевильная интрига построена на том, что все здесь говорят о разных людях, заблуждаясь насчет предмета разговора. Композиционно пьеса держится на водевильной кольцовке — действие начинается и кончается комической сценой: у убегающего от возлюбленной героя на платформе открывается чемодан, из которого вываливается все — от белья до зубной щетки. Пока чемодан пытаются собрать и запереть, поезд уходит. Это пока не колхозная комедия, а водевиль.

Первой по-настоящему успешной колхозной комедией стала пьеса Александра Корнейчука «В степях Украины». Написанная в 1940 году, она пользовалась огромным успехом и шла в течение десятилетий по всей стране — от Малого театра в Москве и Киевского театра драмы им. И. Франко до театров Харькова и Ташкента, Ростова-на-Дону и Свердловска, Одессы и Владивостока, Днепропетровска и Минска и многих других городов.

Комедия Корнейчука по праву стала инаугурацией жанра колхозной комедии. Прочтя ее, Сталин написал автору следующее письмо:

Многоуважаемый Александр Евдокимович!

Читал Вашу «В степях Украины». Получилась замечательная штука — художественно цельная, веселая-развеселая. Боюсь только, что слишком она веселая, и есть опасность, что разгул веселья в комедии может отвести внимание читателя-зрителя от ее содержания. Между прочим, я добавил несколько слов на 68 странице. Это для большей ясности.

Привет!

И. Сталин

28.12.1940 г.[1001]

Важно понять, что же такое, по Сталину, ее «содержание», какова функция смеха, почему он выделил эту пьесу Корнейчука, отправив автору доброжелательный отзыв, а спустя год наградил Сталинской премией первой степени, и чем так понравился ему «разгул веселья» в этой «веселой-развеселой» комедии?

Сталин лучше многих понимал необходимость развлекательного начала в советском искусстве и комического (хотя и не сатирического!) элемента в картине советской реальности. Он видел в этом «веселье» огромный дереализующий потенциал, а задачу искусства усматривал в создании требуемой картины действительности. Корнейчук, подобно тому как Александров сделал это в «Волге-Волге», предлагал юмор, закамуфлированный под сатиру. Симуляцию сатиры Сталин считал не только приемлемой, но и полезной в мирное время (когда спустя несколько лет, в разгар войны, ему понадобится сатира, обосновывающая чистку высшего военного руководства, он вновь обратится к Корнейчуку, заказав ему пьесу «Фронт»).

Юмор Корнейчука был самой низкой пробы. Татьяна Свербилова, исследовавшая пьесу в контексте довоенной украинской массовой культуры, показала, что зашкаливающий уровень китча, рядом с которым даже фильмы Пырьева смотрятся как образец художественного вкуса, связан с тем, что Корнейчук, по сути, создал китч китча, квинтэссенцию так называемого шароварного юмора[1002]. У Сталина было чутье на этот юмор. Именно к нему он прибегал, когда веселил аудиторию в своих выступлениях, превращаясь в балаганного деда Щукаря.

Сталин услышал Корнейчука, подобно тому как Корнейчук услышал Сталина и «вставил в комедию». Ведь ее главные персонажи, Галушка и Чеснок, это два типа руководителей, описанных Сталиным за несколько лет до того, как Корнейчук написал свою пьесу. Сталин охарактеризовал их в широко разрекламированной речи перед избирателями накануне выборов в Верховный Совет СССР, где он в излюбленном балаганном стиле (под Гоголя) рассказал о хороших и плохих кандидатах в депутаты:

Всякие бывают люди на свете, всякие бывают деятели на свете. Есть люди, о которых не скажешь, кто он такой, то ли он хорош, то ли он плох, то ли мужественен, то ли трусоват, то ли он за народ до конца, то ли он за врагов народа. Есть такие люди, и есть такие деятели. Они имеются и у нас, среди большевиков. Сами знаете, товарищи, семья не без урода. О таких людях неопределенного типа, о людях, которые напоминают скорее политических обывателей, чем политических деятелей, о людях такого неопределенного, неоформленного типа довольно метко сказал великий русский писатель Гоголь: «Люди, говорит, неопределенные, ни то, ни се, не поймешь, что за люди, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан». О таких неопределенных людях и деятелях также довольно метко говорится у нас в народе: «так себе человек — ни рыба, ни мясо», «ни богу свечка, ни черту кочерга». Я не могу сказать с полной уверенностью, что среди кандидатов в депутаты (я очень извиняюсь перед ними, конечно) и среди наших деятелей не имеется людей, которые напоминают скорее всего политических обывателей, которые напоминают по своему характеру, по своей физиономии людей такого типа, о которых говорится в народе: «ни богу свечка, ни черту кочерга»[1003].

Этот многократно прерывавшийся «смехом зала» и аплодисментами образец сталинского публичного остроумия без конца цитировался и чуть ли не заучивался наизусть в различных школах политпросвещения. Корнейчук использовал этот пассаж из речи Сталина в своей пьесе в рассказе Чеснока о секретаре райкома:

По-моему, он не то что не справляется, а просто ни богу свечка, ни черту кочерга. Мы есть первое и главное население здесь, а не Галушка. Да и скажу вам: даже Галушка, если бы за ним присматривали, это был бы первый человек. Но когда в районе вместо секретаря ни рыба, ни мясо, то и Галушки с линии спрыгнули и катятся черт знает куда…

Сталинский смех, хотя и не обещал руководителям-болтунам ничего хорошего, в официальных речах вождя звучал вполне беззлобно. Сатира же Корнейчука была беззлобной настолько, что положительных и отрицательных персонажей в ней нужно было чуть ли не маркировать.

В пьесе Корнейчука еще не успевшая оправиться после голодомора Украина представала утопающей в изобилии, веселой, танцующей и поющей. Даже село, в котором протекало действие, называлось «Хмарки» (в переводе с украинского: облачкá, тучки). Но успех комедии определялся тем, что лживость содержания компенсировалась в ней правдивостью формы. Чем менее узнаваема была здесь реальность, тем знакомее («народнее») был смех, что и делало это национальное блюдо — галушки с чесноком — усвояемым. Сталин первым понял это. И поскольку после Большого террора «советские Гоголи и Щедрины» были ему не нужны, пьеса Корнейчука была провозглашена провозвестником нового жанра — колхозной комедии.

Как всякий соцреалистический жанр, она должна была быть «правдива», и критика без труда находила, что

в живой, неподдельно веселой комедии Корнейчук изобразил типические явления действительности — борьбу передовых колхозников с пережитками в сознании отсталых людей колхозной деревни, неверно истолковывающих лозунг партии о превращении всех колхозов в большевистские, а колхозников — в зажиточных людей[1004].

Далее, она должна была утверждать героический идеал. А поскольку в комедии положительный герой был объектом осмеяния, это требовало обоснования:

Корнейчук решительно опровергает распространенное в буржуазной эстетике мнение о том, что героем комедии обязательно должен быть человек, недостойный уважения, низкий, глупый и т. п. Герой его комедии Чеснок передовой человек, и, как все передовое, он одерживает победу. Но вместе с тем это комедийный образ, и Корнейчук подсмеивается над Чесноком, когда тот действительно смешон. <…> Комические положения, в которые попадает Чеснок, вызывают веселый смех, но не насмешку. Зритель смеется над крайностями характера Чеснока, а не над самим Чесноком[1005].

Теперь, когда зрителю было объяснено, над чем он смеется, ему предстояло понять природу самого жанра. Объяснил ее один из главных интерпретаторов сталинской эстетики Владимир Ермилов:

Лирическая комедия отличается сочетанием открытого, звонкого смеха с внутренним, заключенным в «подтексте» серьезным раздумьем; это делает своеобразными и лирику и юмор: сама лирика предстает в лирической комедии в форме юмора, самое раздумье освещено улыбкой. <…> Пьесу освещает содержательный, умный юмор, утверждающий новое в нашей социалистической действительности[1006].

Всего за два месяца до требования «Правды» возродить сатиру «Гоголей и Щедриных» в апреле 1952 года, на страницах той же «Правды» утверждалась прямо противоположная программа для советской комедии, как будто списанная с колхозных комедий Корнейчука — народных, жизнерадостных и «положительно-прекрасных»:

Советский зритель ждет новых хороших комедий, отмеченных свойствами подлинно народного искусства. Жизнь нашего народа полна счастья, искрящегося веселья, проявляющегося в труде и в быту советского человека. Нельзя не заметить того, что именно социалистическая жизнь, созидательный труд наших людей дают неисчерпаемо богатый материал для создания жизнерадостных произведений. <…>

Только в нашем обществе может расцвести искусство настоящей комедии, светлый и лучистый юмор которой имеет своим источником народное творчество, жизнь счастливых людей. <…> В советской комедии появился положительный герой — новый тип комедийного героя. Образ такого человека вызывает радостное настроение. Причем такой образ вовсе не рисуется в смешном виде. А зритель смеется: ему полюбился герой за острое слово, шутку, добрый и умный юмор. В пьесах изображаются образы людей, расположенных к юмору, понимающих всю цену возвышенного и прекрасного: такой горой вызывает чувство радости, бодрости, веры в передовое, творческое дело[1007].

Не все современники рождения нового жанра это поняли. По выходе пьесы Корнейчука о ней разгорелся горячий спор. В те дни, когда Сталин писал записку Корнейчуку, к читателям пришла декабрьская книжка журнала «Театр» за 1940 год со статьей Александра Борщаговского «Вопреки здравому смыслу» с подробным (на шесть страниц) и полным разгромом пьесы: действующие лица — традиционные балаганные персонажи старой украинской комедии-водевиля, а конфликт анекдотический и возникает в пьесе «по щучьему велению и авторскому хотению»: «Зная уже все наперед, мы равнодушно следим за самовыражением глупости, за ее торжественным шествием по сценическим подмосткам».

И хотя вскоре последовала отповедь секретаря ЦК КП(б)У И. Лысенко в «Правде»[1008], а затем — статья под названием «Произведение большой жизненной правды» о спектакле «В степях Украины» на сцене Малого театра, которая вышла в «Правде»… 22 июня 1941 года, Борщаговский коснулся нерва нового жанра — его связи с народной комедий. С одной стороны, эта связь рассматривалась как нечто позитивно-демократическое. С другой — как снижающий фактор. Как объяснял Л. Боровой:

B старой украинской комедии-водевиле кипела борьба самолюбий. Там были почти всегда какие-нибудь великолепные упрямцы, безмятежные жулики и честные героические наймиты, побеждавшие в конце концов все препятствия. По самому смыслу вещей в этих комедиях только жулики имели сколько-нибудь законченное мировоззрение; остальные кое-как боролись за свое личное счастье, не обобщая… Это были талантливые, весьма сценичные, очень демократические по тенденции, но совершенно игрушечные комедии.

А. Корнейчук в своей веселой, увлекательной и очень современной комедии взял от этих старых украинских водевилей не только характернейшие маски, но и главным образом эту замечательную борьбу самолюбий, которая составляет самую основу такой пьесы[1009].

И в самом деле, Корнейчук искусно скрестил балаган с партсобранием. Именно «народность» его юмора подчеркивалась советской критикой в качестве самой привлекательной черты:

В подлинно жизнерадостных комедиях драматурга воплощен живой народный юмор, меткая наблюдательность автора, понимание природы смешного и умение смехом разоблачать отрицательное. Чуждые пустого зубоскальства и натужной претензии на остроумие, они насыщены оптимистической верой в силы народа, в преодолимость трудностей, стоящих у него па пути. Комедии Корнейчука, как, впрочем, и все остальные его произведения, написаны превосходным литературным языком, подлинно народным в своей основе. Драматург широко использует в своих пьесах народные пословицы и поговорки, переиначенные порой колхозниками на новый лад. Диалоги и реплики действующих лиц пересыпаны меткой народной шуткой, ярким народным словечком или колоритным выражением, выхваченным из современной народной речи. Эпитеты и метафоры точны, метки, образны. Юмор, мягкий и жизнерадостный, отражает тонкую наблюдательность и веселую насмешливость нашего народа… Все это вместе взятое объясняет идейную и художественную доходчивость пьес Корнейчука до самых разнообразных и широких слоев зрителей[1010].

И хотя, как заметила Татьяна Свербилова, «водевиль Корнейчука нужно оценивать с точки зрения низовой культуры ХХ столетия, которая объединяет фольклорные концепты с китчем, и не искать в нем, как газета „Правда“, „большой жизненной правды“»[1011], его колхозные комедии, начиная с «В степях Украины», и в самом деле являлись «произведениями большой жизненной правды», поскольку правдиво отражали ментальный профиль зрительской аудитории, у которой они пользовались популярностью.

Действительно, пьеса Корнейчука, как утверждает Свербилова, воспроизводила традицию малороссийской комической оперы XIX века (украинской версии водевиля)[1012]. Жанровая традиция усиливалась у Корнейчука театром в театре (типичный прием сталинских комедий, повторяющийся в «Веселых ребятах», «Цирке», «Волге-Волге», «Свинарке и пастухе», «Сказании о земле Сибирской», «Кубанских казаках»). Причем у Корнейчука этот прием «сцены на сцене» был удвоен (по ходу пьесы молодые герои репетировали «Ромео и Джульетту», а в конце происходило конно-спортивное действо, в котором принимал участие маршал Буденный). Здесь наличествовали едва ли не все амплуа балагана — вплоть до инкогнито (секретарь обкома) и свадебного генерала (Буденный). Мотив переодевания (секретарь обкома/шофер) также был удвоен — это переодевание героев в официальную одежду для составления милицейского протокола в начале пьесы.

Фарсовый смех Корнейчука также демонстративно вторичен. Его комедия наполнена многочисленными прямыми отсылками к «Сорочинской ярмарке», «Ивану Федоровичу Шпоньке и его тетушке», «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Апелляция к Гоголю шла дальше простой схожести комедийных ситуаций и антропонимики, но использовалась как ключ к «народному» смеху. Именно такой — низовой национальный смех пытался сымитировать Корнейчук. И это высоко оценил Сталин, сам занимавшийся подобной же симуляцией.

Как мы видели, юмор намного чувствительнее к социальному и национальному профилю аудитории, чем сатира. Поэтому сатира почти всегда интернациональна (Аристофан, Мольер, Дефо, Свифт), а юмор почти всегда национален. Сатирические образы (Скупой, Тартюф, Плюшкин) — общечеловеческие типы, а юмор (английский, французский или еврейский) — национально специфичен.

Особенность же колхозных комедий в том, что они не сатиричны. Сатира могла бы отвлечь от их очень дурного вкуса. Но она стала в 1930-е годы невозможной, поэтому на первый план выходила жанровая комедийность. Юмор — куда более сложный модус, чем сатира. В отличие от сатиры, уровень которой измеряется смелостью, оригинальностью, проницательностью, уровень юмора измеряется уровнем вкуса и отчасти — культуры: чем ниже уровень культуры (которая является важной, хотя и не обязательной, предпосылкой качества вкуса), тем грубее и примитивнее вкус. От последнего зависит качество юмора. Речь идет об остроте восприятия, которое можно уподобить чувствительности к свету — способности животных, в отличие от людей, видеть в ультрафиолетовом регистре: для человека, не обладающего развитым вкусом, тонкий юмор остается либо незамеченным, либо непонятным, высоколобым и просто недоступным (и потому несмешным). Напротив, для остроумного человека, обладающего развитым чувством юмора, «шароварный» юмор представляется примитивным, грубым и безвкусным (и потому несмешным).

Как бы то ни было, Корнейчук первым успешно скрестил водевиль с производственной (колхозной) пьесой, а производственный конфликт — с водевильно-комедийным. И уже в первой послевоенной его комедии «Приезжайте в Звонковое» (1945) в водевильный сюжет было упаковано новое актуальное политическое сообщение: борьба с «настроениями успокоенности». Пережившая войну председатель колхоза не хочет никакого «восстановления села»: «Слушай, что я скажу, скажу от сердца и за всех: я такое пережила за эту войну, что на душе у меня одно теперь — спокойно жить». Ее поддерживает отставший от жизни архитектор: «Люди действительно переутомлены. Нужно не менее десяти спокойных лет, чтобы народ отдохнул, набрался сил. Нужен покой, как никогда. Нам всем нужно отдохнуть».

Председатель сельсовета, однако, думает иначе: «Не только ты, Марина, горе видела, а каждый из нас пережил горе и видел смерть в глаза. Этим теперь никого не удивишь. Жить хочется, Марина… Хочется красиво жить». Ей вторит парторг: «Так что ж, давайте отдыхать. Заснем лет на десять, а ежели никто не разбудит, то и на двадцать… Я думаю подарить Марине и товарищу Придорожному все свои подушки, а когда мы отстроим село — тогда разбудим их и пригласим».

Пьеса интересна тем, что протекает как водевиль в рамках не комедийного, но типично производственного конфликта. На первое место в ней выходит резонер — парторг колхоза. Он организовывает людей, он увлекает маловеров, он заражает всех мечтой: «Мы весь Советский Союз зальем пшеницей, а по винограду поспорим с самим французом. Кандидат наук сказал, что во всей Европе нет такого богатства, как на Украине». На слова колхозника: «Не до виноградников нам теперь… Видишь, какое Звонковое: халупы одни да курятники. Невесело здесь теперь», он отвечает: «Так мы эти халупы раскидаем к чертовой матери и такие построим дома, что не снилось Звонковому. Читал постановление правительства о строительстве на селах?» Слова об усталости также не находят в нем сочувствия: «Где цветущая жизнь? Кто для тебя ее построит? Чьи руки? Отвечай». И вот уже все поднимаются на работу, все находят себе место в восстановлении села, а вчерашние маловеры от одного его слова и похлопывания по плечу поднимаются на строительство.

При этом в пьесе четыре водевильные влюбленные пары (парторг — председатель колхоза; агроном — дочка архитектора; колхозный конюх — председатель сельсовета; тракторист — врач), отношения которых завершаются предсказуемо успешно. А также шаржированные и характерные персонажи — оторванный от жизни архитектор, наивный художник, местный пьяница, кокетка, набравшаяся на фронте «городского фасону». Корнейчук решал непростую задачу, закачивая коллизии послевоенного восстановления в водевильные амплуа, при этом сильно перехлестывая по части «мечты». И дело не только в фантазиях небывалого восстановления села и строительства коттеджей для колхозников, но и в самих «жизненных коллизиях».

Представить себе в послевоенном селе председателя сельсовета замужем за конюхом или трактористом, женатого на враче было непросто даже самим героям. Тракторист приглашает всех на свадьбу. Он женится на враче, которая лечила его в госпитале и теперь приехала к нему в разрушенное село из города. В финале разрешается и основная любовная коллизия: председатель сельсовета извиняется перед парторгом за то, что не верила в быстрое восстановление села, а парторг извиняется перед ней за то, что без ее ведома начал выращивать виноградники. И, простив друг друга, они созрели наконец до ожидавшегося с первого акта признания.

Водевильно-производственный баланс составлял главную проблему для авторов колхозных комедий. Нередко комедийное начало проявляло себя настолько поверхностно, что комедия угадывалась разве что по внешним сюжетным признакам. Производственная проблема выдвигалась на первый план и определяла собой все коллизии. Так, действие комедии Дмитрия Девятова «В Лебяжьем» происходит в Тамбовской области в 1949 году и вращается вокруг проблемы укрупнения колхозов. Парторги призывают к объединению двух колхозов для совместного строительства и эксплуатации гидростанции. Но «отставший от жизни» председатель передового колхоза не хочет объединяться с «менее передовым». Параллельно развиваются сразу три любовные линии: в одной он — из одного колхоза, она — из другого (ведут соревнование в труде); в другой он — приехавший из Москвы ученый, пишущий диссертацию о гидростанциях, она — местный врач (жених преодолевает интеллигентский «отрыв от жизни»); в третьей он — агроном и парторг отстающего колхоза, она — местная медсестра. В финале отстающий председатель понимает свою неправоту, а все три пары благополучно устраивают свои матримониальные дела, по ходу пьесы разрешая производственные конфликты.

В колхозной комедии было выработано несколько приемов сохранения баланса «серьезного содержания» с «комической формой».

Первый — уравнивание производственных и матримониальных коллизий: по мере разрешения производственного конфликта происходит почти автоматическая гармонизация любовных отношений, поскольку последние подчинены первым. На этом простроена комедия Елизаветы Бондаревой «Заре навстречу», действие которой происходит на юге Курской области в 1945–1948 годах. Ее основной конфликт — борьба с уравниловкой, когда платят не за урожай, а за трудодни. В результате те, кто не достиг высокого урожая, получал больше хлеба, чем те, у кого урожай и производительность были выше. Автор доказывал, что платить надо за качество работы, демонстрируя этот тезис на примере двух звеньевых, одна из которых, «пытливая, порывистая, подчас дерзкая в своей молодости» Ксения работает хорошо, а другая, «красивая, знающая себе цену, насмешливая, строптивая» Тося, — плохо.

Параллельно развивается сюжет, связанный с отношениями между вернувшимся с фронта Игнатом, «с виду мягким, ласковым, но из тех, что таят в себе скрытую силу», и его городской невестой Дусей, о которой сообщается, что она «капризна, любит повелевать». Дуся всем в селе брезгует и все ей не по нраву. Сюжет о прогрессивной сдельной оплате оборачивается историей перевоспитания женщин. Лентяйка Тося цинична и думает только о деньгах. Другая, Ксения, хотя трудится, но зазнается. Обе любят бывшего фронтовика тридцатилетнего парторга колхоза Андрея — настойчивого, «волевого, временами резкого, по-военному подтянутого». В течение трех действий девушки ругаются, кричат и оскорбляют друг друга. Но Андрей то «резкостью», то «подтянутостью» заставляет одну работать, а другую — не зазнаваться. Еще в третьем действии лентяйка и зазнайка проклинают друг с друга, а уже через год, в четвертом действии, становятся лучшими подругами. После призыва Андрея к колхозникам «собрать богатый урожай до единого зернышка» они поют частушки:

Ксения. Соберем! (Заиграл баян, Ксения, подхватывает)

Запевай частушки, Тося,

Я как надо подпою!

Тося. Хорошо в родном колхозе,

Хорошо в родном краю!

Ксения. В небе жаворонки вьются,

Конь идет по борозде.

Тося. В поле песни раздаются

О стахановском труде!

В результате избавившейся от зазнайства Ксении достается Андрей, а начавшей хорошо работать Тосе — «озорной, веселый, увлекающийся» Василий, потерявший на войне руку. Всему этому помогли старшие товарищи — «живой, энергичный, в обращении приветливый» представитель обкома партии и «сдержанный, неторопливый, с виду внушительный» агроном района. Не обошлось и без «вспыльчивого, упрямого» председателя колхоза и разнообразных членов соревнующихся звеньев — «любопытной, задиристой» Веры, «шустрой, ворчливой» бабки Дарьи, «грубой, крикливой» Мотри, «тихой, сдержанной» Марьи, «крупной шумной женщины» тети Паши.

В восточном антураже все это выглядело так, как в удостоенной Сталинской премии пьесе Абдуллы Каххара «Шелковое сюзане» («На новой земле», 1950), где две близкие подруги хотят впоженить своих детей. Но дети решили не оставаться в родном кишлаке, а уехать в Голодную степь на строительство канала, чтобы орошать пустыню. Теперь матери ругаются с детьми, отговаривая их и обвиняя друг друга в том, что именно ее ребенок виноват в этом ужасном решении. Пара приезжает в Голодную степь и начинает работать в бригаде дяди невесты, который ревниво относится к успехам молодежи и видит в женихе племянницы соперника, подрывающего его авторитет, чтобы занять его место бригадира. Конфликт разрастается, но парторг объясняет зазнавшемуся бригадиру его ошибки. Прилетают матери жениха и невесты, и дядя просит прощения у семьи. Пройдя все испытания, молодая пара празднует свадьбу.

Второй прием — уравнивание соцсоревнования с любовным конфликтом. Противостояние влюбленных определяется через соревнование колхозов. Сквозным мотивом становится переход невесты в колхоз жениха (или наоборот), что наполняет личным смыслом производственный конфликт: соревнование колхозов одновременно оказывается соревнованием влюбленных.

В пьесе В. Чуркина «Наперекор» (1953) Вася Кленов, бригадир молодежной полеводческой бригады из колхоза «Победа», любит телятницу Пашу из колхоза «Пролетарская воля». Бабушка Пелагея не хочет отдавать внучку Пашу замуж в «чужой» колхоз. Проблема влюбленной пары решается объединением «Пролетарской воли» с «Победой». На этом же «конфликте» была построена «Свадьба с приданым» (1948) Н. Дьяконова.

В комедии Кондрата Крапивы «Поют жаворонки», удостоенной в 1951 году Сталинской премии, действие которой также протекает между сватовством и свадьбой, завязавшийся конфликт между женихом и невестой отражает конфликт между двумя председателями колхозов — Иваном Тумиловичем и Макаром Петлеваным. И хотя колхоз Петлеваного богаче, его председатель думает не о колхозниках, но лишь о деньгах. А зарабатывает колхоз тем, что, располагаясь рядом с городом, наживается на тех, кто держит в пригороде корову и кому нужен племенной бык. И поскольку в городе быков нет, а далеко везти корову невозможно, они вынуждены обращаться в колхоз Петлеваного, который стал монополистом и берет с горожан втридорога. Председатель скуп и снижать расценки не желает, а в его колхозе нет ни клуба, ни радио, ни электричества и колхозники «живут некультурно». Зато в соседнем колхозе колхозники хоть и получают меньше, имеют все блага «культурной жизни». Однако жизнь приводит Петлеваного к осознанию своей неправоты.

То же происходит и с молодыми: жених отказывается от представления к ордену и сам признает, что не заслужил награды, так как недовыполнил план по травосеянию. В финале молодая пара все же получает ордена (хотя жених и не дотягивает до Героя труда) и празднует свадьбу, в ходе которой происходит поворот сюжета. Если в начале пьесы — при смотринах — невеста соглашается, что станет жить в «лучшем колхозе», а по ходу пьесы выясняется, что лучшим является колхоз не Петлеваного, а невесты, то на свадьбе жених говорит, что проиграл этот спор и готов идти жить в колхоз невесты. Но тут невеста решает, что сама пойдет в колхоз жениха, чтобы помочь поднять его до того же уровня «общественного хозяйства», что и в ее колхозе. И таким образом, как и положено в комедии, при своем оказываются и победители, и побежденные.

Всемирная гармония освещается в финальном апофеозе появлением высшей силы, ответственной за разрешение возникшего было не конфликта даже, а противоречия, когда мать невесты обращается к молодым:

Поблагодарите, детки мои, за свою счастливую долю нашего родного отца Сталина. Пусть он благословит вас в великий путь.

Настя и Микола низко склоняются перед портретом Сталина. Все встают. Бурные аплодисменты. Лида и Катя запевают песню о Сталине. Все ее подхватывают.

В редких случаях оба приема сочетаются в одном сюжете, что ведет к его утяжелению, зато обеспечивает пьесе стопроцентную выдержанность. Такова пьеса одного из зачинателей азербайджанской советской комедии Сабита Рахмана «Добро пожаловать», где соседние колхозы борются за создание озера, чтобы положить конец проблемам одного колхоза — от нехватки воды, другого — от ее избытка. Кроме того, строительство водоема способствует объединению двух небольших колхозов в один крупный, более сильный и производительный. Но незадачливый председатель одного из колхозов — себялюбец Салим — и его покровитель, «отставший от жизни» заведующий райсельхозотделом Дадаш, не понимая значения народной инициативы, не чувствуя ее огромной пользы, выступают против строительства водоема.

В этом образцовом производственном конфликте сталкиваются сразу четыре пары молодых влюбленных: Закир любит внучку старика Джавада, который по ошибке чуть не выдает ее замуж за другого, перепутав Закира с Шакиром, что привело к конфликту последнего с его невестой Сюнбюль. Азер любит Фариду, за которой также ухаживает Салим, имеющий невесту Назиле, которая его, однако, не любит. Недоразумение возникает из-за конфликта между председателями колхозов. Азер становится противником Салима и Дадаша (своего будущего тестя).

Хотя «отставший от жизни» Дадаш медлит со строительством оросительной системы, а азербайджанский Скарамуш Салим проявляет черты зазнайки и фанфарона, все герои остаются милыми советскими людьми и в конце все перековываются. Сюжет движется так же, как в комедии «В Лебяжьем»: «У вас вода из горла лезет, а нам глотку промочить нечем. Ваш колхоз, как щука в воде. A наш, как карась на сковороде. А ведь мы соседи и дело это наше, общее».

Приехавший из города инженер-мелиоратор Азер сразу воспринимается Селимом и Дадашем как соперник. Комические герои ведут нешуточные споры, как обычные персонажи производственных и колхозных пьес. По мере того как при помощи нового секретаря райкома решаются гидротехнические проблемы, герои комедии приходят к пониманию, что «до сих пор насущный вопрос о воде не был разрешен потому, что колхозы не объединили свои силы». Зато теперь «опыт совместного строительства водоема приведет к полному слиянию двух хозяйств. Тогда мы на широкой основе, применяя могучую передовую технику, быстро зашагаем вперед и будем одерживать на наших полях победу за победой».

Так разрешается традиционная для колхозной комедии проблема четвертой пары: куда Шакир и Сюнбюль пойдут жить — в колхоз жениха или невесты. Теперь ясно, что «оба они будут работать в одном колхозе, самом крупном и самом передовом в районе». Как и в пьесе «В Лебяжьем», разрешение производственного конфликта (укрупнение колхозов при строительстве гидростанции и решение проблемы орошения) одновременно оказывается разрешением водевильной фабулы. Помимо национальной формы, все колхозы одинаковы, везде одни и те же коллизии и одинаковый финал. В финале старик Джавад, указывая на водоем, говорит главному герою Азеру, нашедшему свое счастье с бьющей рекорды и выполняющей за два часа дневную норму прекрасной Назиме: «Пусть твой путь будет таким же гладким и светлым, как эта вода!» Азер не сомневается в том, что «наше будущее будет широким, могучим, бурным потоком. Потоком творчества и счастья!» Личное и общественное сливаются для героев, подобно двум колхозам.

Прорастание производственных и водевильных типажей и сюжетов было едва ли самым интересным аспектом колхозной комедии. Однако поскольку тематический диапазон их был слишком узок, а набор ситуаций чрезвычайно скуден, авторы шли на самые рискованные и необычные повороты, чтобы выйти за пределы заданной схемы. Так, описываемое в комедии Наири Зарьяна «У родника» (1948) соревнование в армянском колхозе идет между… сыном и матерью:

Пайцар. Куда ты?

Арсен. Надо осмотреть сады нашей бригады, как бы не оказалось ржавчины и там…

Пайцар. А я бегу смотреть сады моей бригады. Кто же присмотрит за нашим садом?

Арсен. Наш сад? Наш сад… в сущности говоря… К чорту!.. Присматривай сама, если хочешь. Я же соревнуюсь, мне нужно отобрать знамя!

Пайцар (засучивая рукава). Что-о? Это у кого ты собираешься отбирать знамя соцсоревнования, а?

Арсен. Да у тебя, у твоей бригады.

Пайцар. Еще не родился тот, кто у Пайцар знамя отберет, милый мой!

Не желая заниматься личным подсобным хозяйством, мать главного героя хочет его женить, чтобы невестка занялась запущенным домашним хозяйством:

Пайцар. А что ты думал, милый мой? Я буду знамя защищать, ты будешь знамя отбирать… А кто же будет сад поливать?

Арсен. Так я должен жену тебе привести, чтобы она твой сад поливала?!

При том что сюжетно комедия Зарьяна воспроизводила бесконечно повторяющуюся коллизию всех колхозных комедий (соревнование в труде описывается как любовное соревнование), столь неожиданная мотивация традиционной водевильной фабулы стала главным источником комического. Эта интимизация соцсоревнования, как мы видели, никогда не направлена к чьей-либо победе, но всегда — к гармонизации. Поэтому победителями здесь оказываются все. Соревнование бригад в комедии Зарьяна заканчивается путаницей. Непонятно, кому дать знамя:

В этом году соревнующиеся между собой вторая и восьмая бригады добились почти одинаковых результатов. Обе бригады перевыполнили данные Родине обязательства. По решению правления колхоза и с согласия районных органов мы присудили наше переходящее знамя… второй бригаде, то есть бригаде Арсена Товасяна!

Бригада Арсена победила, потому что «кроме перевыполнения плана внедрила новый сорт винограда и ввела новые формы организации работы». Знамя ушло в один колхоз, зато в качестве компенсации невеста и лучшая звеньевая — в другой. Таким образом, сын получает знамя, а мать — долгожданную невестку.

В комедии А. Токаева «Женихи», действие которой происходит в том же 1948 году в одном из колхозов Северной Осетии, вместо материнской любви испытание проходит мужская дружба. Мадина любит Заурбека, который, любя ее, сватает ей своего друга Уари, поскольку тот влюблен в нее и просит его об этом. Герои стесняются сказать о своей любви и призывают друг друга «открыть сердце». Борьба между чувством и верностью мужской дружбе продолжается до тех пор, пока не выясняется, что в одного из них (и как наудачу, именно в того, кого Мадина не любит) влюблена другая девушка. Бригады, в которых работают влюбленные, соревнуются, пока ситуация не повторяется: одна бригада выиграла у другой в соцсоревновании, потому что при равно высоких результатах использовала передовые методы. Но поскольку соревнование шло за переходящее Красное знамя и за место на «кургане веселья», проигравших не оказалось. Обе бригады оказываются победителями, симметричным отражением чего являются две свадьбы в финале комедии.

Изменение традиционных ролевых функций и подтверждало их, и превращалось едва ли не в провокацию на фоне комедийного однообразия. Так случилось со «Стрекозой» Марии Бараташвили, где главная героиня сочетала амплуа инженю с проказницей, травести — с субреткой.

Восемнадцатилетняя озорная дочка председателя колхоза, всеми любимая хохотушка Маринэ, приезжает из колхоза в Тбилиси поступать в университет. Она останавливается у друга отца. Но по ошибке все думают, что она награждена званием Героя социалистического труда (о чем только что опубликован указ в газетах), тогда как орденом награждена ее полная тезка из того же колхоза. В нее влюблен колхозный шофер Кохта. Сама же Стрекоза влюблена в Шота, с которым познакомилась в Тбилиси. Случайно узнав о неверности жениха, который якобы оставил прежнюю возлюбленную ради нее, думая, что она получила Звезду Героя, и поняв, что ее принимают за другую, она бежит из Тбилиси назад домой. Происходит водевильная путаница с телеграммами. И когда всё разрешается, все оказываются на своих местах. Возлюбленный отправляется на работу в Туркмению, а Стрекоза решает вместо учебы пойти работать в шелководческую бригаду в родном колхозе. Увлеченно работая шелководом, она становится наконец серьезней, и к ней возвращается жених. А легкомысленный Кохта влюбляется в подругу Стрекозы, которая его тайно любит (и потому на протяжении всей пьесы с ним ругается). В финале зрителя ожидают две свадьбы и непременный концерт.

Хотя сюжет «Стрекозы» строился на типично водевильных путаницах и ложной идентичности, комедия Бараташвили представляла собой советскую версию басни «Стрекоза и муравей» и рассказывала о том, что быть всеми любимой певуньей, милой непоседой и обладать беззаботно-веселым нравом недостаточно. В советском обществе жить стрекозой невозможно. Теперь Стрекоза мыслит о своем шелководческом ремесле как о призвании, а парторг объясняет ей, что ее эволюция — не результат случая и стечения обстоятельств, а единственно возможный в Советской стране ход вещей: «Дело не в случае. Не было бы одного случая, был бы другой. Жизнь у нас такая, что не может хороший человек по плохой дороге идти». Реплика эта обращена не только к героине: парторг доводит до зрителя мысль о том, что комедия, построенная на случайностях, — только видимость. Советская жизнь подчинена «закономерности», которая обнуляет комедийный сюжет.

Веселые приключения сталинских пейзан: Комедия «серьезного содержания»

Соединение водевиля с производственной пьесой осуществил главный драматург страны Советов. В выступлении 17 ноября 1935 года на Первом Всесоюзном совещании рабочих и работниц — стахановцев Сталин заявил: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится… Если бы у нас жилось плохо, неприглядно, невесело, то никакого стахановского движения не было бы у нас»[1013]. Здесь обычно обращают внимание на не обещавший ничего хорошего оптимизм вождя в преддверии Большого террора. Но не менее важен и иной, буквальный смысл: люди трудятся «споро», когда им весело. Отсутствие «веселья» — признак «плохой, неприглядной, невеселой» жизни. Задача искусства в том, чтобы сделать жизнь «приглядной», а значит, и «веселой», чем повысить радость от труда и его производительность.

Не случайно поэтому проблема комического стала рассматриваться в непременной связке с «серьезным», как если бы «содержание» комедии существовало независимо от комедийных приемов. Комедии предстояло стать серьезной, поскольку «веселому, жизненному (sic!) водевилю»[1014] было предписано не «прятаться в кусты, прикрываясь различными щитками „веселой пьесы“, в то время когда идет борьба за утверждение идеалов нового, коммунистического мира»[1015].

Однако после призыва 1952 года к возрождению сатиры критики обнаружили, что все происходящее в этих пьесах — «никому не нужная <…> несуразица, сплетенная из истертых штампов, из тусклого набора готовых персонажей и ситуаций старого опереточного обихода», что для них характерна «призрачность „колхозных“ дел и забот, подмена жизненных характеров штампованными сценическими масками», которые используются для того, чтобы «сгруппировать и привести в движение несколько стареньких механических кукол, собранных на условно „колхозном“ фоне»[1016].

Столь горькое разочарование постигло критику в результате бесплодных попыток разрешить противоречие между колхозной комедией и реализмом. «Без спора между двумя колхозами, обязательно соседями, не обходится почти ни одна „колхозная“ комедия. Надоедливым штампом, переходящим из пьесы в пьесу, становится финал комедии, заканчивающийся неизменно свадьбой», — с горечью констатировал критик. Но уже в следующем предложении находил утешение в том, что «„счастливый“ конец комедийного действия — дело жизненное, отражающее законы развития нашей действительности»[1017].

Как только исчезла необходимость в том, чтобы не замечать очевидного противоречия, критика увидела то, что лежало на поверхности: в этих комедиях

людям приходилось выбирать такое, чего совершенно не нужно было выбирать. Дилемма оказывалась не дилеммой, альтернативы не было. Председателям колхозов 40-х — начала 50-х годов абсолютно не надо было выбирать орошение взамен озеленения, скотоводство взамен возделывания пашен. Равно как и парторгам этих пьес не нужно было действовать прямо наоборот в горячих схватках с этими председателями. Наспорившись вдоволь, разойдясь с дочкой председателя — Марусей или Муххабат, написав в местной газете по два или три доноса на зятя или тестя, послав несколько грозных писем «наверх», где «разберутся», сказавши, что отнимут друг у друга партбилеты, председатели или парторги обычно замечали, что ломятся в открытые ворота. Оказывалось, что колхозу нужны и вода и скот, и коровы и лес. Словом, показав себя в течение трех актов дураками, желавшими непременно есть яблоки или иметь коров, герои пьесы выбирали счастливый финал, где все мирились, соединенные какой-то третьей силой[1018].

Что же было этой третьей силой? Можно предположить, что ею была сила произведенной, в том числе и этими пьесами, новой реальности. В этой реальности свершившейся утопии конфликтам неоткуда было возникнуть. Не было проблем, которые могли бы их породить. Напротив, сама жизнь продолжалась как будто по инерции — в ней все было настолько устроено, что стало нечего гармонизировать. Препятствием становились разве что курьезы или несуществующие «дилеммы».

Если традиционно драматические/комические конфликты возникали в результате каких-то социальных, политических, экономических, психологических обстоятельств и проблем, то теперь они впервые оказались продуктом слишком быстрого улучшения жизни. Так, проблемы председателя подмосковного колхоза из комедии Мдивани «Новые времена» оказываются не просто «проблемами роста», но сам рост изобилия, скорость улучшения жизни таковы, что он не поспевает за ними:

<…> я был тогда настоящим председателем. Я знал и землю нашу, и с севооборотом справлялся, знал, сколько молока мне даст каждая корова. Короче говоря, знал все, что должен знать каждый умный мужик. Заедет ко мне раз в месяц районный агроном, посмотрит, похвалит и уедет. И опять тишина… Спросишь: жили плохо? Нет, хорошо жили. А захотелось еще лучше, богаче жить, так сказать, ближе к коммунизму подойти. А почему бы и нет? Партия тебе помогает, власть тебе помогает, ни в чем отказа нету… Вот тебе эмтээсы, вот сортовые семена, вот электричество… Все бери! Богатыми мы стали… гордыми… И тогда я еще был хорошим председателем. Но разве есть предел нашим желаниям? Нет, Гордей, такого предела. Понимаешь — нету! Захотели мы жить, как в городе живут, как в самой матушке Москве. И живем! Вот тебе и клуб, и библиотека, и кино, и школы. И магазины закатили такие, как на самой Петровке. Знай наших! А посмотри на нашу молодежь. Их уже деревенскими не назовешь! Они в университетах и институтах обучаются, а по праздникам одеваются так, будто они в Большом театре, а не на колхозной улице прогуливаются.

Ясно, что вся эта тирада вовсе не о том, как трудно председателю поспеть за ростом изобилия, но о самом этом изобилии, которое к реалиям послевоенной жизни не имело никакого отношения. Просто ликвидация разницы между городом и деревней была одним из главных признаков коммунизма, которые советское искусство должно было находить всюду. В пьесе Дмитрия Девятова «В Лебяжьем» председатель колхоза рассуждает:

возьмем наш колхоз. В нем триста восемьдесят хозяйств, три с половиной тысяч гектаров пахотной земли. Десятипольный севооборот. Сегодня выходило у нас на работу, дай памяти (смотрит в записную книжечку), восемьсот девяносто два колхозника. У нас тракторы, автомашины, самоходные комбайны, электростанция. Надо бы, конечно, и вторую, более мощную, соорудить, но это особый разговор. Пять ферм — на удивленье. Молока, мяса, шерсти, сена, свеклы — вагонами стране даем. В прошлом году мы одного хлеба вагонов шестьдесят отвалили в элеватор, а в этом году побольше дадим. Одним словом, хозяйство не меньше того завода. И вот — везде и во всем надо руководить, a руководить — это предвидеть. Так я, выходит, кто я? Интеллигент или нет? <…> Интеллигент тот, кто занимается умственным трудом. А уже сейчас сплошь и рядом не разберешь, где у колхозников кончается физический труд и где начинается умственный.

Нормализация колхозной реальности завершается ее полной дереализацией. Колхозники превращаются в интеллигентов. При этом говорят они о себе и своем достатке так, как будто они купцы из пьес Островского, а не бесправные, не имеющие ни пенсий, ни паспортов, ни права на передвижение по стране сельхозрабочие, живущие в нищете и голоде. Они «зажиточны», но по-крестьянски «зажимисты», как в «Новых временах»:

Иван Иванович. Молод ты, Андрей. <…> Ты в жизни холода и голода не видел, а с меня до революции эта самая проклятая жизнь десять шкур содрала. Тебе легко общественными деньгами распоряжаться, сотни тысяч тратить, не моргнув глазом, а я за каждую копейку дрожу. Меня аж пот прошибает!

Агафонов. Э, Иван! Иван! (Передразнивает.) «Аж пот прошибает. За каждую копейку дрожу»! А себе небось такой новый дом вымахал — первый на весь колхоз. Тогда тебя в жар не бросало?

Иван Иванович (отмахнулся). Дом я на свои трудодни построил, Василий Степанович. (Победоносно оглядел присутствующих.) Ни для кого не секрет, что я человек богатый. Сына женю — еще один дом построю! (Повысив голос.) Дочку замуж выдам — еще один дом построю… И в приданое не «Москвича», а «Победу» дам! Вот я какой человек! Мне своего не жалко…

Все смеются.

В наше время в колхозе только бездельник может быть бедным. А я — человек богатый, трудовой!

Третий член правления (перебивает его). Нашел чем хвастаться. Трудодней у нас не меньше, чем у тебя. И дома не хуже!

В мире решенных материальных проблем люди живут почти исключительно символическими ценностями — заботой о «колхозной славе», «трудовом почете», «авторитете бригадира», «чести звена» и т. п. Их экономические интересы начинают противоречить не только здравому смыслу, но даже физиологии. Так, в пьесе Елизаветы Бондаревой «Заре навстречу» (1949) вернувшийся с фронта инвалидом Василий, о котором сообщается, что он «озорной, веселый, увлекающийся», а вместо левой руки у него протез, заявляет председателю колхоза, что если тот не освободит его от работы в кладовой, он уйдет в МТС, куда его «сманывают завснабом». На вопросы удивленных друзей: «И что же ты? Неужто отказался?» Василий заявляет: «Я в поле хочу, работу мне давайте живую, чтоб кровь играла!» На резонные реплики соседей: «Куда тебе, покалеченный…», «Пущай государство тебя содержит… отвоевался!» Василий отвечает: «Нет, дед Мирон, я еще повоюю!» И тут же председатель соглашается: «Вот восстановим инвентарь, придадим тебе машину и будешь воевать на сеялке, косилке, молотилке!» Василий остается доволен: «Вот это другой разговор! Ну, тогда я и от завснаба откажусь».

Забота колхозников об изобилии кажется тем более необъяснимой, что сами они уже живут в полном изобилии. В комедии А. Козина «В краю родном» (1953) речь идет об отсталом колхозе, который страдает от неверного понимания председателем дела стимулирования труда колхозников: Сыромятов выдает им слишком много хлеба на трудодни. И за это сами колхозники его в итоге… снимают. Вот перепалка между председателем и одной такой сознательной колхозницей:

Сыромятов. А им все мало, сколько ни дай.

Дарья. Ох, уж… Завалил прямо добром, смотри. Что ты выдаешь-то? Хлеба-то? Так у меня еще прошлогоднего на год хватит!

Сыромятов. И все недовольна.

Дарья. Тьфу! Говорить-то с тобой. Я к коммунизму тороплюсь, а ты меня хлебом пичкаешь.

Один из рецензентов возмущался автором, заставившим колхозницу с пренебрежением говорить о хлебе: «Как же можно вкладывать в уста колхозницы пренебрежительные слова о полученном ею хлебе, чуть ли не плеваться в сторону своих, колхозом наполненных закромов?!»[1019] Это показалось критику нереалистичным. Сами «колхозом наполненные закрома» вопросов не вызвали.

Такой была колхозная комедия на излете сталинской эпохи. Но еще в момент ее зарождения именно о такой пьесе мечтал Николай Погодин. Работая в 1934 году над пьесой «После бала», будущий автор сценария «Кубанских казаков» рассказывал на страницах «Литературной газеты», что решил отвлечься от героев строек и отправиться в колхоз, потому что

сейчас там великолепные материалы для драматургии. Почему сейчас? Дело в том, что сейчас уже можно говорить не только о прочном колхозном строе, но и о колхозном характере человека. То есть определенно и явственно сложились характер и поведение людей, которые принципиально отличаются от характера и поведения людей строя крестьянского. Это не теоретические умозаключения. Это теория, вошедшая в плоть и кровь нашей деревни… В деревне окрепли, сформировались, определились невиданные люди как результат невиданного строя[1020].

Этот невиданный строй и нуждался в нормализации и доместикации, что и обусловило появление жанров колхозной поэмы, романа, пьесы, комедии, фильма, картины, где эти небывалые люди, не зная реальных проблем, встречались с жизнью.

Показательной стала скандальная история с комедией Николая Винникова «Белая ворона» (1950), которая самой «Правдой» была избрана для показательной порки.

Старуха Меланья Трифонова и ее внучка Даша решили отказаться от личного скота и передали своих корову и кабана в колхозное хозяйство, поскольку их колхоз настолько богат и они получают на трудодни так много, что им просто незачем возиться с коровой и кабаном. Однако председатель колхоза Степан Верстатый думает не о ликвидации личных хозяйств, а о том, что путь к зажиточной жизни и изобилию в каждом колхозном доме лежит через расширение подсобного хозяйства, а потому он стремится помочь колхозникам обзавестись вторыми и третьими свиноматками. Бабку Трифониху он обвинил в том, что она «преждевременный коммунизм устраивает», и обозвал «белой вороной».

Заставив жену заниматься домашним хозяйством, Верстатый превратил ее в «домашнюю рабу». Между тем в колхозе уже такое изобилие, что непонятно, зачем вообще колхозникам работать: «Мы дали государству все, что с нас полагалось и даже с походом, — заявляет Верстатый. — Хлеб. Овощи. Фрукты. Мясо, молоко, яйца. Теперь обязаны подумать о тех, кто все это обеспечил, — о колхозниках <…> Зерно авансом они уже получили. Однако аванса хватит до нового урожая. Овощами и фруктами тоже обеспечены». Поэтому Верстатый решает всем колхозникам дать еще по корове и свиноматке. Старуха Трифониха и ее внучка отказываются от «избытка всего» да еще и приводят свою скотину в колхозный коровник.

На этот производственный конфликт накладывается водевильный: Даша и сын Верстатого любят друг друга и хотят пожениться, но отец, все время ругаясь с будущей невесткой, категорически возражает. Цепь водевильных недоразумений приводит к счастливому финалу. Племенная свинья родила семнадцать поросят, а восемнадцатый родился «мертвым». Если бы он выжил, это был бы мировой рекорд. Считавшегося мертвым поросенка Трифониха и ее внучка уносят со свинофермы к себе, чтобы втайне выходить и затем пристыдить свинарей. Они просят сына Верстатого, у которого роман с Дашей, купить в городе детскую соску, другого колхозника просят принести молока, третий сколачивает маленькую кроватку. С их двора доносится поросячий визг, который соседи (Верстатые) принимают за детский плач, и «по совокупности обстоятельств» решают, что Даша родила им внука, из-за чего молодых людей нужно срочно поженить (в финале (само)обман, разумеется, выясняется). Теперь Верстатый зовет Дашу в невестки, обещает ей безбедную жизнь в доме «под железной крышей, хозяйственные пристройки, сад, огород, птица разная, свиноматка с приплодом, корова с двумя телочками». Даше не придется работать в колхозе, она будет домохозяйничать. Но Даша отвергает это щедрое предложение: «Не богатство это уже, а бедность. Настоящее наше богатство на Волге, на Днепре, на Амударье создается… В колхозах, на колхозных полях и фермах наше богатство». Даша мечтает об агрогороде, о библиотеке вместо коровника.

Старуха Трифонова демонстрирует полный отказ от крестьянского прошлого, заявляя Верстатому: «Забирай свою корову обратно. Не нужна она мне, мешает. Хочу быть вся целиком колхозная — до последней думки перед сном. Хочу, чтобы и сны мне снились про колхозные дела, а не про что другое!» Этим бунтарским настроением заражаются и другие колхозницы, включая жену Верстатого Евдокию, которой надоело работать по дому и которая мечтает работать на колхозной ферме. Она оставляет мужа одного с коровой, которую он не умеет доить и которую ему приходится обманывать, притворяясь Евдокией — надевая ее кофту и платок.

В финале Верстатый признает, что ошибался. Он сдает свою корову в колхоз. Спасенный Трифоновыми поросенок делает свинью Нимфу мировой рекордсменкой. Грядет свадьба Даши с сыном Верстатого. Все счастливы, и в этот момент приходит ответ от министра на жалобу старухи Тифоновой, где тот объясняет, что товарищ Сталин еще в 1930 году говорил, что по мере роста зажиточности колхозников они начнут отказываться от личного хозяйства (что теперь и происходит), и это уже является признаком наступающего коммунизма.

«Содержание» пьесы Винникова сводится к тому, что современные колхозники настолько готовы к коммунизму, что не только ощущают его приближение, но дозрели до перерастания артели в коммуну. Советская власть сделала их жизнь настолько изобильной, что подсобное хозяйство им стало в тягость. Как обозначил эту ситуацию рецензент, «сама советская жизнь в своем непрерывном восходящем развитии порождает новые конфликты»[1021]. Конфликт пьесы является производным от слишком хорошей жизни: она настолько хороша, что председатель колхоза, который не понял наступивших перемен, оказывается отсталым, становится «преградой на пути вперед». Но на пути успеха самой пьесы Винникова встали жанр и комедийные приемы. Критики отказывались признать, что имеют дело с водевилем. Поэтому, когда они вспоминали о «реализме», то не могли найти мотивировок поведения персонажей (о том, что они диктуются актерскими амплуа, вспоминать не полагалось).

В финале пьесы автор ставит Верстатого в такое положение, когда он на собственном опыте узнает, что такое вести личное хозяйство. Только тогда он дозревает до того, чтобы сдать свою корову в колхоз. Но критики были недовольны таким поворотом сюжета, ведь тогда «получается, что драматург слишком мало полагается на силу аргументов Трифонихи и Кузьминой (парторга колхоза. — Е. Д.), на силу общественного воздействия колхозников на председателя»[1022]. Вместо «личного опыта» (который является производным комического амплуа) критика находила проблемным само сценическое действие. Мотивы героев должны определяться не действиями, но идеологией («теорией»): оказывается, что Верстатый потому действует «старыми методами», желая повысить зажиточность колхозников дополнительными личными коровами, что «отстал от жизни» (то есть от «передовой теории»): «Недостаток идейности, слабость в теории помешали ему вовремя разобраться в предложении Трифоновых, вовремя поддержать их инициативу»[1023].

С другой стороны, слишком реалистичные мотивировки действий колхозников также не устраивали критику, поскольку казались недостаточно идеализированными. Так, на протяжении пьесы автор называл уход за домашним скотом то «маятой», то «мучением», то «домашней барщиной», тогда как проблема вовсе не в трудностях колхозников, связанных с ведением домашнего хозяйства:

Разве дело только в этих в трудностях? Целесообразность передачи в колхоз личного скота в такой артели, как «Звезда», определяется, конечно, не тем, что колхозники «мучаются» с личными коровами, а тем, что они хотят идти дальше на пути развития коллективного хозяйства, на пути к высококультурной, зажиточной жизни. Они исходят не только из опыта ведения личного хозяйства, но и из идейно-глубокого понимания перспектив развития колхоза и всего советского общества[1024].

Задача совмещения театральных амплуа с «перспективами колхозного строительства» оказалась невыполнимой.

Комедия была поначалу тепло принята театрами и критикой. Журнал «Театр» даже поместил рецензию с соответствующим названием «Чувство нового», где утверждалось, что в пьесе Винникова «есть главное — живое дыхание жизни, правдивое изображение советской действительности в ее развитии»[1025], и что реализм ее таков, что главная функция колхозной комедии — нормализация и доместикация колхозного строя — решены блестяще, а в главной героине «нет уже ни одного куска от крестьянки прошлого. Колхозную жизнь Даша постигает без оглядки на прошлое»[1026]. Но 10 февраля 1951 года на пьесу обрушилась «Правда». В фельетоне Ивана Рябова говорилось:

Автору кажется смешной непомерно раздутая история о том, как его современники приняли поросячий визг за голос младенца и попали впросак. Но нам не смешно. Театр — не балаган, в котором лицедеи добивались того, чтобы зрители надрывались от утробного смеха. Нам противно читать страницы пьесы «Белая ворона», наполненные дичью, фальшью, пошлостью. Кто может поверить, что в тамбовской деревне или в украинском селе сейчас имеют место те факты и явления, о которых рассказывает комедиограф? С кого он пишет свои портреты? Где он слышит те разговоры, которыми заполнены страницы пьесы? В каком царстве-государстве поются те песни, кои он вкладывает в уста молодых людей?[1027]

Логика рассуждений критика симптоматична. Коль скоро это «реализм», изображенное в пьесе — не просто «бред», но издевательство над советской действительностью, что следует рассматривать как политическое обвинение: автор

впал в состояние самообмана. Он полагает, что показал новых людей новой деревни, но это не так. Перед нами возникают те персонажи, которые были знакомы нам по сценам из простонародного быта, писавшимся посредственными литераторами в старое время. Крестьян в тех сценах не было. Были пейзане.

Рассматривая фарсовую комедию, имевшую прямую связь с балаганом, «Правда» утверждала, что «театр — не балаган». Серьезное «содержание» не укладывалось в жанр комедии положений, которая становилась слишком смешной, вызывая «утробный смех».

Интересно, что само «содержание» критике не подвергалось: изображенное в комедии «коммунистическое отношение» колхозников к личному хозяйству вопросов не вызывало: в 1950 году в советском театре безраздельно царствовала бесконфликтная пьеса, а «черты коммунизма» и «поэзия нашей жизни» усматривались везде и всюду. Поэтому изображенное Винниковым коммунистическое отношение колхозников к собственности было в русле линии партии на тот момент.

Но в марте 1953 года Сталин умер, а в сентябре состоялся пленум ЦК, посвященный катастрофическому положению в сельском хозяйстве. Он уменьшил сельскохозяйственный налог в 2,5 раза, списал недоимки по сельскохозяйственному налогу предыдущих лет, увеличил размеры приусадебных участков колхозников, повысил заготовительные цены на сельскохозяйственную продукцию, расширил возможности для развития колхозного рынка, то есть сделал все то, что было немыслимо не то что в 1950 году, но даже за полгода до пленума, и против чего была направлена пьеса Винникова. Уже в следующем году о ней писалось:

Драматург пропагандировал в этой пьесе осужденные партией ошибки в колхозном строительстве, выразившиеся в ликвидации личного хозяйства колхозников в момент укрупнения колхозов, отказе колхозникам в праве иметь продуктивный скот в личном пользовании[1028].

Хотя колхозные комедии не только шли во всех театрах страны (вплоть до самодеятельных колхозных), но издавались огромными тиражами — 80, 100 и даже 150 тысяч экземпляров, — сталинский комедийный жанр был во всех смыслах неустойчивой конструкцией: не только «серьезное» содержание плохо уживалось в нем с комедийной формой, производственные коллизии — с водевильными, а должностная номенклатура персонажей — с их сценическими амплуа, само «содержание» с легкостью отменялось или переворачивалось.

Нельзя сказать, что когнитивный диссонанс, который способны были вызвать колхозные комедии, совсем не беспокоил их авторов. Некоторые из них, такие как посвятивший себя этому жанру Корнейчук, занялись даже своего рода металакировкой: тематизировали эту разукрашенную жизнь, включив в свои пьесы сеансы «самокритики», превратив «незнание жизни», «отставание» от нее в предмет комедийного о(б)суждения и сделав их частью сюжета.

Так, в комедии «Приезжайте в Звонковое» Корнейчук вывел приехавшего из города художника, который рисует «сельских тружеников», идеализируя их. Приняв местного пьяницу, выдававшего себя за партизана и рассказывавшего байки о своем «казацком роде», за «мудрого казака», он рисует его идеализированный портрет, который приводит в восторг его друга, такого же оторвавшегося от жизни архитектора. Но колхозники не верят, чтобы «такой культурный человек захотел такую рожу рисовать». А «культурный человек» потому и поверил в аутентичность «оригинала», что слишком «культурен». «Лакировка» объясняется здесь незнанием жизни, отрывом от нее. Эта «самокритика» казалась Корнейчуку столь важной, что уже в следующей пьесе он превратил приехавших в колхоз писателя и художника в главных персонажей.

Его «Калиновая роща» (1950) — колхозная версия «Фронта». В ней засидевшийся на посту председателя колхоза Иван Романюк, за двадцать лет превратившийся в рутинера, «заболел самоуспокоенностью». В борьбу с ним вступают председатель сельсовета Наталья Ковшик и моряк-черноморец Карп Ветровой. В финале Романюка снимают, и колхоз переходит из категории «хороших» в категорию «лучших».

Образцовая бесконфликтная пьеса, «Калиновая роща» хорошо объясняет, почему торжество колхозной комедии пришлось на послевоенный период. Бесконфликтность — продукт социальной гармонизации. Последней противопоказана трагедия (в основе которой — дисгармония). Она реализует себя либо в героике, либо в сатире. Но в отличие от трагедии и сатиры, героика бесфабульна: если в первой субъект оказывается больше своей социальной роли, а во второй — меньше, то в героике он совпадает с ней. Гармонизирующий, разрешающий противоречия финал комедии делает ее наиболее адекватной формой бесконфликтности.

Романюк полагает, что в его колхозе все в порядке, а «порядок» для него — это место «крепкого середнячка»:

Не все же о Дубковецком, шполянцах да о Макаре Посмитном писать! И так они позанимали все центральные президиумы да все газеты своими портретами. Они, конечно, передовые, но мы, средние колхозы, есть основная сила. Пусть немного подвинутся.

С ним не согласны те, кто считает, что у колхоза «все есть для того, чтобы передовым стать». Все дело в организации хозяйства. Вот как объясняет это Ветровой:

Наш председатель <…> привык смотреть на тех, кто от нас отстал, а не на тех, кто далеко впереди нас. Гордится тем, что он передовой среди отсталых, вместо того чтобы поднять трудовую дисциплину, увеличить нормы выработки.

Однако, подобно тому, как в пьесе «Фронт» уходящему Горлову воздавали почести за былые заслуги, Романюк подан как «отставший от жизни», но в целом положительный персонаж. Его главный противник Ветровой говорит о нем: «Девятнадцать лет председательствует, люди ему доверяют, воевал хорошо, до Берлина дошел, и, когда нужно будет, уверяю — сапер Романюк наведет мосты через воды. Такие люди нам дороги». Он просто не хочет «брать быка за рога», «покрывает лентяев», избегает конфликтов, тогда как передовики требуют… более высоких норм: «Введите такие нормы, как в нашем звене, тогда не только сорняков не будет на полях, а урожай утроим». Романюк резонно отвечает, что нельзя равняться ни на передовых, ни на отсталых, что нужны средние нормы.

Но противники отставшего председателя не перестают доказывать, что их колхоз имеет все то же, что и передовые колхозы, и потому у него есть все возможности для рывка: «Им и нам государство дает лучшие машины, им и нам служит передовая наука, для них и для нас один ЦК и одни указания партии, одна программа, которую они выполняют, а мы ковыляем, как старые клячи. На крейсере сидим, а веслами гребем. Да разве так можно?» Ориентация Романюка на «крепкую середину» себя исчерпала. Как объяснял главный теоретик бесконфликтности Владимир Ермилов,

взаимоотношения между передовым и средним в нашей действительности, да и сами эти понятия подвижны; если передовое не становится еще более передовым, то оно быстро становится отсталым. При таких закономерностях нашей жизни ориентировка на «среднее» есть не что иное, как ориентировка на отсталое[1029].

В конфликте хорошего с лучшим Романюк проявляет себя как предельщик. В финале он раздавлен, сдает дела Ветровому и отправляется «культуры набираться» — «к Дубковецкому в колхоз, поступаю в рядовые. В рядовые, даже не в сержанты. Вот в какую я хвазу попал!» «Хваза» — это юмористическая характеристика героя (Корнейчук наделял многих своих героев такими словечками). Он описывает Романюка с «добрым юмором». Открытые им в комедии «В степях Украины» председатели переходили из одной колхозной пьесы в другую. Но «Калиновую рощу» отличает то, что это еще и своего рода Künstlerspielen. Помимо типично производственного, мелодраматического и водевильного конфликтов, в пьесе «поднимается тема изображения колхозной жизни в советском искусстве». Писатель и художник оказались в центре действия, а сама пьеса строится на теме репрезентации колхозного села в искусстве.

В качестве каркаса Корнейчук использует сюжет «Ревизора». Этим он не только заявляет о сатирической направленности свой пьесы (речь идет, конечно, о «положительной сатире»), но и заставляет зрителя сопоставлять своих персонажей с гоголевскими. Это рискованное сравнение предпринимается им безо всякой опаски, настолько актуальной представляется ему апелляция к Гоголю. Романюк собирает в саду своего «нового, под черепицей, дома» все руководство колхоза, чтобы сообщить им новость: «Садитесь». Все сели. «Я вызвал вас, чтобы…»:

Романюк. <…> Вчера вечером приехало к нам одно важное лицо, и говорил я с ним часов пять. И на очень высоком уровне. Видно, оттого и голова болит. <…> Столичная птица к нам залетела.

Вакуленко. Уполномоченный ЦК?

Романюк. Уполномоченные ездят, когда дела плохо идут, а у нас все в порядке. Уже третий год стоим твердо на ногах. <…>

Вакуленко. Так кто же?

Романюк. Приехал писатель, лауреат.

Вакуленко. Проездом?

Романюк. Нет. Тут будет жить. На все лето к нам, а может, и на больше. Прямо из Киева. <…> (Кандыбе). Мартын, ты, как секретарь сельсовета, после завтрака покажешь ему наше село. Ты, Василиса, тоже пойдешь. Проведите по главной улице, сверните возле Матрены Бабенковой направо… <…> Не надо прямо, слушай, что тебе говорят. Там же мостик разрушенный перед правлением колхоза. Да и само правление очень облупилось, нужно срочно побелить. Я дал команду — сегодня побелят, а завтра примем его в правлении. <…> Он будет писать про нас, чтобы все знали, какие мы есть. А друг его будет портреты рисовать, чтобы все видели, какие у нас люди.

Но заместитель председателя настроен куда более серьезно:

А ежели секретарь их сюда направил, чтобы лауреат нас описал, да еще в комедии? <…> Кто его знает! И как начнут над нами смеяться по всей Украине, а может, и до Москвы докатится, да начнут на наши портреты смотреть и пальцами тыкать: вот он, Иван Петрович Романюк, во всей красе…

Но Романюк спокоен: «Не может этого быть! Он человек почтенный, сурьезный, а не какой-нибудь сочинитель комедий».

Итак, писатель (а с ним приезжает и его друг художник) — это ревизор, государственный чиновник (каковым в то время был и сам Корнейчук). Но оба они настроены вполне благодушно. Писатель Батура в восторге от села: «Это для нас праздник. Здесь такая чудесная природа! Не село, а сплошной сад. А какая речка!.. Боюсь, мой друг останется у вас навсегда». Художник Верба в восторге от его жителей: «Какие у вас красивые люди!»

Писатель и художник — не лакировщики. Батура написал замечательный роман, в главного героя которого влюблена Наталья Ковшик. Описанный в книге фронтовой друг писателя, храбрый матрос, павший на войне, оказывается тем самым матросом Ветровым, который воюет с Романюком. Он выжил, уехал в село. И теперь Наталья не может поверить в то, что прекрасный романтический моряк из книги — перед ней. Невероятное это совпадение подается как вполне вероятное, что являлось признаком «лакировочной» эстетики, доступно объясненной читателю все тем же Ермиловым:

Могут сказать: цепь «случайностей», редкие, небывалые встречи, «нереалистично»! Но искусство изображает то, что возможно , что может произойти в жизни, а в нашей жизни могут произойти все эти чудесные встречи, которые происходят в этой Калиновой роще, потому что сама наша действительность романтична, поэтична. И потому-то все «случайное», «необыкновенное», романтическое в пьесе Корнейчука не производит впечатления фальши, выглядит естественным и реалистическим. Вот эта тема — красота нашей реальной действительности, оказывающейся еще более поэтической и романтической, чем сама поэзия, — эта тема и составляет источник лирического юмора пьесы. <…> Выдуманная поэзия ничего не стоит. Подлинная поэзия заключена в самой нашей действительности, в ее буднях, — надо уметь увидеть и понять ее… Чем реалистичнее, тем романтичнее! — таков характер самой нашей жизни и нашего искусства[1030].

Этот «романтический реализм», который впоследствии будет назван «теорией бесконфликтности» и «лакировкой», не только пронизывал сюжет пьесы, но тематизировался в ней. Писатель приехал изучить жизнь колхоза Романюка, но Ковшик убеждена, что колхозное начальство занимается очковтирательством, пытаясь показать гостям «товар лицом». Эти сугубо производственные коллизии становятся комедийными только благодаря манере героев изъясняться, мешая принципиальность, лукавство и «добрый юмор»:

Ковшик. Лучше пусть выведет нас такими, какие мы есть, а то как начнет выдумывать — хуже будет.

Романюк. Я не против, чтобы он здесь был, только не сегодня. Мы же собираемся поговорить по душам…

Ковшик. Писатель и должен о душе писать.

Романюк. Я все-таки категорическим путем против.

Ковшик. Тогда выступи.

Романюк. Ты что, смеешься? Человек у меня живет, о нас пишет, прославить нас хочет, а я буду выступать против. Нет, нет у вас патриотизма к своему колхозу, к своему селу. Вы как те… как они, к дьяволу, называются, что в городах объявились, — кос… космопалители… Вот…

Ковшик. Какой же ты патриот? Что ты сделал для села?

Романюк. Мало сделал? После войны людей из землянок в новые дома вывел, все хозяйство на ноги поставил и аж до среднего уровня довел. Кто еще столько, как я, положил труда за идею? Да я из-за нее скоро инвалидом стану. У меня печенка… о… колет… Только разволнуюсь — и колет… Ой, вижу я, что недолго мне осталось. Помру скоро… категорическим путем помру…

Все понимающая Ковшик сама оказывается в плену искусства:

У вашего матроса широкая душа, отвага, сила, у него светлый ум, народный юмор… А какая внешность! Вот я вижу его лицо, глаза. Как хорошо вы описали! <…> Ваша книга раскрывает такую красоту души простого человека, что, если бы я встретила его, за него отдала бы все самое дорогое.

Однако, поняв, что литературный матрос Горовой — это реальный матрос Ветровой, Наталья на протяжении всей пьесы думает, что влюблена в писателя Батуру, который, будучи тонким психологом и «душеведом», понимает, что эта влюбленность Натальи — лишь отраженный свет ее любви к Ветровому. Батура решает вывести Наталью из созданного им самим заколдованного круга искусства в жизнь:

Вас увлек образ моей книги. Для вас я — это моряк Горовой, мое сердце — это его большое сердце, моя душа — это его большой внутренний свет, который зажег вас тогда, когда вы меня еще не знали. А настоящей любви вы не видите. Она около вас, ждет вас, и этот человек больше, чем я, и больше, чем образ моей книги.

Только после этого объяснения сообщает председатель сельсовета Ветровому о своем открытии: «Вы больше, вы сильнее, чем образ моряка, который создал Батура в своей книге». Увидев его в борьбе за передовой колхоз, Наталья понимает, что перед ней — ее идеал.

Но, как и положено в водевиле, в параллельной паре возлюбленных (художник Верба — дочь Ковшик Василиса) все происходит ровно наоборот: если Наталья отказывается видеть в жизни то, что «отражено» в искусстве, то ее влюбленная в художника дочь отказывается видеть в искусстве жизнь и не понимает границы между ними. Приехавший в колхоз Верба, который хочет написать большое полотно «Колхозный урожай», в ожидании уборки хлебов рисует балерину. За этим их застает Василиса, которая выгоняет гостя из дома:

Василиса. Говорить стыдно…

Ковшик. Скажи.

Василиса. Стоит он, а возле него голая артистка.

Ковшик. Голая?

Василиса. Вот такая только (показывает) юбочка на ней — и все. Артистка ему руку на плечо положила, улыбаются оба и смотрят на ее большой портрет, а на портрете она еще и ногу подняла.

Ковшик. А может, она кого-нибудь изображает?

Василиса. Голая? Изображает, только не кого-нибудь, а просто…

Ковшик. И все-таки попрощаться нужно.

Василиса. Мама, я не могу с ним говорить… Не могу…

Ковшик. Не говори, так хотя бы руку подай…

Непонимание «простыми» зрителями конвенций искусства — неисчерпаемый источник смеха. Однако в их наивности утверждалась важная для соцреализма эстетическая установка: только тематически доступное «простому» зрителю искусство может его захватить. А если оно еще и суггестивно насыщено и правдоподобно, то и убедить. Граница между искусством и жизнью стирается. Но не в том только смысле, что жизнь эстетизируется, а искусство «наполняется жизнью», а и в том, что между ними происходит постоянное перетекание (описанное Ермиловым в категориях «романтизма» и «реализма»). Не всегда понятно, где в каждый данный момент находится зритель (читатель, слушатель) — в искусстве или в жизни. «Добрый юмор» в сталинизме является индикатором границы, напоминающей человеку в жизни о том, что она пронизана искусством, а человеку в искусстве — о том, что оно — отраженная жизнь. Иначе говоря, «добрый юмор» есть первый признак соцреалистической лакировки. Госсмех всегда существует на этой границе.

Как только герой переступает ее, он выходит из сферы комического и оказывается в пространстве героики. Именно это и происходит с художником Вербой. Он решает остаться в селе и больше не рисовать балерин, а слиться с жизнью в ее революционном развитии:

Верба. Я остаюсь в вашем селе.

Ковшик. А что вы думаете делать у нас?

Верба. Писать портреты.

Ковшик. Чьи?

Верба. Звеньевых и бригадиров, трактористов и комбайнеров, агрономов и учителей. Покажу новые обычаи и новый быт колхозного села. <…> Поэтому я решил глубоко изучить тех, кто при помощи труда собирает солнечную энергию, — колхозному крестьянству хочу отдать свои способности.

Но здесь кончается колхозная комедия и начинается производственно-колхозная пьеса.

Советская ярмарка тщеславия: Матримониальные проблемы социализма в СССР

Последней работой Сталина стала брошюра «Экономические проблемы социализма в СССР». Если сама «экономическая дискуссия», из которой она выросла, состояла из бесконечных прений о политэкономии социализма, в которых участвовали либо придворные экономисты, ритуально соглашавшиеся с партийными установками и указаниями вождя, либо схоласты, не знавшие производства и мало понимавшие в реальных экономических процессах в стране, часто просто не владевшие информацией, поскольку вся сколько-нибудь значимая статистика в это время была засекречена, то для Сталина экономика всегда была связана не просто с политикой, но с пропагандой успехов и магией невероятных цифр. Живя в мире планов и сводок, он видел в соцреалистических фильмах типа «Кубанских казаков» или романах типа «Кавалера Золотой Звезды» более или менее правдивую картину жизни. О степени адекватности сталинского понимания происходящего говорят его реплики в ходе его бесед с экономистами. Вот лишь один пример (15 февраля 1952 года):

В настоящее время в некоторых колхозах колхозницы уже стоят за то, чтобы освободиться от оков домашнего хозяйства, передать скот в колхозы, чтобы получать мясные и молочные продукты от колхоза. Но от птицы пока еще не отказываются. Это лишь отдельные факты, ростки будущего. Сейчас сельскохозяйственная артель вовсе не является оковами для развития хозяйства. На первой фазе коммунизма артель будет постепенно переходить к коммуне. Здесь нельзя провести резкой грани […] Нужно будет постепенно приучать колхозников к тому, чтобы думать об общенародных интересах. Но это долгий путь и не следует здесь торопиться. Торопиться некуда. Дела у нас идут хорошо. Цель правильная. Пути ясны, дорожки все указаны[1031].

Трудно сказать, чего здесь больше — доктринерства или веры в собственную пропаганду. По сути, страной управлял иностранец — человек, живший в мире фантазий о будущем, фантомных успехов и достижений, придуманных идеологических схем, далекий от советских реалий, не знавший, как люди работают, не имевший представления о том, как они живут. Степень неадекватности Сталина была критически высока. Это давало огромный простор для фантазирования, порождало литературу. Почему именно на это время приходится расцвет колхозной комедии? Как вошли в резонанс эта фантомная реальность с советизированным комедийным жанром?

Как известно, комедия дель арте соединяла ренессансный карнавал с римской комедией. От первого она брала маски (типажи) от второй — сюжеты[1032]. Поскольку в формативный для жанра период комедия масок игралась только во время карнавала, последний оказал на нее определяющее воздействие:

расположившись на той территории, где находился общий для всех европейских театральных жанров источник комического, новая комедия не могла полностью оградить себя от его форм и его языка. Но это все же несколько иной карнавал — карнавал, ставший придворным праздником. Как его часть, комедия не могла не подчиниться его условиям, не могла не согласиться на некоторые ограничения — в частности в том, что касается свободы смеха. Свобода оказалась далеко не безграничной. Сохранив связь с праздником, ренессансная комедия лишилась значительной части праздничных вольностей и привилегий (78).

В этих условиях комедия полностью утратила функции социальной критики, которые перешли поначалу к трагедии, а затем к драме. Интересно также, что именно в это время (в XVI веке) окончательно утрачивается связь драмы с календарным обрядом (в колхозной комедии она возродится).

Поскольку комедийная коллизия определяется характером препятствия и способом его преодоления, можно выделить некоторые характерные для комедии сюжетные ходы (например, отцовский запрет или соперничество), тип героя (так, комедийный герой активнее трагедийного), обязательное наличие в комедии помощника и т. д. Если присмотреться к выделенным М. Л. Андреевым пяти типам препятствий к достижению любовной цели (запрет или принуждение, социальное или имущественное неравенство, наличие соперника, особый склад характера, сама любовь, то есть отсутствие взаимности (81) — хотя они редко встречаются в чистом виде и чаще всего переплетаются), все они не только присутствуют в колхозных комедиях, но лежат в основании их сюжетных коллизий.

Как бы ни давила производственная пьеса на комедийное основание, как бы ни деформировала она его в колхозной комедии, идеология не могла победить жанра. Она могла его только отчасти приспособить для своих нужд. Поэтому колхозная комедия остается комедией (хотя и очень сомнительного качества), воспроизводя все ее типы, основанные на типах препятствий:

Комедия в генезисе инсценирует процесс обновления: поэтому ее главная тема — отношения полов, а глубинный мотив — восстание молодости против старости. В самой прямой форме этот мотив выражен в комедиях первого типа, основанных на запрете и принуждении: процесс обновления здесь происходит в рамках семьи. Комедии неравенства имеют дело с такой категорией, как социальность (более широкая, чем в комедиях первого типа). Комедии соперничества ставят своего героя лицом к лицу с другим и описывают их отношения как борьбу и соревнование. Комедия характера выделяет в герое его внешнюю индивидность и в пределе подводит к индивидности внутренней, психологической, которая начинает обозначаться в комедиях любовного препятствия. Индивид, семья, социум — в совокупности своих исторически сложившихся форм комедия представляет картину мира, претендующую на универсальность (113).

Разумеется, в колхозной комедии эти жанровые модификации, коллизии и типы сильно трансформировались. Так, семья здесь всегда разомкнута, а запрет или принуждение (давление) почти всегда носят демонстративно социальный характер; неравенство также оказывается не индивидуально, но коллективно имущественным (один колхоз богаче другого, ударник получает больше лодыря); любовное соперничество непременно переплетено с соцсоревнованием; склад характера если не соответствует, то никогда не противоречит должностной номенклатуре (председатель-скряга, парторг-резонер, звеньевая-субретка, старик-шут и т. д.); отсутствие взаимности также регулируется (компенсируется) параметрами должностной номенклатуры.

Но главное, что делало комедию незаменимой в сталинизме, — это комбинация двух неотъемлемых ее свойств: высокой популярности и всегда актуальной политической направленности. В условиях, когда главной задачей была социальная мобилизация, когда внедрялась идея перманентной смены кадров, когда органические изъяны колхозного строя нужно было списывать на нерадивых руководителей и засидевшихся председателей, комедия оказалась идеальным жанром, ведь в ней «позитивное начало находится на стороне молодости, которая в итоге побеждает. Бунт молодости против старости. В центре — идея обновления. Установление обновленной нормы, снятие старой социальной нормы» (134), а «комедия в целом инсценирует процесс родового обновления» (180). И при этом комедия несет оптимистический заряд и утверждает гармонию личности и ее социальной роли, сохраняя при этом полную подчиненность героя жанровой функции: «Свобода комедийного героя строго ограничивается его драматической функцией, свобода комедийного сюжета — универсальным жанровым схематизмом» (180).

Сюжетный канон комедии дель арте хорошо известен: влюбленные друг в друга молодые люди стремятся соединиться. На их пути оказываются старики, которым мешают слуги, нейтрализующие препятствия на пути к счастью влюбленных. Здесь непременно была пара влюбленных, развитие отношений между которыми создавало сюжетную интригу; старики, роль которых сводилась к тому, чтобы не дать интриге развернуться слишком быстро и создавать в ней дразнящие зрителя задержки; дзанни, которые должны были в борьбе со стариками приводить интригу к благополучному концу. В целях усложнения действия и усиления комических эффектов очень скоро было придумано дублирование. Кроме пары влюбленных, пары стариков и пары дзанни состав действующих лиц мог пополняться необязательными персонажами (дуэнья, капитан, лацци и др.)[1033]. Все вращалось вокруг счастья влюбленных.

Матримониальные коллизии являлись поэтому такой же неотъемлемой частью советской комедии, как и производственный конфликт. Чем же отличалась советская свадьба от традиционной? Об этом со знанием дела рассуждают две старухи из комедии Симукова «Свадьба»:

Палага (плачет). Дура я дурой нынче… (Вытирает глаза.) Что ж вспомнить? Из старой свадьбы и взять-то, пожалуй, нечего.

Мотылиха. Як это так? Церкву отменили — не жалко, попа отменили — не жалко. Пышности жалко! Бабам что похороны, что свадьба — первый театр. Помнишь, чай, сама — жених до невесты приезжает, кони в лентах, бубны бьют…

Палага. А у нас невеста до жениха приехала…

Мотылиха. Мать дочку иконой благословляет. Дочка плачет, все плачут… Красота была…

Палага. Да не с чего Кате плакать, то-то и беда. Разве что луком глаза натереть. А иконы, правда, жалко. Для сердца минутка памятная на всю жизнь… Теперь благословлять нечем…

Мотылиха. Тьфу!.. Так який же порядок у нас будет? Это ж свадьба!.. Наместо именья панского — колхоз, наместо каганца — электричество провели по хатам, а вот наместо попа пока ничего не выдумали!

В этих шутовских рассуждениях бросается в глаза отсутствие едва ли не главного — экономического — аспекта прежней свадьбы, где чувства молодоженов часто вообще не играли никакой роли, зато главную роль играли материальные соображения, связанные с темой приданого. Теперь они потеряли всякую цену, поскольку благосостояние колхозников таково, что молодежи незачем интересоваться этими аспектами жизни. Приданое не требуется, поскольку молодые ни в чем не нуждаются. Когда в «Свадьбе» председатель уговаривает жениха перейти в его колхоз, тот, держа в руках справку о трудоднях, заявляет, что ему безразлично, где жить, поскольку материальный аспект предстоящей женитьбы его вообще не занимает:

Петро. Колхозники хлеб везут по домам, радуются люди. (Вынимает какую-то бумажку, разглядывает.) Всё в этой бумажке. Если по-старому — я первый богач. Если по-старому — любой дивчине лестно в мой дом зайти… Что я могу? Я все могу. Захочу — обоями хату оклею, захочу — коврами пол устелю, захочу — оркестр найму в городе и пойду к Кате в Ермаковку песни играть под окном. Все могу, и все это лишнее. Может, зря я сразу не согласился? Не все ли равно, где жить?

Председателю нечем привлечь будущего молодожена:

Переходи к нам — все предоставим. Хата мала — хату отдельную дадим и при ней сад громадный, и вишни в саду, и пчелы. Выйдешь весной в сад с молодой хозяйкой, соловьи заливаются в леваде. <…> Какое есть желание — выполним, не постоим. Захочешь в район поехать — велосипед приготовим, по Донцу кататься — лодку…

На все это Петро отвечает:

Это и я могу. (Вынимает бумажку.) Видишь, Илья Парфеныч, квитанция, по ней я и соловьев получу, и вишни, и костюм хороший — все, что захочу. Четыреста пудов весит бумажка… (Подбрасывает ее на воздух.) И ждет все это добро хозяйку к себе, да, видно, у той хозяйки своего добра хватает. Тяжело стронуться с места.

Но если ни приданое, ни выкуп не нужны, на чем тогда строить интригу? В одной из самых популярных сталинских колхозных комедий, «Свадьбе с приданым», в основе интриги оказывается соцсоревнование. Во время смотрин один из сватов неосторожно пошутил о том, что за лучшего бригадира, «красу и гордость» колхоза, нужен выкуп, другой ответил: «Давайте приданое, тогда и выкуп получите», а третий выкрикнул, что, видимо, у колхоза невесты «своего хлебушка не хватает, раз о приданом разговор завели», председатель вспылил и заявил, что колхоз даст за невестой приданое:

Новое, Василиса Павловна! Советское, колхозное. Не разоренье для тещи, а всем на пользу. Мы нынче насчет соцсоревнования между нашими колхозами договаривались. Вашей окончательной цифры еще не знаем. А мы на круг по ячменю сто двадцать пудов с гектара обязуемся дать. Ольга Степановна по своей бригаде сто тридцать пять обязалась. Я по моей бригаде — сто сорок. Теперь она к вам уходит — вам прибыль, нам убыток. Вот я и предлагаю, хоть она от нас уйдет, — все равно по ее бригаде столько же дать, а в честь ее лично еще пять пудиков набавить. Сто сорок и по ее бригаде, и по моей. Подходящее будет приданое? <…> Только и женишок по-советски, по-колхозному ответить должен. (Обернулся к Максиму.) Ну-кось? Что в честь красавицы нашей, суженой своей, сотворишь? Какой ей подарок от тебя будет?

Жених обещает сто тридцать пудов с гектара. И тут взрывается невеста:

Ольга. Сто тридцать?! Не дашь.

Максим. Дам.

Ольга. Максим, зачем зря говорить?

Максим. Сказал — дам, значит — дам. <…>

Ольга. Максим, не можешь ты сто тридцать дать. Чтобы так скакнуть, надо всю работу у вас в колхозе сверху донизу перестроить.

Максим. Перестроим.

Ольга. К агротехнике по-другому относиться, по-научному сеять, по-научному выхаживать урожай.

Максим. Я разве спорю?

Ольга. Ты агротехнику позади машины и дисциплины ставишь.

Максим. Потому что механизация и дисциплина — это для нас главное, важнее всего сейчас.

Ольга (с возмущением). Ну вот! (Матери и Авдею.) Слышали? (Максиму.) Думаешь: приказал — и от твоего приказа в колосе не пятьдесят, а сто зерен станет? Который год вы у Черного Бора ячмень по ячменю сеете? Ну-ка, скажи?

Максим (сдерживаясь). Оля, не будем сейчас про ячмень говорить.

Ольга (пылко). Нет, будем! Почему это не будем? А о чем же разговор? Не сдержишь слово, сорвешься — и мне с тобой краснеть? Не привыкла я!

Максим. Ольга!

Ольга (всем). Вот что хотите, а не могу хвастовства терпеть! Сохой на козе пашут, а фасону-то, разговору!

Максим (опешив). Как — сохой на козе?! Прошу объяснить! <…> Что значит «сохой на козе»?! Который год тракторами пашем, конными плугами! Триеры, сеялки! Сенокосилка, молотилка! Скоро ручной труд на зерновых вовсе ликвидируем. А она о козе и сохе!

Ольга. Отсталый колхоз ваш! Отстает! Вот в каком смысле соха.

Максим. Что значит «отсталый»?

Ольга. То значит, что ни машины, ни дисциплина не помогут, если в полеводстве с наукой не считаться! А вы не хотите считаться. Сколько раз мы с тобой из-за этого спорили? Сегодня утром! Забыл? Так и будем спорить каждый день? Никогда не признаешь ошибки?

Люба. Пропал Максимушка! И нам житья не будет от такой жены.

Все в ужасе от размолвки бригадиров, кроме парторга:

Мне это дело нравится. Честное слово, нравится. Не в пяти пудах суть, а в том, что соцсоревнование у нас как воздух необходимым становится — не только формой организации труда, трудовых отношений, но и быта, всей жизни. В плоть и кровь входит. Вот что ценно.

И действительно, «входит» настолько, что реплика жениха во время сватания: «Оля, не будем сейчас про ячмень говорить» — не вызывает в зале смеха. В самом деле, когда и говорить о ячмене?

Здесь источником конфликта становится тот факт, что у главного героя сорняки на поле. Оба молодых бригадира любят друг друга, но уступить друг другу не могут. Невеста отправляется поплакать на плече у парторга. Застав ее в таком положении, герой ревнует ее до конца пьесы, когда выясняется, что парторг любит не Ольгу, а ее сестру Галю. Это недоразумение даже не выдается за конфликт. Жанровость и антипсихологизм комедии полностью снимают всякую претензию на правдоподобие. Общественное (соцсоревнование) и личное (ревность) не дополняют, но нейтрализуют друг друга. Хотя молодые разругались, это отнюдь не должно выглядеть сколько-нибудь психологически оправданным. Героиня плачется парторгу, жалуясь на возлюбленного не за его горячность, досадуя не на свою вспыльчивость, но на его производственную некомпетентность:

Муравьев. Ну-ну… успокойся. Обойдется.

Ольга (вытерев слезы). Нет, не обойдется, Александр Сергеич. Он, даже если председателем станет, все равно свое будет гнуть. Он упрямый. Дисциплина, машины… машины, дисциплина… Уперся в это, а с агротехникой не считается. Думает, тут ему фронт! Скомандовал — выросло. Чтоб высокие урожаи давать, мало агротехнику знать, надо ее любить! Всей душой! Вот как вы любите, как Авдей Спиридоныч!

Муравьев. Я одинаково люблю и агротехнику и машины. Как можно их противопоставлять?

Ольга. Правильно. И я ему все время это говорю. А он никак не поймет. Ой, как мне обидно, что он такой! До чего обидно, Александр Сергеич!

Иначе говоря, проблема в том, что оба молодых героя вынуждены выбирать между агротехникой и механизацией. Ложность этой альтернативы раскрывает им парторг.

В «Джиоконде» та же коллизия разрешается иначе. Здесь действуют взрослые и куда менее вспыльчивые люди, а производственный аспект (соцсоревнование) хотя и подчинен водевильному, обставлен некими атрибутами правдоподобия: чтобы сосватать стесняющихся признаться друг другу во взаимных чувствах уже немолодых людей (он — знатный полевод, она — бригадир), окружающие решают их разыграть: Ганне сообщают, что Назар женат, «слаб до женского полу» и у него множество детей. А когда Ганна начинает его ревновать, Назару сообщают, что она сама собирается замуж за одного из его друзей. Развязка все время откладывается из-за того, что то она ревнует его, то он ревнует ее, то не знают, кто в чей колхоз переходит, и подозревают друг в друге некие «меркантильные» поползновения…

Тема соцсоревнования колхозов постоянно вмешивается в водевильный сюжет, создавая ретардацию и поддерживая действие. В выросших из «Джиоконды» «Кубанских казаках» мотив ревности уйдет к главной паре (Ворон/Пересветова), а мотив переезда молодоженов в другой колхоз по традиции будет разыгрываться между влюбленными — субреткой и кавалером. Знаменитого полевода Ивана Коршуна, который сватает Ганну за Назара в «Джиоконде», Погодин превратит в «Кубанских казаках» в секретаря райкома, Назара — в Гордея Ворона, а Ганну Журенко — в Галину Пересветову. Даже мотив многолетней влюбленности героев (они знают друг друга восемнадцать лет) перейдет из «Джиоконды» в «Кубанские казаки».

Как мы видели, сюжетная сцепка производственной пьесы с водевилем производилась за счет увязки соцсоревнования с брачными играми. Сцепка эта действовала безотказно во всех колхозных комедиях, сюжет которых нередко только на ней и держался. Так, в «Свадьбе» Симукова, начинавшейся со смотрин, где поругались два председателя из-за поспоривших жениха и невесты о том, кто в чей колхоз переедет жить после свадьбы, раздоры между председателями продолжаются до последней сцены. Председатель колхоза, где живет будущая невеста, защищает свое хозяйство, видя в уходе передовой звеньевой «разорение»:

Людям отдых, а председателю забота. Ведь что обидно: ночей не спишь, работаешь, кадры растишь, как садовник яблоню, и вдруг на тебе — явится пацан какой-нибудь, недомерок сопливый, раз — и в дамки! И еще придется мне, старому дурню, «горько» кричать на свадьбе, кричать… ой, горько…

Подготовка к свадьбе превращается в конкурентную борьбу — настоящий рынок выгодных предложений: каждый из председателей хочет предложить паре наилучшие условия, чтобы привлечь в свой колхоз. А поскольку материальные стимулы молодых не интересуют (они передовики и потому имеют все на свои трудодни), председатель колхоза жениха пробирается в колхоз невесты переодетым и по секрету узнает, что она хочет учиться на курсах. У него тут же возникает план:

Полчаса только сейчас с ней побеседовал в секретном порядке — и уже вижу, в чем дело. Хочет учиться, а Илья, как видно, не пускает. Боится мировой славы лишиться. Ладно! Тогда мы о тебе позаботимся, Катя! Сама увидишь, где лучше — в Ермаковке или у нас, в Слободе. В райкоме поддержат. Надо продвигать кадры. Заимеем мы своего студента… А ты, Илья, пострадаешь за свою скаредность!

Но и у соперника есть такой же план привлечения молодой пары к себе в колхоз: жених тоже мечтает об учебе. Эти зеркальные приготовления до последней минуты держатся в секрете обоими председателями, что порождает множество недоразумений, и в финале разрешаются неожиданным образом: молодожены получают путевки на одни и те же курсы и должны немедленно уехать в город учиться. Но и тогда спор председателей не прекращается. Непременным соревнованием оборачивается тут все — даже разговор о музыке и литературе, переходящий в спор о «культурных запросах колхозников» и о том, кто успешнее их удовлетворяет.

Спор оказывается настолько неразрешимым, что в финале происходит почти буквальная иконизация молодоженов. На протяжении всей пьесы бывший местный богомаз и пьяница, ставший «колхозным живописцем», разрисовывает сундук для приданого невесты и в тайне ото всех создает свой подарок для молодоженов:

Безуглый. Где жить молодым! (Бросается к холсту, сдергивает его.)

Открывается картина: на земном шаре стоят Петро и Катя в венках, взявшись за руки. Над ними радуга.

Пауза.

Палага (после паузы). Краше иконы это, Митрошенька… (Кошелю.) Можно этим благословить молодых?

Неровня. Благословляй, мать. Нарисовано правильно. Мастерам новой жизни — всюду место!

Палага, Безуглый, Неровня и Кошель подымают картину, как знамя.

Оркестр играет марш.

Впереди идут, обнявшись, Петро и Катя.

Эта сцена указывает не столько на невозможность решения, какой колхоз лучше (поскольку все они один лучше другого), сколько на неустранимость конкуренции. Она подается в подчеркнуто комической форме одновременно как неустранимая и бессмысленная. В первом качестве она всячески продвигается в виде соцсоревнования; во втором — осуждается как пустые председательские амбиции. Конкуренция — воплощение дисгармонии, подлежащей замене гармонизирующим соцсоревнованием. Оно, в свою очередь, ведет к оргиастическим сценам коллективного ликования. Как правило, в этих финальных сценах водевильный сюжет редуцируется до мотивировки праздника, знаменующего собой разрешение производственной коллизии.

Обычно это сборы награжденных в Москву, как в «Заре навстречу» Бондаревой, где герои погружаются в экстатическое состояние, теряя способность к нормальной коммуникации и переходя на выспренний язык камлания:

Андрей (Ксении). Я просто не знаю, как с тобой теперь говорить, с Героем Социалистического Труда…

Ксения. Боишься?

Андрей. Понимаешь, теряюсь.

Ксения. Ох, мне и самой боязно! Будто лечу я в воздухе, знаешь, как во сне бывает? И столько счастья во мне, что просто дух захватывает. Так хочется удержаться на этой высоте!

Андрей. Удержишься. Кому же летать до поднебесья, как не тебе?

После чего прямо на перроне все поют: «От колхозного, вольного края / Свой привет мы тебе принесли. / Здравствуй, наша столица родная, / Здравствуй, сердце советской земли…» Затем, согласно ремарке, «в вечерней темноте мелькают огни уходящего поезда. Вдали замирают шум колес и слова песни: „Ветер наши знамена колышет, / Наша слава идет по земле! / Пусть же Сталин великий услышит / Эту песню в кремлевском дворце!“ Занавес».

Чаще, однако, «песни девушек» звучат прямо в поле, сообщая зрителю о решении производственных задач и завершении уборочных работ. Поскольку это циклическое время, оно совпадает со свадьбами. В результате водевиль совпадает со сбором урожая, когда «все подхватывают песню» и благодарят великого Сталина. Финал пьесы Бондаревой «Заре навстречу» выглядит так: «Разгар уборки хлеба. Полдник. Под липой, на скамейке и прямо на траве, отдыхают и обедают колхозники. Гомон, шум, смех, песня: „Мы Сталину клятву сдержали / Гордимся своим урожаем! / Становится лучше и краше / Хозяйство колхозное наше!“»

Нередко кода заменяется неким символическим жестом, что чаще свойственно пьесам среднеазиатских авторов. Так, «Шелковое сюзане» Каххара разворачивает метафору, проходящую через всю пьесу: сюзане, которое вышивает невеста жениху, — это еще и символ всего цветущего Узбекистана.

Хафиза, Дехканбай, Салтанат и Кузыев укрепляют сюзане над цветником. Чудесное сюзане переливается всеми цветами радуги. На нем все краски Узбекистана, а в центре портрет товарища Сталина. Вступает музыка.

Рахимджан. Пусть расскажет наше сюзане о цветущей стране…

Хафиза. О том, как исчезают рогожные заплаты на шелковом сюзане узбекской земли…

Адылов. Об обновленных людях на обновленной земле…

Холнисо. О наших детях…

Дехканбай. О наших матерях…

Аман. О наших мечтах…

Хамробиби. Как в строчках на бумаге, пусть прочтет Сталин в этих узорах слова благодарности…

Салтанат. Слова любви…

Кузыев. Слова верности.

Адылов. Слова боевой клятвы строителей коммунизма…

При произнесении подобного текста лица ликующих узбекских пейзан должны нести на себе отпечаток религиозного экстаза, который, будучи коллективным переживанием, не только лишен индивидуального измерения, но и дискретности. Его синтетичность выражается в бесконечном перетекании нарратива от одного персонажа к другому и их круговой связанности. Выпав из раковины жанра, они обещают зрителю наступление царства гармонии. Мгновенно и радостно забыв о своем комическом рубище, они оказываются по ту сторону не только комического, но даже героического — в мире чистого возвышенного.

«Максимальная бестактность»: Влюбленные поневоле

Влюбленные пары выполняют в колхозных комедиях двойную функцию. С одной стороны, в них — пружина водевильной интриги. С другой, они являются движущей силой производственной коллизии (брачные игры — соцсоревнование). Поскольку на председательском полюсе доминирует производственная риторика («серьезное содержание») и комедийного действия по понятным причинам немного, на молодежном оно обычно в (пере)избытке: здесь бушуют комедийные страсти, обиды, ревность, вспышки гнева, раздоры, примирения, бурные выяснения отношений, путаницы. Из-за переноса всего комедийного сюжета на влюбленных происходящее с ними в этих комедиях полно невообразимой водевильной динамики.

В комедии «Лирическая подмосковная» (1953) В. Васильева и П. Романовича рассказывается о шефской бригаде станкостроительного завода, приехавшей в подмосковный колхоз для помощи колхозникам на уборке картофеля. Здесь происходят знакомство токаря Сережи с бригадиром картофелеводов Леной (это главная пара влюбленных), а также стиляги Эдика с колхозницей Дусей (вторая пара). Третий из городских шефов Миша не имеет колхозной пары, но любит работницу завода Клаву, которой стесняется в этом признаться. Зато колхозник Леша, который впоследствии женится на Дусе, ожидаемо отвергнувшей городского повесу Эдика, много решительней Миши. Отношения между молодыми людьми оказываются чрезвычайно запутанными, потому что кроме Сережи, Эдика и Клавы в составе заводской бригады оказываются еще две девушки — влюбленная в Сережу и страдающая от его любви к Лене секретарь заводской комсомольской организации очень положительная Вера и легкомысленная и нелепая Тамара, ревнующая Эдика к Дусе. В финале бригадиру Лене достается токарь Сережа, а сознательная комсорг Вера их прощает. Колхознице Дусе достается колхозник Леша, что мало печалит ветреного Эдика, который танцует теперь западные танцы с Тамарой, не отягощая эти отношения матримониальными обязательствами. А Миша собирается жениться на Клаве.

Отсутствие в пьесе председательской пары грозило превратить комедию в чистый водевиль. Поэтому авторы наполнили действия влюбленных «серьезным содержанием». Оказывается, родители Сергея категорически против женитьбы сына. Отец против его намерения оставить завод, а мать возражает против женитьбы на колхознице. Приехав в финале пьесы из Москвы с тем, чтобы отговорить сына от необдуманного шага, они оказываются посрамлены. В момент решающего объяснения «вбегает Лена, бросается к Сергею»:

Лена. Ну, Сережа, пришел и на нашу улицу праздник!

Сергей. Что случилось?

Лена. Решение Центрального Комитета партии… Огромная помощь колхозам… Призыв партии — специалистам ехать в МТС. Теперь никто не скажет, что ты заводу изменил! Никто дезертиром не назовет!

Сергей. Что ты говоришь? Отец, слышишь?

Согласно ремарке, «опустив голову и сняв очки», отец сдается без боя: «Отсталые мы с тобой люди, мать… А я так — старый дурак и консерватор».

Так же быстро и бесповоротно решается судьба и второй пары: на сцене появляется директор МТС и зачитывает заявление Миши, желающего поступить на работу в МТС. Дальнейший диалог напоминает сцену из «Свадьбы с приданым», когда во время смотрин будущий жених говорит своей возлюбленной, «сдерживаясь»: «Оля, не будем сейчас про ячмень говорить». А она отвечает ему «пылко»: «Нет, будем! Почему это не будем?» Вот и здесь оказавшаяся рядом изумленная Клава «вполголоса» робко спрашивает: «Миша, а как же… любовь?», и в ответ слышит деловое: «Любовь не пострадает!»

В «Московской лирической» представлены героини очень разных амплуа — и инженю, и субретка, и травести. Исходным является здесь не самый очевидный для комедии тип отношений — так называемая чистая любовь. Вот как она описывается в комедии «В Лебяжьем»:

Любовь Павла к Гале, знаете, какая-то мудрая, чистая… Сижу однажды около окна. Ночь, звезды… Павел и Галя под сиренью, на скамеечке. Галя ему: «Ты меня не любишь». А он: «Это почему же?» — «А как ты думаешь?» Тогда Павел помолчал и с размаху отрубил: «Вот поженимся, тогда и поцелую!» А знают друг друга с детства. На войне парень был, закаленный танкист. Смелости ему не занимать.

Если таким целомудренным оказывается в русской колхозной комедии jeune premier, стоит ли удивляться форме общения молодых героев в пьесах восточных авторов? В «Шелковом сюзане» они так разговаривают друг с другом:

Кузыев. Салтанат! Очаровательница очей моих!

Салтанат. Хашим.

Кузыев. Целый день я не видел своей розы!

Салтанат. И розе не пел соловей…

Кузыев. Искал я вас, весь вечер искал, радость моя!

Салтанат. И я вас ищу… по всему кишлаку… (Меняя интонацию.) По колхозному делу, вы не думайте…

Следует все же помнить, что перед нами советские инженю, поэтому восточное велеречие не мешает им преображаться в ярых суфражисток. В «Женихах» слишком настойчивые ухаживания заканчиваются для кавалера полным фиаско:

Сауджен. Вторую неделю здесь пропадаю. Стремлюсь увидеть тебя, как солнце. Туда-сюда, места себе не нахожу от любви… отбился от дома и от работы… Не могу я жить без работы. Тяжело.

Мадинат. Когда же вы успели влюбиться в меня? Вы меня только второй раз видите.

Сауджен. Вполне достаточно при твоей лучезарной красоте.

Мадинат. Спасибо. Но разве отец не дал ответа Матылу?

Сауджен. Окончательного и положительного не дал.

Мадинат. Тогда я вам даю — окончательный и отрицательный.

Сауджен. Не принимаю. За что такой позор на мою голову?

Мадинат. Спокойной ночи.

Сауджен. Солнце скорей сойдет со своего пути, чем я тебя оставлю. Всмотритесь в меня. Или мое лицо вам не кажется красивым, или мой рост не нравится?

Мадинат. Рост высокий: если с вашей головы ворон слетит утром, то до земли долетит только к вечеру.

Сауджен. Не коли мое сердце своими лучами, звезда моя! Скажи, какая причина отказа?

Мадинат. Очень важная: я вас не люблю.

Сауджен. Ты, видно, настоящих мужчин не встречала! (Обнимает ее.)

Мадинат. А ты — настоящих девушек! (Дает Сауджену звонкую пощечину, спокойно входит в дом и закрывает за собой дверь.)

Если в пьесе североосетинского автора речь идет об обычае похищения невесты, а современно мыслящая комсомолка отвергает подобные восточные обычаи, украинская невеста о них, напротив, мечтает. Инженю легко превращается в субретку. Репетируя роль Джульетты, Катерина из пьесы «В степях Украины», где дети двух враждующих председателей колхозов любят друг друга, заявляет возлюбленному: «Если ты по-настоящему не будешь драться и умирать, я отобью тебе все пальцы и научу… мешок с мякиной!..» Она не может смириться с отсутствием рыцарства среди сверстников:

Все вы из одного теста. Ты тоже такой, как и они. Сколько есть в районе нашем хлопцев, а чтоб хоть один украл девушку и завез куда-нибудь — далеко… далеко… или от любви стал бледным, чтобы горели глаза, вспыхивали огнем, чтоб шел по селу и каждая девушка с уважением смотрела на него, чтобы видно было, что не чурбан ковыляет… А, да что тебе говорить, когда ты сам мешок с мякиной, чурбан кучерявый!.. Видно, помру — не увижу настоящей любви…

Образцом настоящей любви, о которой мечтает Катерина, является шекспировская героиня: «Вспомни итальянскую девушку Джульетту, — она любила так, словно любовь девушек всего мира слилась в ее сердце». Боевая Катерина из «степей Украины» — типичная советская Коломбина — находчивая и энергичная субретка, помогающая подруге (дочери Галушки) восстановить отношения с возлюбленным (сыном Чеснока).

Если в комедии дель арте встречались две стихии: высокая, лирическая трактовка темы любви и буффонная, плотская, то в колхозной комедии вторую заменила производственная коллизия. Если главным требованием к сценарию в комедии дель арте была борьба за победу в делах любви, привносившая сюжетную динамику, то теперь эта динамика обеспечивалась усилением производственной стороны действия, что вело к снижению лирической тональности любовной интриги. В результате во влюбленных парах мы сталкиваемся с резкими переходами амплуа в рамках одной роли, мотивация которых сугубо производственная. Так, в комедии «Стрекоза» главная героиня в начале — типичная инженю: простодушная и веселая девушка, которой все интересно. После многочисленных комедийных перипетий (Стрекоза вначале уверяет себя в том, что Шота любит другую, отказывается читать его письма, отправляет их обратно не читая, после чего выясняется, что никакой девушки у него в Тбилиси не было) она сама решает стать таким же специалистом по шелководству, как Шота, и отказывается бросать шелкопрядню. За год инженю превратилась в субретку. Все вокруг, да и она сама, удивлены происшедшей перемене: «Что я была в прошлом году? Так, веселенькая девочка, которую только по ошибке могли принять за настоящего человека. <…> Теперь я хочу учиться по-настоящему».

Наложение комических амплуа, рожденных в комедии дель арте, на номенклатуру персонажей колхозной комедии привело к полному разнобою и породило незнакомые традиционной комедии модели сценического поведения. Дело в том, что традиционные амплуа были связаны, прежде всего, с определенными социальными и сценическими функциями персонажа, к которым прикреплялся определенный психологический типаж и темперамент. С изменением социальных функций амплуа стало держаться на одной психологической доминанте. Так, разница между инженю и субреткой всегда была не только характерологической, но и социальной. Субретка — служанка, инженю — госпожа. Понятно, что в советском «бесклассовом» обществе последнее обстоятельство не могло играть роли. Как следствие, амплуа стало неустойчивым.

В комедии «Сады цветут» жена Владимира Таня оказывается невольным свидетелем разговора Карпа Ивановича с сыном: «Я знаю, ты любишь другую. Я был бы очень огорчен, если бы твой выбор пал на нее. Я вполне тебя понимаю. В ней нет ничего особенного. Разумеется, она тебе не пара». Это подтвердило уверенность обоих супругов в том, что отцы никогда не одобрят их брак. Таня говорит, что теперь точно нельзя признаваться в женитьбе, так как

он возненавидит меня еще больше. Мне кажется, я сделала глупость. Мне не надо было выходить за тебя замуж. Лучше бы ты женился на той девушке, которую он тебе предлагает <…> Я не хочу, чтобы ты из-за меня поссорился с отцом. Мы можем разойтись в любую минуту. Хоть сегодня. По крайней мере, я не буду чувствовать себя виноватой в том, что разбила чье-нибудь семейное счастье.

Столь решительное и нелепое заявление вызывает протест Владимира: «Как тебе не стыдно! Так может говорить только мещанка». Заканчивается этот бессмысленный спор предсказуемой ссорой. По сценической функции Таня — типичная инженю; по типажу — субретка. В результате разрыва ролевой функции и психологического типа поведение героини становится непредсказуемым, истеричным и недостоверным.

Таким образом, чем «колхознее» становилась комедия, тем менее реалистичной. И наоборот, чем более фарсовым было поведение персонажей, тем более узнаваемым оно оказывалось, поскольку персонаж сразу попадал в узнаваемый типаж. Особенно это касается сатирических персонажей, каковых в парах влюбленных было немало. Объясняется это тем, что в этих парах всегда должны быть те, кто в итоге не сходится друг с другом, и каким-то парам надлежит расстаться, с тем чтобы в итоге один из героев сделал правильный выбор. Поэтому «неправильный» молодой человек или девушка в паре должны иметь непременный дефект. Обычно это имеющиеся едва ли не в каждой пьесе персонажи советской сатирической номенклатуры — лодырь, кокетка, «расхититель социалистической собственности» и пр.

Стоит поэтому обратить внимание на весьма распространенный сатирический типаж, выведенный во многих колхозных комедиях. Речь идет о вчерашних выходцах из села, поверхностно воспринявших городскую культуру, в которых высмеивается «городсковатость» — пробивающаяся сквозь напускной городской лоск «деревенская неотесанность» и «некультурность». Здесь нетрудно усмотреть не только ресентимент, но и загнанный вглубь, но отнюдь не исчезнувший конфликт между городской и сельской культурами. Эти персонажи усиливают в целом антигородской фон сельских комедий, на что обращали внимание многие из тех, кто писал о них. Так, рецензируя в «Правде» постановку «Стрекозы» в Театре Советской армии, Николай Погодин замечал:

Люди города представлены образами пустых и себялюбивых Сандро и Тины. Не будь в пьесе родственника Никифорэ Перадзе — профессора-хирурга, через которого так естественно и правдиво раскрывается связь колхозной действительности с передовой жизнью города, картина получилась бы крайне искаженной[1034].

Действительно, горожане часто подавались в этих комедиях сатирически (тунеядцы, карьеристы, бездельники, стиляги и т. д.) и противопоставлялись скромным «труженикам села». Однако женщины высмеивались здесь не только с классовой точки зрения, преимущественно с точки зрения их поверхностного приобщения к городской жизни, но и с гендерной. Особенно это видно в комедиях Корнейчука.

В «Калиновой роще» появляется сестра художника Вербы. О ней сообщается, что звали ее Гафийка. Она «вышла замуж за талантливого инженера, он начальник одного комбината, и решила, что Гафийка ей уже не подходит. Теперь она Ага Щука. Это фамилия ее мужа». Чего же «набралась» в городе эта героиня с говорящей фамилией?

Космополитизма: ей очень хочется во всем походить на иностранку.

Жеманности: «Международного вагона на этой линии нет, только мягкий. В купе напротив меня сидел какой-то неприятный тип, все время смотрел на меня и икал. Я так разнервничалась… (Взяла стакан, сделала глоток и икнула.)»

Высокомерия: знакомясь с председателем сельсовета, которую зовут Наталия, она заявляет: «Наталия… У меня домашняя работница Наталия и, знаете, на вас похожа. Тоже из села, малограмотная, но симпатичная, очень симпатичная».

Эта приобретенная в городе «культурность» высмеивается Корнейчуком как поверхностная. Ага не перестает жаловаться на свою тяжелую жизнь после проведенных на курорте двух месяцев: «Это так утомляет! Кондрат Варфоломеевич просто не узнает меня после курорта. Я возвращаюсь такая изнуренная, такая изнуренная…» Теперь, «очень утомленная», она приехала забрать брата в Сочи:

Ага. Коле нечего терять здесь время. Он портретист. Кого он здесь будет рисовать? Ну сами скажите.

Василиса. Разве у нас нет людей? Разве нельзя их хорошо нарисовать?

Ага. Люди везде есть, а в Сочи в это время отдыхают известные генералы, народные артисты. А для художника главное не то, как рисуешь, — это формализм, а то, кого рисуешь, — это реализм. Это вопрос очень серьезный. Он к ответственной выставке готовится. Понимаете?

Корнейчук использует все возможные стереотипы, создавая карикатуру непроходимо глупой и капризной «мещанки». Почувствовав себя плохо, Ага сомневается, что это из-за того, что она «что-то съела»: «Ничего особенного. Что я съела?.. Котлетку, бутерброд с икрой, два бутерброда с ветчиной и цыпленка… Я на строгой диете».

Проявляя невероятную настойчивость и упорство, донимая всех, прежде всего мужа и брата, своими претензиями, Ага Щука компрометируется прежде всего как несносная женщина. В финале протагонист автора писатель Батура прямо выражает раздражение глупостью мужчин, терпящих подобных жен: «Эта порода удивительно живучая. Я не раз думал, как могут умные работяги, достойные уважения мужчины носить на своей шее добровольно такое ярмо и даже гордиться этим…»

Тема эта поднималась Корнейчуком и в предыдущей пьесе. Сестра председателя колхоза Арина из комедии «Приезжайте в Звонковое» показана помешанной на увиденном ею за границей во время войны. Как дает понять автор, эта «бойкая девица», подвизавшаяся в штабе при офицере с говорящей фамилией Фитюлев и рассказывающая о нем с придыханием, вела во время войны довольно бурную жизнь, о чем повествует скупо: «Поначалу была на передовой, а потом меня перевели на ответственный очень пост в тыл. Мы всю Румынию прошли. Жили долго в Бухаресте».

Односельчане с трудом узнают эту «дивчину» после войны: «Война в людях большие изменения сделала. Много народа испортила», «У Арины действительно немного клепки рассохлись. Обруч надо сделать». До войны Арина работала в свинарнике и «имела достижения по этой линии». «Но сейчас, — говорит она, — мне так тяжело со свиньями… До войны я была Арина из села Звонковое, и все. А теперь меня среди свиней очень культура угнетает». На этой почве у нее конфликты с сестрой:

Марина. Работала в свинарнике и будешь работать в свинарнике.

Арина. Ты шутишь, сестра! Я не для того брала Бухарест, чтобы тут за свиньями ходить, — это некультурно.

Марина. Иди ты ко всем чертям со своей культурой!

Румынская столица представляется ей вершиной культуры. Она всем демонстрирует вырезку из газеты, где она запечатлена с лейтенантом Фитюлевым:

Арина. Там на каждой улице столько памятников… Такая красота!

Степан. Не заметил. Мы, правда, ночью проходили через Бухарест, но он мне не понравился. Вот Прага — это столица! Опять же нас на руках гражданские носили. И так пивом чехи угощали, что как вспомню, сразу в голове начинают шмели гудеть…

Арина. Нас не угощали в Бухаресте, но мы сами угощались, и не раз. Там такие кабареты… (Напевает «Голубые глаза».)

После бухарестских «кабаретов» Арина не может слушать родную музыку:

А все-таки, что ни говорите, а мне эти местные крестьянские песни не нравятся. Не принимает их теперь мое боевое сердце. Люблю культурные песни, душевные песни… Мой боевой друг, лейтенант Фитюлев, в Бухаресте достал патефон и такие пластинки… (Начинает песню «Чубчик, чубчик кучерявый…».)

Все, что знает Арина о стране, где «долго жила», это то, что «у них есть король, в городе на каждой улице очень много фигур, всякие памятники. Такие статуи… Пьют больше вино. В театрах женщины почти голые играют и поют по-румынски. У них не так, как у нас. Там все очень культурно».

Бухарест изменил не только музыкальные вкусы Арины, но и манеру одеваться. Заявив о «кабаретах»: «Это дело я хорошо изучила», она появляется на сцене каждый раз в новых нарядах, подобно опереточной диве: «Входит Арина, на ней зеленая юбка, пышная из красного шелка кофта, на голове маленькая шляпка, в руках сумочка. Видно, что туфли ей очень тесны». Потом, к зависти подруг, она выходит в каком-то «роскошном халате и с гитарой в руках». На вопрос: «Где это ты выкопала такую кацавейку?» Арина отвечает, что «это не кацавейка, а европейская штука… Это мой командир Фитюлев в Бухаресте подыскал для меня». В другой раз она оказывается на сцене в купальнике, что дает пищу для целой репризы. Увидев приближающегося мужчину, сестра загоняет Арину в крапиву. Та возмущена: «И чего это! В Бухаресте даже в театрах так выступают… Как ты, сестра, отстала от Европы…»

В пьесе «Сады цветут» Масса и Куличенко функция ложной невесты поручена подобной же «фифе» — практикантке, работающей у Карпа Ивановича. Бездельница Вера приехала из города, но работать в саду она не хочет, донимая старика постоянными отговорками:

Разрешите мне сегодня не работать <…> Вчера у меня была невралгия, а сегодня у меня так сложились обстоятельства, что я не могу <…> У меня за последнее время появилась апатия и, если хотите, я скажу почему <…> Я здесь чувствую себя кошмарно. Я у вас ничего не получаю, и вообще вы меня игнорируете и третируете. Я всегда вас идеализировала, но я вижу, что вы необъективны. Это меня дезориентирует.

Когда в финале начинается погоня за сбежавшими молодыми (Таня бежит на железнодорожную станцию, чтобы уехать от Владимира, а тот устремляется за ней), Карп Иванович в ужасе готов согласиться даже на брак сына с Верой (чему та очень рада) и сообщает об этом Владимиру, который говорит, что нашел «ее» и что они помирились и «она согласна». Владимир говорит о Тане, но Карп Иванович думает, что речь идет о Вере, с появлением которой он благословляет их брак. Увидев Веру, Владимир потрясен: «Что? Эта кикимора? Я ее не знаю и знать не хочу… Ты сошел с ума!» Карп Иванович в полном недоумении, а карикатурная Вера разражается монологом в своем стиле:

Что это значит? Вы меня оскорбили! Я это так не оставлю! Устроили какой-то хаос, заставляете выслушивать оскорбления. Интеллигентный человек, и вдруг такая максимальная бестактность. Я даже не знаю, как ее квалифицировать. Какой-то абсурд!

Хотя слово «абсурд» звучит в устах высокопарно изъясняющейся Веры пародийно, в действительности она не так уж далека от реальности. Поведение героев этих пьес действительно нередко абсурдно, потому что старые комедийные амплуа механически не склеивались с новой ролевой номенклатурой. В результате персонажи колхозной комедии казались как будто собранными из осколков различных героев комедии дель арте, когда к голове Коломбины приделано туловище Изабеллы, а на ногах Бригеллы туфли Панталоне. Однако одно амплуа определенно выделяется в колхозной комедии.

Когда «юбка штанам ходу не дает»: Советские амазонки

Колхозная комедия родилась в сталинизме и умерла вместе с ним. И хотя после его окончания советский театр отвернулся от этого жанра, на одно исключение следует обратить внимание. Речь идет о «Стряпухе» (1959) Анатолия Софронова, сумевшего вернуть этот жанр к водевилю в колхозном антураже, избавив его от «серьезного содержания». Комедия не стала от этого менее советской, но лишь более «народной», адаптированной к менее примитивной пропаганде. Перестав жить соцсоревнованием, бороться за переходящее Красное знамя или орден и занявшись взаимными «ухаживаниями», влюбленные переключились теперь почти исключительно на устройство личной жизни. Маски колхозной комедии лишились не свойственных им идеологических функций, профессии отошли на задний план. Остались чистые амплуа. Но когда очищенным предстал водевильный каркас колхозной комедии, стало ясно ее отличие от комедии дель арте — это была женская комедия.

Это тем более необычно, что оба квартета масок комедии дель арте (венецианский и неаполитанский) состоят из одних мужских масок. Лишь две — одна из влюбленных (Изабелла, innamorata) и одна из служанок (Коломбина) — по необходимости принадлежат женщинам. Однако колхозная комедия здесь решительно отходила от канона комедии дель арте. Ни в одном жанре советской драматургии женщины не играли такой важной роли, как в колхозной комедии. В исторической и историко-революционной, в производственной и колхозной драме, даже в водевиле безраздельно господствовали мужчины — исторические деятели, партийные начальники, директора заводов, председатели колхозов, инженеры, пенсионеры, мечтатели и недотепы. Тому, что именно в колхозной комедии гендерный баланс столь очевидным образом сместился в пользу женщин, имелось по крайней мере три причины.

Во-первых, расцвет колхозной комедии пришелся на послевоенный период, когда о демографическом балансе не могло быть и речи. Ведь еще до войны колхозы держались фактически на женщинах. Как заметила Шейла Фицпатрик,

деревня была деморализованным местом после коллективизации. Причины тому были как демографические, так и политические. Здесь имел место огромный отток населения, лишавший село молодых и амбициозных, а во многих регионах — также в основном мужчин. Согласно переписи 1937 года, в «самодеятельном» населении колхозов в Советском Союзе женщины численно превосходили мужчин почти вдвое[1035].

После войны этот баланс сместился в пользу женщин еще сильнее. Во время войны они были не только основной рабочей силой, но и многие выдвинулись в руководство колхозов.

Во-вторых, потому что в центре колхозной комедии стоит любовная интрига, что предопределяло активное женское участие в действии. Здесь уместно указать на неоднократно отмечавшуюся связь смеха с сексуальностью, в которой Фрейд видел источник остроумия, утверждая, что

там, где острота не является самоцелью, т. е. там, где она не безобидна, она обслуживает только две тенденции, которые могут быть объединены в одну точку зрения: она является либо враждебной остротой, обслуживающей агрессивность, сатиру, оборону, либо скабрезной , служащей для обнажения[1036].

В первом случае мы имеем дело с сатирической комедией. Во втором — с водевилем. А поскольку колхозная комедия — это не просто водевиль, но и попытка конструирования народной комедии, речь здесь идет не о скрытой сексуальности, но об эксплицитной (то есть именно о скабрезности). Апелляция колхозной комедии к народному театру, балагану и фольклору заставляет вспомнить, что они пронизаны сексуальной образностью, которую многие называют «похабной». Эта смеховая стихия связана не просто с телесностью, но с нижней частью тела, а шутки любого национального фольклора (фабльо, шванки, фацеции, русский эротический фольклор[1037]) вращаются вокруг совокупления, испражнений, грубой физиологии. Разумеется, как и вся советская культура, колхозная комедия тщательно избегала прямых апелляций к сексуальной образности, пряча ее за стыдливой литературностью. Но, как заметил Пол Холландер, как бы ни изгонялся секс из официального искусства, даже «отрицательные женские черты часто представляются сексуально привлекательными», поскольку «сексуальное самоотречение не должно заходить так далеко, чтобы мешать прокреации»[1038]. И поскольку патриархальный крестьянский смех, с которым работала колхозная комедия, восходил к брачным играм, тема прокреации была неустранима из зацикленного на любовных отношениях комедийного сюжета, что, в свою очередь, предполагало ключевое место женщины в нем.

В-третьих, советская женщина была зримым доказательством прогрессивности советского строя, успешности советского эксперимента, образцом позитивных изменений в социальном положении женщин и искоренении гендерного неравенства. Поэтому, оказавшись в центре действия, женщины почти всегда были ярче, активнее, умнее и успешнее мужчин. Мы встречаем в этих комедиях немало отсталых председателей, жуликов, фанфаронов и других сатирических персонажей, но почти все они мужчины и очень редко — женщины.

Среди женских характеров комедии дель арте выделялись два, хотя и бывшие наиболее типическими, но имевшие множество оттенков: одна — «властная, гордая, насмешливая, любящая командовать, подчиняющая себе своего возлюбленного»; другая — «мягкая, нежная, покорная, лирическая, из которой возлюбленный может вить веревки». Вторая в колхозной комедии была редкостью. То же касается и мужских масок: один — «развязный, иногда до наглости, жизнерадостный, оптимистический, деспотический»; другой — «робкий, скромный, лишенный всех динамических черт первого»[1039]. Хотя влюбленных было по две пары, мужские партнеры (как «наглый», так и «робкий») были фигурами скорее сатирическими.

В традиционной диспозиции основная пара влюбленных состояла из двух передовых бригадиров/звеньевых. Она — шумная, крикливая «больно боевая», «языкатая», «поднимающая массы», бунтующая и безоглядно «критикующая начальство». Он — больше хорохорится и почти всегда проигрывает. Во второй паре все наоборот. Он — лучший друг жениха, мужественный и отчаянный. Она — либо сестра, либо лучшая подруга невесты. Слуг, разумеется, здесь нет, поэтому классическая пара субретка/инженю вступают во взаимодействие благодаря комедийным перипетиям и путаницам, различным недоразумениям, выдаваемым за конфликт, с непременным трудовым соревнованием.

Без этих «коллизий» непонятно, как бы влюбленные смогли найти пути друг к другу (они либо стесняются признаться в своих чувствах, либо на их пути возникают препятствия производственного характера — кто у кого заберет знамя, кто побьет чей рекорд урожая, перевыполнит план на триста процентов, получит орден — обычно звезду Героя Социалистического труда). Победа женщин — почти всегда сильных и волевых — в этих трудовых битвах объясняется тем, что объектом осмеяния в колхозной комедии являются доколхозная жизнь, прежние формы индивидуального хозяйства, традиционная семья, религиозные предрассудки и старый быт, в центре которых находилась женщина. Соответственно, ее победа означает победу новых форм жизни над патриархальным укладом, старыми обычаями и семейными отношениями.

Гендерные стычки, столь любимые авторами колхозных комедий и присутствовавшие практически в каждой из них, были следствием деградации комедийного конфликта. Поскольку социальный конфликт оказался вытесненным, ему на смену пришла гендерная — вполне безопасная в советских условиях — тематика, обеспечивавшая сценическое действие хоть какими-то мотивами. По мере того как сужалось поле социальных конфликтов, расширялось поле «гендерных войн».

Их центральная фигура — «боевая», «ядреная», «языкатая баба» — кочевала из одной колхозной комедии в другую. «Открытая» Корнейчуком пара Палашка и Параска, перешедшая в комедию «В степях Украины» из украинского балагана начала XIX века, воспроизводилась в пьесах других национальных авторов, опиравшихся на традиции собственной народной комедии, которая почти непременно содержала ругающихся и нередко дерущихся женщин — жен, свекровей, подруг. Нередко они ругались друг с другом, что скорее дань амплуа, зато их ругань с мужчинами была полна гендерного превосходства и почти всегда ставила мужчину в слабую позицию. Завершались эти стычки обычно победой женщин.

Если женские персонажи в зрелом возрасте пикируются с мужчинами в бесконечных словесных прениях, то юные героини, превратившись из Изабелл в Коломбин, нередко проявляют себя идейными феминистками. Так, в комедии Крапивы «Поют жаворонки» во время смотрин будущая невеста не только отказывается идти в колхоз мужа, но и обвиняет сватов в мужском шовинизме. А героиня «Свадьбы» Симукова устраивает скандал во время смотрин, не желая даже слышать о том, что ее «отдают замуж» или что ее «берут в жены»:

Палага (Пригорюнилась. Причитает.) Отдаю я доченьку, отдаю любимую…

Катя. Да никуда ты меня не отдаешь. Замолчи, мама!

Неровня. Как — никуда? К нам…

Катя. Слово глупое — отдаю.

Петро. Из песни слова не выкинешь. Ты замуж выходишь. Я женюсь. Вот и выходит, что я беру тебя. Понимаешь?

Катя. Как так «беру»? Меня так просто не возьмешь! Я сама кого хочешь возьму!

Поняв, что у ее супруга слишком «мужское настроение», она решает его проучить.

Катя выносит самовар в сени, там вытряхивает его, наливает воду, сыплет угли.

Петро. (Ложится на кровать.) Хорошо! Начинается настоящая жизнь. А то взять холостого. И свари, и налей, и подай — все сам.

Катя входит, ищет чашки, ставит на стол.

Уже поставила? Быстрая ты по домашности, Катя, буду я за тобой как за каменной стеной. Ну, иди теперь ко мне…

Катя (стоит). Лучше ты ко мне.

Петро. Я же лежу, а ты стоишь.

Катя. Не хворый. Можешь встать.

Петро (садится на постели). Могу, — только не пора ли тебе твой характер бросить?

Катя. Как бросить? Какой характер?

Петро. А такой. Не годится тебе сейчас командовать.

Катя. Почему?

Петро. Муж я тебе или нет?

Катя. Ах, вот оно что? Конечно, муж… да еще какой… любименький… славненький… только глупенький…

Петро. Смеешься?

Катя. А что мне — плакать? Еще рано.

Петро. Я тебе сказал — иди ко мне!

Катя. А не лучше ли тебе — ко мне? Ну Петенька, ну хороший мой… Подымись, не ленись, — или я уже вовсе никудышная такая, что меня, и послушаться не стоит? Стоит, Петенька, — смотри, чем у меня не глаза? А волосы! А губы! А руки — так обнимут, что задохнешься… Ну? (Протягивает руки к Петру.)

Петро подымается с постели и, раскрыв для объятий руки, идет к ней.

Вот это другой разговор. Ближе, ближе… Горячей, горячей… (Когда Петр уже почти рядом — вдруг одним прыжком бросается к двери. Накидывает шубу.) Вот ты какой, оказывается? По-старому хочешь жить? Меня в кабалу вековечную затиснуть мечтаешь? Не выйдет… (Отворяет дверь.) Пока… Не хотел двух шагов сделать по-хорошему, в Ермаковку придешь ко мне, да еще поклонишься, хлопчик! (Скрывается.)

И хотя диапазон амплуа героев, действовавших в этих гендерных коллизиях, был весьма широк — в них так или иначе были вовлечены все, от влюбленных до председателей, — общая диспозиция, как можно видеть, оставалась неизменной: мужчины, участвовавшие в этих стычках, были как на подбор комически-ущербными, тогда как женщины, напротив, — передовыми и бойкими.

«Мужественность» в этих пьесах чаще всего ассоциировалась с хвастовством, бравадой, бахвальством. Эти черты, присущие как молодым персонажам, так и старикам, — объект сатирического осмеяния. Одновременно они создавали фон, на котором особенно необоснованными оказывались мужские амбиции. Таков кичливый Салим из комедии «Добро пожаловать», считающий себя неотразимым женихом, которому девушка дает укорот. Он не слышит тех, кто пытается ему объяснить, что нельзя в любой критике видеть происки соперников («Сам ты себе яму роешь. Одним хвастовством голова забита. Ничего не соображаешь») и противопоставлять себя коллективу («Почему особняком держишься? Гусейн дает тебе бригаду, ты не берешь. Дуешься, словно малый ребенок. На кого ты в обиде? На народ, на партию? Нельзя на партию обижаться, пойми ты это!»). В финале пьесы этот колхозный Скарамуш, который во всем видит «подрыв авторитета», остается ни с чем и теряет свой статус.

Другие, хотя и борются с гендерной «несправедливостью», кончают тем же. Так, главный перевоспитывающийся герой из «Приезжайте в Звонковое», на протяжении всей пьесы страдавший от невостребованности и вторичности, постоянно возвращался к теме гендерной «несправедливости»: его жена была председателем сельсовета, что стало источником его депрессии и ресентимента.

Степан. Не верю я, чтоб с этими бабами можно было что-нибудь путное сделать.

Прокоп. С какими бабами?

Степан. Председатель колхоза у нас кто? — баба; звеньевые, бригадиры кто? — бабы. А мы кто? Я — старший сержант. У меня, можно сказать, четыре медали и пять ранений. Пришел домой — и становись под команду баб! Пора менять это дело.

Прокоп. Еще об одной бабе не сказал — о председателе сельсовета.

Степан. А что моя Анна? Разве она может быть председателем сельсовета? Ты подумай, начали приходить домой люди, которые, как и я, побывали в Бухаресте, Праге, Будапеште, Софии и даже в самом Берлине. Во всех столицах заграничных были, под командой известнейших генералов, а дома что? Кто начальство? Кто командует? Юбка. Кругом бабы. Да где это видано! Кто может терпеть такую ситуацию?

Не все, разумеется, разделяли такие «отсталые взгляды». Но, в отличие от тем, например, социальной или национальной «несправедливости», комедия позволяла их артикулировать. Не только ведь «женским засильем» недовольны были многие, а, скажем, и реальным или мнимым засильем отдельных социальных или национальных групп — например, представителей номенклатуры, евреев или русских в национальных республиках. Но эти темы были табуированы и не имели выхода в публичное поле. Гендерное «неравенство» должно было замещать их. Эти неправильные взгляды следовало высмеивать:

Прокоп. Это правда. Согласен. Кормили бабы нас всю войну, чтоб мы на фронте не вымерли с голоду, кормили рабочих на заводах, кормили партизан. Довольно. Не можем больше терпеть такую ситуацию. Сбросить баб! Кричи «ура», Степан!

Степан. Чего ты насмехаешься? Что ты из меня дурачка делаешь?

Прокоп. Почему? Ты сам сказал, что теперь юбка штанам ходу не дает. Потому и кричу: «Долой баб!»

Но разделяли эти взгляды почти все мужские персонажи колхозных комедий (кроме резонера). Источником недовольства была либо ущербность мужчин (лень, неумелость, склонность к выпивке, неорганизованность, безынициативность), либо отсталые взгляды на роль женщин в обществе, свойственные обычно колхозным лацци — деревенским дурочкам и старикам-сторожам. Война с «бабами» — излюбленная тема дедов Щукарей, присутствовавших в каждой колхозной комедии. Таков Тимофей Слива, который появлялся на просцениуме при открытии занавеса в пьесе Софронова «Павлина» и разражался гневно-ерническим монологом:

Граждане, спасайся кто может! Чрезвычайное происшествие — к нам в колхоз председателем назначили бабу! И кого бы вы думали? Павлину! Стряпуху! И шо же нам теперь всем выйдет? Може, кто скажет? Или подаст мысль, как обороняться от этого чрезвычайного происшествия? Шо ж вы молчите, граждане?! А у первую очередь мужское поголовье? Вы же должны посочувствовать и разделить наше горе!

Следующая за этим первая картина вся состояла из бесконечного обсуждения этого «чрезвычайного происшествия». Больше всех возмущался муж Павлины, Казанец, заявляя, что «не годится в ординарцы»: «Всыпались мы, браток, с Павлиной <…> Баба в атаманы вышла!»

Но в «атаманы» Павлина вышла не сразу. Вначале двадцатичетырехлетняя вдова, успевшая потерять родителей, провести детство в детдоме и похоронить утонувшего в реке мужа, была стряпухой. Эта tough cookie становится объектом ухаживаний со стороны тракториста Казанца. В «Стряпухе» она появляется ниоткуда, и мы узнаем о ней со слов другого воздыхателя — некоего Соломки: «Вы ее характера не знаете. Она ж могет вам членовредительство устроить. Во-от! Ты думаешь, почему у нас объявилась? Из Каневского района переехала. Она там одного тракториста аполовником в состояние инвалидности привела». Стукнув «аполовником» по голове комбайнера Казанца, который лез к ней «с руками» (но, согласно Павлине, «без души»), героиня уехала в другой колхоз, куда тот последовал за ней. Эта пара непрестанно ругающихся и периодически дерущихся с использованием предметов кухонной утвари молодых людей, разумеется, горячо любит друг друга. Параллельная пара влюбленных — бригадир полеводов Сахно и комбайнер Чайка — тоже на протяжении всего действия выясняют отношения. Но после серии водевильных происшествий в финале комедии все приходит к счастливому разрешению.

Это был чистый водевиль. Но причиной успеха было не столько освобождение водевиля от наскучившего идеологического антуража, сколько воспринимаемая всеми как «развязная» и «несносная» Павлина, «разбиравшаяся» с непрошенными кавалерами самыми радикальными средствами и побежденных в плен не бравшая.

Колхозная комедия отличалась от водевиля тем, что драматическая пружина в ней заменялась идеологической, а действие двигалось разворачиванием не столько комедийной, сколько идеологической коллизии. Когда после смерти Сталина идеологические рестрикции ослабли, Софронов поставил в центр комедии гендерный конфликт, который он открыл для себя в качестве источника комического еще в первой своей комедии «Московский характер» (1948), изображая слабых, а то и жалких мужчин, побежденных сильными женщинами. Центральный конфликт этой производственной комедии между мужем и женой, директорами двух московских заводов, завершался победой женщин, включая депутата Верховного Совета, секретаря райкома и работниц текстильной фабрики, которые здесь всецело доминировали.

Если главный герой пьесы Потапов противостоял требованиям жены и начальства, которое было всецело на ее стороне и также состояло из одних женщин, то его плановик Зайцев присутствовал в комедии специально для того, чтобы получать тумаки, полагавшиеся его «хозяину». Это был типичный перестраховщик, подхалим и трус в маске Арлекина, что и придавало комизм обычной производственной пьесе. Оказавшись в кампании женщин-начальниц, он вел себя, как загнанный заяц. Те же, напротив, с ним не церемонились, играя, как кошки с мышкой.

Павлина не просто соединяла всех этих женщин-начальниц в одном лице, но была лишена их номенклатурной выдержки, тогда как мужчины (с фамилиями, как на подбор: Соломка, Чайка, Пчелка, Слива) оказались в «глухой обороне». В Павлине всех пугало ее острословие, которое было тем доходчивее, чем примитивнее:

Пчелка. С вами, красавица, и десять раз приятно поздороваться. Это говорю вам я, Андрей Пчелка.

Павлина. Смотри, Пчелка, чтоб жало кто кипятком не ошпарил.

Хотя юмор самого Пчелки не более изыскан, его афоризмы (типа «Борщ кубанский, бифштекс испанский», «Я на это меню — хоть кого заманю») лишены агрессивности. Не то Павлина, которая никому «не дает спуску», отвечая на каждую реплику оппонента. А ее оппонентом становится любой собеседник, в котором она усматривает покушение на свою свободу и которому стремится надерзить, якобы защищая свою ранимую душу.

«Стряпуха» имела оглушительный успех. Она шла практически на всех сценах страны. Так, в 1960 году ее сыграли в 175 театрах 4637 раз. Для сравнения: это был год столетия А. П. Чехова, внимание к его пьесам резко увеличилось, и «Дядю Ваню» (из чеховских пьес она занимала первое место по популярности в репертуаре театров) в 47 театрах сыграли 667 раз[1040]. Софронов сумел капитализировать этот успех. И следом за «Стряпухой» появились «Стряпуха замужем» (где Павлина стала директором станичного ресторана), затем «Павлина» (где она уже директор совхоза), наконец «Стряпуха-бабушка»…

Софронов чутко уловил массовый запрос на колхозную комедию, оставив ее водевильный каркас и избавив ее от громоздкой идеологической надстройки. Но когда этот каркас обнажился, нестерпимая ходульность, почти пырьевская безвкусица и китч, которые камуфлировались политической корректностью и фантастическими мотивами сталинской колхозной комедии, стали бить в глаза. Однако массовый зритель, вкусовой порог и запрос которого Софронов интуитивно угадывал, был падок на грубый юмор комедий, действие которых вращалось вокруг донжуанских похождений станичных кавалеров, раздававших тумаки языкатых поварих и сальных шуток деревенских дурачков. Чтобы представить себе уровень этого юмора, достаточно послушать частушки, которыми пересыпана комедия Софронова:

Пчелка (поет и играет).

Приезжала к нам в станицу

Городская барышня;

У нее в угле ресницы,

Губы, как боярышник.

Таисья и Наталья.

Мне теперь других не надо,

Никакого цветика!

Ах, помада ты, помада,

Столичная косметика!

Все мужчины в комедии — глупцы и недотепы, которые, хотя и думают, что умны, оказываются легко обманутыми женщинами. Так, «первый парень на селе» аккордеонист Пчелка, который гуляет сразу с двумя девушками и все время поет им песни о любви, объясняет свое поведение тем, что Таиська и Наташка, две лучшие подруги, «ходят, как связанные» и «их никак не отобьешь друг от дружки», поэтому ему приходится ухаживать за обеими и обеим говорить «красивые слова» — «чтоб одна не обижалась, а другая не зазнавалась». Однако когда он решает сделать предложение одной из них, оказывается, что обе его не любят и сами использовали его для того, чтобы возбудить ревность у своих женихов.

Но jeune premier — ухажер, а затем муж Павлины, Казанец. Она «крутит» отношения с Чайкой для того, чтобы вызвать ревность Казанца, которого любит своей непростой любовью. Их отношения мучительны для обоих, полны надрыва и истерики. Бесконечные сцены ревности и объяснения должны, однако, быть пронизаны «светлым чувством» и оставаться смешными. И Казанец действительно смешон в своей ревности. Он жалуется Павлине на последствия ее агрессивного поведения: «Неделю в хате сидел — синяки сводил, ждал, пока пластырь с башки снимут. Ничего себе баба — за один поцелуй такое смертоубийство сотворила… Аполовник об голову переломила!» Он стал посмешищем для всех: «Девки смеются — со вдовой не справился! Хлопцы Степаном Аполовниковичем называют. Ребятишки игру изобрели в „казанца“». Жалеющая незадачливого ухажера Павлина спрашивает сквозь улыбку: «Это как же — в „казанца“?» Оказывается: «Завязывают глаза — и все лупят прутом одного, а тот должен узнать, кто ударил. Кого лупят — тот Казанец. Сотворила ты мне известность, на весь район. Популярная личность теперь». Он просит ее никому не рассказывать о происшедшем между ними в том колхозе, из которого они оба прибыли на новое место: «Павушка, об том и я хотел просить… Если кто узнает, что ты на моем черепке ширпотреб проверяла, меня же смехом изведут отсюда… Уборочная в разгаре. Заработать надо! Любовь все одно прошла…»

Но любовь не прошла. Павлина мечтает о «большой любви», на которую Казанец не способен. Его любовь питается ревностью, которую сама Павлина искусно в нем вызывает, страдая от нее, но и нуждаясь в ней: именно во время приступов ревности Казанец способен на выражение своего чувства, подтверждение которого ей постоянно требуется. Он то отказывается от объяснений с ней («Нет, нет и нет! Даже если будет в ногах валяться, за сапоги хватать — не отзовусь. Подумаешь, принцесса! У меня тоже своя гордая любовь!»), то, напротив, просит его простить. Софронов находил способ вплетать мелодраму, переходящую в истерику, в комедию. И эти перепады от «гордой любви» до самоунижения вызывают смех зала.

Если Павлина «крутит» с Чайкой, но любит Казанца, то Сахно, напротив, любит Чайку, но «крутит» с Казанцом. Эта типичная водевильная восьмерка построена на мелодраматизме в первой паре и фарсе во второй. Вот как обсуждается эта проблема между матерью и дочерью:

Сахно. Не хочу под мужиками ходить!

Дарья Архиповна. Тебе уж и равноправия мало?

Сахно. У них равноправие до загса.

Дарья Архиповна. Двух уже спровадила… Не сгодились?

Сахно. У меня культурные запросы выше!

Дарья Архиповна. Э-э… доченька… У нас все запросы одним кончаются.

Сахно. Не понимаете вы, мама, моих стремлениев.

Дарья Архиповна. Вижу я твои стремления — на постояльца облизываешься.

«Языкатость» Павлины, как и «боевитость» других колхозных амазонок, присутствовавших в каждой колхозной комедии, создавала иллюзию свободы. Двусмысленные шутки, просторечье, эмоциональность, раскованность имитировали мир, свободный от условностей, социальных ролей и политической корректности, где с одинаковой легкостью можно было дерзить и «миленку», и председателю колхоза. Между тем комедии Софронова утверждали законопослушание и патриархальную добропорядочность. Именно эту их сторону точно передавала пародия на «Стряпуху» Зиновия Паперного, юмористически представившего, как Софронов написал бы «Муху-цокотуху»:

Ан. Софронов. Цокотуха замужем

Действующие лица и насекомые:

Муха-цокотуха — директор станичного ресторана.

Комар — герой труда.

Их знакомые насекомые.

Паук в пьесе не участвует, как нетипичный.

Комар (поет). Только брюхо твое золоченое / Мне покою никак не дает. (Появляется группа передовиков — трудолюбивые муравьи, знатные букашки, кузнечики своего счастья, светляки нового.)

Комар (перестраивается на новый лад).

Ой, да я Мушку-цокотушку,

Эх, полюбил

На всю катушку!

А ты, Муха, мене уважаешь?

Муха. Уважаю, будь ты неладен! Ценю, пропади ты пропадом! Люблю тебя, идола окаянного!

(Не сходя с места, выходит за него замуж и укрепляет семью. Муха и Комар выходят на большую дорогу, по которой дружно шагают к счастью, строго соблюдая все правила уличного движения и поведения в общественных местах.)[1041]

«Время сливать»: Панталоне с партбилетом

Итак, жанр колхозной комедии имел две опоры — производственную (колхозная) и жанровую (комедия). Они встроены в водевильный сюжет, репертуар масок комедии дель арте и театральных амплуа. Решение производственной коллизии (то, что делало эту комедию «колхозной») почти целиком возлагалось на плечи председательской пары. Наравне с соревнующимися в любви и соцсоревновании парами влюбленных они выполняли основную функцию колхозной комедии — в легкой и доступной форме нормализировать колхозный строй.

То «содержание», от которого могло отвлечь излишнее «веселье», о чем предупреждал автора комедии «В степях Украины» Сталин, состояло из конфликта двух председателей. А сама эта пьеса не случайно была удостоена Сталинской премии первой степени. В ней была создана модель нового жанра, в центре которого стояли два старых друга и непримиримых соперника — председатели двух соседних колхозов «Смерть капитализму» Саливон Чеснок и «Тихая жизнь» Кондрат Галушка. Это был настоящий балаган, персонажи которого ругались, дрались и даже пытались убить друг друга на сцене. Все это происходило настолько понарошку, что, кажется, автор не столько списывал реплики из «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», сколько пародировал Гоголя:

Правда, обозвал я его спекулянтом, а он меня карьеристом. Тогда я пошел в наступление и назвал его кулаком. Он тоже пошел в наступление и назвал меня бандитом. Тогда у меня, как у военного человека, закипела кровь, и я с фланга заехал Галушке по уху… Он тогда на меня в атаку — схватил за горло и начал душить. Но тут в резерве был мой сын Грицько…

Критика утверждала, что Корнейчук сумел превратить комедию положений в комедию характеров. Однако его персонажи не характеры. Это говорящие балаганные куклы-маски. Такова пара председательских жен. Жена Чеснока Палашка («А чтоб твоему Галушке сто чертей в печенку, да таких мелких, как мак!..») и жена Галушки Параска («Если б я могла, я бы до неба изгородь выстроила и в глубину метров на двадцать, чтобы навеки отгородиться от Чеснока. Поверите, свет не видел такого вредного человека. Ой, господи, пошли ему сто болячек в печенку, в живот, ослепи его глаза, покарай нечестивого!»). Палашка и Параска — две сварливые бабы из украинского балагана начала XIX века — были карикатурой на карикатуру, каковой являлись их мужья-председатели.

Чеснок неслучайно назвал Галушку «кулаком». В разговоре с секретарем обкома (которого он принимает за шофера) Галушка демонстрирует все признаки «некоммунистического отношения к жизни»: эгоизм, узко понятые интересы своего хозяйства, «негосударственный подход». Чеснок, напротив, демонстрирует государственное (коммунистическое) отношение к ведению общественного хозяйства: «Ты что ж думаешь, долго государство за тебя будет машинами пахать, сеять, собирать? Землю за тобой навечно закрепили, чтобы вы только на своих дворах цветущую жизнь строили? Дудки!» Называя Галушку «кулаком», Чеснок ругается с ним как с настоящим «классовым врагом», который возрождает в селе мелкобуржуазную психологию:

Слушай ты, беспартейная Галушка! Ты можешь строить изгородь хоть до неба, но я от тебя не отстану, я до самого ЦК дойду, потому что ты мне руки связываешь… Ты ведешь свою линию и людей портишь. Они у тебя не вперед смотрят, а вниз, день и ночь, как кроты, на дворах роются, даже хаты не белят — все времени нет. Женщины торговками стали…

Ответ Галушки о том, что «каждый делает себе цветущую жизнь как хочет» и что его люди, так же как и колхозники Чеснока, «едят пампушки с салом», не удовлетворяет прежде всего партийное начальство. «Так вы за коммунизм, товарищ Чеснок?.. А вы, товарищ Галушка, выходит, против?» — спрашивает их секретарь обкома. Галушка, боровшийся вместе с Чесноком за советскую власть в армии Буденного, возмущен: «Как? Я против коммунизма?! Кто слыхал, что я против? Разве я не сознательный? Но пусть меня Чеснок не тянет к коммунизму, мне и в социализме хорошо, я только что в нем пристроился, и он мне еще не надоел». Но к концу пьесы Галушка понимает, что «под вывеской „Тихая жизнь“ уже не проживешь… Надо менять вывеску… Вывеску надо такую: „За полный коммунизм“».

Галушка демонстрирует здесь «левый загиб», тогда как Чеснок — «генеральную линию». Победа последней решается в пьесе тем же способом, что и споры двух старых буденновцев. Секретарь обкома объявляет победившей «Чесноковую линию»:

Галушка. А партейная же какая?

Степан. Вот такая.

Галушка. Выходит, Чесноковая?

Степан. Выходит, Чесноковая.

Галушка. Выходит, надо сдавать дела?

Степан. Выходит.

Галушка не просто «сдает дела», но заявляет членам правления, что новая линия, которую он только что отрицал, единственно верная:

Если против Чеснока выступит кто из правления, то и вовсе нас заклюют, и правильно сделают, потому Чеснок теперь не Чеснок — сосед мой, а партейная линия, а я за нее клинком дрался в гражданскую и против нее, что бы ни было, никогда не пойду! В курсе дела?

Такое безоговорочное принятие партийной линии и было единственно правильным.

Почти теми же словами через десять лет закончит свою карьеру председателя Галушка послевоенного образца — Романюк из «Калиновой рощи». Матрос Ветровой сформулирует смысл противостояния:

Романюк. А какой же, по-твоему, настоящий коммунист?

Ветровой (спокойно). Тот, кто навсегда в своей душе распрощался с мужиком.

Романюк. А чего мне с ним прощаться, что я — из графов?

«Мужик» для Ветрового — это кулак, куркуль. Именно такие черты проявляет думающий только о «личных усадьбах колхозников» Романюк. Мало не быть «из графов». Нужно проявить несвойственное мужику коммунистическое отношение к собственности. С другой стороны, «хозяйственность» председателя камуфлируется под заботу о колхозниках. Поэтому председатель-кулак — это одновременно и объект сатиры (как носитель частнособственнической психологии), и объект прославления (крепкий хозяйственник). Последнее стало выражением бессилия колхозного строя перед естественными экономическими законами (материальные стимулы, оплата по труду, хозрасчет и т. д.). Однако, идя на уступки естественным экономическим законам, нельзя было уступать в риторическом оформлении колхозной жизни.

Если мелкобуржуазность довоенного Галушки была потешно-буффонная, то послевоенная колхозная комедия рисовала колхозного председателя — мелкого буржуа все более серьезным препятствием к развитию «коммунистических начал жизни». Так, в зажимистом председателе Королеве из комедии «В Лебяжьем» уже отчетливо просматриваются ухватки не только «крепкого мужика», но — кулака. Ковалев руководит богатым колхозом с электростанцией, тогда как у его соседей нет даже молотилки. Соглашаясь им помочь, он думает, как настоящий капиталист, лишь о собственной выгоде: «Семь процентов от обмолота — в наш колхоз. Не задаром же!» При этом весь его азарт идет от тщеславия провинциального купца: «Я семнадцать лет председателем. Мой колхоз — жизнь и кровь моя. Гремел он по всей области и будет греметь!» «Греметь, греметь…» — иронически повторяет за ним молодая колхозница. Единственным стимулом к соревнованию, утверждает автор, является пустая амбиция и кичливость.

Молодой инженер Озеров предлагает план строительства плотины и второй электростанции: изменив направление движения воды, можно усилить напор, оросив земли. У бедного колхоза хорошие земли возле реки, но ему эти работы не под силу. Однако Королев не хочет слияния и укрупнения колхозов (политика, проводившаяся Сталиным после войны): «У меня хозяйство какое? А у них? Ни кола ни двора! Объединяться — с кем? Ты знаешь, сколько этот „Пахарь“ должен государству? Не подсчитывал? А я подсчитал!.. Отдайте мне приречные земли, только тогда будем там строить плотину», — заявляет он. На упреки парторга, что бедный колхоз «вперед тянуть надо», Королев отвечает, что там «мастера баклуши бить».

Чем дальше, тем больше Королев демонстрирует «старое отношение к жизни». В отличие от немощного Панталоне, он еще крепко стоит на ногах, но так же скуп и так же препятствует счастью молодых. Однако любовная коллизия решается через соцсоревнование. И здесь оказывается, что соревновательность молодежи держится совсем на иных основаниях. Молодым чужд узкий практицизм и эгоизм Королевых. Невеста отказывается уходить в колхоз жениха, заявляя: «Раз нашему колхозу трудно — я из него никуда не пойду. Технике малы прежние колхозы, которые врезались клиньями друг в друга. Надо распахивать межи».

Панталоне стар. Влюбленные молоды. Но их конфликт не поколенческий. На стороне молодежи — партия в лице парторга, объясняющего старику Прокопычу («в коммунизм идущий дед») правоту молодежи:

Надежда Васильевна. Вспомнила, вспомнила. (Находит книгу.) Вот тут красным отмечено. (С гордостью и радостью.) Слушай, Прокопыч. «До последнего времени внимание колхозных работников было сосредоточено на организации крупных колхозных единиц, на организации так называемых „гигантов“, причем „гиганты“ нередко вырождались в громоздкие бумажные комендатуры, лишенные хозяйственных корней в деревнях и селах… Теперь внимание работников должно быть заострено на организационно-хозяйственной работе колхозов в деревнях и селах. Когда эта работа покажет надлежащие успехи, „гиганты“ появятся сами собой».

Прокопыч. Сталин?

Надежда Васильевна. Сталин. Статья «Ответ товарищам колхозникам».

Прокопыч. Максим-то, выходит, у Сталина вычитал?.. Значит, Васильевна, время сливать?

Надежда Васильевна (поднимает книгу). Все ясно!

Парторг выступает здесь в роли медиума, который передает пророчество, исходящее от вождя, предвидевшего на двадцать лет вперед. Упрямому Королеву она заявляет: «Я колхозы создавала, в меня кулаки стреляли, помнишь? А укрупнение колхозов наших — это, пожалуй, продолжение коллективизации». Стоящего на пути к счастью молодых (именно в объединенном колхозе найдут они его, разрешив актуальную для них проблему того, кто в чьем колхозе должен жить) советского Панталоне сметают с пути не только дзанни (инженер, передовые колхозники, молодежь), но и партия.

Каков же статус советского Панталоне, мешавшего счастью всегда побеждающей молодой жизни? В комедии дель арте, где классовый характер сатиры, направленной против венецианского купца (Панталоне) или болонского юриста (Доктор), был очевиден, народная комедия утверждала победу демократических начал. Колхозная комедия, как кажется, делает то же самое:

Королев. И когда я колхозников «Красного пахаря» лодырями называл — не помню. И за это попало! Разве я не понимаю, что народ у нас везде одинаковый, что всё от руководителей зависит?

Надежда Васильевна. Верно, да не совсем. Руководители-то в нашей власти? В нашей! Стало быть, нельзя давать им зазнаваться, воображать из себя правителей. Это все от нас зависит!

В этом «нас» Королева явно нет. Там вообще нет так называемых хозяйственников. Зато там есть парторги. И главный среди них, несомненно, Сталин. Дзанни превращаются в помощников партии по контролю за руководителями. За это им позволяется думать, что они разделяют власть с парторгом. И здесь содержится основная уловка колхозной комедии: руководство в ней распадается (по формуле Твардовского) на две половины — «отставший зам, растущий пред», — тогда как в реальности ничего подобного не происходило: руководители находились во власти… руководителей — именно в этом смысле власть была «нашей». И подобно тому, как глава партии был главой правительства, секретарь обкома/райкома был начальником не только над парторгами, но и над всеми председателями колхозов. Для натурализации колхозного строя, который как в 1930-е, так и в послевоенные годы, оборачивался полной катастрофой, нужно было создать некий громоотвод в виде «отставшего председателя». Так что функция советского Панталоне, как и в комедии дель арте, — быть низвергнутым. И в этом колхозная комедия находилась в прямом противоречии с демократической традицией комедии дель арте: вторая утверждала победу над сложившейся социальной иерархией, тогда как первая — победу самой этой иерархии. Участь советского Панталоне печальна. Колхозная комедия говорит о том, что власть вчерашних председателей, болеющих только за «свой колхоз», прошла, что думать теперь надо обо всей стране, то есть коллективизироваться вплоть до полного коммунизма. Только на этом пути возможна победа молодых, а значит — самой жизни.

Советские Панталоне — субъективно честные и преданные колхозному строю люди, имеющие большие заслуги перед ним. Их превращение в немощных смешных стариков, о чьем падении рассказывает колхозная комедия, — плата за неспособность «поспевать за жизнью»: на них возлагается здесь ответственность за фактический антидемократизм колхозного строя. Зрителю объясняется, что в его колхозе нет клуба, больницы, роддома, библиотеки и тому подобного не потому, что такова природа советского строя и колхозной экономики, а потому, что председатель колхоза по-старому мыслит. Но даже и эта «правда» имеет свою цену: за это «признание» колхозник должен был согласиться с тем, что его жизнь изобильна.

В удостоенной Сталинской премии пьесе Кондрата Крапивы «Поют жаворонки» (1950) мы, как обычно, встречаемся с председателями двух колхозов — передового (Пытлеванный) и менее успешного (Тумилович). Сцена также не нова: сватание невесты в колхоз жениха. Конфликт тоже знаком: кто в чей колхоз пойдет жить. Каждый из председателей доказывает, что его колхоз лучше. Но Пытлеваный «мыслит по-старому» («Клуб — это нам ни к чему. Город под боком»). Колхозники из колхоза Тумиловича указывают ему на электричество и радио в своем колхозе. Ответ Пытлеваного: «Брось баловаться!» Тем большим баловством кажется ему гордость Тумиловича колхозным трехлетним планом, благодаря которому село будет не узнать:

Дома будут у нас кирпичные. Правление, амбары, школа. Нынче кирпичный завод достроим. Клуб этот тоже временный у нас. Новый поставим. С хорошей сценой, чтобы и городской театр мог к нам приехать. <…> И сад. Двадцать гектаров засадим. Пчелки — само собой.

Но для Пытлеваного все это «Та-ак. Красивая бумажка». Главное для него — выплата за трудодень, реальная оплата: «Возьмешь в руки четыре килограмма да наверх восемь рублей, так это вес имеет. (Словно взвешивает в руках.) Не то что какая-то там бумажка». Пытлеваный — человек капиталистического вчера, а не коммунистического завтра-уже-сегодня. Он не понимает не только «культурных запросов» колхозников, но и роли мечты (материализованной в плане). А поскольку мечта является одним из ключевых факторов сталинской экономики (средний трудодень в российских колхозах «весил» после войны не четыре килограмма муки плюс восемь рублей, а от 600 до 800 грамм зерна), он оказывается несостоятельным в качестве руководителя, повторяя зады вчерашнего дня.

Но Пытлеванный не находит понимания у своих же колхозников. И передовая бригадир отказывается перейти в его колхоз не потому, что для того, чтобы получить сто двадцать пудов зерна, надо было бы в реальности отработать три тысячи триста трудодней, а потому что

человеку нужны крылья, чтобы он мог взлетать все выше и выше. А вы со своими взглядами, своими порядками подрезаете ему эти крылья. План — это для вас бумажка, клуб — игрушка. Человек стремится к свету, а вы говорите — сало ешь. Вот приехала я к вам и как в глухую стену уперлась. Нет здесь простора для моей мечты. А без этого разве можно быть счастливым?

Отказываясь видеть, что колхозники, объевшись сала, требуют «культурной жизни», Пытлеваный отказывается признавать свершения колхозного строя. Поэтому спор с передовым Тумиловичем кажется ему пустым:

Мы с тобой все равно ни до чего не договоримся. Ты мне будешь говорить — общественное хозяйство, а я — трудодень. Ты мне клуб будешь выставлять, а я тебе колхозника, который получил сто пудов хлеба. По-моему, человеку сначала надо дать поесть да одеться, а тогда и про клуб можно подумать.

Зрителю предлагалась типичная ложная альтернатива. Занятый решением вопроса о том, что лучше — хлеб или клуб, он должен был забыть, что не имеет ни того, ни другого. Операция по дереализации колхозной реальности являлась настолько важной функцией колхозной комедии, что ради нее авторы без труда жертвовали жанром, переводя события в план обычной колхозной пьесы. Комедия Крапивы завершалась заседанием бюро обкома, где незадачливый Панталоне чуть не лишался партбилета и где ему (а точнее — зрителю) секретарь обкома с соответствующим именем Вера Павловна формулировала выводы на партийном воляпюке:

Все эти факты говорят о том, что товарищ Пытлеваный не заботится об укреплении общественного хозяйства колхоза, неправильно понимает личные интересы колхозника. У него на каждом шагу проявляются собственнические настроения. Он еще не избавился от психологии единоличника.

О трудоднях, уже заваливших колхозников хлебом и салом, следовало забыть, а думать об «общественном хозяйстве», воплощающем зримые ростки коммунизма.

Пытлеваный, чей колхоз считался лучшим в районе, остается в недоумении:

Я не понимаю, как это получается, товарищ Паланевич. Был лучший колхоз почти что на всю область, а теперь, выходит, он уже и не лучший и линия его неправильная. А чем я эту линию искривил? Тем, что у меня колхозники богатый трудодень получили? Так сам же товарищ Сталин сказал, что колхозники должны быть зажиточными.

А во ответ слышит: «А колхозы большевистскими. Вы об этом не забывайте».

«Зажиточные» и «большевистские», оказывается, отнюдь не одно и то же. И, несомненно, ради объяснения их разницы и схожести разыгрывалась перед зрителем эта комедия. Секретарь обкома разражался бесконечным монологом, в котором, как и положено, расставлял все по местам. Главная ошибка понятна:

Вы строите благосостояние колхозника не на базе общественного хозяйства, а за счет его. Вы противопоставляете личные интересы колхозника общественным интересам. Вы хвастались тут богатым трудоднем. Богатый трудодень и мы приветствуем. Рады были б, если б в каждом колхозе был такой же. Но богатый он у вас потому, что много урвали от общественного хозяйства.

Зато соперники Пытлеванного перескочили уже почти в коммунизм, и

строят колхозную зажиточную жизнь правильно — на базе крепкого общественного хозяйства. Вы не смотрите, что у них сегодня трудодень меньше. Завтра они обгонят вас и по урожайности и по трудодню. А по культурности вы далеко отстали от них. Просто стыдно, чтобы в таком колхозе не было клуба, радио, электричества.

И наконец всезнающий секретарь обкома касается самого сюжета комедии:

Ваше неудачное сватовство, о котором мне рассказывали, это тоже вам урок. Приехали вы со спесью, а уехали с конфузом. Девушка-то — наша, советская, активный строитель колхозной жизни. Она сразу распознала, что не с той стороны к ней сваты подъезжают. И действительно, зачем ей, передовой колхознице, идти в ваш отсталый, некультурный колхоз? Вот пусть теперь жених со сватом и подумают, как им к такой девушке подступиться.

Так колхозная комедия убеждала зрителя в том, что у него нет ни клуба, ни электричества из-за «скупости» советских Панталоне, каковая была проявлением несостоятельности их жизненной философии — чуждой интересам простых людей и потому несоветской и осужденной партией. Но подобно тому, как козни немощного богатого старого скупца не могли отвратить победы влюбленных, упорство «отсталых предов» в результате «конфликта» ломалось партией, выражавшей интересы «широких колхозных масс». Так, риторически самоочищаясь, режим утверждал свою народность.

Не следует, однако, думать, что, занимаясь этим, комедия могла подорвать авторитет номенклатурных персонажей — сатирических среди них почти не было. Так, на протяжении всей «Калиновой рощи» председатель сельсовета Ковшик ругалась с председателем колхоза Романюком, выставляя его недалеким руководителем, рутинером и обывателем. При этом, как справедливо писали критики, «в образе Романюка элементы сатиры переплетаются с колоритным и теплым юмором, ибо в основе своей Романюк — хороший человек и здоровая советская натура»[1042]. То же можно сказать едва ли не обо всех «осуждаемых» персонажах колхозных комедий — «здоровых советских натурах», которые подавались не столько сатирически, сколько юмористически, с явной авторской симпатией.

Часто эти герои оказывались полностью реабилитированными уже к середине пьесы, проходя по ходу действия ускоренный курс перековки. Так, в разгар конфликта протагонист комедии «Добро пожаловать» Азер обрушивается на районного начальника и своего будущего тестя Дадаша: «Вы просто ограниченный, отсталый и трусливый человек! В вашей душе я ничего не вижу, кроме отцовского эгоизма и боязни потерять теплое местечко». Но вот появляется новый секретарь райкома, о котором сообщается, что он «совсем молодой парень, по душе колхозникам пришелся. Все знает, как будто тут век с нами жил», и ситуация резко меняется. Из бунтаря Азер сам превращается в начальника («Со мной теперь не шути. Получил официальное назначение — начальник строительства водоема»), а Дадаш теряет свое «теплое местечко». Чувство справедливости зрителя удовлетворено быстрой расправой с рутинером: «Секретарь ему так сказал: сиди в деревне, да пока ума не наберешься, в район не возвращайся». Однако сам Дадаш не сердится на своего обидчика. И в финале исправившийся Дадаш получает похвалу от Азера: «Дядя Дадаш, и я хочу сказать, чтобы все колхозники знали, что вы вложили в эту стройку не только опыт и старанье, а всю душу свою, все сердце. Как коммунист и патриот. Я хочу, чтобы все знали, что то слово, которое Дадаш дал секретарю райкома, он сдержал с честью». Салим тоже мгновенно прозревает, заявляя дочери Дадаша: «Если я виноват в чем-нибудь, то у меня хватит сил выправиться… Я добьюсь, что мне не будет стыдно смотреть в глаза и Дадашу, и тебе, Фарида, и всем нашим колхозникам».

И только дочери Дадаша с ее устаревшими представлениями о «чести семьи» и женским сердцем не дано понять партийную мужскую правду. Фарида отвергает влюбленного в нее Азера: «Как я могу любить человека, который обливает грязью моего отца?!» Она пеняет принявшему партийную критику Дадашу: «Отец, отец, как ты сам себя унижаешь!» А ухаживающему за ней Салиму заявляет: «Горько, больно мне за отца! Я ведь из-за него отрезала себе кусок сердца». Но в финале сам Дадаш уговаривает дочь вернуться к своему обидчику: «Гордость тебе мешает. Дочерняя честь. Не можешь ты Азеру простить, что он прав тогда был и в лицо мне эту горькую правду сказал. Но если ты, Фарида, из-за меня от счастья своего отказаться хочешь, — не подняться мне больше, не выпрямиться никогда. Задавит меня этот камень».

Это была пятая комедия Рахмана. Все они были колхозными и строились на том, что излишнее самолюбие героев вело к конфликту, который разрешался в финале примирением. Герои страдали от собственной непримиримости. Их упрямство и гордыня, переходившие в спесь, являлись важной сюжетной пружиной. В равной мере от них страдали как мужчины, так и женщины, но если мужчины отходили от них в силу убеждений, в результате принятия партийной критики, то женщины — неосознанно, в силу любви.

Панталоне комедий восточных авторов особенно трепетно относились к своим «статусу», «чести» и «авторитету». Старый бригадир Мавлон из «Шелкового сюзане» не мог смириться с приездом молодежи в Голодную степь, где его власть была незыблемой. На призыв парторга «не сторониться молодежи… Присмотреться к ней хорошенько… И, может, даже поучиться у нее кое-чему» Мавлон в ярости отвечает: «У кого учиться Мавлону? У желторотых птенцов?! Я здесь первым землю поднимал… Рекордных урожаев добился… Не кто-нибудь — я, Мавлон!» Он с завистью относится к жениху своей племянницы Дехканбаю и во всем усматривает подкоп под себя.

Объявленная им война с комсомольцами завершается для него предсказуемым фиаско. А партийный секретарь ставит диагноз: «Затянувшаяся болезнь… Тяжелый приступ упрямства и тщеславия. Плохо мы еще лечим эти болезни». И когда призывы «сделать выводы из справедливой критики» остаются неуслышанными, парторг прибегает к сильнодействующему лекарству, напоминает Мавлону «о сталинских словах: „Победителей можно и нужно судить, можно и нужно критиковать и проверять. Это полезно не только для дела, но и для самих победителей: меньше будет зазнайства, больше будет скромности“». Он пеняет председателю колхоза на то, что «мы — и я и вы! — допустили, чтобы тщеславие Мавлона… зазнайство… выросли в нем, как помидор в парнике…» В финале племянница Мавлона осуждает его: «Хлопкороб он замечательный… Много земли в Голодной степи поднял… Землю он обновлял, от соли ее промывал. А сам? В него самого въелась старая соль. Выше коллектива себя поставил, обиделся и колхозу стал мешать…» Но, несмотря на все, отрицательный персонаж в финале неожиданно прозревает, сообщая всем, что ошибался: «Плохо я думал о Дехканбае. Я первым здесь землю поднимал… Думал, Дехканбай унизить меня хочет, вместо меня первым стать хочет… А сегодня понял: не Дехканбай меня обидел. Я его обидел, обидел — не то слово! Оскорбил!» Он теряет бригаду, но остается членом коллектива, чем обретает прощение.

Та непривычная щедрость, с какой колхозная комедия отпускала грехи почившим на лаврах и противопоставившим себя коллективу спесивым председателям и честолюбивым бригадирам, объясняется тем, что водевильная природа этой несатирической комедии торжествовала над конвенциями производственной пьесы. Пожалуй, лучшим подтверждением этого были колхозные лацци, которые наводнили сцену.

«И в коммунизм идущий дед…»: Колхозные лацци

Разговор о самом несерьезном персонаже советской комедии — колхозном балаганном деде — мы начнем (несколько неожиданно) с политического поведения самого серьезного персонажа советского пантеона — самого Сталина.

Будучи по ментальному профилю и персональным качествам противоположностью своему предшественнику, Сталин немало сделал для того, чтобы уподобить Ленина себе. Хотя оба исповедовали сходную политическую философию, Ленин был куда более непосредственным в общении с аудиторией и в выражении своего отношения к собеседникам, что нашло отражение не только в воспоминаниях о встречах с Лениным, но и в его юморе. Его шутки не были добродушны — напротив, часто злы, остроумны и, чтобы быть понятыми, нередко требовали немалого культурного багажа. Да и сама реакция Ленина на шутки других была открытой и живой. Наблюдавший за ним на XI съезде партии в марте 1922 года (это был последний партийный съезд, на котором Ленин присутствовал) делегат от Новгорода А. Митрофанов вспоминал:

Слушая ораторов, Владимир Ильич иногда неодобрительно хмурился, порой на его лице появлялась лукавая улыбка. Если же выступавший бросал острую шутку, Владимир Ильич громко смеялся вместе с делегатами, смеялся как-то особенно хорошо, просто, открыто, от всей души, очень весело и заразительно[1043].

Но главное: личный и публичный юмор Ленина не разнились — второе было продолжением первого.

Не то у Сталина. Его смех был всецело ситуативно-перформативным и инструментальным. Борис Илизаров, исследовавший сталинскую психологию и способ сталинского мышления на основе анализа его пометок на полях книг[1044], писал: «Сталин любил подтрунивать. Иногда простодушно, но чаще зло — многозначительно. А это уже настораживает, учитывая, что объект иронии не смел адекватно ответить вождю»[1045]. В сталинском смехе легко читается его понимание власти: он вселял страх в собеседника. Его смех превращался в инструмент, а объект насмешки — в объект террора.

Но таков был частный Сталин. Смешащий аудиторию Сталин был совершенно иным. Его публичный юмор поражает неуклюжестью и тяжеловесностью. Это плоский, примитивный юмор балаганного деда Щукаря. Так острил и создавший этого персонажа Михаил Шолохов, злобно высмеивая своих литературных и политических оппонентов на различных форумах. После одного из таких выступлений (на Втором съезде писателей в 1954 году) разразился скандал, когда другой классик советской литературы, Федор Гладков, весьма точно охарактеризовал стиль шолоховского выступления:

Такому писателю, как М. А. Шолохов, пользующемуся огромным авторитетом, не следовало ронять своего достоинства. Критиковать можно и нужно, резко, может быть, критиковать, но критика критике рознь. Принципиальная критика ничего не имеет общего с зубоскальством и балаганным зоильством. (Аплодисменты.)

За двумя-тремя верными мыслями, высказанными т. Шолоховым в форме плоского остроумия, следовали совсем неприличные выпады против отдельных лиц, весьма похожие на сплетню и на сведение личных счетов. (Аплодисменты.)[1046]

Почему Сталин, недоверчивый, злобный и мстительный человек с тяжелым взглядом, парализующее действие которого описывали почти все собеседники, мрачный мизантроп, ценивший черный юмор, оказываясь на трибуне в самые ответственные моменты борьбы за власть, прибегал к подобному же «зубоскальству», «балаганному зоильству» и «плоскому остроумию»? Веселящий публику Сталин действительно походил на Щукаря — балагура, говорящего глупые, плоские шутки, от которых аудитория покатывалась от хохота. И чем сильнее были взрывы смеха, тем больше лицедей входил в роль шута, тем менее смешными становились его шутки. Это была демонстративная «работа на публику», поскольку в частной жизни шутки Сталина были нередко остры и далеки от добродушия. Но именно в его публичных плоских шутках и пресных остротах хорошо проявилось не только отсутствие у него чувства меры, но и его представление о том, что должно веселить эту аудиторию и какой он ее видит. В самых серьезных, казалось бы, своих выступлениях Сталин неожиданно входил в роль балаганного деда:

Видали ли вы рыбаков перед бурей на большой реке, вроде Енисея? Я их видал не раз. Бывает, что одна группа рыбаков перед лицом наступившей бури мобилизует все свои силы, воодушевляет своих людей и смело ведет лодку навстречу буре: «Держись, ребята, крепче за руль, режь волны, наша возьмет!»

Но бывает и другой сорт рыбаков, которые, чуя бурю, падают духом, начинают хныкать и деморализуют свои же собственные ряды: «Вот беда, буря наступает, ложись, ребята, на дно лодки, закрой глаза, авось как-нибудь вынесет на берег». (Общий смех.)

Нужно ли еще доказывать, что установка и поведение группы Бухарина как две капли воды похожи на установку и поведение второй группы рыбаков, в панике отступающих перед трудностями?[1047] (Из Речи на пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 г. «О правом уклоне в ВКП(б)»)

А теперь о втором типе работников. Я имею в виду тип болтунов, я сказал бы, честных болтунов (смех), людей честных, преданных Советской власти, но не способных руководить, не способных что-либо организовать. У меня в прошлом году была беседа с одним таким товарищем, очень уважаемым товарищем, но неисправимым болтуном, способным потопить в болтовне любое живое дело. Вот она, эта беседа.

Я. Как у вас обстоит дело с севом?

Он. С севом, товарищ Сталин? Мы мобилизовались. (Смех.)

Я. Ну и что же?

Он. Мы поставили вопрос ребром. (Смех.)

Я. Ну а дальше как?

Он. У нас есть перелом, товарищ Сталин, скоро будет перелом. (Смех.)

Я. А все-таки?

Он. У нас намечаются сдвиги. (Смех.)

Я. Ну а все-таки, как у вас с севом?

Он. С севом у нас пока ничего не выходит, товарищ Сталин. (Общий хохот.)

Вот вам физиономия болтуна. Они мобилизовались, поставили вопрос ребром, у них и перелом, и сдвиги, а дело не двигается с места.

Точь-в-точь так, как охарактеризовал недавно один украинский рабочий состояние одной организации, когда его спросили о наличии линии в этой организации: «Что же, линия… линия, конечно, есть, только работы не видно». (Общий смех.) Очевидно, что эта организация тоже имеет своих честных болтунов[1048] (Из Отчетного доклада XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г.).

Вступая в войну, участники гитлеровского блока рассчитывали на быструю победу. Они уже заранее распределили, кому что достанется: кому пироги и пышки, кому — синяки и шишки. Понятно, что синяки и шишки они предназначали своим противникам, себе же — пироги и пышки. Но теперь ясно, что Германии и ее холуям не достанутся пироги и пышки, что им придется делить между собой синяки и шишки[1049] (Из Доклада на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями города Москвы 6 ноября 1943 года).

Шутками подобного качества наполнены многие сталинские выступления. Сталин паясничал перед аудиторией не потому, что был балагуром, а потому, что полагал, что таким должен быть публичный образ «товарища Сталина» — народного вождя и трибуна. Привлекала Сталина в этом образе прежде всего его «народность».

Хотя шут — один из вечных персонажей мировой литературы, деревенский шут сильно отличается от этого злого, желчного и остроумного персонажа тем, что это известный в округе глупец и невежда (англ. village idiot эксплицирует эти качества). Балаганные шуты — уже специфически русский феномен[1050]. Соединение в одном лице хитрости и простодушия, остроумия и глупости превращает балаганного деда в персонажа одновременно вечного и современного.

Не будучи связанными с основным сюжетом, колхозные деды, эти лацци советской литературы, подтверждают мысль Вс. Мейерхольда: «Балаган вечен. Его герои не умирают. Они только меняют лики и принимают новую форму»[1051]. И действительно, предками балаганного деда являются зазывалы итальянских и французских представлений Арлекин и Пьеро. «Гарлекин российский» — скоморох городского полупрофессионального театра XVIII века превратился в балагурящего деда-зазывалу, который появился в балаганах на русских ярмарках в 1840-е годы и был городским вариантом святочного старика — ряженого (до этого его играли иностранные артисты). Играл его обычно молодой человек, загримированный под глубокого старца[1052]. Причем, как замечает А. Некрылова, «главным приемом в создании этой роли… был комический контраст: дед — это молодой старик»[1053], что усиливало сексуальный аспект роли, в которой все шутки находились на грани скабрезностей и вращались вокруг сексуальных тем и гендерных ролей. Представление было, как правило, монологом старика о собственной жене или воспоминаниями о прожитой жизни и разного рода приключениях, с ним происходивших[1054].

Истории про злую жену были центральной темой. А насмешки балаганного деда, смеющегося над ее сварливостью и своими неудачами, рассказывающего прибаутки, во многом использовали приемы, характерные для древнерусской литературы. Как утверждал Д. Лихачев,

древнерусский смеховой мир в какой-то мере продолжал жить в XIX веке. Одним из таких пережитков было балагурство балаганных дедов. В этом балагурстве мы видим попытки строить по тем же принципам смеховой мир, но мир этот лишен социальной заостренности демократической литературы XVII века[1055] —

в нем действуют многочисленные табу и аллегории для называния полицейского участка или порки, массовой обездоленности и нищеты.

Соцреалистический «в коммунизм идущий дед» уже не нуждался в аллегориях, поскольку и не думал смеяться над властью. Напротив, его «шутовство» служило утверждению власти и конвенций соцреализма, одновременно неистребимо массового и глубоко антидемократического. Так что уже в XIX веке это балагурство сделалось политически просчитанным шутовством, а сам балаганный дед стал восприниматься как символ отхода от демократической сатиры: «Балагурство балаганных дедов — это смех ради смеха, лишенное какого бы то ни было сатирического характера шутовство», — утверждал Д. Лихачев[1056]. В соцреализме эта тенденция утвердилась окончательно. Не будучи связанным с развитием сюжета, колхозный лацци был важным инструментом нормализации и доместикации института колхоза. Остраняя новации колхозной жизни, он был живым воплощением идеологии, утверждаемой через буффонаду, что и было стратегией госсмеха. Но прежде чем превратиться в Щукарей, советские шуты прошли большой путь.

Комические персонажи ранних советских пьес рассказывают анекдоты, не относящиеся к делу, травят байки, пародирующие основных героев, усмехаются над злобой дня. Не двигающие вперед фабулу, существующие будто бы на обочине сюжета, они сообщают пьесе воздух, изгнанный из строгого причинно-следственного повествования[1057].

В сталинской пьесе, оставаясь внефабульными лацци, шуты встроены в идеологический сюжет, а иногда являются главными его персонажами («В степях Украины» Корнейчука), они рассказывают только правильнее байки и идеологически выдержанные анекдоты в отличие комедийных персонажей 1920-х годов, которые, будучи «периферийными персонажами»,

шутя, свободно пересекая строго очерченные границы, рассуждают на запретные темы, которых, кроме них, к концу 1920-х годов никто уже и не касается: об отношении народа к революции и коммунистам, частной собственности и советской власти, неоплаченному энтузиазму, вероятности будущей войны, добровольности и недобровольности колхозов, о «единственно верном» мировоззрении, наконец[1058].

Ничего подобного в сталинской пьесе нельзя себе и представить: политические темы поднимаются здесь только для того, чтобы выразить благодарность к советской власти и любовь к вождю. Запретное здесь просто отсутствует… Если из «острых и смешных шуток героев в пьесах 1920-х годов вырисовывался образ „другого народа“, не столько безусловно энтузиастического, сколько лукавого, трезво оценивающего поступки властей, способного предвидеть развитие событий и упорно помнящего о своем интересе»[1059], то в центре комедии сталинской эпохи был образ сервильного остряка, юмор которого столь же примитивен, сколь и правилен. Нельзя представить себе, чтобы, подобно шутам из пьес 1920-х годов, сталинские шуты «подвергали сомнению центральные лозунги нового, сугубо „серьезного“ государства, демонстрируя бесстрашное, фамильярно-свойское отношение к его священным понятиям и формулам»[1060].

Совсем иными были шуты ранних советских пьес, которые

позволяют себе вольное присвоение исторических событий как фактов собственной жизни, соединяя его с глумлением над политическими и государственными святынями. Объектами пародирования становятся все без исключения ключевые эпизоды советской истории и институции нового устройства страны: революционные бои на баррикадах и чрезвычайные тройки, заседания Совнаркома и съезды народных депутатов, как и реальные, действительно бывшие общественно-политические события (ультиматум Керзона, принятие Декрета о земле и пр.)[1061].

В сталинской же пьесе предметом осмеяния становится разве что какой-нибудь белый генерал, «поджигатель войны» Черчилль, незадачливый тракторист, разбитной ухажер/жених, бригадир, который не может собрать 150 % урожая или допускает сорняки на своем участке.

Как утверждает Виолетта Гудкова, редукция комического в сталинскую эпоху привела к изменению траектории советской драматургии:

Мир в творчестве множества советских драматургов осерьезнивался, шутки становились неуместными, репертуар тем, по поводу которых позволялось шутить, сужался, и лишь комические, нелепые персонажи ранних советских пьес вольно высказывались о революции и ее деятелях, предлагая травестированную, сниженную интерпретацию известных событий, «правильное» видение которых к тому времени было закреплено в выверенных формулах истории большевистского государства. Легкомысленные шуты социалистического сюжета позволяли себе иронизировать над «священными коровами» революционной истории и складывающимся социалистическим каноном. Устами этих персонажей вышучивался (то есть разламывался) официозный концепт современной истории[1062].

Эпоха таких шутов подходила к концу: «Тяготеющий к предельной функциональности, зрелый советский сюжет стремился подчинить все единой задаче, поэтому комический персонаж, необязательный для движения фабулы, появлялся в пьесах все реже»[1063]. Как следствие,

с исчезновением фигур подобного рода уничтожался социальный «клей», соединяющий официозные схемы большой истории и «малой» истории частного человека. <…> Теперь об истории страны становилось возможным (публично) рассуждать лишь в предписанных и единообразных лексических формулах и с определенной интонацией. Шуты ранних советских пьес не просто воплощали народную точку зрения на происходящее. Они, как прежде, и были «неорганизованным» российским народом[1064].

Дело, однако, в том, что шуты вовсе не исчезли. Напротив, мир сталинского искусства был наполнен шутами, колхозные лацци присутствовали в каждой колхозной комедии. Правда, это были новые, неузнаваемые шуты. Сталинская комедия похожа на раннюю советскую комедию примерно так же, как Дворец Советов на башню Татлина: оба проекта задумывались как высотные сооружения, но на этом их сходство и заканчивается. Генезис сталинской комедии был связан архаизацией (деурбанизацией) советского смеха. Создавался новый образ народа, который нес новый тип комического. Знаковой фигурой становится дед Щукарь. Понять читателя, смеющегося над дедом Щукарем, — значит понять сталинский субъект.

В 1920-е годы балаганный дед продолжал жить, главным образом, в низовой культуре. Таков типично сказовый персонаж 1920-х годов рассказывающий байки старик-селькор из книги М. Волкова «Байки Антропа из Лисьих Гор»[1065]. Дед Антроп не только рассказчик, но и активный участник действия своих «баек». Обычно они посвящены деревенским сюжетам: высмеивают отсталый быт, «пережитки прошлого», грубость, невежество, пьянство. Их юмор прямолинеен, шутки лишены остроумия, а вызываемый ими смех основан на самых примитивных приемах.

Типичный рассказ — «Морока», о том, как деревенские старухи приняли аэроплан за архангела. Столкновение передовой техники с отсталостью верующих — весьма распространенный комический прием в советской литературе. Для середины 1920-х годов он был относительно нов. Приняв «архангела» за предвестника конца света, старухи побежали к избам готовиться к Страшному суду. Когда аэроплан спустился и летчик попросил воды, старухи поняли, что ошиблись, но начали расспрашивать летчика о том, что он видел на небе:

— Небось и мимо рая господня пролетаешь?

— Как же, бабушка, случается. Иной раз-то машина испортится, а то и так по пути завернешь… Принимают там… Ну… Одним словом прямо-таки по-райски… Особенно насчет выпивки хорошо…

— Вы-ыпивки?

— Ну да… Хочешь, и тебя к раю сомчу?

— Ну, кто хочет на рай смотреть?!

Первым соглашается Антроп. Старухи просят его поставить за них свечи в раю. Старик то боится, что самолет крылом заденет солнце, то хочет «горсть облака захватить, старух подивить, да рукой, словно по туману, чиркнул — пусто». А вернувшись, сказал, что побывал в раю, «только сказывать не велено: язык порушится, коли скажешь…» Только после этого старухи решаются полететь. Первая из них, рассказывая об увиденном рае, не удерживается от того, чтобы не уколоть соседку:

— Сподобилась… Сподобилась, грешница… И место мне уготованное показали… Изба-то вся половиками устлана… половики-то все из шелку да бархату… А лавки-то в избе золотые… Попросилась я, грешница, у господа… Господи, говорю, дозволь остаться здесь… А он и говорит: нет, раба божья, нельзя, не пришло еще время твое… Повели меня ангелы назад… Иду, гляжу — такое скверное место… Хуже нужника смердит… А это для ково, спрашиваю, ангеле божий, место предназначено?.. А это. Говорит ангел, для Карпихи назначено, за язык ее злой…

Бабушка Христинья и договорить не успела, Карповна так в летчика и вцепилась:

— Вези!..

Из рассказа в рассказ повторяется один и тот же смеховой прием: каждая следующая посетившая «рай» обманывает других об «увиденном».

— И-и, милые… Да чево я только видала… Прямо церковь и церковь божия… Вся позолотой да каменьями самоцветными горит… В алтаре стоит престол господень… На престоле сам господь-батюшка сидит… А кругом него все святые и святые… и говорит господь мне: становись, Карповна, за свою праведную жизнь по правую от меня руку, рядышком с Иваном Богусловом… Я ему: — Дозволь, господи, на земле пожить, внучат малых вырастить… Иди с миром, — сказал господь… Иду назад. И так это меня до ветру потянуло… Куда бы, думаю. Спасибо ангел на избу золотую показал… Сюда, говорит… Зашла я… А изба-то Христиньи оказалась…

Бабушка Христинья просто вороном налетела:

— Все врешь, старая ведьма!..

Силантьевна слетала — еще больше чудес увидала. Такое понарассказывала, что и старик Митрич захотел рай посмотреть…

Рассказ характерен неприхотливым «крестьянским юмором» — с непременным «нужником», «потянуло до ветру», взаимной женской враждой и завершается «правильной» антирелигиозной сценой, когда старухи набросились на отца Асафа: «„А ты больше всех врешь… Рай! Рай!.. Ворота золотые! Да, как же это ты без фундаменту рай построил?.. Коли на небе, как от самовара, пар один“. Народ загоготал».

Другие «байки» построены на том же сочетании крестьянского юмора с политически правильными объектами осмеяния. Так, в «Фальшивом барине» высмеивается «культурная отсталость» крестьян и рассказывается о том, как комсомольцы поставили пьесу и пригласили на представление стариков, а те приняли происходившее на сцене за реальность: когда холстину отдернули, и перед зрителями предстала барская квартира, старики обомлели, увидев барина и его холуя. В барине быстро признали местного земского.

Кому земский барин не памятен? Всякий помнит: кто затылком, кто поясницей… Кое-кто из передних рядов в задние перешел: не попасть бы барину на глаза. Если снова барин объявится, — кто его знает, что будет. С новым правом, думали, барин навсегда исчез, ан опять… и держит-то себя по-барски…

Но когда действие достигает кульминации и барин хочет совратить невесту крестьянина Петра Катерину, Антроп не выдерживает и с криком бросается на сцену:

— Ax ты, говорю, песья твоя душа!.. Ты и при нашем-то праве крепостные порядки вздумал заводить!

Да и на подмостки… Да барина и за грудки, да… Барин на пятой скамейке очутился. Старики там его приняли… Такая кутерьма пошла… Такой гвалт поднялся… Всякий за прежние обиды к барским зубам тянется.

Ha что стара, дряхла Силантьевна, и то разок, другой клюкой пнула, а бабушка Хавронья щеку ногтем память оставила. Силантьевна с бабушкой Хавроньей крепостное право помнят. И так-то барина разделали, что даже волосье с головы слетело. A бородки и давно нет… Рыжее слетело, черное осталось. Смотрим — глазам не верим:

— Митрошка!

Митрошка — внученыш бабушки Хавроньи и есть, — кровь из зубов отплевывает.

— Что вы, очумели?

На подмостки глянули, — там не холуй, и не Петр, и не Катюшка, а Матюшка Секлетиньин, Павлушка Гурьянов, Танюшка Пахомова, с ними и другие комсомольцы.

Кричат:

— Антропа надо в Бурашово отправить!

В Бурашове сумасшедший дом… Я и без них в затылке почесываю.

— Ишь вырядились… Шут вас знает… По повадке и по нраву барин и барин… Вы бы хоть заранее сказали, что барин фальшивый будет.

A мне на стену:

— Смотри!

А там на аршинном листе, четвертовыми буквами ЖЕНИТЬБА ПЕТРА Драма из крепостных времен, в 4-х частях. Сочинение комсомольца Митрофана Зуйкова.

Неразличение искусства и реальности — излюбленный источник комического. В «Байках Антропа» интересно практически неосознанное «открытие» автором этих приемов, поскольку эти тексты восходят не столько к литературной традиции, сколько к фольклору и низовой культуре, балаганному театру. Это скорее документы эпохи, особенно интересные тем, что являются образцами правильного «балагурства», что и делает их текстами госсмеха. Антроп смеется исключительно над тем, что можно и что подлежит осмеянию. Причем, поскольку это «смех снизу», его «сатира» выдержана в модусе «доброго смеха».

Так, в рассказе «Куличи», где высмеивается неграмотность деревенских старух, автор противопоставляет грамотность молодежи невежеству местных прихожанок, каждая из которых, делая пасхальные куличи, хочет перещеголять другую. И когда одна из старух приносит кулич, на котором «по всей верхушке „Христос воскресе“ розовым сахаром выведено», и отец Асаф для этого кулича не два, а три раза кропило обмакнул, бабушка одного из комсомольцев требует от внука, чтобы тот и на ее куличе что-то написал. Внук решает подшутить над ней. Когда же к нему начинают обращаться и другие старухи, он и им расписывает куличи. Но когда они относят их в церковь святить и отец Асаф с кропильницей направляется к ним и читает, что на них написано, он бросает их под ноги и в гневе топчет.

Первым бабушкин кулич под ноги покатился.

— А-а, «религия — опиум»?.. Вот тебе!

Вторым кулич Фотевны был.

— «Религия — дурман!»… Вот!

И Фотевны — ноги не миновал. A Карповны кулич чуть до паникадила взлетел.

«Христос не воскресает».

Остальные куличи не читавши растоптал. Смотрят старухи, смотрят — глазами не мигают.

— Сила крестная!.. Очумел поп!..

Что тут было только! — господи твоя воля!

Антроп не делает никаких заключений. Его «байки» лишены морализаторства. Напротив, рассказанное в них находится между реальностью и нормой. Причем безоговорочное признание нормы не мешает автору любоваться весьма далекой от следования ей реальностью и одновременно высмеивать ее. Неизменным остается также принцип отбора сюжетов: они всегда отвечают, с одной стороны, официальным требованиям (критикуется всегда то, что подлежит критике), а с другой — массовому вкусу. Так, злословие как проявление невежества и грубости вполне вписывается в круг официально одобренных к осмеянию явлений. Но тема эта достаточно непристойна, чтобы восприниматься «низовым читателем» с интересом.

В рассказе «Матерное слово» речь идет о деревне, которая славится матом. Матерятся здесь все. Автор с гордостью сообщает: «У нас мальчонка с соской уже трехъярусное картавит». Но вот в деревне появились комсомольцы, которые «принялись матерное слово выводить», введя штраф: «за каждое слово горсть ржи штрафа». Автор с притворной тоской описывает «страдания» стариков:

На душе — словно под воз попал. A бывает, такая тоска возьмет, что и жизни не рад. Только душу и отведешь, когда вечерком к тыну выйдешь. Не то может давно бы руки на себя наложил. Выйдешь к тыну, глянешь на звезды, да как почнешь их пересыпать. И тут не каждый раз убережешься. Комсомолец с задворок выведется. Уж как он — нюхом ли, ухом почует — не знаю. Только…

дело кончается штрафом. Комсомолец требует от провинившегося вынести две горсти ржи. Тот «прихватил третью: комсомольца обругать». Кульминация наступает в престольный праздник, когда старикам удалось договориться с комсомольцами, чтобы на два дня слово не в счет шло.

И радости же на празднике было! Сват с кумом, или кум со сватом, ровно в Пасху христосуются. Друг дружку поливают. Как же, наговелись! И так разошлись, что и на третий никак не уймутся. И на четвертый. И на пятый… Только на шестом задержались. А что зерна к комсомольцам утекло!

В середине 1920-х годов зерно к комсомольцам только начало утекать. Настоящим потоком оно потекло с началом коллективизации, памятником которой стала шолоховская «Поднятая целина», впервые сделавшая балаганного деда одним из центральных литературных героев соцреализма.

Советская критика не уставала превозносить Щукаря как литературный образ мирового уровня: «Дед Щукарь принадлежит к плеяде героев самых разных народов — Санчо Панса Сервантеса, Тиль Уленшпигель Де Костера, Кола Брюньон Роллана, солдат Швейк Гашека — и по своему масштабу и глубоко специфическим чертам своего характера»[1066]. Но и в таком почетном ряду этому «прекраснейшему юмористическому созданию»[1067] принадлежит якобы особое место: он — «первый из народных героев мировой литературы — шутников и мудрецов, хитрецов и забавников, который перешагнул границу старого и нового, вошел в общество строящегося социализма»[1068].

Советская критика делала все для того, чтобы затушевать связь идущего в коммунизм колхозного старика с балаганным дедом. Она утверждала, что дед Щукарь — «продолжатель народных потешников, бахарей, сказочников, которые даже в самое трудное для народа время верили в его силу и благодаря своему юмору помогали ему перенести все невзгоды», что он продолжает связь с «бесконечными героями народных сказок, веселыми победителями, забавными простаками, шутниками и балагурами. Дед Щукарь сродни этим сказочным персонажам, которые весело одурачивают глупых помещиков и отвратительно жадных попов», «забавным обманщикам и лихим вралям»[1069]. Она убеждала, что якобы «писатель постарался взглянуть на прошлое взглядом философа, взглядом историка. Одним из рупоров его широкого, народного, мудрого, озорного взгляда и стал дед Щукарь»[1070].

Щукарь в романе Шолохова не произносит ни единой реплики, которая не была бы рассчитана на то, чтобы вызвать смех читателя. В совокупности они являются образчиками не только шолоховского юмора, но и его представлений о читателе. Интересен не столько сам Щукарь, весь склеенный из примитивных «побасенок» и убогого паясничания, сколько моделируемый автором и реальный читатель, которому это должно было быть и было смешно. Судя по тому, что почти не связанный с развитием действия дед Щукарь стал одним из самых популярных героев романа, бывшего частью школьной программы и потому известного в СССР каждому, в нем можно увидеть правдивое зеркало советского «народного юмора» — это юмор сегодняшних и вчерашних крестьян.

Это грубый смех, вращающийся главным образом вокруг сюжетов, связанных с крестьянской жизнью и телесностью. Такова одна из самых знаменитых историй деда Щукаря о том, как жулик-цыган продал ему лошадь, которая поражала своей округлостью, но

не успел он добраться до Тубянского, как с лошадью стали вершиться чудеса… Случайно оглянувшись, Щукарь оторопел: за ним шла не купленная им пузатая и сытая кобылка, а худющая кляча с подтянутым брюхом и глубокими яминами возле кострецов. За каких-нибудь полчаса она похудела наполовину.

Оказывается, лошадь была надута. Эта старая история, рассказанная Щукарем как приключившаяся с ним, казалась читателям очень смешной.

Инфантильный юмор Щукаря потому и был столь популярен, что главными читателями романа в течение десятилетий были школьники. И им история о том, как Щукарь был поваром и сварил кашу с лягушкой, должна была казаться невероятно остроумной. Для усиления эффекта о ней повествуется в первом лице. Выполняя работу кашевара, Щукарь зачерпнул воды с лягушкой, а когда поднялся шум и бабы набросились на Щукаря и хотели оттаскать его за бороду, он начал рассказывать им очередную балаганную историю о том, что это не лягушка, а положенная «для вкусу» устрица:

Вустрица, русским языком вам говорю. Лягушка — мразь, а в вустрице благородная кровя! Мой родной кум при старом прижиме у самого генерала Филомонова в денщиках служил и рассказывал, что генерал их даже натощак сотнями заглатывал! Ел прямо на корню!.. Генералы одобряли, и я, может, нарошно для навару вам, дуракам, положил ее, для скусу…

Шолоховский юмор нигде не отходит от своей целевой аудитории и основан на простейших шутках. К их числу относится все, что связано со звуковой игрой. Такова знаменитая сцена с изучением Нагульновым английского языка:

Много у них слов, взятых от нас, но только они концы свои к ним поприделали. По-нашему, к примеру, «пролетариат» — и по-ихнему так же, окромя конца, и то же самое слово «революция» и «коммунизм». Они в концах какое-то шипенье произносют, вроде злобствуют на эти слова…

Щукаря Шолохов тоже заставляет взяться за английский, но комментарии колхозного буффона лишены какого-либо политического содержания и рассчитаны на «чистый смех»:

«Адаптер» означает: пустяковый человек, вообще сволочь, и больше ничего. «Акварель» — это хорошая девка, так я соображаю, а «бордюр» вовсе даже наоборот, это не что иное, как гулящая баба, «антресоли» крутить — это и есть самая твоя любовь.

Сама речь Щукаря с его постоянными прибаутками и присказками, типа «На Кудыкино поле, хворост рубить да тебя бить!», «Горшок об горшок — и без обиды врозь», его несуразные истории о том, как его рвали собаки, как щипали гуси, как случайно попался он в воде на крючок и его вытаскивали на удочке, думая, что он щука, как бугай бросил его через плетень, и т. д., вызывали всеобщий смех не столько обстоятельствами, сколько манерой повествования. Такова, например, история о борьбе Щукаря с козлом Трофимом, которая не содержит вообще ничего смешного, кроме самой нарративной манеры:

Видали, добрые люди, каков черт с рогами? — вялым расслабленным голосом спросил Щукарь, указывая на изготовившегося к бою Трофима. — Всю ночь, как есть напролет, шастался он тут по сену, ковырялся, чихал, зубами хрустел. И на один секунд не дал мне уснуть, проклятый… Это как можно при таком преследовании жить? Тут дело смертоубийством пахнет: либо я его когда-нибудь жизни решу, либо он меня саданет рогами, и поминай как звали дедушку Щукаря! Одним словом, добром у нас с этим рогатым чертом дело не кончится, быть в этом дворе покойнику…

Так говорит дед Щукарь… Однако его функция не только в том, чтобы смешить, но и в том, чтобы отвлекать читателя. Поэтому Шолохов выводит Щукаря на первый план в самые драматические моменты, связанные с коллективизацией. Такова сцена, когда дед Щукарь спасается бегством со двора зажиточного крестьянина, у которого пришли отнимать имущество, и на него набрасывается цепная собака:

Из белой шубы с треском и пылью полетели лоскуты и овчиньи клочья. Дед Щукарь вскочил, неистово брыкая кобеля ногами, пытаясь выломать из плетня кол. Он сажени две протащил на своей спине вцепившегося в воротник разъяренного цепняка, качаясь под его могучими рывками. Наконец, отчаянным усилием ему удалось выдернуть кол. Кобель с воем отскочил, успев-таки напоследок распустить дедову шубу надвое.

Эта сцена не просто отвлекает от происходящего, но, по сути, снижает его. Причем Шолохов не был щепетилен в выборе «приемов комического», используя самые примитивные и грубые из них. Например, когда в селе бьют скот, чтобы не отдавать его в колхоз (это вскоре привело к массовому голоду), Щукарь не отстает от односельчан, и кончается дело тем, что «то ли от огорчения, что окаленилась старуха, то ли от великой жадности, так употребил за обедом вареной грудинки, что несколько суток после этого обеда с база не шел и круглые сутки пропадал по великому холоду за сараем, в подсолнухах».

Этот «колхозный юмор» воспроизводился в советской литературе несчетное количество раз. В особенности до появления деревенской прозы, которая изменила взгляд на колхозную действительность, лишив ее ореола комического. Но даже те, кто впоследствии открыл для себя новую искренность, в сталинское время воспроизводил эти шутки и привносил атмосферу балагана в литературу. Такой комический случай, в котором непременно фигурируют упавшие брюки, рассказывает старик Евсеич в рассказе Гавриила Троепольского «Гришка Хват» (1953):

Весной дело было. Он ведь, Гришка-то. Работает в колхозе только весной, когда сеют, да осенью, когда хлеб на токах. Ясно дело, живет так, — Евсеич сделал выразительный жест — сгреб ладонью воздух, сжал кулак и сунул в карман. — Вот как он живет, этот Гришка Хват: хвать себе, a там хоть трын-трава.

— Ну а при чем здесь порты?

— Вот и стряслось с ним. Назначили его, значит, на тракторную сеялку вторым севаком — семена засыпать, диски чистить, маркер поднимать. Никогда Гришка не упустит, чтобы не хапнуть, и тут, ясно, не утерпел: насыпал пшеницы в кулек, килограмма полтора, и привязал пояском под ватные порты, сбоку. Да… дело к вечеру было, последний ход ехали. Подъехали к табору, а Гришка-то — прыг с сеялки! Пуговка — лоп! — и оторвись. Да случись тут кусок пласта под ногами, он и споткнулся. Брык! — голым задом к табору. А кулек сбоку мотается. Мамушки мои, срамота какая! Бабы накинулись гуртом: «Снимай порты! Что у тебя там привязано?» А он задрал нос, одной рукой штаны держит, а другой — кулаком трясет: «Я вам покажу, как над больным человеком насмехаться! Грызь, — говорит, — у меня табаком обвязана». А и никакой грызи у него сроду и не было… Вот и смеются меж собой теперь колхозники: «А грызь-то у Гришки пшеничная!» Дела, право слово!

Подобный юмор обладал сильным воздействием: он настолько снижал происходящее, что ни о каком серьезном отношении читателя к описываемому уже не могло быть и речи.

После выхода второго тома «Поднятой целины» (1959), где Щукаря стало еще больше, даже приближенные к Шолохову писатели и критики заговорили о том, что «словоохотливости и чудачествам милого дедушки Щукаря надобно было бы сделать известный „укорот“»[1071], что «во второй книге романа дед Щукарь довольно длительное время продолжает инерцию прежнего художественного существования. Иногда и просто повторяется <…> Иногда его балагурство утрачивает комичную серьезность, которая ему была свойственна, звучит „невпопад“ со сквозным действием»[1072], что «иногда трогательное в своей беспомощности, смешно-невпопадное балагурство Щукаря приобретает постепенно в романе самодовлеющее значение, а временами приходит в противоречие с его основным пафосом»[1073]. Все, однако, сходились на том, что в Щукаре просматривается «влюбленность автора в своего героя»[1074].

Но была здесь не просто «влюбленность». О чем никто из шолоховедов не говорил, так это о том, что общественное поведение самого писателя становилось все более похожим на поведение его героя. Едва ли не каждое выступление Шолохова с трибуны сопровождалось отмеченными Гладковым плоским юмором, зубоскальством, балаганным зоильством и, как следствие, скандалом. Можно поэтому сказать, что в Щукаре были откровенно автобиографические черты.

Читатель должен был испытывать симпатию к Щукарю. Но как ни старались шолоховеды вызвать сочувствие к герою, вызывал он только смех. Дело в том, что народность Шолохова оставалась безжалостной и глубоко антидемократичной. Поэтому он сделал Щукаря ни на что не годным пустомелей. Любишкин прямо говорит: «Куда я того же деда Щукаря дену? Его, чорта, балабона, на бахчу становить в неподвижность замест чучела грачей пужать, а вы мне его вперли в бригаду, навязали, как на цыгана мать! Куда он гож?» Хотя критики пытались объяснить, что это «годы бесконечных жизненных неудач — то, что в быту называется „невезением“, — все это и сделало из Щукаря никудышного работника»[1075] (не наоборот!), читатель не испытывал к нему жалости.

Тем более показательно, как этот глубоко антидемократический по своим политическим импликациям персонаж апроприировался советской эстетикой. В книге «О трагическом» (!) Юрий Борев посвятил Щукарю несколько пронзительных страниц. Логика интерпретации этого героя такова: «Какое несчастье может быть горше для безлошадного крестьянского двора, чем потеря долгожданной лошади, на покупку которой откладывались не один месяц последние гроши!» А между тем Шолохов смеется над Щукарем и его бедами. «Почему художник, такой чуткий к самым тонким оттенкам духовной жизни своих героев, столь „бесчувствен“ и „бессердечен“ к несчастьям Щукаря», этого «маленького человека, которому всегда сочувствовало мировое искусство и над которым оно никогда не позволяло себе так звонко, радостно и беспощадно смеяться. В чем тут дело?» — задается вопросом Борев. Оказывается, дело в том, что

шолоховский смех над Щукарем есть смех расставания с изжившим себя прошлым, он есть прощание с образом маленького человека. Здесь литература, смеясь, расстается со своим прошлым, ибо маленький человек отныне есть прошлое и литературы и жизни. Ведь те несчастья, которые сыплются на Щукаря, отныне исторически не неизбежны, они исторически преодолены. Октябрьская революция и коллективизация вывели народ из того состояния, в котором его бедствия и несчастья были закономерны, были необходимой составной частью исторического процесса, а сама человеческая жизнь была своеобразным горючим, за счет которого двигалась история. А раз так, то есть поскольку все это уже исторически преодолено, поскольку народ нашел выход из заколдованного круга бед и несчастий, поскольку он стал хозяином своей судьбы, постольку маленький человек становится анахронизмом; почему бы в этом случае не посмеяться над теперь уже личными (а не всемирно-историческими) мелкими неудачами маленького человека, не грозящими ни гибелью, ни особо тяжкими последствиями ни самому этому человеку, ни, тем более, народу[1076].

Столь неожиданный поворот превращал Щукаря в «своеобразного „последнего из могикан“ среди образов маленьких людей в русской литературе». И трансформировал трагедию в… комедию:

Если когда-то потеря шинели Акакием Акакиевичем была почти трагедией, то потеря лошади Щукарем — всего лишь комедия. В этом проявляется повышение исторической и общественной ценности личности в сравнении с окружающим ее миром материальных ценностей. Начав с трагедии маленького человека, русская литература кончила эту тему, показав комедию деда Щукаря. Этот образ является и в идейно-художественном, и в жизненно-историческом отношениях логическим завершением и целой галереи образов, и большой гражданской темы русской литературы (всякая попытка воскресить образ маленького человека в его прежнем качестве выглядела бы как идейно-художественный просчет, подобный просчету того писателя, который после сервантевского Дон-Кихота попытался бы написать рыцарский роман с центральным образом странствующего гидальго). Дед Щукарь — своеобразное комическое завершение трагической темы маленького человека и, быть может, даже не осознаваемая автором пародия на этот образ в русской литературе[1077].

Как будто предвидя такое прочтение своего героя, Шолохов вложил в его уста соответствующий текст: «Меня сызмальства кто только не забижал! И гуси, и бугаи, и кобели, и чего только со мной не случалось. Даже до того дошло, что дитя подкинули…» С одной стороны, эта жалоба должна вызвать сострадание к «маленькому человеку». С другой — она сама похожа на издевку. В сознании читателя сразу вставали сцены, одна смешнее другой. Когда даже жалоба вызывает смех, ясно, что автор сознательно подрывал подобную интерпретацию. Но когда идеологическое задание того требовало, авторская интенция не могла служить препятствием.

С той же легкостью, с какой советская эстетика превращала трагедию в комедию, она обращала балаганного деда в «маленького человека», а антидемократизм в соцреалистическую народность. Превращая трагедию в комедию, советская критика следовала природе жанра: колхозная комедия была разукрашенной ширмой трагедии коллективизации.

Концентрированным выражением этой подмены и стали колхозные шуты, и первый среди них — дед Щукарь, ставший по-настоящему знаковой фигурой поначалу колхозного, а затем и производственного романа (достаточно вспомнить «Журбиных» Вс. Кочетова). Щукари стали обязательным атрибутом любого советского романа. Это либо кадровые рабочие, которые обращаются на ты к министру, либо деревенские старики, которым так хорошо зажилось при советской власти, что «не хочется умирать».

В романе Григория Медынского «Марья» (1949) Щукаря зовут Фомич. Этот неунывающий постаревший Теркин демонстрирует образцы «солдатского юмора», бахвалясь своими заслугами в Первую мировую войну:

— Я-то? — даже удивился Фомич. — Да я в тую германскую три года отдежурил. Как сейчас помню: командир говорит: «Вот, ребята, немцы! В атаку!» Побежали в атаку. А немец как полоснет из пулемета! Тут кричат: «Ложись!» А я смотрю: куда ложиться? Болото! Вымажешься, тебя потом ребята засмеют. Побегу дальше. Перемахнул через болото, выбежал на горку: кругом в пулях. Думаю: что ж я тут на юру буду лежать? Убьют! Побегу дальше! Оглянулся — и ребята бегут. Так и добежали. Я потом за это Егория получил. А ты говоришь!..[1078]

Появление в романе еще более старого старика должно «омолодить» Фомича:

— Сколько же тебе лет, дедушка Кондрат? — спросила Марья.

— Сколько лет-то? А кто их знает?.. Мне при царе еще было шестьдесят али не было? Должно, было. А теперь я уже и не знаю. Со счета сбился (304).

Между ним и Фомичом происходят такие содержательные разговоры:

И пошли разговоры о земле, о труде, о навозе, какие годы выдавались урожайные, какие — неурожайные, кто, где и что сеял, когда пробороновал и когда не пробороновал и что из этого получилось.

— Год так, а год эдак. Не угадаешь.

— Год годом, а хлеборобы тоже всякие бывали. Сеяли хлеб, а посмотришь — одни глазки виднеются, синенькие да голубенькие.

— Обработка — что говорить? Самое главное тут — обработка.

— Обработка — обработкой, и дождь много важит. Дождь будет — родит, а дождя не будет — погодит.

— Что дождь? Тут по науке нужно, — вступает в разговор Фомич. — Раньше — что? Раньше — темные люди были, вслепую сеяли. Рожь да рожь! А оно видишь — и такой сорт есть и такой. Один — полегаемый, другой — неполегаемый. И структура…

— Что за структура, скажи на милость? — спрашивает дед Кондрат. — Раньше сеяли, никакой структуры не знали.

— Раньше, раньше!.. А теперь нельзя. Без структуры по нынешнему времени никак нельзя, — важно отвечает Фомич (305).

Бесконечные рассказы Фомича о современной науке — по-детски наивные рассуждения о том, что такое атом или структура посевов, — пронизаны, как писала критика, «ласковым юмором».

Лацци возникли в комедии дель арте как вставные буффонные сценки, трюки комических персонажей в которых не играли никакой роли в развитии сюжета, но лишь вызывали смех у публики. Со временем, однако, сами эти буффонные персонажи стали называться лацци. Дед Щукарь — образцовый лацци советской комедии. Его политическая нагрузка намного превышает степень его сюжетной функциональности. Однако в конце концов этот персонаж эмансипируется. Процесс этой эмансипации можно наблюдать в колхозных поэмах, непременно содержащих своих щукарей, которые живут самостоятельной жизнью в разных стихотворениях. Так, помимо удостоенных Сталинскими премиями поэм «Колхоз „Большевик“» (1947) и «Весна в „Победе“» (1948), содержавших непременных «дедов», Николай Грибачев написал в 1948 году сборник стихотворений о «буднях колхозной жизни», где была представлена целая галерея колхозных лацци, вышедших из его поэм и заживших отдельной жизнью.

Так, в стихотворении «Рыбаки» рассказывается о двух заядлых рыбаках, которые отправляются на рыбалку. «Дед Афоня из „Победы“, / Митрич из „Большевика“» очень разные:

Митрич — сухонький и светлый,

Непоседлив, боек, сед,

Тронь его — и за беседой

Забывает белый свет;

Знает он всех птиц в округе,

Знает рыб наперечет,

На коленях сложит руки,

Глаз прищурит и начнет.

Суковат, костист Афоня,

Как ракита при прогоне.

С детства кос на оба глаза,

Любит мыслить и молчать.

А уж скажет — влепит сразу,

Будто к паспорту печать.

Все стихотворение состоит из плетения «рыбацких рассказов» и откровенного бахвальства двух стариков: «… А бывало… / Вот однажды / В тот, как клуб построить, год / Затянуло сети наши, / Ни назад, ни наперед. / Потянули, — а ни с места; / Мы еще да вновь, а там — / Что б ты думал? — / Щука весом / В девяносто килограмм!» Подобные истории должны быть смешны для таких же читателей — афонь и митричей, — реакция которых на них соответствующая: «У Афони взгляд с прищуркой, / Но вполне серьезный вид: / — Может, Митрич, то не щука, / A, к примеру, скажем, кит?»

Это — образцовый «колхозный юмор», доступный любому возрасту — от пяти до девяноста лет. Автор как бы насмехается над своими героями, которые должны и в читателе вызвать «добрую усмешку». Эта авторская как бы насмешка едва скрывает эпическое умиление. Эпическое потому, что живут эти деды вне истории, вне реального мира русской деревни, опустошенной войной, только что пережившей голод 1946/47 годов, но в мире, время в котором измеряется уловом огромной щуки и строительством колхозного клуба. Умиление, потому что автор откровенно любуется своими героями: «Разомлели, молча едут, / Как по небу, старики. / Ни пера ни пуха, деды, / Дорогие земляки».

Неисчерпаемым источником комического является здесь мнимое противоречие между стремлением дедов поспеть за «быстротекущим днем» и несовпадением с ним. В стихотворении «Сторожа» автор с той же «доброй усмешкой» рассказывает еще об одной паре деревенских стариков, несущих ночное дежурство в сельсовете и от скуки разговаривающих по телефону. И каждый нахваливает своего председателя:

Помолчат деды, помыслят.

Помолчат деды опять:

— Нашего, гляди, возвысят,

В область будут выбирать.

— Наши тоже коммунисты —

Ох и знающий народ!..

— Каб не молод — хоть в министры…

— Молод — значит, подрастет.

Эта рассудительность связана с правильностью дедов. Они всегда брюзжат, всегда чем-то недовольны — какими-то неполадками, мелочами и местными непорядками. Но и в этом проявляются их абсолютная лояльность и всегдашнее довольство властью. Поэтому смеяться над ними можно только «добрым смехом», а еще лучше — просто улыбаться от умиления. Эти стихи дают и образец такого «доброго смеха». Это детский смех, как в стихотворении «Перед сном», где рассказывается о том, как строгий дед-сторож не дает девятилетнему «озорнику» полакомиться земляникой. Тот оказывается куда более продвинутым, чем старик с его «старорежимной жадностью»:

И откуда бы у старых

Этой жадности полно,

Что на вишню, что на сало,

Что на репу — все одно?

Коммунизм скорей бы, что ли,

Прямо с завтрашней зари.

Чтоб в сельпо, на грядах, в поле

Что захочешь — то бери.

Вот бы с дедом смеху было —

Сразу б жадность как отбило…

Появление детей в этих текстах о шутовских стариках симптоматично: у них не только схожее качество юмора, но и в идеологическом плане они — валентные величины. Ребенок — это завтрашний день; старик — вчерашний. А поскольку комизм старика проистекает из его желания вписаться в современность, ребенок оказывается идеальным спарринг-партнером. В стихотворении «Богомол» рассказывается о деде, который, хотя и не верил в бога и не ходил в церковь, всю войну молился на одну икону: «Против Гитлера подмога / Вдруг да выйдет? — думал дед. / Вдруг да руку и приложит. / Постоит за русский люд, / А не может, так не может, / „Отче наш“ — не тяжкий труд». Однако внук-пионер не переставал смущать старика вопросами: «Дед, а этот бог, к примеру, / Танки может делать он?» Но узнав, что бог только «громом из тучи» и молнией «может немцу звону дать», внук лишь рассмеялся: «Бог твой старый / Правит техникой отсталой!» Закончилась война, «внук давно в десятилетке, / Правит пасекою дед», но он продолжает подначивать старика иконой, хотя дом успел измениться полностью, и вместо иконы на стенах теперь «про химию плакаты. / Тут про рожь, а там про пчел. / Здесь вот курсов расписанье / Да портрет мой поясной… / А святой у нас в чулане, / Отдавать-то жалко — свой. / Там хотя и мало свету, / Но ведет, когда не зла, / Бабка с ним политбеседу / Про текущие дела — / To чтоб Черчилль честь по чести / На совет приехал к нам. / То чтоб я не пил по двести, / А всего по двадцать грамм…» Это пребывание дедов между вчера и завтра достигается почти исключительно приемами доброго комизма. Грибачевские деды из разных стихотворений — соседи по одному большому доброму советскому миру, освещенному «светлым юмором» автора.

Но все же настоящее разнообразие щукарей дает советская колхозная комедия. В ней проявляются все типы и функции этого персонажа.

Начнем с правильных во всем колхозных дедов. В пьесе Д. Девятова «В Лебяжьем» в этой роли выступает восьмидесятилетний пчеловод колхоза «Путь к социализму» Прокопыч. В течение всей пьесы он критикует председателя колхоза, которого в конце концов снимают, и защищает его оппонента, которого в финале избирают председателем. Он очень доволен тем, что отсталого председателя «раздолбали на колхозном собрании… жаркую баню натопили! Веничком его парили, да березовым», и с тайным страхом спрашивает парторга: «А я доживу, по-вашему, до коммунизма-то?» Нового же председателя он нравоучительно наставляет: «Колхозная дорога — она какая, дорога-то… в коммунизм». При этом Прокопыч должен оставаться комичным. Поэтому показан он чересчур обидчивым недотепой. На танцах, недосмотрев, он сел на чужую шляпу.

Феня (возмущенно) Дед, дед! Вечно ты… смотри, на что сел!

Прокопыч. Ах ты, негодница! Деда укорила. Ишь какая! Во всей округе первый пчеловод кто? Сорок сортов меда у кого? Меня какой человек благодарил? Молчишь? Деду — замечания!.. Я, старый, ничего ей не жалею… Ладил для нее это…

Павел. Пианино.

Прокопыч. Отплатила!

Феня. Прости меня, дедушка, не сердись.

Прокопыч. Ишь, задаривает. Не прощу. Ни в жизнь! (Уходит.)

После этого он полпьесы обижается на внучку за «неуважение». Хвастливость старика, готового по любому случаю рассказывать о своих заслугах, с одной стороны, является предметом «доброй насмешки», с другой — поводом для демонстрации его правильности. Так, он всем рассказывает, что отдал 50 тысяч рублей на танки и получил за это благодарственную телеграмму от Сталина. «Мои танки Берлин брали!»

Не все колхозные деды сразу пришли к этой правильности. В «Свадьбе с приданным» дед Авдей рассказывает о том, каким был его путь к пониманию новой жизни:

Я, к примеру, тоже по первоначалу не понимал колхозной жизни, не разобрался. Плюнул было и полез на печку. Старостью прикрылся. Гроб сколотил, крест приготовил себе смоленый. Не вру! До тридцать пятого года гроб с крестом у меня на чердаке лежали. А гляньте, как дело-то обернулось. Сумели хорошие люди, коммунисты настоящие, на правильную дорогу меня наставить, хозяином жизни сделать. Гроб-то с крестом смоленым я в печке истопил, а амбар полон стоит, девать зерно некуда. (К парторгу.) Александр Сергеич! Спасибо за это тебе. А ты передай от всех нас колхозное спасибо районному нашему секретарю, а он пусть, как случай выйдет, выше передаст, до самой, значит, Москвы, до Кремля… Передай, что знаем мы крепко и навечно: всем богатством нашим, всей радостью обязаны мы родной партии нашей, родному нашему правительству.

В пьесе С. Рахмана «Добро пожаловать» (1950) девяностолетний мираб Джавад не перестает восторгаться эпохой свершения своей мелиоративной мечты и смелости строителей и сожалеет о своем возрасте:

Горюю я о том, что человек слишком рано стареет. Только увидишь настоящую жизнь, а уж смерть стучится в дверь. Когда я был молод, мир был стар, а когда мир помолодел, я стал стариком. Когда кровь кипела в моих жилах, а в глазах звезды сверкали, все кругом было темно. A теперь мир стал светлым, а взор мой потускнел.

Он хотя и лишен остроумия, но по-восточному мудр, говоря молодому инженеру-мелиоратору: «Твой план сразу наш район на много лет вперед двинет. А ведь это Сталина первый наказ — всегда искать новое, всегда идти вперед. (После паузы.) С народом ты говорил?»

Если в восточных пьесах старики и ругаются, то это не старики, а, главным образом, старухи. В пьесе А. Каххара «На новой земле» двое влюбленных молодых людей отправляются осваивать новые земли. Но пока их матери думали лишь о свадьбе, они были ближайшими подругами. Их приятельские отношения подаются в бесконечных приторных диалогах:

Холнисо. Если у вас нет, глубокоуважаемая Хамробиби, более приятных дел, давайте поболтаем в прохладе сада…

Хамробиби. Большего удовольствия я не желаю себе, дорогая подруженька. Если вы ничего не имеете против, снова примусь за кусак. Очищу, сколько успею, хлопка.

Холнисо. Для меня будет счастьем помочь вам, хотя ваши руки куда искуснее…

Хамробиби. Что вы, милая Холнисо? Мне за вами никогда не поспеть… (Увидела оставленное Хафизой сюзанэ, показывает его соседке.) Хафиза вышивает…

Холнисо (любуясь сюзанэ). Золотые ручки у вашей Хафизы… Скажу по правде: ни одна мать не пожелает лучшей невесты для своего сына… (Бережно складывает сюзанэ, целует его.)

Хамробиби. А ваш Дехканбай! Во всем Узбекистане не сыщешь лучшего жениха! Пусть будет их жизнь вечным праздником!

Холнисо. Да будет так! Сыграем скоро свадьбу… (Запевает.)

Эти диалоги в их сентиментальности и выспренности наполнены скрытым комизмом: как только матери будущих молодоженов узнают, что молодые собираются уехать работать в пустыню, между ними разгорается острый конфликт, и от прежнего умиротворения не остается следа. Теперь матери не могут решить, кто из молодых виноват в предстоящем отъезде:

Хамробиби. Послушайте эту квакающую лягушку! Ваш, ваш сын увозит мою Хафизу!.. Где это видано, чтобы девушки сбивали парня с дороги?

Холнисо. А где это видано, чтобы девушки на трактор садились и бородатых мужчин на соревнование вызывали? Одна ваша Хафиза чего стоит…

Хамробиби (кричит). Не произносите ее имени!

Так на протяжении всей пьесы две отсталые старухи ругаются друг с другом и с детьми. В этом конфликте проявляется их настоящая функция: без них колхозная комедия лишилась бы всякой «конфликтности». Иначе говоря, она превратилась бы в чистый водевиль о соцсоревновании, на которое невеста вызвала жениха.

Гендерный фактор и здесь играет важную роль: в колхозных комедиях почти не встречаются «в коммунизм идущие» старухи. Старики тоже ведут себя по-разному. Если в пьесах восточных авторов они по-восточному рассудительны, то в русских без конца ругаются и ведут себя крайне несолидно. Так, в пьесе В. Масса и Н. Куличенко «Сады цветут» (1939) сразу два балаганных деда: семидесятилетний садовод-мичуринец Карп Иванович и шестидесятипятилетний сторож колхозного сада Сверчок. Параллельно тому, как дети их ссорятся друг с другом, старики тоже перестают находить общий язык. И не только друг с другом, но и с другими колхозниками. Так, Сверчок общается со стрелочницей Натальей Кузьминичной:

Сверчок. Ты что же это, старая шпала? Шулеровала здесь весь день, а теперь говоришь — не сюды? Куды мы теперь пойдем?

Наталья. Ты на меня, лысый, не кричи. Не боюсь я тебя. Знаем мы таких всевластных.

Сверчок. Ну ладно. Не скрипи. Ты ведь для меня все равно, что калитка немазаная.

Наталья. Ну и ступай отсюда. Не волнуй меня. Знаешь мой характер.

Сверчок. Ну и глупа ты, Наташка. Ить вот бабы, Карпуша, чисто сороки.

Роль стариков — стоять на страже старого и быть препятствием на пути «новой жизни». Так, в «Свадьбе» Симукова старый казак Пантелей Ермаков не разрешает внучке выйти замуж за неказака. Он устраивает скандал во время смотрин, затем убегает с ключом от сундука с приданным внучки, после чего устраивает дебош на свадьбе, который похож на сцену из купеческой жизни позапрошлого века. Жених называет деда Пантелея «ржавой стариной» и «отсталым элементом». Сам же дед о себе говорит: «Я человек не советский. Я все равно что упокойник. Я все могу…» Но и он вынужден смириться с «новой жизнью», признав в женихе внучки казака и благословив молодоженов.

Поскольку основная сюжетная функция балаганных дедов быть сниженным отражением основного конфликта в «верхней паре», они также нередко представлены парой. Один из них — передовой, другой — отсталый. Так, пара дед Тарас — дед Остап из пьесы «В степях Украины» отражают пару Чеснок — Галушка. Доводя конфликт председателей до абсурда, деды выполняют важную дереализующую функцию. Они не только появляются в пьесе все время вместе, но и говорят главным образом друг с другом. Их «парность» почти гротескна: «Мы с Тарасом и службу вместе служили, и в один день женились, и жинки наши, царство им небесное, в один год поумирали, — одним словом, всю жизнь мы вместе. А теперь неудобство у нас — в разных колхозах мы…» В этом «неудобстве» проявляется стремление стариков встроиться в «новую жизнь». Тарас не хочет оставаться в колхозе Галушки «Тихая жизнь». Он требует принять его в колхоз Чеснока: «Не могу я в тихой жизни жить… Галушка нас не туда ведет. У Чеснока все в Москву на выставку едут, а тут помрешь и Москвы не увидишь. Остап едет, а я, выходит, не ого… Тихая жизнь, как линь в болоте…» Остап тоже просит за друга: «Прими, Чеснок! Дружок мой — хлопец он, конечно, сверху изрядно-таки подержанный, но внутри, ручаюсь, о-го-го-го! Сила у него о-го-го-го… работать будет, как молодой… Это он сверху такой, немного не ого, но внутри о-го-го-го… ручаюсь».

Колхозные деды в различной степени несут черты своего балаганного наследия. Но когда, как у Корнейчука, фарсовость доведена до предела уже на уровне главных персонажей (Чеснока и Галушки), которые сами походят на балаганную пару, Тарас и Остап приобретают черты даже не русских балаганных дедов, но их английских визави — village idiots. Так они спорят о том, чей председатель лучше:

Тарас. Што? Порченый? Выходит, мой председатель Галушка не о-го-го-го?..

Остап. Нет… Чеснок — это председатель о-го-го-го, на весь район о-го-го-го…

Тарас. Выходит, мой Галушка — последний человек в районе?..

Остап. Раз ты, старый черт, в драных штанах провсегда ходишь — значит, твой председатель Галушка свинья. Понял? Ой, клюет… клюет… раз! Сорвалась… Вот такая… (Показывает.)

Тарас. Ну а как свинья мой председатель о-го-го-го?

А так два старых рыбака обсуждают прошедшую рыбалку:

Остап. Отступление по всему фронту. Пойдем, я там приманку бросил… Рыбы там о-го-го-го.

Тарас. Не о-го-го-го, а о-го-го-го-го.

Остап. Рыбы тут не о-го-го-го.

Тарас. И даже не ого. Дело табак….

Остап. А ты его взял о-го-го…

Тарас. А ты его о-го-го-го…

Судя по тому, что пьеса с успехом шла в театрах страны, не только автору, но и зрителю эта «речевая характеристика» героев казалась смешной. Тарас и Остап в меру передовые, в меру отсталые. Их отсталость — в неграмотности и остатках религиозности.

Может показаться, что «в коммунизм идущий дед» появляется в этих пьесах только для увеселения. Как говорит (с ремаркой: «добродушно»), обращаясь к колхозному сторожу Тарасу, герой пьесы Мдивани «Новые времена»: «Ты для меня, как кино или какое-нибудь комическое представление». Но функция колхозных дедов еще и в том, чтобы продемонстрировать на них недостатки не в сатирическом, но юмористическом ключе. Если в главной паре комедии недостатки микшируются, то у дедов «пережитки прошлого» могут быть ярко выраженными и при этом требовать не сатирического обличения, но лишь «доброй усмешки». Так, в пьесе Бондаревой «Заре навстречу» (1949) пара стариков Софроныч (65 лет) и Мирон Авдеевич (60 лет) нужна для того, чтобы оттенять «частнособственнические черты» в основных героях комедии. При этом Мирон является носителем осуждаемых качеств: сам он работать в колхозе отказывается и заботится только о себе. Подобно неразлучным Остапу и Тарасу, Мирон и Софроныч постоянно ругаются. Причина, как и положено в «колхозном юморе», лежит в сексуально-матримониальной плоскости: ругаются они «смолоду еще. Скоро сорок пять лет, как спор у нас идет… По амурной части спор у нас пошел, я у него, видите, вон эту кралю отбил; так он до сей поры… Он и сейчас, нет-нет да и кинет на нее оком. Ждет, старец, когда она овдовеет…» Когда в финале коммунистическая мораль наконец торжествует, Мирон стремится назад в колхоз и просит Софроныча этому поспособствовать. Сам он при этом не меняется.

Старикам из этих комедий поздно перековываться. Да это и не является их функцией. Напротив, они демонстрируют трудности перековки, стойкость «пережитков прошлого» и необходимость «большевистской бдительности». Те же, кто проявляет «благодушие и ротозейство», сами становятся объектами осмеяния, подобно восторженному поэту Гаевому и зараженному некоторым национализмом архитектору Придорожному из пьесы Корнейчука «Приезжайте в Звонковое», которые приняли старого проныру и пройдоху рыбака Евтуха за настоящего человека «из народа». Завидев Гаевого и Придорожного, Евтух стал на колени перед иконой и начал бить поклоны. Зная, как Придорожный любит рассказы о «казацком прошлом», он начинает выдумывать себе эпическую биографию. Высмеивая восторженное отношение интеллигенции к «простому народу», Корнейчук показывает, что «народ» (даже балаганный дед!) хитрее этих хотя и образованных, но не знающих жизни горожан.

Именно старики и старухи являются в этих пьесах проводниками «отживших обычаев». Так, в пьесе А. Токаева «Женихи» (1951) именно старик выступает в роли свата — поборника отживших осетинских обычаев. Юмор начинает переходить в сатиру, когда один объясняет другому, почему он должен отдать дочь не ее возлюбленному, а другому жениху — продавцу колхозной лавки, которого он именует «директором магазина»:

Гуга в десять раз лучше. И еще. Почему Сауджен хотел жениться на Мадине? По бешеной страсти. Что ожидает девушку в таком браке? Крики, ревность, кинжал. А Гуга? Гуга хочет по разумному расчету жениться, по тихой симпатии. Ему Мадина нужна прямо, как воздух.

На вопрос отца о том, зачем Гуге понадобилась его дочь, сват без обиняков заявляет:

Как зачем? Представь себе: является в магазин проверочная комиссия или ревизия, сыплются на Гугу вопросы: «Как, что, где, почему?» И вдруг выходит супруга директора. Молодая, красивая. Комиссия смущается, ревизия смягчается, и хозяйка просит всех к столу. Что тут еще объяснять? Ты же не маленький.

Но в мире колхозной комедии сатира не имеет почвы: здесь доминирует развлекательный смех и слишком ослаблен социальный пафос. Поэтому сатирические пассажи каждый раз нейтрализуются юмористической кодой:

Хабос. Я тебя, старая кляча, так стегану, что и спотыкаться забудешь.

Мытыл. Хабос, дорогой! От тебя ли слышу такие слова?

Хабос. От меня, от меня, лысый сводник. (Уходит в дом.)

Мытыл (грустно качая головой). Вредное влияние молодого поколения. (Плетется со двора.)

«В коммунизм идущий дед», вошедший в литературу дедом Щукарем, закончил свой путь в образе деда Сливы в разнообразных «Стряпухах» Софронова. Переходя из комедии в комедию, этот нестареющий персонаж продолжал рассказывать свои «истории», которые неизменно вращались вокруг «горилки» и «жинки».

Старуха Дарья убеждает дочь не верить его сплетням:

Э-э, дочка, этот старый пустобрех чего хочет придумает. Чего и не увидит — придумает! Всю жизнь по вдовам бегал — пока сам не овдовел. Ну, чисто ястреб! Как, не дай бог, вдова… Срок даст слезам обсохнуть, а опосля камнем — и вся тут. Он и на меня нацеливался!

Но дело, конечно, не в правдивости этих «историй». В жанровом, тематическом и стилевом отношении это образцовые нарративы балаганного деда — плоские, с претензией на остроумие «побасенки» о сварливой жене и «сладкой вдовушке», расписывающие неудачные сексуальные похождения героя.

Говорит Слива, как и многие герои Софронова, суржиком, коверкая русские слова. Видимо, автору казалось, что украинская южная речь советских амазонок несколько смягчала их «крутой нрав», а речь деревенских балагуров делала более народной: «Лихорадка меня колотит… Так я принял порцию горилки для прохвилактики…», «Он им музыкой трудолюбию уничтожает…», «Подумать надо, что с людьми средняя образования делает!» Нередко речь Сливы использовалась Софроновым для целых реприз, демонстрирующих трезвое понимание автором уровня собственной аудитории, у которой подобный юмор мог вызывать смех. Следует, однако, отметить, что в конце 1950-х годов юмор такого рода начинал вызывать раздражение даже у многочисленной критической обслуги Софронова. Так, рецензент «Литературной газеты» не скрывал разочарования:

Явным подражанием стал в «Стряпухе» образ деда Сливы, смахивающий на Щукаря. И если в целом комедию отличает ненавязчивая, безыскусная веселость, то длинные рассказы деда Сливы, его «фантастические» истории откровенно не смешны и выпадают из общего тона пьесы. Ведь «Стряпуха» рассказывает о внутреннем душевном богатстве советских людей. И нельзя, чтобы простота героев превращалась в упрощенность, примитивность[1079].

* * *

Дереализуя жизнь, соцреализм последовательно фабриковал образы реальности, которые отвечали бы политическим целям режима. По мере того как шло разрушение русской деревни, интенсивно создавалась новая «колхозная культура», которая призвана была вытеснить и заменить собой крестьянскую культуру. Она создавалась, главным образом, для новых горожан — полу-урбанизированных крестьян, уже утративших связь с крестьянской культурой, но еще не вросших в городскую. Новая (обще)народная культура, якобы равно близкая колхознику и инженеру, рабочему и партийному работнику, военному и учителю, основывалась на бытовых представлениях и культурных стереотипах вчерашней городской слободы.

Эта низовая культура городского предместья находила воплощение в так называемом раешном коммунизме. Это определение впервые употребил Григорий Козинцев в дневнике, когда в начале 1950-х годов размышлял о фильмах Ивана Пырьева. Он писал, что если Дюринг придумал «казарменный коммунизм», то автор знаменитых колхозных комедий «Ванька Пырьев» создал «раешный»: его усилиями, по замечанию Козинцева, люди вновь понесли с базара «милорда глупого». Однако за Пырьевым, как мы видим, стояла обширная литературная и театральная традиция, радикальная апелляция которой к водевилю и балагану как к культурным истокам «раешного коммунизма» позволяет понять центральную роль госсмеха в политико-эстетическом проекте сталинизма.

Глава 10

«Дым коромыслом»: Водевиль для новых людей

Конечно, случались периоды, когда не было различия между общественным и частным, как и периоды, когда сами эти понятия просто не существовали.

Роберто Калассо. K.

О советском режиме часто говорят как о политической системе, целью которой было управление эмоциями и чувствами людей. Однако это была улица с двусторонним движением. Верно, что люди должны были принять коллективный проект как личный, как дело собственной жизни; но верно также и то, что государство не могло игнорировать личные отношения (любовь, дружбу, желание создать семью). За первым десятилетием нового режима, для которого было характерно сопротивление «мещанскому заговору чувств против новых форм человеческого быта»[1080], последовал период, когда «личные отношения оказались в центре советского проекта»[1081]. В немалой степени эта перемена была вызвана сознанием того, что личная жизнь людей могла оказаться слишком личной, недопустимо скрытой от всевидящего ока государства[1082].

В лекциях о политическом теле и физической телесности на заре современной эры философ и теоретик политической и интеллектуальной истории Эрик Сантнер анализировал «Венецианского купца» как ключевой текст эпохи. По мнению Сантнера, текст Шекспира представляет новую модель конструирования пространства между общим и личным, между сферой торговли, рыночных отношений и сферой личной жизни, семьи, семейной экономики[1083]. В культурной империи сталинизма в создании подобной «социальной картографии» важную роль играла городская романтическая комедия, структура и ключевые темы которой следовали образцам традиционного водевиля. Именно так мы будем называть этот жанр ниже, не задаваясь вопросом о том, в какой степени это определение было бы приемлемо с точки зрения авторов и критиков того времени. Как мы увидим, парадоксальным образом именно там, где от этого жанра можно было бы ожидать отступления от основных принципов советской идеологии, советские водевили отражали и пропагандировали эти принципы под несколько иным углом. Никакой другой жанр не был столь подходящим для того, чтобы научить людей тому, какие желания в интимной сфере относятся к «правильным», и как нужно подходить к удовлетворению этих желаний и к разрешению конфликтов и недоразумений.

Вместе с тем не было на советской сцене жанра более популярного, чем городские комедии, — за исключением, пожалуй, только колхозных романтических комедий. Пьеса Василия Шкваркина с неожиданным названием «Чужой ребенок» (1933), которую современники ставили в пример как «первую зрелую советскую комедию-водевиль»[1084], игралась более 500 раз в год своего создания. Тридцать лет спустя, в 1960-е годы, каждый год зрителям предлагалось около 300 спектаклей. Успех другой пьесы — «Вас вызывает Таймыр» Александра Галича и Константина Исаева (1947) — был «сногсшибательным <…>, отнюдь не равным <ее> скромным достоинствам»[1085]. «Волшебный сплав» Владимира Киршона решением комитета, специально созданного для отбора «высокохудожественных театральных пьес, могущих содействовать просвещению масс в духе социализма»[1086], получил второй приз за лучшую пьесу года в 1933 году (первый приз присужден не был).

Как и колхозные комедии, советские романтические городские комедии создавались для зрителей, которые были знакомы в основном с крестьянским образом жизни — либо непосредственно из своего личного опыта, либо же из недавнего опыта семьи. В отличие от колхозных романтических комедий, водевиль был городским жанром не только и не столько потому, что сюжетные коллизии происходили в городе, сколько потому, что основные темы его ассоциировались с прогрессом и развитием, с освещением лучшей жизни в недалеком будущем и с необходимостью налаживать новую жизнь в незнакомых и далеко не идеальных условиях. Герои советского городского водевиля — в основном молодые специалисты, переживающие трансформацию социальных ролей — или же пытающиеся совместить многие роли. Они пытались освоить новые места и в буквальном, и в переносном смысле слова, и учились приспосабливаться к новому отношению к жизни.

Водевиль был включен в канон советских комедийных жанров не сразу и не безоговорочно. Конечно, не было недостатка в голосах, утверждавших, что «развитие советской комедии в большей степени зависит от признания нужности каждого комедийного жанра — от высокой комедии до водевиля»[1087], что «в большом хозяйстве советской комедии, разумеется, нужен и советский водевиль»[1088] и что, в конце концов, «водевиль должен обладать определяющими особенностями водевиля, лирическая комедия — лирической комедии, сатира — сатиры»[1089]. Но были и напоминания о необходимости гарантировать идеологическую чистоту, учитывать, что «все жанры хороши, <только> если они служат коммунистическому воспитанию народа!»[1090], что «легкость — не легкомыслие, а занимательность не может и не должна вытеснять идейности»[1091], и что советские авторы водевиля должны «избегать самодостаточных интриг <в своих сюжетах>, чтобы сохранить социальное направление и идеологическую глубину…»[1092] Вряд ли можно спорить с утверждением, что «значение истинной комедии — в воспитательном воздействии на умы общества»[1093], и с тем, что

наш зритель, столь требовательный и строгий в оценках, решительно отвергающий пошлость и безыдейность в театре, безусловно, приемлет веселую комедию, построенную по законам водевильного жанра, если только комедия эта в смешном и забавном утверждает большое и серьезное[1094].

В этой главе мы покажем, как советский водевиль действительно «утверждал большое и серьезное». Водевиль как комедия положений в обществе, стремящемся к достижению высших целей; водевиль как жанр непредсказуемых столкновений и совпадений в стране, построенной на принципе планового хозяйства; водевиль как легкая романтика в государстве, где труд — всему голова; водевиль как комедия частной жизни среди людей, признающих главенство коллективных ценностей; водевиль как цепочка комических путаниц, неузнаваний, ошибок, переодеваний, трансформаций в обществе, обсессивно следившем за своими гражданами и присвоившем себе право знать всегда и в любой момент, кто есть кто; водевиль как городская комедия для аудитории, большинство членов которой были недавними крестьянами, — все эти характеристики водевиля поддерживали именно те составляющие советского порядка, которым они, на первый взгляд, никак не могли соответствовать. Водевили были учебником правильного поведения в тех сферах жизни, которые интересовали всех. Это утверждение может показаться парадоксальным, что позволяет нам задать вопрос в стиле Адама Филлипса, психоаналитика, специализирующегося на вопросах формирования субъективности и воспитания: какова проблема, решением которой был водевиль? В чем именно он должен был стать инструментом воспитания?

В первую очередь водевиль должен был научить аудиторию «правильно» ошибаться.

«Вы меня за кого-то другого принимаете»: Недоразумения

Как и в классических водевилях (а возможно, и во многих классических комедиях со времен древних греков, где «узнавание одного героя другим, или момент их взаимного узнавания <…>, как правило, откладывается»[1095]), герои советских романтических комедий должны были пройти через серию разнообразных недоразумений, прежде чем наступала счастливая развязка. Однако в отличие от трагедии, где сообщение, переданное адресату слишком поздно, или письмо, попавшее не в те руки, или просто принятие одного человека за другого могут привести к катастрофическим последствиям, в водевилях все подобные сложности могут вызывать лишь улыбку или смех. Зритель может быть уверен, что естественная последовательность событий будет восстановлена и что узнавание и встреча окажутся лишь более радостными после того, как были преодолены досадные препятствия. Аудитория, знакомая с законами жанра, не должна испытывать угрызений совести, смеясь над неудачами героев, и удовлетворение от гармоничного разрешения всех конфликтов в финале пьесы или фильма будет разделено и героями, и зрителями. Все равно как в советском мастер-нарративе, включающем в себя настоящее и будущее, наступит момент, когда не будет конфликтов между хорошими людьми, когда плохие люди будут наказаны и абсолютная гармония и ощущение счастья будут вдохновлять людей на свершения каждый день, и когда смех — признак эмоционального здоровья — будет звучать везде.

Но пока этот момент не наступил, будут недоразумения. В советском варианте традиционного жанра разрешены два вида недоразумений. Один из них касается связи между людьми и функциями (когда одни и те же люди выполняют несколько разных функций, или же когда разные люди выполняют одни и те же функции, или же когда человек сливается с функцией, которую выполняет). Второй вид допустимых недоразумений касается сферы (личной или профессиональной), к которой следует относить тот или иной вид деятельности.

Примерам обоих видов недоразумений несть числа. Иногда их можно причислить (или кажется, что можно, — мы объясним эту оговорку ниже) к классическим водевильным приемам. В водевиле военной поры «Синий платочек» Валентина Катаева (1942) офицеры, оказавшиеся в тылу на короткую побывку с линии фронта, пытаются найти женщин, посылавших письма и посылки солдатам на фронт. Эти письма и посылки не были адресованы никому конкретно и часто не были даже подписаны, но их содержание не оставляло сомнений в том, что отправляли их красивые девушки. За исключением, конечно, тех случаев, когда это было не так. Оказывается, например, что синий платочек был аккуратно вышит двенадцатилетним мальчиком. Впрочем, сам он предпочитает думать о себе как о пионере, а не как о мальчике: «Валя: Я не мальчик. Бабушка: Знаю, знаю! Ты — пионер». Когда один из офицеров, Федя, решает, что непременно женится на красавице Вале, отправившей посылку с тем самым синим платочком, между ним и его другом происходит следующий разговор:

Федя. Я думаю, у моей Валечки золотые руки.

Вася. Это какая же твоя Валечка?

Федя. Та, которая этот платочек мне вышила. (Берет у Нади платочек.)

Вася. А ты почем знаешь, что она Валечка?

Федя. Письмо есть. Написано: «Валя».

Сюжет построен на подобных комических недоразумениях, когда один из офицеров ищет женщину, которая оказывается мальчиком-пионером, а другой убежден, что наконец-то отыскал ту, которой суждено стать его невестой, — и узнает, что речь идет о бабушке, и к тому же он называл не ту женщину не тем именем.

В «Благородной фамилии» Бориса Ромашова (1944) многие герои неверно понимают мотивы друг друга. Мать двух сыновей расстроена, потому что считает, что старший сын ухаживает за невестой младшего («Андрюша тоже хорош. У родного брата девушку отбивает. А та молчит и смеется. Вот и разберись»), в то время как на самом деле он просто пытается заставить младшего брата понять, насколько младшему дорога эта девушка, чтобы он вернулся к ней после поспешного разрыва. Бесстрашная дрессировщица диких зверей Елена, жених которой пропал без вести на фронте за год до описываемых событий, тоже пытается помочь. Чтобы поговорить с молодым человеком, она притворяется, что они — люди одной профессии (машинисты локомотивов), но, столкнувшись с удивлением его подруги, объясняет недоразумение так, как подобные недоразумения обычно объясняют в водевилях: «Вы меня за кого-то другого принимаете».

Как и предполагается в водевиле, и вообще в романтических комедиях, где «удовольствие заключается либо в том, чтобы быть непохожим на других, либо в том, чтобы быть принятым за кого-то другого», и где еще со времен древнегреческих комедий аудитории особенно ценили «подлоги и притворство, сопереживая и преимуществам, и опасностям, связанным с выдаванием себя за другого человека»[1096], в советских образцах этого жанра герои часто выдают себя не за тех, кем они являются на самом деле. В обществе, которое было остро озабочено потенциальной опасностью, исходящей от тех, кто скрывал свое настоящее «я» (тут можно процитировать пугающие-шутливые слова героев комедии Серго Амаглобели «Хорошая жизнь» (1934): «Лучше сомневаться, чем доверять… Человек — это звучит подозрительно…»), водевиль предоставлял возможность переводить все эти подозрения и страхи в контекст безопасной, веселой игры, конечная цель которой — сделать всех еще более счастливыми. Мы вряд ли когда-либо узнаем, смеялась публика над репликами в конце пьесы Амаглобели или же содрогалась, вспомнив о далеко не веселой реальности за стенами театра, но пьеса заканчивалась пением веселой песни всеми положительными героями; никого не арестовывали.

В «Благородной фамилии» мы узнаем, что приемный сын офицера в течение некоторого времени писал письма, которые ему якобы диктовал раненый солдат. На самом деле солдат был не ранен, а убит, и молодой парень пошел на обман лишь для того, чтобы защитить вдову убитого от невыносимой боли. Молодая вдова узнает об обмане в классической водевильной сцене, придя в дом подростка и его приемного отца (где последний в нее влюбляется) — и немедленно прощает обманщика. Это один из многих примеров, когда трагедии войны и традиционная комедия недоразумений и положений оказываются в чем-то схожими: люди исчезли, другие люди решили выдать себя за них, и кто-то поверил обману. В пьесе «Капитан в отставке» Алексея Симукова (1952) главный герой, только что вернувшийся с фронта после окончания войны, совершенно случайно оказывается в провинциальном городке. Он пытается выяснить, является ли девушка, которую он только что встретил, автором лирических стихов, каким-то образом попавших к нему на фронте. Выясняется, что романтические строки были отправлены девушкой, но написаны не ею, а для нее, только что эвакуированной в городок, и автор их — местный пожилой рабочий. Молодой капитан, конечно, разочарован, однако настоящий автор стихов не видит никакой причины для расстройства и не считает себя обманщиком. Для него совершенно естественно, что девушка решила передать другому человеку то, что принесло ей радость:

Сергей. Постойте… Но тогда, выходит, она здесь ни при чем?

Захар Денисыч. Кто?

Сергей. Женя.

Захар Денисыч. Как ни при чем? На фронт-то ведь она стихи послала! Ей помогли, и она кого-то ободрить хотела…

Однако, поняв, что герой войны хочет встретить достойную молодую женщину и осесть, Захар Денисыч решает воспользоваться случаем. Городу очень нужны рабочие руки, и Захар Денисыч уговаривает молодую соседку притвориться его (единственной) дочерью — в тот самый момент, когда в ту же комнату через другую дверь входит его жена с другой юной соседкой, которую она тоже представляет как их (единственную) дочь. Предполагается, что, когда так не хватает рабочих рук, любая женщина подойдет — лишь бы молодой мужчина остался. В «Благородной фамилии» отец, предполагающий, что его сын погиб на фронте, при всем трагизме ситуации находит утешение во встрече с молодым человеком, очень похожим на его пропавшего без вести сына. В комедии «Девушка с характером» (реж. Константин Юдин, 1939) молодая женщина, оказавшаяся в поезде без билета, по счастливой случайности находит билет, выписанный на имя другой женщины, с которой — по еще более счастливой случайности — у нее одинаковые имя и фамилия. Фильм рассказывает зрителям о том, как «самозванка» не только выдает себя за законную обладательницу железнодорожного билета, но и берет на себя выполнение ее миссии: убеждает молодых москвичек переехать на Дальний Восток. После успешной кампании в столице недоразумение разрешается ко всеобщему удовлетворению: обе женщины отправляются на Дальний Восток в сопровождении многочисленных новых подруг, и главная героиня находит любовь. Все эти сюжетные приемы подводят зрителя к пониманию не только того, что путаница — обычный и безобидный элемент комедий, но и того, что для настоящих советских людей раскрытие настоящих мотивов их действий и того, кем они являются на самом деле, никогда не является травмой. Зритель смеется счастливым смехом вместе с героями и никогда не насмехается над ними.

В других случаях недоразумения — это «прекрасные сцены, которые тонко демонстрируют качества новых отношений, постепенно возникающих между советскими людьми»[1097]. Так охарактеризовал нелепые ошибки и неловкие ситуации в советских водевилях автор рецензии на «Волшебный сплав» Киршона — пьесу о молодых исследователях, разрабатывающих особо стойкий вид сплава. Уборщица Настя, собирающаяся на курорт, принимает новую сотрудницу Наташу за уборщицу, присланную ей на смену, и объясняет ей, как правильно обращаться со швабрами, вениками, тряпками и чистящими веществами. «Это уже не тот старый тип запуганного человека, смиренно делающего все, что ему говорят, — продолжает критик, — но скорее гордый хранитель дома, передающий не только инструменты, но и свою заботу о работающих в институте людях, и ответственность за то, чтобы все было в порядке»[1098]. Наташа, в свою очередь, принимает одного из сотрудников, Гошу, за дежурного пожарного, в то время как его коллега эстонец Двали влюбляется в новую уборщицу Тоню, которую он принимает за только что прибывшую сотрудницу. Двали произносит страстные монологи о важности ответственного отношения к труду, о необходимости работать единым сплоченным коллективом, но Тоня все неверно понимает и думает, что он говорит о важности поддержания чистоты на производстве и о необходимости выключать свет и не пропускать начало обеденного перерыва. По ходу пьесы Двали предлагает помочь симпатичной уборщице подготовиться к экзаменам на рабфак. Комически неуклюжий Двали улучает момент, чтобы объясниться ей в любви, но русский для него — неродной, и Тоня убеждена, что он говорит о ее профессиональном будущем, а не о романтическом союзе:

Двали. Вы чувствуете, Тоня?

Тоня. Очень чувствую.

Двали. А вы хотите, Тоня?

Тоня. Ну, еще бы не хотеть!

Двали. Вы согласны на эту перемену вашей жизни, на эту новую судьбу?

Тоня. Ну, еще бы! Так я уборщица, а буду инженершей.

Двали. Конечно… Ну, иди, я прижму тебя в объятия! (Берет ее за руку.)

Тоня. Что вы говорили? Мы об рабфаке говорили, а вы сейчас обнимать. Стыдно вам! (Убегает.)

Двали. Опять какое-то неразберение. Объясняешь ей ясным языком, а она все путает. Что это такое?

Подобная сцена есть и в «Вынужденной посадке» Водопьянова и Лаптева (1943), где механик Антоныч размышляет о том, сколько времени нужно человеку, чтобы найти настоящую любовь, в то время как женщина, к которой он обращается, думает, что он сетует на то, насколько нелегко бывает определить техническую неисправность в двигателе.

Конечно, предполагается, что эти эпизоды должны вызывать смех. Но для этого (по крайней мере, согласно предполагаемым намерениям драматургов) подобные недоразумения должны быть хотя бы теоретически возможны. Иными словами, разные сферы жизни должны быть настолько близки друг к другу, что вероятность того, что мужчина рассказывает предмету своего романтического интереса о технической неисправности или о преимуществах учебы на рабфаке, настолько же велика, как и вероятность того, что он говорит о любви; для молодой женщины желание выучиться на инженера так же насущно, как стремление найти любовь — для молодого мужчины; работа обсуждается с такой же страстью, как и романтические отношения с возлюбленными. Когда в «Капитане в отставке» Сергей, который в этой сцене пока еще видит себя лишь как временного гостя в незнакомом маленьком городе, пытается связаться с командировочной, остановившейся в местной гостинице, и узнает, что она «только что ушла <…> плакала…», читатели и зрители могут предположить, что она пережила романтическое разочарование. Тут же выясняется, однако, что молодая женщина просто получила известия о том, что заказ оборудования для начальной школы не был выполнен. Естественно, Сергей тут же вызывается ей помочь. В «Простой девушке» Василия Шкваркина (1936) молодые женщины, став подругами, не посвящают друг друга в секреты своих романтических увлечений, как то было принято среди тех, кто принадлежал к предыдущему поколению. Вместо этого одной не терпится спросить другую, знает ли та, «чему равен объем пирамиды». И это — еще до того, как она узнает, что ее новая подруга готовится поступать в московский вуз. В пьесе «Хорошая жизнь» молодая жена никак не может вызвать ревность мужа, потому что он отказывается понимать, что ребенок, которого она носит, — не его. Она убеждена, что, произнося слова «этот ребенок — не наш», она имеет в виду, что «он — сын мировой пролетарской семьи». В конце концов, доведенная до отчаяния отказом мужа понять очевидное, жена восклицает: «Нет… он не от тебя…».

Подобные недоразумения могут быть прочитаны как комичные в двух взаимоисключающих проекциях. Одно «комическое» прочтение увидит саму возможность неверного понимания сообщения в подобных обстоятельствах как достойную улыбки, если не смеха: молодой отец, отказывающийся понять, что, когда жена бросает ему в лицо «это не твой ребенок!», она, скорее всего, имеет в виду не единение мирового пролетариата; две девушки, с замиранием сердца обсуждающие объем пирамиды, а не романтические увлечения; молодая женщина, проплакавшая все глаза из-за недоставленного оборудования, а не из-за разочарования в личной жизни. Безусловно, подобное прочтение не могло приветствоваться как идеологически выдержанное в те годы, когда ставились эти пьесы и выходили эти фильмы. Как раз то, что герои реагировали подобным образом, доказывало, что они — достойные члены нового общества. Более приемлемым и для авторов, и для критиков было бы второе возможное прочтение этого комического нарратива, согласно которому юмористический эффект возникает из-за несоответствия между традиционными ожиданиями относительно того, как должны себя вести люди в определенных ситуациях, и новой реальностью, которая эти ожидания полностью переворачивает. Для того чтобы это прочтение было возможно, чтобы этот юмор был узнан, необходимо, чтобы и новый, и старый мир были одинаково близки, одинаково узнаваемы для аудитории, чтобы зрители и читатели могли с легкостью переключаться с одной интерпретации на другую.

В некоторых сценах подобные недоразумения состоят из многих компонентов. Понятно, что научный сотрудник Двали и уборщица Тоня не понимают друг друга, но намного важнее путаница второго порядка, смешение ролей сегодняшних, реальных (например, уборщица) и завтрашних, потенциальных (например, инженер). Человека понимают неправильно, принимая его за того, кем он еще не является, потому что в новой реальности каждый из этих новых людей в одинаковой степени и то, что он есть, и то, чем он может стать. В «Простой девушке» Шкваркина главная героиня, Оля, приезжает в Москву, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам в вуз, а в свободное время работает уборщицей в частном доме. Кто-то пускает слух том, что Оля якобы «никакая не домработница, а писательница, журналистка», собирающая материал о чрезвычайно неприглядном поведении жителей многоквартирного дома, где она работает. Ее работодатели, немолодая пара, все еще живущая устаревшими представлениями, принимают Олины конспекты по алгебре («Анализ бесконечно малых величин») за журналистский репортаж об их слабостях и пороках. В конце пьесы дядя девушки, директор крупной фабрики, помогает разрешить целую серию комических недоразумений, объяснив, что величие нового общества состоит в том, что статус человека не определен раз и навсегда. Герои понимают, что нельзя называть кого-то «простой девушкой» не потому, что это определение не соответствует действительности в данный момент, а потому, что «простая, не простая, опять простая, опять не простая… […] И что значит „простая“? Сегодня она „простая“, а через три года — инженер, педагог, юрист…»

Поспевать за подобными стремительными трансформациями нелегко, поскольку они касаются как отдельных людей, так и общества в целом. Именно это — основная идея пьесы «Миллион терзаний» Валентина Катаева (1931). Один из ее героев — немолодой мужчина, живущий надеждой на возвращение прежнего режима, путает женихов своих дочерей. Он никак не может поверить, что эрудированный и хорошо воспитанный молодой человек, которого он принимает за «консультанта по делам искусств», на самом деле — простой рабочий, в то время как другой, грубый и неприятный в общении, действительно оказывается специалистом в области искусствоведения. Когда героиня «Хорошей жизни» пишет письмо знаменитому врачу, прося его о помощи в вопросе, связанном с абортами, объясняя: «больше я терпеть не могу, я все сроки пропустила», — речь идет ни в коем случае не о том, что она была неверна партнеру, как это могло бы быть в прежние времена (и как сначала полагает ее жених). На самом же деле героиня — активистка-общественница, приглашающая врача прочитать популярную лекцию в исследовательском институте, недавнее «заседание месткома» которого одобрило лекцию на важную медицинскую тему. Упомянутые в письме «сроки» не имеют отношения к беременности; речь идет лишь о том, что публика с нетерпением ждет выступления специалиста, и нужно обговорить детали выступления как можно скорее («вот никак с ним не договоримся, а мне за это выговор»). За разъяснением произошедшего следует всеобщее веселье, и кто-то из героев просто «умирает» от смеха.

Когда привычные коды поведения больше не работают, а новые пока не установились, особенно нелегко приходится тем, кто по разным причинам (идеологическим или возрастным) не может легко и быстро воспринять новые правила и правильно считывать новые знаки и жесты. В пьесе Цезаря Солодаря «В сиреневом саду» (1954) морально безупречный молодой человек и исключительно принципиальная молодая женщина, встретившиеся в доме отдыха, оказываются приняты за тайно встречающихся любовников. На самом деле молодые люди договорились о встрече в тихом месте, где им никто не будет мешать, для того чтобы написать вместе письмо в газету и привлечь внимание властей к безответственному отношению к государственным средствам со стороны руководства Дома отдыха. В «Капитане в отставке» немолодые муж и жена постоянно неправильно (и комично) интерпретируют поведение молодежи. Жена, Ефросинья Михайловна, убеждена, что бравому капитану Сергею не терпится выйти из дома вечером, потому что «человек по женскому обществу соскучился», и она с пониманием относится к тому, что он «не успел приехать — сразу на свидание побежал». На самом же деле Сергею важно поучаствовать в постановке самодеятельного спектакля в местном доме колхозника. В то же время, мечтая, чтобы Сергей «остался б уж совсем» в их городке, она думает о нем как о ценном работнике, каких городу очень не хватает. Ее муж, Захар Денисыч, никак не может взять в толк, что молодая женщина может быть заинтересована в разговоре с мужчиной не для того, чтобы обсудить новаторский способ повышения эффективности производственного процесса, — тем более что в данном случае речь идет о проекте сушилки, разработанном лично Захаром Денисычем:

Захар Денисыч. Если б он остался… […] Сама говорила: тактика и стратегия… Увлечь его надо, понимаешь?

Женя. Да он мне совсем не нравится.

Захар Денисыч. Неважно.

Женя. Как неважно?

Захар Денисыч. А так. Все равно. Кто с этим делом, кроме тебя, настолько знаком?

Женя. С каким делом? Что вы говорите?..

Захар Денисыч. Ну, с сушилкой, с сушилкой.

Женя. Так вы о сушилке?

Захар Денисыч. А о чем же? С самого начала толкую: надо увлечь Сергея Иваныча сушилкой.

Как нечаянная пародия на Одрадек Кафки, сушилка оказывается темой обсуждения в самые неожиданные моменты на всем протяжении пьесы. Опечаленный тем, что упустил последнюю возможность попрощаться с понравившейся ему девушкой, потому что та уехала на Дальний Восток, Сергей с надеждой начинает читать записку, которую принимает вначале за объяснение в любви — но тут же понимает, что речь идет о техническом описании все той же сушилки, да еще с «приложением» — статьей из «Известий» некоего профессора Соломатина, озаглавленной «Дорогу новой технике», с «планом переустройства сушильной камеры на базе токов высокой частоты».

Дело совсем не в том, что пожилые люди отстают от времени. Они даже совсем не обязательно консервативны в своих взглядах на жизнь, совсем не обязательно мечтают о возвращении прошлого. Наоборот — во многих советских водевилях эти люди весьма охотно готовы воспринять новое. Их функция в этих пьесах заключается в том, чтобы вызывать смех неспособностью переходить с одной системы интерпретации на другую достаточно быстро или понять, что обе системы могут сосуществовать, в результате чего любая интеракция, любая эмоция, любой жест в любой момент могут быть одновременно определены и как социально значимые — и как глубоко личные, и как профессиональные — и как интимные, и как рациональные — и как эмоциональные. Убежденные в важности своего жизненного опыта и не сомневающиеся в том, что понимают все правильно, они ошибаются снова и снова, но эти ошибки свидетельствуют лишь об их страстном желании узнать и понять новое.

В общем культурном и политическом контексте времени в подобных сюжетных конструкциях можно увидеть «не описание запутанной ситуации, но модель путаницы как таковой»[1099]. Здесь мы подходим к центральному вопросу, в одинаковой степени применимому к людям и событиям — об определении идентичности («как идентичности должны были определяться»[1100]). Недоразумения допускались, но они должны были соответствовать строгим критериям, чтобы вызывать дружеский, добрый смех. Все конфликты и недоразумения разрешались мирно, но только если соблюдались определенные условия. На этих условиях стоит остановиться.

«Советский ли я человек?»: Принцип «и… и…»

Может показаться парадоксальным, что зрителей комедий учили ориентироваться в новой действительности на примере ситуаций, у которых часто не было простого разрешения. Однозначное исправление очевидной ошибки возможно было только в тех случаях, когда можно было восстановить некое недвусмысленно правильное положение дел, например когда люди переодевались, притворялись, когда их принимали за представителей противоположного пола или когда требовалось раскрыть их криминальную, аморальную сущность (как то происходит с коррумпированной дирекцией дома отдыха в комедии «В сиреневом саду» или с эгоистичными, кокетливыми героинями многих пьес). В большинстве советских водевилей никогда не наступал момент, когда устанавливаются настоящая идентичность и функции того или иного человека или явления и отбрасываются та идентичность и функция, которые приписывались им ошибочно. Вместо этого в советском водевиле утверждается принцип позитивной двойственности. Секрет советских людей в том, что каждый из них вмещает в любой момент своего существования множественность. Каждый из них одновременно — и мальчик, и пионер; и преданный своему делу рабочий, и влюбленный в девушку молодой мужчина, говорящий с равной страстью о производственных вопросах и о делах сердечных; и уборщица, и (в будущем) инженер или журналист; и простой плотник, и интеллектуал (именно так представляется один из героев «Капитана в отставке»: «Работаю мастером сборочного цеха, по профессии плотник. Любитель литературы»).

Никто из этих людей нового общества не может быть ограничен какой-либо определенной функцией или социальной ролью — и выполнение какой-либо функции не может быть связано только с каким-то определенным человеком. Поэтому никогда не может быть ключевого момента по ходу сюжета, где зрители и герои должны осознать, что то или иное задание, та или иная работа выполнялись «неправильным» человеком, как бы часто ни получалось, что люди, в задачи которых не входило выполнение тех или иных функций, принимали их на себя по воле обстоятельств. Любую женщину можно принять за уборщицу — или за нового научного сотрудника; автором лирического стихотворения может быть юная романтически настроенная девушка — или немолодой, практически размышляющий мужчина; письмо на фронт может быть написано любым человеком и получено любым бойцом; случайная молодая женщина может провести кампанию агитации за переселение на Дальний Восток с той же эффективностью, что и та, которая первоначально должна была этим заниматься. Лишь к любовным союзам этот принцип «неважно кто» не применим. Только в этих случаях «один-единственный» или «одна-единственная» действительно незаменимы и уникальны, и исключений из этого правила быть не может.

В отличие от традиционных водевилей, чьи герои оказываются в ситуациях, где они вынуждены исполнять нехарактерные для себя обязанности, в советских пьесах и фильмах ни одна из составляющих социальной или личной роли человека не может считаться «настоящей», «первичной» по отношению к другим составляющим. По словам Шейлы Фицпатрик, «многие жизни двойственны, а не бинарны»[1101] — и водевили показывают, как самые разные функции и роли, выполняемые одним и тем же человеком, дополняют друг друга. Конечно, вполне возможно, что в определенной ситуации один из собеседников говорит о любви (или о работе), в то время как другой думает, что речь идет о работе (или о любви). Возможно и то, что определенный железнодорожный билет был выписан на имя определенного человека — скажем, на Катю Иванову из «Девушки с характером», и что мысль о написании лирических стихов в «Капитане в отставке» сначала посетила какого-то определенного человека. Но даже если удается определить, кем были эти конкретные люди, это знание не помогает восстановить порядок вещей, как то было бы в традиционном водевиле. Скорее наоборот: сама возможность подобной путаницы и отсутствие необходимости в том, чтобы непременно узнать, кто был первым, или кем должно было быть выполнено то или иное задание, напоминают читателю и зрителю, что принцип «и… и…» — один из ключевых в организации советского общества.

Многие другие комические моменты в этих текстах основаны на том, что сферы жизни, которые до сих пор были несовместимы, в новом обществе стали частью единого целого. Когда Ефросинья Михайловна в «Капитане в отставке» думает, что Сергей торопится на свидание, а на самом деле он спешит на репетицию драмкружка, или когда она надеется, что Сергей останется в городке в качестве работника, и он действительно остается — но в качестве жениха, — это не означает, что «на самом деле» он либо влюбленный мужчина, либо совестливый работник; он и то и другое. Когда в «Девушке с характером» незнакомец приглашает молодую попутчицу присоединиться к нему, чтобы он мог представить ее коллегам на работе, или когда в поезде несколько мужчин соревнуются друг с другом, стремясь привлечь внимание симпатичной попутчицы, в которой каждый из них заинтересован как в потенциальном работнике («мы еще посмотрим, чей работник», — говорит один из них другому сердито), — это ни в коем случае не должно быть воспринято зрителем как сублимация эротического импульса. Конечно, в конце концов появится и тот, кому удастся завоевать сердце красавицы, но для всех остальных героев фильма привлечь новую работницу настолько же важно, как и обратить ее внимание на себя в качестве объекта романтического интереса. Когда мужчины, влюбленные в одну и ту же женщину, соревнуются друг с другом на работе или когда они объясняются в любви на языке, более подходящем для описания производственного процесса, это отнюдь не означает, что они ошиблись в жанре; просто и дела любовные, и производственные задачи одинаково близки их сердцу.

Члены исследовательской группы в «Волшебном сплаве» столкнулись со «сложной ситуацией» — выясняется, что «бригадир влюбился». Узнав об этом, они пытаются уговорить влюбленного коллегу немедленно объясниться в любви новой сотруднице Наташе, потому что иначе работа может застопориться, в результате чего они проиграют в исследовательском соревновании другой группе молодых ученых. В одной из первых сцен «Вратаря» (реж. Семен Тимошенко, 1936) мускулистые женщины гребут тяжелыми веслами и поют о любви. В «Капитане в отставке» влюбленные друг в друга мужчина и женщина смущены и не могут открыть свое сердце друг другу, в конце концов переходя на поэзию — точнее, на рифмованную дискуссию о росте производственных результатов на местной фабрике. В «Благородной фамилии» влюбленный молодой машинист поезда рассказывает возлюбленной о локомотивах и в результате завоевывает ее сердце, гарантировав своевременную поставку необходимых для фронта товаров. Ни в одном из примеров героям не пришлось выбирать между личным и общественно значимым, ибо и то и другое одинаково важно. В «Весне в Москве» Виктора Гусева (1953) молодая исследовательница, ставшая индивидуалисткой, сообщает о своем решении уйти из института исторических исследований в сцене, тон которой заставляет подумать о женщине, оставляющей возлюбленного («Я очень прошу вас: не протестуйте, / Не усложняйте мою беду, / А я как-нибудь в другом институте / К себе интерес и любовь найду»). При этом нельзя сказать, кем она является больше — разочарованным историком или женщиной, которая не уверена в том, что ее любят; она и то и другое. В «Экстренной посадке» председатель колхоза не знает, где найти достаточно работников, чтобы выполнить план, и решает объявить о (несуществующей) свадьбе, чтобы собрались люди, которые смогут помочь с работой на поле, — в результате придуманная свадьба становится реальным празднованием настоящей помолвки. Было бы, однако, несправедливо утверждать, что помолвка — это то, что произошло по-настоящему, а приглашение людей на свадьбу для того, чтобы они помогли со сбором урожая, — это обман; и выполнение нормы по сбору урожая, и помолвка одинаково важны и одинаково соответствуют понятию «правды» в новом обществе. Надя в «В сиреневом саду» — не просто врач, ставящая диагноз мужчине, который, как считает его невеста, может умереть от горя, думая, что он не любим (диагноз врача: «не умрет»). В то же время и в той же степени, она не просто женщина, делящаяся опытом с другой женщиной (и опыт этот приводит ее к простому заключению: «не разлюбит») — она и то и другое одновременно. Лена в «Славе» Виктора Гусева (1936) — и пилот самолета, и привлекательная молодая женщина, чье поведение в комнате ее раненого возлюбленного может быть опасно для его покоя (по словам хирурга, «женщин к больному пускать опасно»). Она одновременно и серьезный профессионал, и возлюбленная, и горячо любимая дочь (отец, обеспокоенный тем, что дочь посылают на опасные задания, объясняет ее начальнику: «Ведь она же невеста. […] Ведь Лена для вас в основном — летчик, / А для меня в основном — дочь»). Разговор между двумя членами колхоза в пьесе Александра Корнейчука «Приезжайте в Звонковое» (1947) — это разговор и о работе, и о чувствах, которые испытывает мужчина по отношению к своей собеседнице: «Марина. Я пришла спросить тебя: с кем это ты вчера измерял холмы над рекой? Снова без меня что-то затеваешь? Прокоп: Разве я без тебя когда что делал?».

Философ Младен Долар пишет, развивая мысль Паскаля о природе комического и о роли удвоения в эффекте смешного:

…один — не смешно, два — смешно, но только если это повторение одного, только если это миметическое удвоение, если первое и второе — близнецы. […] Каким же образом создается эффект комического при подобном удвоении? Этот эффект генерируется не при совмещении первого и второго, а при совмещении «двух первых», в результате которого, однако, не получается двух; они просто клоны, одновременно одинаковые и отличающиеся друг от друга. Вместо различия — воспроизводство уже присутствующего, раскол в центре цельности[1102].

Паскаль пишет о лицах, Долар — о характерах. Эта же логика применима к проявлениям дуальности в жизни вообще, к разным семантическим категориям. В советских водевилях, как и в советском обществе, дуальность и умножение функций, людей, поступков — постоянно присутствующая реальность. Комический эффект совсем не обязательно является результатом того, что «неправильный» человек выполняет не предназначенную ему функцию, а потом все разъясняется и становится на свои места. Скорее он возникает, когда и «правильный», и «неправильный» выполняют одну и ту же функцию. В любой момент один из участников действия может выйти на первый план, но и второй участник никогда не исчезает. Непонимания, путаница, недоразумения возникают не потому, что кто-то пытается скрыть правду, но потому что «два первых» одинаково активны, в результате чего один и тот же человек говорит и действует одновременно и как ударник труда, председатель колхоза, летчик-истребитель, журналист, инженер, уборщица — и как влюбленный, как будущий инженер, будущий журналист, амбициозный ученый. Когда в «Славе» мать молодой женщины упрекает ухажера дочери, ее восклицание («К девчонке пристал, а еще почтальон!») и мольба («Господи, запрети почтальонам / На глазах уводить дочерей!») звучат комично, но подразумевают, что граница между общественной функцией и частной жизнью стерта и на сцене, и в жизни. Никого не должно удивлять, что «мастер сборочного цеха, по профессии плотник [и] любитель литературы» является также изобретателем-самоучкой, сконструировавшим новый тип сушилки, хотя он сам охотно признает, что он «к сушильным делам касательства» не имеет («Капитан в отставке»). Никто не должен удивляться тому, что во «Вратаре» две бригады конструкторов одновременно профессионально играют в футбол, и болельщики знают их как «конструкторов и футболистов двух заводов». В «Славе» знаменитому хирургу достаточно быстро переодеться, чтобы превратиться из профессора медицины в почти что волшебника, который вновь соединяет сердца влюбленных после досадной размолвки. Поначалу он пытается отмахнуться от просьбы молодого пациента вернуть возлюбленную («Ну, это уж слишком, молодой человек! / Да вы меня этак пошлете по воду, / Заставите подметать кабинет. / Я же хирург, а тут поводов / Для хирургического вмешательства нет. / Тут вам поможет — ну разве знахарь: / Спрыснет святою водицею грудь»), но в конце концов соглашается («Ну, перестаньте ахать. / Сейчас постараюсь вернуть. (Начинать переодеваться.) / Доставлю невесту под этот кров. / Так сказать — отверзну ворота рая»).

Героям и зрителям «Простой девушки» должно казаться совершенно естественным, что милиционер и фотограф газеты готовы тратить все свое и рабочее, и свободное время на то, чтобы помочь молодому моряку отыскать в Москве девушку, в которую он влюбился в поезде. Вообще представители органов правопорядка оказываются особенно склонны к помощи людям, не ограничиваясь рамками своих прямых профессиональных обязанностей. В «Славе» пара влюбленных смущены, когда их, целующихся в парке, застает милиционер; они ожидают выговора. Однако вежливый хранитель правопорядка лишь извиняется за то, что нечаянно помешал молодым людям, и тихонько исчезает. В «Весне в Москве» милиционер, увидевший расстроенную Надю на мосту, обращается к друзьям девушки за помощью в надежде, что они смогут обратить ее внимание на красоту окружающего мира и разогнать одолевающие ее грустные мысли: «Растолкуйте ей, значит, / Расскажите там о весне, о реке…». Обеспокоенный тем, что в эмоционально неустойчивом состоянии девушка может быть неосторожной в ночном городе, он объясняет свою позицию так: «Я лично считаю — в закрытом месте / Горе лучше переносить. […] / Под крышей надо развеивать грусть». Наде повезло: она живет среди людей, неравнодушных к переживаниям друг друга. В этом обществе естественно, что любящий ее, отказываясь смириться с тем, что Надя неожиданно потеряла интерес к общественным ценностям, пишет письмо знаменитому капитану, «герою и депутату», в надежде, что, «быть может, вмешательство со стороны / Такое вот резкое — ей поможет?». Естественно, герой-капитан не заставляет себя упрашивать. На этом фоне персонажи, лишенные моральных ценностей, кажутся еще более смешными, вернее — смехотворными: они не понимают того целостного существования, когда разные сферы жизни сливаются. Так, например, хитрый взяточник, директор дома отдыха в комедии «В сиреневом саду» искренне возмущается: «Меня, хотя я служу по линии отдыха, критикуют по линии работы!».

«Всекомпетентность» (omnicompetence) — понятие, используемое Ханной Арендт для характеристики «движущей силы механизма, в который попадают герои Кафки»[1103]. «Всекомпетентность» — определяющая черта героев советских водевилей. Самые разные люди принимают профессиональные (и личные) обязанности других людей с легкостью актеров-любителей, переодевающихся к балу-маскараду. В пьесе «Вас вызывает Таймыр» весь сюжет построен вокруг бесконечной цепочки присвоения чужих специальностей и жизненных ролей случайными людьми — постояльцами гостиницы. Один из героев поддается на уговоры соседей по гостинице и на протяжении пьесы успевает побывать и в роли специалиста по вокалу, экзаменующего желающих быть принятыми в труппу оперного театра, и в роли мудреца, помогающего другому командировочному разрешить романтические сложности в отношениях с дамой. В одном из эпизодов фильма «Простая девушка» представление о том, что люди с легкостью могут быть и самими собой — и другими, и просто людьми — и профессионалами, и любителями — и всекомпетентными экспертами, доходит до абсолютного комизма, когда женщина из соседнего дома приходит искать Ольгу, которую все считают журналисткой:

Женщина. Ольга Васильевна, правда, я из соседнего дома, но окажите и мне внимание. […] Муж у меня пьет.

[…]

Оля. Что я-то могу сделать?

Женщина. Посоветуйте.

[…]

Павел Иванович. Гражданка, мы здесь алкоголиков не лечим.

Женщина. Где же справиться?

Павел Иванович. Обратитесь в театры, в Союзе писателей спросите, там знать должны.

Конечно, это не только неприкрытая пародия на то, как воспринимались творческие профессии в то время, но и указание на роль «всекомпетентности» в советском обществе. Этот феномен мог стать основанием для шуток именно потому, что был легко узнаваем зрителями как черта новой жизни, как нечто, чего никак нельзя стыдиться, над чем можно только весело подтрунивать.

Это — именно та черта, которая отличает героев советских водевилей от субъекта современного им капиталистического общества, страдающего, по емкому определению Эрика Сантнера, «кризисом должностной функции» (the crisis of investiture), при котором символическая роль не может быть полностью «метаболизирована» (так у Сантнера) органическим телом носителя должности[1104]. Идеальные граждане советского общества, каковыми является большинство героев водевилей того времени, не знают подобного кризиса. Для них быть «при исполнении» или «выполнять должностную функцию» — это воплощение их сущности. Если им и знакомы какие-то сложности в связи с этим, то лишь осознание невозможности вместить в себя все обязанности, невозможность поделиться собой со всеми, кто нуждается во внимании, заботе и поддержке, — и именно эта невозможность объять необъятное часто приводит к комическим ситуациям.

В этом смысле интересна сцена, открывающая «Капитана в отставке». Главный герой, демобилизованный капитан Сергей, совершенно случайно оказывается в кабинете местного начальника, где он вынужден отвечать на телефонные звонки по поводу поставки материалов на строительные объекты, успешное завершение которых важно для обеспечения достойных условий жизни людей. Поначалу Сергей пытается объяснить, что ничего не понимает в строительстве или в строительных материалах, что он тут «посторонний человек». Однако после того, как человек на другом конце провода напоминает ему, что «в этом деле не может быть посторонних», и спрашивает Сергея, «советский ли [он] человек», тот понимает, что единственная правильная реакция в данной ситуации — взять дело в свои руки и начать отвечать, выяснять, разъяснять, передавать просьбы, быть лично вовлеченным, отдавать инструкции, спрашивать, звонить, оказывать давление. В следующей сцене, когда житель города принимает его за кого-то другого, он пытается объяснить, что он — «просто обыкновенный советский человек», на что слышит ответ: «Какой такой обыкновенный человек? Нет сейчас обыкновенных людей».

Таков мир советского водевиля — и советской реальности, где индивидуальные поступки ценны только в той мере, в какой они могут быть повторены другими людьми, и признаются легитимными только те функции, выполнение которых не зависит от того, насколько один конкретный человек может их выполнять. Распространенный комический прием — умножение одинакового — основан на том же принципе. То, что в провинциальном городе, где один из героев «Синего платочка» проводит несколько дней, «Тридцать процентов девушек — Вали», заставляет героя потратить несколько лишних часов в поисках будущей невесты, в процессе чего ему приходится столкнуться с самыми разными людьми. В результате зритель убеждается, что герой найдет ту, которая предназначена ему в невесты, не вопреки, но благодаря тому, что все встреченные им женщины похожи друг на друга: каждая из них добра, отзывчива, открыта. В «Девушке с характером» героиня из провинции, которой в конце концов удается добраться до нужного ей официального учреждения в Москве, от волнения излагает свою жалобу на коррумпированного председателя колхоза не тому, кому должна была бы ее изложить: ее нечаянным адресатом оказывается такой же посетитель, как она сама. Однако неловкость ситуации быстро забывается, потому что всем ясно: единственная причина, по которой она могла принять гражданина, пришедшего с такой же законной жалобой, за официальное лицо, заключается в том, что все — и посетители бюро, и его служащие — в равной степени готовы выслушать и помочь. В «Весне в Москве» амбициозная молодая исследовательница, соблазнившаяся идеологией индивидуализма и горько в этом раскаявшаяся, понимает, что она может вернуться к правильной и счастливой жизни только после того, как случайно отвечает на телефонный звонок от незнакомого ей человека, с которым она делится своими проблемами и который ее поддерживает в минуту отчаяния. Точно так же и наличие большого количества женщин — водителей грузовиков в «Капитане в отставке» облегчает задачу, которую поставил перед собой сначала разгневанный, а потом отчаянно влюбленный главный герой: найти девушку — водителя грузовика. В этом городке все люди друг с другом знакомы, ни у кого нет секретов, так что никто не видит ничего странного в том, что молодой мужчина, «один в незнакомом городе, без адреса, без вещей… решил обходить все дома, улицу за улицей, и всюду спрашивать про девушек-шоферов». В комедии «В сиреневом саду» дежурная по этажу Агафоновна, которая, как кажется, всегда при исполнении, совершенно спокойно оставляет посетителя наедине с рабочим телефоном, наказав ему: «Телефонограммы-то записывай поаккуратнее!» В некоторых случаях тот факт, что их принимают за кого-то другого, позволяет людям стать лучше, раскрыть свой потенциал — потому что все равны в своей способности быть одинаково достойными членами общества. Именно это происходит в «Стрекозе» Мариам Бараташвили (1953), где доброжелательная, но ветреная девушка из грузинской деревни приезжает в Тбилиси пожить у дяди-профессора, чья семья принимает ее за прославленную героиню труда. Комическое недоразумение разрешается наилучшим образом: «Маринэ возвращается в родной колхоз обновленной, освободившейся от легкомыслия, беззаботности, беспечности, которые так вредили ее характеру и ее работе»[1105]. В «Простой девушке» кому-то подкидывают младенца, и мужчина, сначала притворно демонстрировавший самоотверженную заботу о девочке, в конце концов по-настоящему к ней привязывается и удочеряет ее.

Даже в тех случаях, когда женщин принимают за мужчин, это никогда не просто классическая травестийная путаница, но признание того, что в новом мире все равны. Примеры тому можно найти и в «Вынужденной посадке» (авиамеханик Шура и кузнец Нюшка), и в «Капитане в отставке» (водитель грузовика Женя), и во множестве других пьес и фильмов того времени. Женщины с легкостью могут выполнять мужскую работу, и даже дети близки к собственному героическому «взрослому» будущему (как в «Славе», где мальчик и девочка на месте аварии говорят и ведут себя как миниатюрные версии главных героев пьесы). Семья с готовностью открывает двери совершенно незнакомым людям не из-за чрезмерной доверчивости, но потому что каждый одинаково достоин доверия и даже любви. Именно поэтому в «Капитане в отставке» Клавдий, бывший бюрократ, проживший всю жизнь с родителями и наконец-то решившийся покорять целину со своей молодой женой, с легкостью представляет нового жителя города и его невесту своим родителям: «Вот вам, мама, вместо нас второй сын и вторая дочка…».

Все это — примеры комических приемов, функция которых в советском контексте почти диаметрально противоположна традиционной. Если они вызывают смех в новой реальности, то потому лишь, что узнаваемы как то, что прежде считалось отклонением от нормы, и напоминают о том, что норма эта теперь изменилась. Все равны, или, в более зловещей формулировке того же принципа, «у нас незаменимых нет». Водевиль обходит стороной более реалистичные и менее радостные последствия ошибки в идентификации людей в советском обществе того времени. Не слишком озабочены его герои и главным вопросом, занимавшим людей вне сцены и зрительного зала: вопросом о том, кто есть кто «на самом деле». Водевильный сюжет был идеальным отражением основ советского мировосприятия если не в реальности, то в воображении его пропагандистов. Водевиль, который вызвал такое раздражение у критика Виктора Орлова в 1960 году тем, что в нем «конфликты заменяются недоразумениями, жизненные столкновения шутовскими квипрокво»[1106], — это не что иное, как модель идеального советского общества.

Часто даже буффонада служит той же цели, подчеркивая равенство между разными людьми и их функциями в обществе и в семье. Конечно, во многих случаях буффонада остается на уровне традиционного грубого физического комизма, в соответствии с условностями водевильного жанра как комедии положений, в отличие от сатиры — комедии характеров. Положительные советские герои — достойные объекты доброго, искреннего смеха, без примеси злорадства, которое допустимо, когда смеются над врагами. Но даже самый незатейливый комизм допустим в этих произведениях только потому, что это смех равных над равными. В «Девушке с характером» Катя Иванова, выдающая себя за законную обладательницу железнодорожного билета в Москву, безуспешно пытается скрыться от молодых женщин, приехавших на столичный вокзал, чтобы встретить настоящую Катю Иванову. Однако последующее развитие событий показывает, что не было никакой нужды прятаться от московских комсомолок, потому что «самозванка» так же предана делу агитации москвичек за переезд на Дальний Восток, как и настоящая Катя Иванова. В «Волшебном сплаве» в одной из ключевых сцен руководитель группы Гриша прячется за стойкой, потому что вынужден был снять порванные брюки. Из-за этого он не может ни выйти навстречу директору, пришедшему поздравить его с получением впечатляющих результатов исследований (и окружающие убеждены, что он «страшный скромняга»), ни обнять свою девушку (на чье кокетливое «Ну иди же, иди ко мне!» он отвечает сухо: «Нет, не могу!»). В фильме «Девушка спешит на свидание» (реж. Михаил Вернер и Сергей Сиделев, 1936) неуклюжий курортник Гуров вынужден менять роли одну за другой: он соглашается принимать ненавистные ему душевые процедуры вместо тех, кому они прописаны, но кто предпочитает проводить время более интересно; его принимают за сапожника-самоучку, а чуть позже — за акробата в цирке. Конечно же, и в этом случае все заканчивается хорошо: смена столь разных ролей была лишь чуть более радикальна, чем та, что могла ожидаться в обычной для советского человека жизни.

Исследователи советской истории и культуры связывают подобные переходы от одной роли к другой в советском контексте с образами аферистов-трикстеров. Многие утверждают, что «сам процесс „переделки“ биографий, который был в основе советского проекта, требовал от обычных людей поведения, обычно характерного для аферистов», и что «в политическом контексте первых лет сталинизма, для которых были характерны театральность, преувеличение и отчаянная самонадеянность и где осторожность и сдержанность считались слабостью, бесшабашный аферист с гипертрофированной самооценкой был воплощением сущности советского человека»[1107]. Однако анализ советских водевилей заставляет предположить, что эти идеальные субъекты, жители советской страны чудес, не столько меняли роли, сколько сочетали их. Каждый из них вмещал в себе и больше, и меньше, чем их собственное «я». Влюбленный, который не может полностью отдаться чувствам наедине с любимым человеком, потому что та (или тот) занят(а) размышлениями о трудовых рекордах, — такой человек вряд ли может считаться идеальным партнером. Милиционер, покидающий свой пост, чтобы утешить расстроенную женщину или помочь двум обиженным молодым людям вновь найти путь друг к другу, пренебрегает профессиональными обязанностями именно потому, что отдает всего себя выполнению долга защитника граждан. Уборщица, которая одновременно (или потенциально) инженер или журналист, не может считаться воплощением образа идеальной уборщицы. В пьесе «В сиреневом саду» множественные недоразумения разрешаются ко всеобщему удовлетворению, и приходит момент неизбежного поцелуя между любящими мужем и женой. Однако супруги должны сначала выяснить, допустимо ли целоваться, учитывая те роли, которые каждый из них исполняет в конкретный момент: «Шорина: Поцелуй меня, Сережа… Рыбцев: Что ты!.. Я здесь в командировке. Шорина: Но я здесь отдыхаю. И могу тебя поцеловать…» Существование всех этих людей в одной определенной роли всегда временно, всегда как бы в скобках. Зрители не должны забывать, что герои пьес в какой-то степени присваивают себе роли, что они все немножко самозванцы (как бы искренни они ни были) уже потому, что одновременно они могут быть или действительно являются исполнителями совсем других ролей. Комический эффект рождается на стыке разных вариантов «я» этих людей. Эти точки стыка и есть, буквально, пространство водевиля.

«Квартира у вас все равно общая»: Пространство общественное и личное

В пространстве водевиля действуют законы, у которых очень мало общего с повседневностью, но которые сразу узнаваемы именно благодаря опыту повседневной жизни. Как пишет Дженнифер Терни, водевиль традиционно «предпочитал пространства, где были возможны неожиданные встречи, например, рестораны, комнаты ожидания, гостиные и офисы»[1108]. Для создателей советских водевилей сложность заключалась в том, чтобы показать, как советское понимание личного и (почти) публичного пространства и тех отношений, которые могли в этих пространствах сформироваться, отличалось от традиционного. Согласно советскому историку классического русского водевиля, эти традиционные пространства были абсолютно предсказуемы:

номер в гостинице, булочная, плохо обставленная комната, классная, кабинет писателя, кулисы провинциального театра. Вместо рыцарских доспехов — чепчики и платочки, вицмундиры и купеческие «тройки», вместо убранства «готических» залов — изразцовые печи, комод, фортепиано, пяльцы, книжные полки, занавески, корзинки — весь многообразный и многоликий быт живой, повседневной жизни[1109].

Автор этих строк подразумевал, безусловно, что советский водевиль оставил все эти образы и символы далеко позади, но на самом деле советские комедии предлагали лишь их более современные воплощения. Повседневные предметы, связанные с легко узнаваемыми профессиями и коллективным досугом; места, которые не относились к сфере частной жизни настолько, чтобы быть совершенно скрытыми от посторонних глаз, но и не настолько общедоступные, чтобы быть полностью открытыми внешнему миру, — таковы признаки нового мира и нового водевиля.

В этих местах граница между тем, что внутри, и тем, что снаружи, личным и общественным, домашним и общественным смыты точно так же, как и в конструировании новой личной идентичности. Ольга Матич пишет, что ранняя советская «утопическая организация быта, призванная пересмотреть понятия личного и общественного, на деле привела к полному стиранию граней между социальной и частной жизнью человека»[1110]. Возможно, на практике все было и не совсем так, но нет сомнений, что стирание этих границ было декларируемым идеалом, концентрированную дозу которого и представляли советские водевили. В этом водевильном (и советском) пространстве комический эффект генерируется сочетанием предположительно неформального контекста и серии из ряда вон выходящих, исключительных ситуаций, где все слова и действия становятся более выпуклыми. Это описание применимо к самому что ни на есть советскому пространству: коммунальным квартирам.

«Если бы советское культурное бессознательное действительно существовало, оно бы было организовано как коммунальная квартира, с тонкими разделительными перегородками между общественным и личным», — писала Светлана Бойм[1111]. Нет недостатка в исследованиях, посвященных почти невыносимым условиям, в которых жили большинство граждан страны в те именно годы, когда создавались эти водевили[1112]. Ричард Стайтс пишет о «десятках тысяч рабочих поселков, разбросанных по гигантской территории страны, — фаланги, жилища, сооруженные среди безлюдной местности, палатки и бараки по соседству с металлургическими комбинатами и электростанциями»[1113]. Так «сталинский режим настойчиво культивировал <…> армейский дух, никогда не позволяя обществу до конца замкнуться и обособиться в одну гигантскую казарму»[1114].

Казармы, общежития или любое другое место, хотя бы отдаленно их напоминающее, может показаться не совсем подходящим интерьером для водевиля, но именно такие места оказались идеальны для советской обработки традиционного жанра. Постоянное тесное общение с посторонними людьми, необходимость делить с ними самые интимные моменты собственной жизни давали почву для бесконечного количества комических ситуаций. Почтальон в «Славе», ухаживающий за симпатичной студенткой актерского факультета, не был бы вынужден идти на уловки, чтобы улучить минутку наедине с возлюбленной, если бы та не жила в одной комнате с матерью. Хронический недостаток номеров в советских гостиницах и обычай селить случайных людей вместе сделали возможной путаницу, ставшую основой пьесы «Вас вызывает Таймыр». Четверо молодых людей никогда бы не стали двумя парами влюбленных в «Капитане в отставке» и в фильме «В шесть часов вечера после войны» (реж. Иван Пырьев, 1944), если бы молодые героини не жили в одной комнате. На экране (и, судя по вводным примечаниям драматургов в изданных текстах пьес, на сцене тоже) эти комнаты не уступали в комфорте традиционным буржуазным интерьерам, обычно ассоциировавшимся с водевилями, которые описывали жизнь в прежние времена и в более развитых странах. Коммунальная квартира в фильме «В шесть часов вечера после войны» аккуратна и уютна; в «Благородной фамилии» мы встречаем героев в комнате, где «на всем отпечаток чистоты, уюта и порядка»; в «Капитане в отставке» мы оказываемся в «большой светлой комнате. Направо, налево и в глубине комнаты — двери. В центре комнаты — стол, накрытый ослепительно белой скатертью». Таковы пространства, в которых чужие друг другу, но советские люди живут вместе, и всем сразу ясно, что в этих комнатах и квартирах царят спокойствие и гармония и в них никогда ничего плохого произойти не может.

И даже если их приходится делить с посторонними людьми, эти комнаты и квартиры предоставляют жителям уровень комфорта, о котором прежде можно было лишь мечтать, и там никто — ни жители, ни гости — не должен задумываться о необходимости подчинять свое поведение искусственным требованиям этикета. Как говорит один из героев «Славы», «советская пьеса теперь / Всегда кончается мощным обедом». И это правда. В одной из заключительных сцен пьесы «Весна в Москве» один из героев, устав от кажущихся ему бесполезными попыток помочь главной героине вернуться на путь, достойный комсомолки и советского историка, и отчаявшись найти объект собственного романтического интереса, входит в комнату, где примирившиеся влюбленные целуются, и провозглашает: «Изо всех человеческих ощущений / Мне доступен только один аппетит. / Стали проволокою мои нервы, / Мир воспринимаю, как мертвый чертеж. / Скажите, чем открывают консервы? / Прекратите целоваться и дайте нож. (Ест консервы.)». В «Хорошей жизни» одна из последних реплик показательна: «Вот и горячий пирог!». Никто не жалуется на тесноту в гостинице или на непрекращающуюся неразбериху в «Вас вызывает Таймыр». Наоборот: на следующее утро новые друзья празднуют вместе и радуются тому, что двое молодых людей нашли свою любовь именно благодаря путанице и тесноте, которые не давали никому покоя накануне. В фильме «В шесть часов вечера после войны» офицеры на побывке, пришедшие в незнакомый им дом в поисках симпатичной воспитательницы детского сада, написавшей им письмо на фронт, приглашаются на обычное для многоквартирного дома мероприятие: вечер танцев и веселья, где деликатесы на тяжелых подносах вносят в зал безымянные немолодые женщины, всегда готовые предложить добавку, всегда внимательные, но никогда не вмешивающиеся в личные дела веселящихся жителей.

Конечно, за пределами театра и съемочной площадки жизнь в коммунальной квартире была далека от этого идеала. Легко представить, каковы были реальные условия жизни для героев «В шесть часов вечера после войны». В стандартном доме того типа, который показан в фильме, было примерно 140 квартир, то есть около 530 комнат, что соответствует, как мы узнаем из веселой песни, которую поют члены домоуправления в начале фильма, примерно 2000 «душ» (количеству жителей). В описании комнаты в пьесе «Благородная фамилия», той самой, где «на всем отпечаток чистоты, уюта и порядка», упоминается предмет, на который стоит обратить внимание, учитывая жанр пьесы: ширму, за которой — кровать. Как пишет Светлана Бойм, в советских условиях «минимум личного пространства — это даже не комната, а угол в комнате, пространство за перегородкой»[1115]. Вагон-ресторан в фильме «Девушка с характером» безупречно чист и гости в нем одеты аккуратно и модно, но двое пассажиров — незнакомые друг с другом мужчина и женщина — должны делить одно купе. Двери, ведущие из залитой солнцем комнаты в «Капитане в отставке», выходят либо в соседние комнаты большой коммунальной квартиры, либо в коридор, который ведет к другим комнатам и другим коммунальным квартирам, разделенным столь тонкими стенами, что достаточно позвать кого-то по имени, чтобы этот человек тут же вошел в комнату.

В «Философии в будуаре» либертин Дольмансе читает манифест, призывающий к созданию государства, «в котором каждый гражданин будет иметь право вызвать любого другого гражданина для свободного удовлетворения своих телесных желаний». Джорджио Агамбен заключает свой анализ соответствующего пассажа из текста де Сада следующими словами: «Интимная жизнь становится главной темой политики; будуар полностью замещает собой cité»[1116]. Жизненная философия скандального французского антиморалиста и отцов-основателей первого в мире социалистического государства совпадает: личные пространства политизируются через необходимость делить самые интимные моменты повседневности с чужими людьми и через равное распределение права равного доступа всех граждан к личной жизни друг друга. У де Сада идея репрессивного всеобщего равенства осталась фантазией. В Советском Союзе она приобрела реальные и практически реализуемые черты, хотя и не привела общество к ожидаемому золотому веку. «Живущие в соседних комнатах люди, вынужденные пользоваться одним коридором, кухней и санузлом, не всегда становятся самыми лучшими соседями»[1117], — лаконично заметили два соавтора-советолога в начале 1950-х годов.

Конечно, с точки зрения авторов и предполагаемой аудитории, процитированное мнение исходило из вражеского лагеря. Только те, кому новый общественный строй оставался чуждым, находили новые жилищные условия некомфортабельными либо никак не могли усвоить манеру поведения, которая была бы естественна и соответствовала бы новым общественным отношениям. Так, например, мелкий мещанин из пьесы «Миллион терзаний» «дежурит с ключом возле уборной, чтобы жильцы свет тушили», объясняя это желанием быть вовлеченным в «общественную деятельность». В «Простой девушке» похотливый кладовщик предается фантазиям об идеальной жизни, в которой были бы «девичья комнатка, мягкая лампа горит… На столе триста граммов, колбаска порезана». В прежние времена или в других странах обитатели старомодных квартир с тяжелыми замками на дверях и толстыми стенами страдали «от невозможности знать, что происходит за этими стенами и дверьми на другой стороне улицы, и соответственно — что происходит в головах других людей»[1118]. Советским людям такие проблемы были неведомы; они ценили преимущества коммунальной жизни. Тонким стенам отец героини в «Славе» должен был быть благодарен за возможность знать, что его дочь-пилот, кажущаяся всем невозмутимой и самоуверенной, на самом деле грустит и страдает от любви:

Медведев. Спокойна? Как же!

У нас стены тонкие — новый дом, —

Я слышу: она то встанет, то ляжет,

То книжку возьмет, то графин с водой,

То вскрикнет, услышав часов удар,

То вдруг — в грозу! — открывает окошко.

Ведь она снаружи строга — командарм,

А внутри она девочка, крошка.

Знание, что даже шепот будет услышан соседями по квартире, гарантирует, что в случае необходимости любому человеку помогут в любой момент, и ощущение того, что все являются частью единого коллектива, придает уверенности. Если «советской „семейный роман“ <…> прерывался шарканьем тапочек любопытного соседа по коммунальной квартире или появлением любознательного представителя местного домового комитета», вызывая вполне понятное смущение и ощущение дискомфорта, то другой вид романтических отношений — «роман с коллективом»[1119] — обещал понимание и поддержку большой семьи, что только подчеркивалось периодически возникавшими комическими ситуациями. В «Простой девушке» даже типично водевильный мотив (подброшенный кем-то младенец) оборачивается поводом для радости и объединяет людей. Сначала двое мужчин — жители коммунальной квартиры, на пороге которой нашли ребенка, — не могут прийти к согласию относительно того, кому из них подкинули малышку. Все разрешается вмешательством молодой соседки: «Чего не поделили? Ты — папа, вы — дедушка, квартира у вас все равно общая». Непрерывные появления и исчезновения посторонних людей, волею случая ставших соседями в переполненной гостинице («Вас вызывает Таймыр»), не раздражают, а иллюстрируют все лучшие качества, характеризующие настоящих советских людей, так что вопросы о том, «можно ли изобразить в комедийном ключе благородные черты советских людей» и «можно ли взглянуть сквозь призму комедии на положительный образ советского человека»[1120], оказываются риторическими: ответ однозначно «да». Сколько бы ни было недоразумений и непониманий по ходу пьесы, в конце концов

интрига комедии движется благородными побуждениями действующих лиц. Комедия раскрывает лучшие черты советского человека: его постоянную готовность помочь своему соотечественнику, его личную заинтересованность в любом государственном деле, его высокие гражданские чувства, наконец, его чуткость, отзывчивость, ясную простоту в отношениях с людьми такими же, как он сам[1121].

Теснота, в которой жили герои этих пьес и фильмов, была лишь временной; всегда предполагалось, что «бесконечные летние каникулы (коммунизм) <…> совсем рядом, за углом»[1122]. И кого могла огорчать необходимость делить с многочисленными соседями туалет и кухню, когда вся страна была одним большим домом для всех граждан? Именно поэтому молодой офицер в «Капитане в отставке» сопровождает свое решение остаться в маленьком провинциальном городке и построить дом с женщиной, которую полюбил, следующими словами: «Мне кажется, это дом такой огромный, что он мог бы вместить всех людей моей Родины. Родина — ведь это и есть наш солнечный дом!» Как и положено мужественному советскому человеку, когда дело доходит до романтики, он стесняется открыто выражать свои чувства и смущенно добавляет: «Но я не знаю, захочет ли рядом со мной быть в нем один человек…» Этот человек, конечно, развеивает сомнения капитана, чем обеспечивает счастливый финал. Все недоразумения, предшествовавшие этому моменту, — всего лишь «юмор „своего дома“, расширенного до понятия большого человеческого коллектива»[1123].

Последние слова вполне могли бы быть ответом на редакционную статью, опубликованную в «Правде» 7 апреля 1952 года, авторы которой сетовали на недостаток бытовых комедий. На самом деле и создатели комедий, и зрители смело могли бы утверждать, что вне зависимости от того, где происходило действие той или иной пьесы или фильма, в центре сюжета всегда были бытовые отношения — в доме, в семье. Даже если это были «городские комедии», можно предположить, что традиционная ориентация на семью привлекала аудиторию вчерашних крестьян. Но если неудобные и шумные коммунальные квартиры воспринимаются как мир в миниатюре, логично, что даже самые простые бытовые ситуации приобретают ауру почти магическую, когда любые конфликты разрешаются легко и просто и гармония восстанавливается быстро и, видимо, навсегда. Один из самых непривлекательных героев «В сиреневом саду», хитрый и пронырливый директор овощебазы, пытается завоевать доверие женщины, муж которой, как он полагает, может быть полезен ему в планировании махинаций. Он изумлен, услышав, что верная жена не заинтересована ни в каких интригах. По его убеждению, «хороших жен на практике не бывает» — утверждение, на которое дежурная по этажу, повидавшая на своем веку достаточно гостей и посетителей, чтобы знать, что человеческая натура изменилась, отвечает: «Может, у вас на базе так, а в жизни…» Это «а в жизни» — ключ к пониманию того, как строятся новые человеческие отношения (или, по крайней мере, как они должны строиться). «В жизни» — это означает: воспринимать бытовые удобства так, как если бы это были просто предметы реквизита, фоновое оформление игровой ситуации. Суетливые, любопытные соседи по другую сторону стены, непрошеные гости, явившиеся в самый неподходящий момент, — все это лишь повод посмеяться вместе, поиграть. Например, поиграть в прятки — в самую популярную игру и в водевиле вообще, и в советском его варианте.

Как бы ни были тесны коммунальные квартиры, комнаты и кухни, создается впечатление, что в них никогда не было недостатка в возможностях для игры в прятки. Хотя в реальной жизни вероятность того, что в московской гостинице можно найти свободные номера без серьезной подготовки визита, была ничтожно мала, для героев «Весны в Москве» не представляет труда развести по разным комнатам двух молодых людей, которые не должны друг друга видеть. Почти в каждой сцене в комедии «В сиреневом саду» предполагается, что на сцене присутствует кто-то, кто не должен быть замечен другими героями и кто поэтому должен прятаться за мебелью, перегородкой, занавеской или ширмой. В «Благородной фамилии» приемный сын одного из героев устраивает свидание между отцом и любимой им женщиной, одновременно помогая матери своего приемного отца спрятаться в кустах, укрывшись под марш-палаткой. Во «Вратаре» молодой парень, приехавший из украинской деревни в столицу, неуклюже пытается скрыть свое присутствие в конструкторском бюро; в конце концов ему не удается спрятать за занавеской себя самого и дары, привезенные им, — поросенка, соломенную шляпу, арбуз. В этом же фильме самые разные герои периодически прячутся — кто за все той же занавеской, кто внутри робота, сконструированного одним из инженеров-конструкторов. В фильме «Девушка с характером» московский начальник, как кажется, совершенно не замечает того, что его бойкая молодая сотрудница буквально за его спиной проводит все свое рабочее время за агитацией других сотрудниц, уговаривая их отправиться на Дальний Восток. Выясняется, что очень хорошо играть в прятки и за многочисленными дверьми, которые ведут из уютной комнаты в другие комнаты и коридоры, в «Капитане в отставке». В одной из сцен двое молодых героев все-таки остаются наедине, но они слишком смущены, чтобы признаться друг другу во взаимной симпатии. Сосед, одержимый идеей внедрения спроектированной им сушилки в производство, занимает позицию за приоткрытой дверью и пытается обратить на себя внимание девушки, чтобы напомнить ей о самом главном — о проекте сушилки, которым нужно поделиться с молодым человеком:

Захар Денисыч, высунувшись из-за двери, делает знаки — надувает щеки, дует. Наконец, не выдержав, шепчет: «Сушилка. Сушилка». Сергей оборачивается. Захар Денисыч еле успевает спрятаться. <…> Пишет по воздуху пальцами слово, которое Женя должна сказать Сергею: «Сушилка».

По словам Роже Кайуа, «игра — это роскошь; она предполагает досуг. Голодный человек не играет»[1124]. Можно добавить: и тот, кто живет в чрезвычайной тесноте, тоже не играет. Не будет играть и тот, кто подавлен, кому плохо, кого гложут заботы. Зрителям советских водевилей было ясно, что комнаты, в которых жили герои этих пьес и фильмов, ни в чем не уступают роскошным интерьерам буржуазных особняков, в которых происходило действие традиционных водевилей. Если бы даже кто-то и задался целью сравнивать интерьеры водевилей, написанных и поставленных авторами в разных политических системах, то сравнение это было бы в пользу социалистических образцов жанра. Советские интерьеры не только позволяли играть, но были и подходящим оформлением для огромного количества комедийных ситуаций, которые в капиталистическом обществе были бы просто невозможны: соседи, друзья и совершенно посторонние люди оказывались неожиданно близки друг другу и в буквальном смысле (в пространстве), и в переносном. Поэтому возможность прятаться за предметами интерьера, неожиданно появляться из-за полуоткрытых дверей, разбивая иллюзию тишины, одиночества и закрытости от внешнего мира, — это не просто избитый водевильный прием. Это способ легитимации и нормализации почти невыносимо тяжелого быта, превращение его в источник радости и счастья. Если юмор отличается от сатиры тем, что приглашает зрителя и читателя идентифицировать себя с персонажами, то логично, что счастливый персонаж заставит зрителей и читателей поверить, что и они тоже счастливы и веселы. Смех аудитории над тем, что им показывают на сцене или на экране, предполагает, что и у себя дома, и в своей жизни они должны ценить возможность веселиться и смеяться, предлагаемую именно теми элементами быта, которые под иным углом зрения можно было бы назвать унизительными.

Однако даже в этой бесконечно радостной реальности, где каждая комната, каждый предмет, каждая поверхность могут быть использованы для игры, все равно есть места, которые подходят для игры больше остальных. Из теории игр известно, что «игра должна происходить „в пределах четко обозначенных границ времени и места“»[1125]. Такими четко обозначенными местами в советских водевилях могли быть, например, поезда («Девушка с характером»), гостиницы («Вас вызывает Таймыр»), общежития («Весна в Москве»). Это все «промежуточные» пространства, на полпути между домом и не-домом, стационарные и мобильные, постоянные и временные, и пребывающих в них людей легко простить за то, что они путаются сами и путают других, что они по-новому смотрят на знакомое и удивляются незнакомому.

Но самые яркие примеры подобных «особых мест» — вне всякого сомнения, — дома отдыха, где происходит действие в пьесах «В сиреневом саду» и «Девушка спешит на свидание». Эти места — воплощение идеального советского образа жизни, совмещающего активный отдых с необходимостью следовать строжайшим предписаниям, неограниченную свободу (из-за чего некоторые клеймили их как «средоточения праздности и потакания порокам»[1126]) со строжайшим режимом, где отдыхающие оказывались, по выражению Светланы Бойм, «между контролем и опьянением»[1127]. Гостям были рады, но они должны были постоянно предъявлять удостоверения личности. Герои «В сиреневом саду» и «Девушка спешит на свидание» переживают серию несуразных приключений именно потому, что от них требуется не забывать о правилах, регулирующих почти каждый их шаг.

Все мало-мальски важные события происходят под оком вездесущего наблюдателя. Наблюдатель этот не привлекает к себе внимания, формально роль его незначительна, он исполнитель скорее чужой воли, нежели своей. Но именно такие наблюдатели обладают правом следить за всеми действиями героев; возможно даже, что они имеют право следить за самим течением их жизни. Это может быть немолодая дежурная, не позволяющая никому ни войти, ни выйти из помещения без того, чтобы они оставили у нее свой паспорт («В сиреневом саду»); или «дежурная по тринадцатому этажу», которая имеет право решать, кто будет поселен в какой номер гостиницы, в результате чего происходит путаница и неразбериха («Вас вызывает Таймыр»); или некая «тетя Даша», занимающая промежуточное положение между управдомом многоквартирного дома, вахтером и начальником отдела кадров и к чьим обязанностям относится контроль над всеми формами общения между жильцами на подконтрольной ей территории — даже офицеры, желающие увидеть красавицу «тетю Варю», не могут проникнуть в дом, не предъявив документы и не объяснив причину визита («В шесть часов вечера после войны»). Эти пограничные фигуры схожи с шутами у Шекспира или же с помощниками судопроизводства, которые часто встречаются в текстах Кафки. Эти персонажи знают что-то, что скрыто от других; они охраняют что-то, что другие хотят, но правила, которым они подчиняются, неведомы никому другому, и поэтому в комических эпизодах с их участием всегда есть зловещий элемент. Это простые люди, символизирующие собой демократический принцип нового общества, — но при этом они воплощают и случайные, непредсказуемые проявления слепой и бездушной силы, которая держит новых людей в заложниках. Их присутствие в этих текстах — напоминание о ключевом парадоксе советской реальности: празднование свободы, мобильности, динамичности при фактическом постоянном контроле и определении каждого человека через внешние маркеры стабильности (происхождение, адрес, занятие, принадлежность).

Подозрительность властей в отношении «слишком мобильных людей» была характерна не только для советского режима. Один из исследователей современной Европы указывает на похожие настроение во Франции начала ХХ века, где «идентификация с определенным местом играла важнейшую роль в жизни людей, ибо таким образом гарантировалось, что человека знали, что у него было место в обществе»[1128]. То же самое можно сказать и о других странах и культурах. Однако с достаточной долей уверенности можно утверждать, что именно в советском контексте повседневность несла на себе отпечаток неослабевающего противоречия между реальностью постоянного контроля — с одной стороны, и идеологически продуктивной фантазией свободы передвижения и постоянного экспериментирования с разными формами самореализации — с другой. Именно это противоречие тематизировали в игровой форме советские водевили.

«Полсвета легким шагом обойти»: Движение в пространстве и во времени

Здесь уместно снова вспомнить де Сада, в романах которого, по лаконичному замечанию Ролана Барта, «много путешествуют»[1129]. Впрочем, путешествуют герои знаменитого француза в основном для того, чтобы убедиться, что все везде примерно одинаково. Согласно Барту, перемена мест пребывания сигнализирует переход в мир фантазии и удовлетворения личных потребностей, мир, где предаются удовольствиям для того, чтобы прояснить для самих себя собственную сущность и место в обществе.

То же самое можно сказать и о советском водевиле. Пьесу «Чужой ребенок» хвалили за то, что она следовала ключевому принципу водевильной комедии, сформулированному Чеховым: «непрерывное движение»[1130]. Один из советских театроведов тридцатых годов напоминал читателям о «необходимости насыщенности советской драматургии сплошным действием», которая «диктуется советской жизнью и связана с коренным изменением и активизацией тематики»[1131]; впрочем, что именно автор этих слов имел в виду, было не очень ясно. Другой критик выбрал более простые слова для объяснения принципов (буквально) движения, которые определяли природу водевиля. По его мнению, юмор советского водевиля — «это юмор, для которого требуется пространство, воздух, перемена мест, неожиданные пейзажи, неожиданные встречи, разные люди»[1132].

Классический водевильный мотив каникул, отдыха, времени вне привычных обязательств и рутины повседневности хоть и присутствует в большинстве этих пьес и фильмов, но отнюдь не является постоянным фоном происходящих в них событий, и передвижения героев из одного места в другое не ограничиваются поездкой на отдых. Эти герои находятся в движении просто потому, что их аудитория состояла по большей части из представителей рабочего класса, который есть

класс трудовой, деятельный, борющийся, видоизменяющий постоянно природу и общественные отношения, формы общежития. <…> Создаваемая нами культура бесклассового общества носит подвижный, богатый событиями характер. <…> Понятие свободы включает в себя понятие подвижности, изменения, действия по целесообразному плану. <…> Эти люди — не «статуарны»[1133].

Автор этих строк вряд ли знал, что Самуэл Харпер, американский профессор, посетивший Советский Союз в конце 1920-х годов, отмечал, что в экзотической для него стране особое значение придавалось «активности, понятию, которое <…> относилось не столько к конкретной активности, сколько к состоянию души»[1134].

Это замечание, вне всякого сомнения, применимо к большинству главных героев советских водевилей. Годы войны были также временем многочисленных свиданий и расставаний, коротких встреч и быстрых прощаний, неожиданных знакомств и предсказуемых исчезновений. «Синий платочек», «Благородная фамилия», «В шесть часов вечера после войны» — лишь несколько примеров водевилей, сюжет которых развивается на оси «фронт — тыл», где главные герои или значимые предметы передвигаются между двумя местами, двумя формами существования, и часто невозможно предугадать, где они будут на следующий день — и будут ли вообще. Но и в мирное время подразумевалось, что герои никогда не остаются на одном месте подолгу.

В «Славе» молодая летчица почти все время либо в полете, либо только что приземлилась, либо готовится к следующему полету, причем кажется, что ей никогда не дается на подготовку больше часа. Ее уставший отец, старый актер, может только вздыхать: «Я, говорит, актер, я всю жизнь бродяжил, / А ты, говорит, перешибла меня». В той же пьесе мать главного героя, только что спасшего целую деревню от неминуемой гибели в результате аварии, готовит семейное празднование, на которое приедут, помимо сына-героя, «сын Николай из Казани, / Сын Иван из Владивостока». В «Капитане в отставке» второстепенный персонаж, бывший бюрократ, в течение многих лет живущий с родителями, вдруг прозревает и сообщает о своем решении немедленно отправиться на освоение далеких регионов страны с молодой женой. Одновременно с этим главная героиня пьесы, шофер грузовика, принимает приглашение отправиться на Дальний Восток. «Синий платочек» заканчивается отъездом молодой пары на Урал, где они будут работать на фабрике. В «Весне в Москве» народный депутат капитан Крылов готовится отплыть на Дальний Север. В той же пьесе один из героев после длительных поисков находит фабрику, где работает заинтересовавшая его девушка, — и восклицает в отчаянии:

Душа надеждой была полна,

На завод прилетел, как птица.

Что же мне там сказали? Она,

Катя, с завода ушла… учиться!

И какой-то старик, узнав о моей

Любви, о новом моем пораженье,

Сказал мне: «Ищите ее скорей!

Ведь люди-то нынче у нас в движенье,

Ведь время-то нынче у нас мчится,

Дни за днями у нас бегут.

Пока вы ее ищете, она кончит учиться,

Уедет на периферию, тогда капут!»

В реальной жизни вероятность того, что молодая женщина захочет покинуть Москву и переехать в провинциальный городок, была невелика. Как можно заключить из критического замечания одного из рецензентов, в некоторых пьесах и фильмах присутствовал «мотив, связанный с нежеланием персонажей жить вне столицы»[1135], что подчеркивало необходимость создавать все больше и больше работ в этом жанре, где направление движения положительных героев было бы из столицы в провинцию, а те, кто не готов был проникнуться духом нового времени, были обречены на роли комических персонажей. В этих пьесах и фильмах города остаются привлекательными для молодежи как центры профессионального обучения, и в этом, чисто советском, смысле водевили были именно городским жанром. Во «Вратаре» простой девушке из украинской деревни удается убедить инженеров из столицы взять ее с собой «в город, учиться». В последующих эпизодах она повторяет слова «в лаборатории работаю» с той же гордостью, с тем же чувством бесконечного счастья, с каким в прежние годы молодые женщины сообщали о помолвке с завидным женихом. Легко представить, что девушки в деревнях всей страны мечтали, чтобы и им судьба улыбнулась, вне зависимости от того, шла ли речь об удачной партии или о получении образования. В «Стрекозе» главная героиня оставляет грузинский колхоз и отправляется в Тбилиси, чтобы поступить в университет. В «Простой девушке» Ольга скрывает от семьи, в которой работает домработницей, что на самом деле она приехала в Москву из провинции, для того чтобы поступить в институт.

Но сознательная молодежь, закончившая обучение, стремится покинуть столицу. В «Капитане в отставке» водитель грузовика Женя, прежде работавшая «секретаршей у директора комбината», в один прекрасный день попросту «ушла и двадцать девушек из аппарата увела на шоферские курсы, чтобы посвятить себя освоению далеких земель — вот как». В «Девушке с характером» гостье с Дальнего Востока, поющей мелодичным голосом «я могу полсвета / Легким шагом обойти», не стоит больших усилий убедить самых умных, самых красивых, самых бесстрашных и самых сознательных молодых женщин оставить скучную работу в конторе и вместо этого строить свою жизнь в магически красивом, диком дальневосточном краю. На экране и на сцене только ленивые и ни на что не способные остаются позади, в большом городе. Такова, например, избалованная и эгоистичная Мадлен из пьесы «В сиреневом саду», которая, хотя и «училась в техникуме», никуда не поехала, потому что «узнала, что [ее] нервной системе противопоказано работать на селе, и… вышла замуж…». Таков и бюрократ Клавдий в «Капитане в отставке», который в первой половине пьесы, до своего преображения, мечтает вслух:

Если бы вы только знали… Обрабатываешь документы иной раз… Возьмешь накладную откуда-нибудь издалека, из Туркмении, скажем… Разложишь ее перед собой, как карту, и воображаешь, будто бы ты не финработник, а покоритель пустыни, и не на стуле сидишь, а верхом на верблюде каком-нибудь…

Есть, однако, немало примеров и несознательных, ленивых героев, которые проводят жизнь в постоянном движении. Их отличие от сознательных граждан — в том, что это мобильность принципиально иного рода. Подобно частицам, повинующимся особым законам природы, они следуют траекториям, которые никогда не смогут пересечься с траекториями положительных героев, и существуют одновременно во взаимоисключающих состояниях. Их передвижения в пространстве относятся к категории того, что Аленка Зупанчич называет «мимо-движениями» (mismovements)[1136]. В «Дороге цветов» Валентина Катаева (1936) один из самых отталкивающих персонажей, Завьялов, видит себя «человеком будущего» и проповедует свободу любви и передвижения. В «Простой девушке» потрепанный кладовщик, который, «согласно своей теории „свободного передвижения“, меняет объект любви и местожительство», якобы ухаживает за поверхностной и навязчиво претенциозной молодой женщиной. Однако он отвергает ее заявление о готовности выйти за него замуж, объясняя свою позицию следующим образом:

Егор Гаврилович. Я от вас не отказываюсь. Но браком, — нет, не интересуюсь. Женатым я был. И не раз и не два. Я этой бражки попробовал.

Ира. На что же вы рассчитывали? Зачем сюда приходили?

Егор Гаврилович. Я что-либо поэтическое подыскивал. Знаете, залечь после работы <…> Романтики хочется! А — «где был?», «почему опоздал?», «сколько денег принес?..» — это безвкусица, это меня не интересует.

Постоянная смена мест работы и жительства коррумпированными руководителями дома отдыха в пьесе «В сиреневом саду» также не соответствует новым нормам поведения. Даже малолетний сын одного из них жалуется: «Папа, говорит, мне, пионеру, стыдно из школы в школу переходить. Почему вы с Семен Семеновичем с места на место летаете, как перелетные птицы?» Отец, обиженный намеком на то, что он и его «коллега» по какой-то причине оставили предыдущее место работы, объясняет, как важно следить за точностью формулировок: «Номенклатурные работники не уходят, а перебрасываются. Улавливаете?»

Действительно, разница здесь принципиальная. Выбор терминологии этими людьми говорит сам за себя: они «перебрасываются» или «повышаются» («В сиреневом саду»). Они откровенно заявляют, что идеальная форма их существования — это быть «тут, там — везде. Главное, это попасть, потом вынырнуть». И для них нет ничего странного в том, чтобы ответить на вопрос об их семейном положении («Вы холостой, Вилли?») уклончивым «с одной стороны — да, а с другой — не совсем» («Благородная фамилия»).

«С одной стороны — да, а с другой — не совсем» — формула, по самой сути противоположная принципу «и… и…», которому следуют успешные, уважаемые, ответственные, положительные герои этих же пьес и фильмов. Марк Липовецкий называет советских трикстеров «джентльменами дороги»[1137]. Это определение точно подходит к перечисленным выше отрицательным персонажам: они всегда в пути, но никогда не достигают цели; всегда переживают период трансформации и становления, но никогда никем не становятся; всегда готовятся покинуть то место, где они находятся в данный момент, но никогда не стремятся достичь ничего, кроме собственной прямой выгоды. Эти убежденные меркурианцы проявляют

определенные качества, востребованные эпохой модерности, качества, традиционно ассоциируемые с внутренними чужаками, кочевниками, профессиональными «другими» (такими как, например, торговцы, ремесленники, посредники, предприниматели и актеры)[1138].

Род занятий комических персонажей в советских водевилях был, как правило, более прозаичен: кладовщики и продажные администраторы цирка, служащие управления железных дорог и завхозы домов отдыха. Им нелегко в новом обществе, они должны постоянно улавливать дух времени. Администратор общежития в «Весне в Москве» говорит от лица всех таких людей, сетуя, что «трудно становится жить на свете. / Трудно ход событий понять», и объясняя, что у него одна простая мечта: «а я всей душой стремлюсь к системе, / К начальству длительному стремлюсь».

Однако важно отметить, что, в отличие от классических трикстеров, эти «джентльмены дороги» ни в коем случае не ставят себе цель подорвать существующую систему отношений в обществе. О них нельзя даже сказать, что они притворяются кем-то, кем на самом деле не являются. Скорее наоборот: они буквально воспринимают принципы нового строя, особенно те из них, которые касаются перестройки собственной биографии и мобильности, и применяют эти принципы на практике абсолютно буквально. Это гротескные персонажи, объекты сатиры в жанре, где в центре действия должны оказываться исключительно положительные герои, представляемые в юмористическом ракурсе, но никогда не в сатирическом. Нельзя не согласиться с презрительным суждением критика, написавшего о фантастически популярном водевиле «Чужой ребенок», что многие герои в нем поверхностны и не имеют «биографии <…>, не имеют прошлого и не имеют будущего»[1139], однако в одном их никак нельзя обвинить — в пассивности. Напротив, эти паразиты на теле государства рабочих и крестьян всегда заняты чем-то, они никогда не останавливаются. Отличает их от примерных граждан (и делает их смешными) то, что они не столько активны, сколько беспокойны. Большую часть времени они пребывают в состоянии «навязчивой занятости» (busy-ness), которую Эрик Сантнер определяет как «занятость сверх разумных пределов»[1140]. Вот и эти герои постоянно в состоянии занятости сверх разумных пределов, потому что в обществе, достойные члены которого разделяют убежденность в важности великих целей, в стране безграничных просторов нет никакого разумного объяснения решению посвятить себя попыткам переправить незаконно добытую клубнику в вагонах поездов, не зарегистрированных в диспетчерской («В сиреневом саду»), заполучить кофе и шоколад через подозрительных лиц («Благородная фамилия»), найти — и удержать — мужа, лишенного хоть мало-мальски привлекательных качеств («Простая девушка»), добиться особого расположения, раздавать двусмысленные обещания, посвятить всего себя нахождению нужных людей, когда все это напрасно — момент упущен. Это глубоко тавтологичное состояние (занятость занятостью) потенциально смешно, как смешна любая тавтологичная или самодостаточная активность, любая деятельность, не совпадающая с организацией мира, в котором живут эти люди.

В то же время все их трансформации и их мобильность (и в пространстве, и между разными социальными ролями) структурируются и определяются в соответствии с нормами, установленными новыми людьми в новом обществе. Не стремясь разрушить господствующий нарратив, эти люди работают над реализацией обещаний, данных государством гражданам: счастье, благополучие, материальный комфорт в обмен на продуктивные усилия. Уже через несколько лет после революции стало ясно, что «даже хулиган стал нынче иным. Он не стремится выделиться из общей среды <…>, а старается, наоборот, быть похожим на нее»[1141]. Основное различие между действиями этих «хулиганов» и идеологически правильной мобильностью и формами переделки собственной биографии — в том, что последние активны как бы в режиме ускорения. Они — комические персонажи, потому что отдают предпочтение преувеличению и ускорению. Для этих людей путь между удовлетворением общих для всех желаний и потребностей и фактическим достижением этого удовлетворения сокращается до минимума, и идеи, на которых основана философия развития нового общества, реализуются немедленно на уровне личных интересов и потребностей. Советское общество объединило людей, всегда готовых помочь друг другу? Вне всякого сомнения: «вы мне — сейлончик, я вам — вагончик», согласно аккуратной формуле мелких мошенников, занятых организацией незаконной перевозки украденных фруктов («В сиреневом саду»). Преданность рабочему коллективу, когда практически нет разницы между товарищами на работе и членами собственной семьи? В той же пьесе мы встречаем персонажей, которые следуют этому принципу безоглядно и готовы удовлетворить любое требование гостя дома отдыха, которого они принимают за важную персону:

Душечкин. Не будь мелочным… Я не отдам ему эту пленку за миллион! Какой расчет? Сегодня Рыбцев — замзав горздравом, а завтра — председатель горсовета! Облисполкома! Член коллегии! Заместитель министра! И куда бы его ни перебрасывали и как бы его ни повышали, я всегда следую за ним! <…>

Шок. При чем тут Зубрик? За Семен Семеновичем всегда двигаюсь я! Нельзя разрушать семью!

Слияние личной жизни и общественной функции? Безусловно: в «Благородной фамилии» находчивый и продажный администратор цирка задает следующий вопрос человеку, которого ему только что представили: «Простите, Степан Петрович, какой вы специальности?», — и на лаконичный ответ нового знакомого: «Ревизор» — реагирует восторженным: «обожаю. Классика». Тот же прием используется, даже чрезмерно настойчиво, когда любящая модную одежду и склонная к истерикам героиня пьесы «В сиреневом саду», рассказывая о своих якобы многочисленных поклонниках, называет не их имена, а профессии. Она скучает по «нефтяникам в Кисловодске», которые могли обеспечить ей «более изысканное общество», и удивляется, почему ее муж «так бешено заинтригован железнодорожником», хотя раньше «даже к научным работникам он <…> так не ревновал».

Героизм? За неимением возможностей совершить настоящий подвиг здесь и сейчас, персонажи «Чужого ребенка» соревнуются друг с другом в готовности принести себя в жертву, взяв в жены женщину, беременную (как они считают) от никому неизвестного мужчины. Один из этих жаждущих подвига героев горько разочарован, узнав, что никакого ребенка нет: «Ведь я по ночам, на себя глядя, умилялся, всхлипывал… Уважать себя начал. Сам себе на „вы“ говорил! Вдруг — раз! Нету младенца! Нету моего подвига. Обманули, обесчестили! Отдайте мне чужого ребенка!»

Равноправие? В том мире, который создали себе эти подозрительные личности, оказывается, что самой надежной информацией по самым неожиданным вопросам обладают те, кто находится на самой низкой ступени социальной лестницы. В комедии «В сиреневом саду» гостю, у которого есть срочное дело, предлагается «прямо с подавальщицей Клавой потолковать», не тратя время на попытки получить нужную информацию у более высокопоставленных сотрудников.

Профессиональное образование, получение которого открывает новые перспективы в жизни? Добрая, но ленивая Маринэ из «Стрекозы» мечтает в начале пьесы о том, как замечательно было бы, если бы «ученые придумали какие-нибудь таблетки, чтобы можно было принять одну и сразу же стать агрономом, учителем или врачом».

Значительное ускорение действия («комическое ускорение», по словам Аленки Зупанчич)[1142] — прием, нередко встречающийся в комедии. КЛЭ утверждает, что «стремительность действия»[1143] является обязательным атрибутом любого водевильного сюжета. Критики писали о «быстром, даже молниеносном развитии драматического действия, о быстрой смене впечатлений и <…> противоречивых эмоций»[1144] как о непременных характеристиках любого водевиля, как советского, так и традиционного. Некоторые из них видели в этом доказательство того, что водевиль не может считаться достойным советским жанром, ибо он приносил с собой «тлетворное влияние буржуазной бульварной драматургии»[1145]. По их мнению, советская аудитория не могла испытывать ничего кроме презрения к действию на сцене или на экране, которое сводилось к тому, что «дым стоит коромыслом. Люди расходятся и сходятся, ругаются и целуются по нескольку раз в продолжение трех актов»[1146].

Можно понять, почему чрезмерная скорость, с которой заключались и разрывались романтические союзы, могла вызывать подозрение в обществе, где все большую важность приобретали традиционные семейные ценности и такие качества, как надежность и постоянство. Только в годы войны были допустимы скороспешно устроенные празднования помолвок и свадеб, и письма, которые женщины писали незнакомым мужчинам на фронт, были признаком высоких моральных устоев, а не распущенности. «Синий платочек», «В шесть часов вечера после войны», «Вынужденная посадка» — характерные примеры особого поведенческого кода, которым следовало руководствоваться советским людям в военное время (впрочем, в «Вынужденной посадке» авторы, должно быть, посчитали, что свадьба была бы слишком поспешной даже по меркам военного времени, и решено было закончить пьесу празднованием помолвки). В советском контексте комическое ускорение определяло весь образ жизни тех, чей образ жизни должен был быть предметом насмешек. Это люди, лишенные способности видеть и осознавать происходящее во всей полноте, как то могут делать их более сознательные современники, идущие к светлому будущему. Все, чего эти недостойные люди хотят, они хотят немедленно, — предметы, привилегии, услуги, статус. Их стремление приравнять благополучие к получению немедленной личной выгоды, а личные качества любого встреченного ими человека — к возможности этого человека использовать для достижения собственных целей, свидетельствует о неспособности находиться в состоянии «продуктивной неопределенности», которому и должны учить советские водевили.

* * *

Мы начали эту главу с обсуждения путаницы и недоразумений как определяющей черты водевиля. Возможно, одна из причин, по которой эти фильмы и пьесы были эффективным инструментом для пропаганды ценностей нового общества, заключалась именно в том, что они тематизировали жизнь с неразрешимыми противоречиями, которые сопровождали новую повседневность. Вся эта неясность, неуверенность, неопределенность переживалась на фоне главного вопроса, сформулированного одним из молодых героев: «Хорошей жизни»: «Да, <…> создается новый мир. Но где новый человек? Когда он придет?.. Или это мечта, миф?..»

К этому можно добавить: и как мы узнаем этих новых людей, когда они появятся на сцене или на экране? Как мы узнаем, что является их определяющими чертами? Как это узнают аудитория, драматурги, актеры? По словам Дженнифер Терни, водевиль — это

драматизация нового вида страха, связанного с исполнением роли, страха, который охватывает человека, который должен играть новую роль в незнакомых для него условиях, быть новым героем в неожиданной для себя организации социального пространства[1147].

Водевиль учил, как пережить эти странные времена, когда незнакомые, постоянно меняющиеся правила организации социального пространства стали новой нормой, когда трансформации, перераспределение ролей, притворство и переделывание собственной биографии стали обычным явлением.

Глава 11

Карнавал власти: Метасмех

Шароварный коммунизм

Известно, что любимой картиной Сталина были «Запорожцы» Ильи Репина. Как вспоминала Светлана Аллилуева, в большом зале сталинской ближней дачи в Кунцеве, там, где проходили заседания Политбюро, давались обеды в честь иностранных гостей и собирался сталинский «ближний круг» для «ночных посиделок», на видном месте висела ее репродукция. Казаки, пишущие ответ турецкому султану, несомненно, привлекали Сталина не только весельем и исходящей от них свирепой мощью. Это была хорошо знакомая ему социальная среда, к которой он принадлежал по психотипу и воспитанию, которую хорошо знал с молодых лет, силу и слабости которой остро чувствовал, умел использовать и манипулировать ее брутальностью. «Отец обожал эту вещь и очень любил повторять кому угодно непристойный текст этого самого ответа», — вспоминала Аллилуева. Но дело не только в скабрезности знаменитого письма. Картина Репина действительно поражает богатством социальных типажей, психологических оттенков, нюансов настроений. Эта галерея характеров — коллективный портрет бандитов — настоящее торжество популизма, гимн браваде и одна из самых страшных картин в русской живописи, рисующая «народную массу» натуралистически беспощадно. Даже авторская симпатия не в состоянии скрыть разрушительную коллективную стихию этой люмпенской вольницы. Трудно назвать в русском искусстве более популярное полотно, более народное, и более страшный коллективный портрет «русского народа». Ее статус определялся, конечно, не только любовью вождя. Она была самым ярким воплощением «народности».

Производство образа массы было одной из важнейших функций соцреализма. Она не должна была быть угрожающей, как в «Запорожцах», но все же понятной и близкой их потомкам. Народность — одна из ключевых категорий соцреалистической эстетики, радикально отличающая сталинскую культуру от предшествующей ей культуры революционной. Нигде народность не выступала в такой чистоте, как в низких (на жанровой шкале соцреализма) — комедийных — жанрах, обращенных к самой широкой аудитории. Это определяется тем, что самая народность есть образ массы, какой ее хотела бы видеть власть. Собственно, формирование новой «народной культуры» было raison d’être госсмеха, задача которого сводилась к созданию веселой, смеющейся и поющей — ликующей — массы. Лучше всего она была запечатлена сталинским кинематографом.

Динамика смеховых форм интересует нас по крайней мере в двух измерениях — театральном и музыкальном, синтезировавшихся в музыкальной кинокомедии. Здесь зафиксированы характерные для советской культурной ситуации и выявившиеся еще в ходе революционного сдвига расхождение и конфликт между классическим и массовым, «высоким» и «развлекательным», доступным и элитарным. Трансформации соцреалистической народности отражают не только динамику образа массы в глазах власти, но и попытку «сбалансировать» отмеченную дихотомию. Мы увидим, что эти расхождения и конфликт стали системообразующим фактором внутренних переналадок соцреалистической эстетики, регулятором в механизме изменений стратегии власти по отношению к массам.

«Остальные, что называется, маялись…»

Новый потребитель искусства был рожден в революционной культуре, став продуктом культурного коллапса, когда «старая культура» получила нового реципиента. Новый зритель формирует оптику своего восприятия в самом процессе «приобщения к культуре». Это сложный и болезненный процесс, в ходе которого происходит и резкая ломка сложившегося эстетического опыта масс. Он сопровождается острым кризисом всех традиционных форм рецептивной деятельности и, как следствие, тотальным негативизмом масс к культуре вообще: и к «старой культуре», и к родившейся в пароксизмах этой культуры революционной культуре. Результатом этого процесса становится отказ от потребления искусства и интенция к созданию собственного, отказ от сотворчества и желание творчества. Сама эта ситуация перерождает реципиента вначале в участника «творческого процесса», а затем и в автора.

Только что родившийся к культурной жизни класс принужден строить свое искусство почти голыми руками, он принужден насыщать свой художественный голод первобытными средствами, — читаем в книге «Рабочие о литературе, театре и музыке». — В то же самое время сокровища художественной культуры, сосредоточенные в наших театрах, музеях, академиях и проч., разлагаются, ибо они не имеют рабоче-крестьянского потребителя. Пресыщенный, анемичный, усталый мозг мелкобуржуазного интеллигента, который поневоле все еще является главным потребителем искусства, не в состоянии переварить этих богатств и делать их пригодными для общества, под руководством пролетариата идущего к коммунизму… Чем больше искусство будет приходить в непосредственное соприкосновение с пролетариатом, а также с крестьянством, тем больше оно будет перерождаться, перестраиваться, делаться коммунистическим искусством[1148].

Пока же новый зритель обнаружил, что «старая культура» ему не принадлежит.

Не знаю, для кого был этот спектакль, — пишет рабкор после посещения спектакля в студии Вахтангова, — но, судя по тому, что я получил билеты через рабочую организацию, я ожидал увидеть там представителей фабрик и заводов. Но каково же было мое удивление, когда я увидел всего трех или четырех затерявшихся в общей массе рабочих. А остальные зрители были представлены «кавалерами», разряженными дамами и барышнями, намазанными, напудренными, в перстнях и браслетах. Я чувствовал себя совсем не в своей тарелке. Надо помнить, что спектакль давался впервые бесплатно. А если на бесплатном спектакле совершенно не было зрителей-рабочих, то что же будет дальше, когда спектакли будут платные? (34–35).

Оказалось, впрочем, что не только центральные и академические театры не посещаются рабочими, но и районные: «Почему так мало народу в театре? — недоумевает рабкор. — Добрая половина театра (а театр-то небольшой) пустует. Ужасно досадно, что театр, находящийся в рабочем районе, не имеет рабочего зрителя. Чья эта вина?» (35).

Было очевидно, что рабочий не спешил потреблять «старое искусство», предоставленное в его распоряжение новой властью. Но и само искусство как-то не «перерождалось, перестраивалось, делалось коммунистическим искусством». В результате — недовольство: «Если посмотрим с рабочей стороны, то все постановки не дают ничего, кроме гнилого старья. Во всех постановках мы видим только любовников, пляски, вскидывания ножек и раздувание тонких юбочек»; «Играли пьесы Чехова. Прошли вещи, ничего не давшие рабочему — ни уму, ни сердцу» (43); «Смотрели „Дядюшкин сон“ по Достоевскому… Спрашивается, нужно ли выводить на сцене разваливающуюся вельможную персону, достаточно опротивевший нам тип выжившего из ума князя? Такая тема рабочему не нужна»; «На-днях посмотрел я премьеру из римской жизни („Антоний и Клеопатра“ Шекспира) и подумал — на что нужно рабочему, занятому целый день тяжелой работой, смотреть этот заплесневевший исторический хлам?»[1149]

«По-хозяйски» подходя к «старому хламу», рабочий зритель отказывал в праве на существование целым жанрам и видам театрального искусства. В особенности это относится к музыкальному театру. Так, например, радикальному отрицанию были подвергнуты опера и балет. Реакция нового массового зрителя на эти виды музыкального искусства отличалась особой агрессивностью к «эстетизму».

Рабкоровские отзывы об опере и балете — поистине предел того культурного тупика, в который погрузилась массовая культура в своей претензии «овладеть культурным наследием»[1150]. Здесь обнаруживается настоящая культурная пропасть, не предполагающая какой-либо «переработки старой культуры»: «Зачем нам, рабочим, показывают вещи, которые отжили, да и ничему не учат? — возмущается рабкор после оперы Чайковского. — Все эти господа (Онегин, Ленский, Татьяна) жили на шее крепостных, ничего не делали и от безделья не знали, куда деваться!»; «Нам кажется, что „Пиковая дама“ по своему содержанию совершенно устарела и ее пора снять с постановки. В особенности я хочу обратить внимание на конец 3-го действия, где появляется Екатерина Великая, которой поют: „Славься, славься, Катерина“… Ничего возмутительней нельзя придумать, как воспевание русской императрицы с подмостков государственных академических театров»; «Опера „Демон“ навевает скуку. Все действующие лица ноют и молятся. Ноет и молится Тамара, молится ее жених Синодал (чахленькая личность), молятся его слуги, ноют и молятся подруги Тамары и даже… ноет и пытается молиться Демон»; «Здесь удовлетворяются запросы буржуазной эстетики. А что рабочим? Какая им от этого польза? Где же те, которые строили башни, пирамиды, сфинксы? — рассуждает после „Аиды“ рабкор. — Подобных героев буржуазное искусство не признавало. Пора дать живых людей из современного быта и с новым миросозерцанием», «Перед зрителем, — описывает свои впечатления от „Лебединого озера“ рабкор, — проходит история любви принца к царевне и как результат его измены, танец умирающего лебедя. Так, в продолжение 4-х актов проходит эта скучнейшая из скучных история никому не нужной любви „принца“ к „принцессе-лебедю“».

Состояние рабочих зрителей во время спектаклей соответствующее: «Из семи человек трое все время засыпали и приходилось тормошить: „Вы, ребята, хоть не храпите“. Остальные, что называется, маялись». Соответствующая и реакция: «Многие рабочие недоумевают, кому служат наши русские театры и для кого играют заслуженные народные артисты республики?» (73–76). Подобная реакция была отчасти продуктом «музыкальной жизни» масс, которую рабкоры описывали так: «На самой площади имеется шесть пивных и в каждой из них после восьми часов дается кабарэ при участии „самых лучших и талантливейших“ (даже „заграничных“) артистов. Ясно, что „программы“ этих пивных состоят из самой отборной похабщины и мерзости… А рабочий после трудового дня идет… в пивную», «С наступлением вечера ребята горланят песни и свистят. Деревенская молодежь, как и рабочие, идут в пивную» (82–83). Разумеется, «ребят» не интересовала опера.

Однако и с восприятием не «исторического хлама», но авангардных театральных постановок Мейерхольда или Вахтангова, например, возникали не меньшие трудности: «я напряженно следил за всеми эпизодами, но, несмотря на это, я никак не мог их связать»; «Понять я ничего не понял», «Вещь мне показалась очень трудной и запутанной»; «По-моему, эта вещь написана не для рабочих. Она трудно понимается и утомляет зрителя»; «После первой части — сумбур в голове, после второй — сумбур, и после третьей — сумбур»;

Бывают фото-монтажи, которые можно назвать «Прыжок в неизвестность», или «Кровавый нос», или «Арап на виселице», или как угодно. В таких монтажах есть и бутылка от самогона, и наган, и люди в разных костюмах и позах, и автомобили, и паровозы, и оторванные руки, ноги, головы… Всем хороши они, только… до смысла никак не доберешься. Хочешь — сверху вниз гляди, хочешь — снизу вверх — все равно: ни черта не поймешь! Так и в этой постановке. Чего там только нет. И папа римский, и книги, и развратники, бог и ангелы, кутежи, танцовщицы, фокстротт, бомбы, собрания, даже и рабочий зачем-то припутан. Все это показывается в таком порядке, что нельзя даже узнать, где конец, где начало. Рабочий, попавший на такую пьесу, выходит совершенно ошалевшим и сбитым с толку.

В новых постановках много несуразного. Общего впечатления никакого (45–47).

Несравненно больший интерес массового зрителя вызывал фабрично-заводской театр, создававшийся «собственными силами», где зритель оказывался причастным через собственное авторство и «близкий сюжет» к «произведению искусства». Вот что писали рабкоры:

Центральные театры пока обслуживают только центр города, т. е. буржуазию и советскую интеллигенцию. Массы рабочих в этих «настоящих» театрах не бывают. Они видят только постановки драмкружков в своих рабочих клубах. Всю тяжесть обслуживания театром рабочих масс несут на себе именно они… Вот это — наше! — говорят рабочие;

Кружок ставит инсценировки, написанные самими же ребятами под руководством руководителя кружка. Инсценировки завлекают рабочих[1151].

Очевидно, что «массовый зритель» не только не был готов к восприятию традиционных художественных форм, но и к рецептивной деятельности как таковой. Почти в каждой рабкоровский корреспонденции встречается: «мы коллективно написали пьесы», «мы сочинили свою инсценировку», «у нас есть инициативная группа по созданию пьес и инсценировок для кружка», «мы работаем в контакте с литературным кружком и рабкорами, которые дают нам материал». Желание масс творить самим, служившее постоянной подпиткой для пролеткультовской и впоследствии рапповской риторики, позволяет увидеть пропасть между массовым реципиентом и культурным репертуаром эпохи. Именно поглощение этой пропасти стало культурной задачей соцреализма, «подтягивавшего», с одной стороны, массы, а с другой стороны, искусство друг к другу, подгонявшего одного к другому.

Если что и привлекало массового зрителя и слушателя в «классическом наследии», то это «опера из народной жизни». Довольно теплый прием встречали в массовой аудитории «Кармен», «Мазепа», «Галька». Прежде всего (судя по зрительским отзывам), здесь привлекали «близкий сюжет» и «запоминающаяся красивая музыка». Зато музыка симфоническая («бессюжетная») вызывала полное неприятие:

Хочу, чтоб Ассоциация Пролетарских Музыкантов ответила мне вот что, — требует «новый слушатель», — нужны ли нам все бесчисленные концерты со специфическими программами, которые идут в Малом и Большом залах консерватории, Бетховенском, Колонном и т. д… Редко-редко здесь встретится пролетарий или наш брат комсомолец. Эти обыкновенно на таких концертах или зевают, или совсем засыпают. Из этого некоторые делают вывод, что рабочие потому «скучают» на концертах, что «не доросли», «не привыкли» к музыке, «не приобщились к ней». Ну, уж это дудки! Почему же рабочим нравятся хоры, почему им нравится пение, близкое к современности, или родные мелодии? Почему им нравится музыка, сопровождающая «синюю блузу» или «великорусские оркестры»? (80).

Новый слушатель требовал песню. Этот жанр особенно привлекал своей «близостью», «понятностью», «веселостью». Последняя характеристика особенно важна. Чужая музыка, чужой театр (и старый, и новый, революционный) прежде всего скучны. «Ребята маялись», «засыпали», «скучали» — сообщают рабкоры. И напротив, в клубе, где все и всë свое, прежде всего весело: «Песне-маршу („под ногу“), песне-игре, песне-инсценировке, — рассказывает заводской кружковод, — мы отдаем большое внимание и работа в этом направлении проходит весело, радостно, с жаром». Случайно ли то обстоятельство, что «музыкальная тема» и позже, в сталинском кино, «разрешалась» именно в комедийном жанре?

«Захват культуры» — это «втягивать подольше ребят в музыку путем создания новых кружков», «играть не вальсы и мазурки, от которых веет мещанским душком и вечеринками, а народные и революционные песни и, если можно, произведения больших композиторов», «организация пения на демонстрациях, в клубах, перед рабочими, а не подготовка из себя „артистов“» (из высказываний «клубистов»)… Такова программа, которую революционная культура с ее стратегией «захвата» разрешить не могла.

Адепты новой культуры в 1920-е годы (в наиболее радикальном виде «Пролеткульт»), занимавшие, как впоследствии было определено на советском языке, «хвостистские позиции», полагали, что можно без конца подтягивать «искусство к массам», что

профессиональный театр нужен рабочему классу, что в будущем именно профтеатр сможет удовлетворить запросы масс. Но для этого ему надо переродиться, орабочиться, вытравить из себя гнилые упадочнические корни, оздоровиться. Чтобы к этому прийти, ему нужно усвоить многие достижения, многие отличительные свойства фабрично-заводского театра: первые из которых — связь с массою и связь с партией… фабрично-заводской театр создает новые театральные формы и новое содержание… Достижения его должны быть использованы, закреплены, развиты и разработаны профтеатром, будущий состав работников которого несомненно должен быть почти целиком почерпнут из теперешнего фабрично-заводского театра[1152].

Обвиняя современный театр в «упадничестве и неврастении», призывая его «орабочить», сторонники радикального массовизма предлагали «вливать рабочего зрителя в режиссерские и репертуарные советы», «создавать новых драматургов и актеров», «прислушиваться и равняться по рабочей критике», «ориентироваться в смысле организационно-хозяйственном на рабочего зрителя»[1153]. Ясно, однако, что рабочему зрителю, для которого весь театральный репертуар — или «старый хлам», или «авангардная белиберда», нечего делать в режиссерском или репертуарном совете; ясно, что по той же причине нельзя было «равняться» на рабкоровскую критику; ясно, далее, что создание «рабочих драматургов» было лишь театральным вариантом задачи, которая ставилась в литературе — создать «красных Львов Толстых», — эта задача могла быть последовательно решена не революционной, но именно сталинской культурой.

Чтобы решить эти задачи «в основном», необходимо было поступиться радикализмом методов, к чему революционная культура была органически неспособна. Эту «историческую миссию» взял на себя соцреализм. Исполнив авангардный проект, советская культура куда более последовательно, чем ее революционные предшественники, пошла «навстречу массам», сняв традиционный комплекс неполноценности масс перед «высоколобым искусством», но «орабочивание» было уже пройденным этапом, ибо «режиссеры и актеры с пресыщенным, извращенным, интеллигентским вкусом», которых пламенные революционеры предлагали заменить «лучшими драмкружковцами, рабочими от станка, которым следовало дать возможность овладеть всей премудростью театрального искусства»[1154], оказались вне советской культуры: «пресыщенность и извращенность», «упадничество и неврастения» стали на долгие годы в демонологии советской эстетики устойчивыми характеристиками западного искусства. Произошло, по традиционной сталинской схеме, усреднение: драмкружковцы, оставшись у станка, стали, как им и положено, «советским зрителем»; «упадничество» переместилось на Запад, авангардный театр умер, а ему на смену пришло «принадлежащее народу» искусство соцреализма.

Революционной стратегии замены соцреализм противопоставил стратегию поглощения-синтеза, стратегию действительной «переработки культуры». Этот процесс переработки был одновременно и процессом постоянной балансировки и переналадки «высокой» и «низкой» культур по ходу изменения образа массы в глазах меняющейся власти. Однако исходная ситуация была, очевидно, во многом такой, какой она зафиксирована массовым «потребителем искусства» 1920-х — начала 1930-х годов — уходящими в прошлое «веселыми ребятами».

Настоящая музыка для «широких масс трудящихся» (Джаз)

Три песни «вышли в жизнь» из «Веселых ребят» (1934). В одной из них говорится о песне, в двух других — о любви. Обе песни о любви — грустные, песня о песне — бравурная. Песни о любви тесно связаны с сюжетом картины. Песня о песне носит более общий характер и, в отличие от любовных песен, говорит обо «всех нас», обращена «ко всем». Ее герой явлен во множественном числе — «мы»:

Легко на сердце от песни веселой,

Она скучать не дает никогда.

И любят песню деревни и села,

И любят песню большие города.

Нам песня жить и любить помогает,

Она, как друг, и зовет, и ведет.

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет.

Мы будем петь и смеяться, как дети,

Среди упорной борьбы и труда,

Ведь мы такими родились на свете,

Что не сдаемся нигде и никогда.

Песня эта передает только настроение, не становясь стержнем сюжета (как впоследствии в «Волге-Волге»). Пастух Костя Потехин не просто хорошо поет, но и берет уроки игры на скрипке, он «Бетховена прорабатывает». Его первое выступление «в сюртуке перед публикой» оборачивается конфузом. Но дело тут не только в том, что Костино стадо вошло в дом, устроив там «карнавал животных». Отдыхающие «Черного лебедя», видевшие в пастухе Косте парагвайского дирижера Коста Франкини, приняли его игру на дудке (а вовсе не на скрипке) поначалу восторженно, и только узнав, что он пастух, выгнали его из дома. «Пастуху не о чем говорить с моей дочерью», — заявляет мать «певицы Елены». Елена и ее окружающие не в состоянии оценить искусства Кости. Это дано только домработнице Дуне. Костя любит Елену, Дуня любит Костю. Пастух не может поначалу разглядеть «мещанства» Лены, но ошибка будет исправлена в конце. Любовный сюжет и музыкальный не просто сопровождают друг друга, но мотивируют: Елена бездарна, Дуня талантлива.

Музыкальная комедия Г. Александрова подчеркнуто опереточна, ее сюжет заведомо условен: все принимают Костю за «заграничного дирижера», хотя Костя-Утесов говорит по-русски с сильным одесским акцентом (а настоящий дирижер, как позже выяснится, совсем не говорит по-русски); «певица Лена», стремящаяся в Большой театр, не обладает голосом вовсе и просто хрипит; по ходу фильма происходят постоянные «случайные встречи» героев, являющиеся мотивацией развития действия, и т. д.

Два пространства противостоят здесь поначалу: животноводческое хозяйство «Прозрачные ключи» и «Дом отдыха для неорганизованных отдыхающих „Черный лебедь“». Почти сказочное противопоставление прозрачного родника демоническому черному лебедю заставляет вспомнить «Лебединое озеро», и эта ассоциация возникает вновь в конце фильма, когда балерины в белых пачках будут окружать как статисты джаз-оркестр Утесова на сцене Большого театра.

Большой театр — объект устремлений как для джазистов, так и для «певицы Лены». Путь джазистов к театру изображен Александровым как путь веселых приключений. Но сам Большой театр не является в фильме сколько-нибудь сакральным пространством. Напротив, сакральность «серьезного» (в том числе и классики) постоянно профанируется в фильме: будь то погром, учиненный стадом в Доме отдыха, когда вдребезги разбивается все — от дорогой посуды до копии Венеры Милосской; будь то концерт в мюзик-холле, когда «дирижирование» ложного «маэстро» Кости вместо гастролера изображается путем ритмических замен: беготней по сцене, падением с лестниц, киданием бутылок и пр.; будь то оркестровая репетиция, переходящая в драку, в ходе которой музыкальные инструменты используются «творческими работниками» как орудия «мордобоя»; будь то похоронная процессия, во время которой похоронный марш переходит в джазовые импровизации; будь то, наконец, сама сцена Большого театра, на которой оказываются грязные, в лохмотьях джазисты, пьяные домработница и извозчик.

Это, как легко понять, был адекватный ответ на «массовый спрос». «Свистопляска» на «академической сцене» и хохот зала, переходящий в гром рукоплесканий, должны были символизировать победу над классикой. Музыкальный коллектив «Дружба», который наконец «дорвался до Большого театра», — это своеобразная модель «овладения» классикой. Модель, однако, уходящая в прошлое. Здесь еще сохраняется «нигилистическое, наплевательское отношение к классическому наследству», неприемлемое в сталинской культуре. Музыка здесь еще (или уже) не отдифференцирована: конфликт между джазом и классикой почти не проявлен: классика совершенно мертва. Джаз как будто заполняет пустующее пространство — ему ничто не противостоит, кроме приверженных классике «мещан».

Но и «мещане» — не наследники. Они лишь «гоняются» за всем модным, и классика им нужна только как знак выделенности, как копия Венеры Милосской в гостиной или бюсты композиторов на рояле. У классики нет наследников и потому она как эстетическая проблема «снята самим временем». Творцы — это «новаторы» (джазисты) — как бы утверждала первая комедия Александрова, завершавшаяся знакомой виньеткой: на сцене — разлохмаченный «ансамбль имени листопрокатного цеха», веселая песня о песне, что «строить и жить помогает», а в качестве рамы — устремленная вперед квадрига Аполлона с портала Большого театра.

Мчится — и… не дает ответа.

«Преодолеть шум, крик и скрежет оркестра»

Ответ последовал через два года — в 1936 году. Серия установочных статей — в этом жанре были выражены наконец новые эстетические требования власти к искусству: к опере (редакционная «Правды» от 28 января «Сумбур вместо музыки»), к балету (редакционная «Правды» от 6 февраля «Балетная фальшь»), к живописи (редакционная «Правды» от 1 марта «О художниках-пачкунах»), к архитектуре (статья в «Правде» от 20 февраля «Какофония в архитектуре»). Тема была, разумеется, подхвачена «партийной печатью» и «советской общественностью» (редакционные «Комсомольской правды» от 14 февраля «Против формализма и „левацкого уродства“ в искусстве», от 4 марта «Вдали от жизни» и от 18 февраля «„Лестница, ведущая никуда“. Архитектура вверх ногами», статьи В. Кеменова в «Правде» от 6 и 26 марта «Против формализма и натурализма в живописи» и в «Литературной газете» от 24 февраля «О формалистах и „отсталом“ зрителе», П. Лебедева «Против формализма в советском искусстве» в шестом номере журнала «Под знаменем марксизма» и многое другое).

В январе-марте 1936 года происходит настоящая соцреалистическая революция в советском искусстве. Его знаменем становится народность. Речь, однако, следует вести не о «гибели формализма» (он как направление революционной культуры был фактически устранен с «художественного фронта» в конце 1920-х годов), но о синтезе «классического наследства» со средним вкусом масс. Этот синтез рождает новую — доступную и «красивую» — стилистику. Синтез становится главной эстетической стратегией власти, ведущей борьбу «на два фронта»: «против формализма и натурализма»[1155] одновременно.

Образцом формализма оказались произведения Шостаковича, которые являли собой «нестройный, сумбурный поток звуков… грохот, скрежет и визг», в которых «пение заменено криком», мелодия — «дебрями какофонии», выразительность — «бешеным ритмом», страсть — «шумом». Музыка «умышленно сделана „шиворот-навыворот“». Все это — проявление «наиболее отрицательных черт „мейерхольдовщины“ в умноженном виде», «мелкобуржуазные формалистические потуги, претензия создать оригинальность приемами дешевого оригинальничанья».

С другой стороны, музыка Шостаковича использует джаз, который теперь определяется не иначе как «нервозная, судорожная, припадочная музыка», музыка натуралистическая, звучащая «грубо, примитивно, вульгарно», — она «крякает, ухает, пыхтит, задыхается». Ясно, таким образом, что музыка эта «сумбурна и абсолютно аполитична», что автор «нарочно зашифровал свою музыку, перепутал все звучания в ней так, чтобы дошла его музыка только до потерявших здоровый вкус эстетов», что опера Шостаковича может только «щекотать извращенные вкусы буржуазной аудитории своей дергающейся, крикливой, неврастенической музыкой».

Напротив, в балете Шостаковича была обнаружена «Правдой» «сусальность», «кукольное, фальшивое отношение к жизни». Поскольку балет вообще — «один из наиболее у нас консервативных видов искусства» и «ему всего труднее переломить традиции условности», авторам не удалось показать жизнь колхоза на Кубани. Вместо этого — на сцене — «соскочившие с дореволюционной кондитерской коробки сусальные „пейзане“, которые изображают „радость“ в танцах, ничего общего не имеющих с народными плясками ни на Кубани, ни где бы то ни было. На сцене Большого театра ломаются куклы, раскрашенные „под колхозника“». Музыка же Шостаковича теперь «бренчит и ничего не выражает».

Здесь не стоит видеть только «набор ругательств». Если оценивать все это как «грубый окрик» и «вмешательство партии в искусство», то в том лишь смысле, что кампания «борьбы с формализмом и натурализмом», разразившаяся в 1936 году, содержала в себе важный позитивный смысл: здесь «от обратного» была сформулирована новая эстетическая программа.

Из-за «грохота, скрежета и визга» музыки Шостаковича за ней «трудно следить», ее «невозможно запомнить». В опере должно быть пение, а не крик. Вместо какофонии должна звучать «простая и понятная мелодия». Вместо «бешеного ритма» должна быть «выразительность». Музыка сделана «шиворот-навыворот», а «выворот-нашиворот» — это «симфонические звучания и простая, общедоступная музыкальная речь». Музыка Шостаковича «построена по принципу отрицания оперы», а утверждение оперы есть «простота, реализм, понятность образа, естественное звучание слова». «Левацкому сумбуру» «Правда» противопоставила «естественную, человеческую музыку» с ее способностью «захватывать массы». Этого «ждет и ищет в музыке советская аудитория».

Основная эстетическая стратегия, четко выраженная в гневных партийных инвективах, — стратегия синтеза — строится на апелляции к готовой стилистике: доступность, похожесть, «выразительность», «естественность» — все это присуще в равной мере классике и народному искусству (не «опошленным», по любимому сталинскому определению, повторенному главным эстетическим арбитром спустя десять лет по отношению к Зощенко). Только их предполагающийся синтез в состоянии дать искусство, любимое «советской аудиторией». Так происходит наложение, удвоение, повтор — тавтология: «Волга-Волга».

Настоящая новая музыка (Песня-песня)

Не только хронологически, но и на жанрово-иерархической шкале «Волга-Волга» (1938) идет дальше «Веселых ребят». «Волга-Волга» — это фильм не только о Волге (этот топос удвоен в самом названии картины), но и о том, как безвестная письмоносица сочинила прекрасную песню о Волге, полюбившуюся всем. Текст «Песни о Волге» вводится в фильме куплетами и только припев повторяется без конца. Определенно можно сказать, что лишь в припеве речь идет действительно о Волге («Красавица народная, как море полноводная, как Родина свободная — широка, глубока, сильна»). Сама же песня не о том:

Много песен о Волге пропето,

Но еще не сложили такой,

Чтобы, солнцем советским согрета,

Зазвенела над Волгой-рекой.

Грянем песню и звонко, и смело,

Чтобы в ней наша сила жила,

Чтоб до самого солнца летела,

Чтоб до самого сердца дошла.

Много песен над Волгой звенело,

Да напев был у песен не тот:

Прежде песней тоска наша пела,

А теперь наша радость поет.

Очевидно, что это не песня о Волге, но, собственно, песня о песне. Фильм мог бы был быть назван (используя тот же тавтологический оборот) «Песня-Песня». Однако авторы подчеркивают топос, а не жанр. Хотя в центре фильма находится проблема «самого народного», «всеми любимого» музыкального жанра — песни.

Уже с самого начала фильма зрителю становится ясно, что самым известным человеком в городе Мелководске является товарищ Бывалов. Его знают все — от милиционера до официанта, от дворника до паромщика, от лесоруба до водовоза, тогда как «указанный товарищ» в городе всего две недели и занимает он не такой уж высокий пост — он не глава городской администрации, не партийный лидер. Он всего лишь начальник управления, как говорит его секретарша, «какой-то совершенно мелкой, кустарной промышленности». Известно, что «его система» делает… балалайки. Откуда такая поистине всенародная известность?

Поскольку все в городе самодеятельно занимаются музыкой (и больше, как можно видеть, не занимаются вообще ничем), Бывалов выступает в роли официального руководителя этого массового самодеятельного творчества. Он на эту роль вовсе не претендует: его единственная цель — карьеристская — перебраться в Москву. Но, оказавшись во главе «движения самих масс», Бывалов оказывается и в ситуации противостояния «народной стихии». Будем помнить, что «его система» производит знаково «народный инструмент» — балалайки и, как говорит он финале, «роялей не делает».

Это противостояние (условно: балалайка/рояль) воспроизводится в другом (тоже музыкальном) конфликте, который поначалу не сулит никаких особых осложнений. Центральная влюбленная пара александровской «музыкальной комедии» распадается на две половины, одна из которых (письмоносица Стрелка) руководит «народными талантами», а другая (счетовод Трубышкин) — духовым оркестром. Оба коллектива самодеятельные, и в самом начале Стрелка говорит любимому счетоводу: «Твоя репетиция — моя репетиция». Тут же, однако, оказывается, что музыка счетовода кажется Стрелке скучной. О Вагнере она говорит: «Скучища какая!», о «Смерти Изольды»: «Смерть мухам… Очень уж долго помирает!» — «Классически!» — отвечает ей счетовод. Это ключевые (уже «снятые самим временем», идущие еще от пролеткультовских «клубистов») определения: «классически» и «скучища». Счетовод полагает, что Стрелка «просто не понимает классическую музыку». Дело, однако, не в том. Стрелка (масса) не исполнитель, но творец:

— Алешка, а тебе никогда не хотелось сочинить что-нибудь самому?

— Никогда.

— Если бы я знала музыку так, как ты, я бы все время что-нибудь сочиняла.

— У тебя бы ничего не получилось.

— Это еще почему?

— Потому что ты письмоносица, — отвечает счетовод-дирижер.

Примерно то же самое скажет через несколько кадров Стрелке товарищ Бывалов: «Чтобы так петь, двадцать лет учиться нужно». Для Стрелки же все самостоятельно сделанное заведомо лучше готового: «Да у нас дядя Кузя на самодельной трубе лучше, чем ты на покупной, играет», — говорит она счетоводу. Покупная труба, как и покупная бабалайка, заведомо плохи (из бываловской балалайки, например, «звук как из бревна»). Классическая музыка есть нечто готовое и потому, в глазах Стрелки, ущербное. Напротив, для счетовода все эти «дяди Кузи и тети Маши» — «балаган». Оппозиция эта, однако, не абсолютна: обе эти, казалось бы, противостоящие одна другой установки уже находятся в диффузном состоянии, и весь конфликт фильма сводится к их окончательному синтезу. Диалектика конфликта «Волги-Волги» есть по сути диалектика «переработки классического наследства» и превращения его в «достояние широких масс трудящихся».

С одной стороны, «народные таланты» Стрелки проявляют себя отчасти и в исполнении классики: курьерша Симка, как мы узнаем, изумительно исполняет арию Татьяны из оперы Чайковского, Мишка-резчик «всего „Демона“ наизусть говорит», дворник также знаком с оперой («Какой Охапкин! Я дворник здешний» — текстовой и музыкальный парафраз арии Мельника из «Русалки» Даргомыжского), «народные таланты» исполняют «народные песни», также относящиеся в советской культуре к высоким музыкальным жанрам. С другой стороны, «симфонический оркестр» Трубышкина «везет в Москву Бетховена, Моцарта, Шуберта, Вагнера» — весь набор официальной классики, вовсе не чуждой, как можно видеть, и «народным массам».

Таким образом, на пересечении двух репертуаров возникает некий общий музыкальный локус официальной антологии классики, доступной массам. «Народные таланты» Стрелки не исполняют ничего «похабного» и, напротив, «неаполитанский оркестр» счетовода — ничего формалистически «сумбурного», «заумного», но только «мелодичную, запоминающуюся» музыку (типа «Музыкального момента» Шуберта или марша из «Аиды»). Полюса отсечены — зритель попадает в целостное, органичное музыкальное пространство, в котором отмеченное «как бы противостояние» оказывается мнимым, а «конфликт» — игрушечно-комедийным[1156].

Это «как бы противостояние» развивается по ходу всего фильма: если паром с «народниками» движется под народную музыку, то «Севрюга» с «классиками» — под оперную. Но народная музыка находящихся на пароме очень нравится даже Бывалову («Хорошо поют!»), а оперная музыка — всем известный марш из «Аиды», ничуть не уступающий в популярности «народной песне». Музыкальное пространство, таким образом, сохраняет свою гетерогенность: в нем диалектически органичны и «народность», и «классика». Наконец, понимают это и сами ссорящиеся стороны — счетовод и письмоносица. По ошибке оказавшись на разных кораблях (Стрелка с «классиками», а Трубышкин — с «народниками»), они прекращают свои музыкальные «как бы споры» и создают Песню.

Песня была неполна. Ее первое исполнение Стрелкой в самом начале фильма еще любительское, одноголосное, слишком личное. В результате того, что песню «положили на ноты» (синтез «классиков» и «народников»), она к концу фильма стремительно «наливается соками». Уходит, наконец, весь музыкальный «шум» (с одной стороны, «классика», а с другой — «народные песни»), и звучит только «Песня о Волге», а точнее, как уже говорилось, «Песня о песне», песня о себе самой. Этот эгоцентризм созданного Произведения заставляет присмотреться к нему пристальнее.

Песня выступает здесь как синтез ранее противопоставляемых друг другу начал, по определению вбирающий их в себя. «Народники» играли песню на пароме в начале фильма на чем попало (на пиле, на бутылках и т. п.) — играли «не так» («балаган»). Затем Песню исполняют на скрипках, флейтах и трубах «классики», которые раньше играли «не то» («скучища», «смерть мухам»). «Народники» поняли, как нужно исполнять песню, а классики, совершенствуя свое «исполнительское мастерство» на разучивании «Бетховена, Моцарта, Шуберта, Вагнера», поняли, что нужно играть. Синтез симфонического оркестра (которым руководит теперь Стрелка) и народного хора (под руководством Трубышкина) дает Произведение, которое становится фантастически популярным: Песню находят отдыхающие и водолазы, лесорубы и даже речные самолеты… Ее исполняют буквально все: от пионеров до военных духовых оркестров… Наконец, Песня превращается в симфоническое произведение благодаря талантливому пионеру («Твоя тема — моя обработка», — говорит он Стрелке). Финальное звучание этой «темы» в симфонической «обработке» возводит Песню в статус Высокой Культуры, превращает ее в супер-жанр.

Песня обретает то торжественно-державное звучание, которое маркирует ее как освященный текст. Здесь слились народная и классическая культура, музыка, театр, кино и литература (Стрелка ведь не только композитор, но и поэт). Финал «музыкальной комедии» — сценический задник с государственным гербом СССР и флагами национальных республик, на фоне которого застывает «Волга-Волга», — открывает перед зрителем «превращение» искусства, окончание его переработки в сталинской культуре: не снижение классики к массовому вкусу, не предпочтение классики или народной музыки, в чем на разный манер обвиняли режиссера рецензенты, но рождение синтеза искусств и стилей, того высокого образца «тотального произведения искусства», в который вылилась жизнь советского народа. Песня здесь — одновременно и фильм о Волге, и фильм о расцвете талантов в советской стране, и фильм о музыке, и о театре — Gesamtkunstwerk.

«Волга-Волга» представляет собой историзацию соцреалистической эстетики во всей полноте процесса ее становления: от борьбы с классикой, через «овладение классическим наследием», и вплоть до создания собственной классики на основе синтеза, условно говоря, симфонического оркестра с народным хором. Можно сказать, что «музыкальная комедия» Александрова есть самоманифестация соцреализма и в этом смысле — чистое зрелище власти образца 1938 года. Но здесь еще не конец советской «музыкальной истории».

Настоящая новая музыка — классика (Опера как оперетта)

Жанр картины оказался в какой-то степени новым, отличным от знакомого стандарта «музыкальных комедий». В «Музыкальной истории», прежде всего, нет трафаретных, обросших традицией и наскоро перелицованных положений и персонажей. В ней нет той условности, будто бы «положенной по штату» данному жанру. Нет и вставных музыкальных «номеров», вводимых с первой попавшейся полуусловной сюжетной мотивировкой, — есть музыкальное содержание картины[1157].

Итак, о «музыкальном содержании» еще одной «музыкальной истории». Перемещаясь еще на два года во времени — к «Музыкальной истории» (1940), одновременно переходим и на новый уровень жанровой иерархии — к опере.

Опера — знак классики, знак застывания, к которому устремлена сталинская культура. В фильме Александра Ивановского оперная музыка звучит постоянно. Тремя основными точками сюжета также являются оперы: «Кармен» (завязка), «Евгений Онегин» (кульминация), «Майская ночь» (развязка). Характерен сам отбор оперных текстов: зарубежная опера, русская опера «из старой жизни», русская опера «из народной жизни». Согласно сценарию Евгения Петрова и Георгия Мунблита, в финале должен был исполняться опять «Евгений Онегин», но режиссер остановился на «Майской ночи», в чем есть своя логика: одновременно и классика, и опера, и народный сюжет.

Чистый оперный штамп осмеян в первых же кадрах фильма, когда на сцене появляются толстые Кармен и Хозе, фальшиво поющие и заученно улыбающиеся. «Евгений Онегин», в котором блестяще проваливается Петя Говорков, — опера всеми любимая и всем, конечно, известная: подобно тому, как Петя Говорков знает все оперы наизусть, весь зал автомеханического клуба — от шофера да вахтера — знает теперь слова оперы, буквально хором подсказывая любимому герою начало арии Ленского (к 1940 году классика стала «народной», то есть «народом любимой», а звания «народных артистов» присваиваются в сталинское время почти исключительно исполнителям классики). И наконец, полный триумф ждет героя в «Майской ночи» Римского-Корсакова, где он исполняет партию Левко, танцует и поет оркестрированные народные песни. Характерно, что когда Петя (еще в бытность свою шофером) поет дома народные песни, коммунальная кухня замирает — все заслушиваются его пением, когда же он (будучи уже студентом консерватории) распевает дома гаммы, это вызывает у жильцов коммунальной квартиры — его соседей — бурю возмущения.

Между тем консерватория есть необходимая ступень «мастерства»: одних «талантов» уже мало. Если в «Веселых ребятах» утесовские джазисты оказались прямо после похоронной процессии в совершенно непотребном виде на сцене Большого театра, то в «Волге-Волге» «народные таланты» с городской площади шагнули прямо на московскую сцену, но уже не на академическую, а на сцену, им предназначенную, — самодеятельную (примечателен сам топос этой сцены в «Волге-Волге» — она размещается на московском речном вокзале). В «Музыкальной истории» анархии «Веселых ребят» нет уже места: из гаража можно ступить на сцену Театра, только пройдя Консерваторию (говоря словами товарища Бывалова, «чтобы так петь, двадцать лет учиться нужно»). Итак, здесь нет былого (от «Веселых ребят») противопоставления: клуб/театр, но возникает стадиальность: Клуб — Консерватория — Театр. При этом сохраняется главный вектор движения: настоящее искусство идет снизу — из Клуба. Главное — выявление Таланта.

Можно сказать, что комедия Ивановского не только реалистичнее буффонадной голливудности александровских мюзиклов, — она более реалистична не только в стилевом, но и в концептуальном смысле. Хотя в ней и сохранен миф о недюжинной талантливости народных масс, но появляется наконец и Талант как индивидуальный феномен (чего не было ни в «Веселых ребятах», ни в «Волге-Волге», где речь все время идет о талантах, но не о таланте): как говорит председатель месткома, рекомендуя Петю Говоркова для поступления в Консерваторию и выражая «мнение всего коллектива гаража»: «Мы имеем, товарищи, талант, который находится среди нас». «Реализм» «Музыкальной истории» имеет и другой аспект (речь идет не только о бытовой стилистике комедии Ивановского): в ее сюжете отсутствуют случайности (как всякий раз в комедиях Александрова или Пырьева). Можно сказать, что рисуемая здесь картина есть картина закономерного.

Итак, Талант и Консерватория — те две новые (вернее, возвращенные старые) ступени, которые следует преодолеть на пути «из грязи в князи». Эта грубоватая идиома здесь вполне уместна: «светлый путь» пастуха в Большой театр («Веселые ребята» — здесь буквально в грязи на сцену), письмоносицы из глухой провинции на московскую (правда, уже самодеятельную) сцену («Волга-Волга»), а теперь — путь шофера к подмосткам «Академического ордена Ленина театра оперы и балета имени Кирова». Однако от фильма к фильму этот путь становится все более сложным. Согласно изречениям Македонского, учителя Пети Говоркова, «потребуется много серьезной работы», «опера — это труд». Сентенции такого рода даже трудно себе представить в «Веселых ребятах» или в «Волге-Волге», где путь на сцену выглядел каким-то веселым путешествием с песнями, плясками и забавными приключениями (такого рода изречения принадлежат в «Веселых ребятах» милому и смешному учителю Кости Потехина — Карлу Ивановичу, который, впрочем, говорит с тяжелым немецким акцентом, а в «Волге-Волге» — бюрократу Бывалову).

Примечательно при этом, что в центре «Веселых ребят» и «Музыкальной истории» изображается путь к сцене не просто актеров, но своеобразных культурных героев — Утесова и Лемешева, любимцев публики. В первом случае это путь к «народному искусству» — джазу (с оперой как оппозицией), во втором — путь к оперной сцене, уже успевшей стать народной. Между двумя картинами лежит отрезок всего в семь лет, но это значительный в общекультурном плане фрагмент советской истории, когда классика была интегрирована в высокую советскую культуру. От былой оппозиции не осталось и следа.

Рецензент, писавший о «ясной и легкой атмосфере картины», ее «светлом и праздничном колорите», об «атмосфере юной радостной встречи советской молодежи с искусством, ее свежей влюбленности в музыку, которая вошла в их жизнь», совершенно справедливо утверждал, что сцены столкновения оперного кружка с «джазистами» «полны живым комизмом»[1158]: и действительно, ничего, кроме чистого комизма, не осталось от былого противостояния. Руководитель джазового коллектива говорит: «Лучше плохой джаз, который будут слушать широкие массы трудящихся, чем плохая опера, которую никто не будет смотреть». На что Македонский, руководитель оперного кружка, резонно отвечает: «Джаз — это здоровая развлекательная музыка, но она не должна становиться на пути святого искусства». В контексте концепции фильма правы оба: «святое искусство» завоевало право на существование — оно стало любимо и близко «широким массам трудящихся». Как говорит директор клуба, «стараемся, осваиваем классическое наследство».

В «Веселых ребятах» оперные претензии атрибутируют сатирических «мещанских персонажей». Мещанин из «Музыкальной истории» Альфред Тараканов вовсе индифферентен к музыке. Напротив, любовь к классической музыке — основной атрибут положительных героев, каковыми сплошь являются выходцы из «широких масс трудящихся».

А музыка между тем льется отовсюду: по радио передают и любимые народом песни («Волга-Волга»), и столь же любимые народом оперы («Музыкальная история»), и не менее любимую «широкими массами трудящихся» симфоническую музыку («Сказание о Земле Сибирской»). Здесь важно это соединение полюсов, синтез внутри сталинской культуры, достигающийся, с одной стороны, путем опрощения классики, ее «чайковизации», с другой — путем академизации народной музыки.

На этот сюжет спустя год после «Музыкальной истории» Ивановский снимет фильм «Антон Иванович сердится» (1941). Профессор консерватории и страстный поклонник классической музыки, который преклоняется перед Генделем и даже оперу считает чем-то очень подозрительным, для которого уже Пуччини — «сумбур вместо музыки», ревностно оберегающий дочь от заразы легкой музыки, от джаза, к концу фильма прозревает и благословляет дочь, влюбленную в композитора Мухина, пишущего «для народа» и утверждающего, что народу нужна музыка всех жанров — опера, оперетта, эстрадные песни, джаз. Как бы в противовес пристрастиям отца, его талантливая дочь Симочка участвует в оперетте, исполняя главную роль в музыкальной комедии Мухина. Симпатичны здесь все — и Антон Иванович, и Симочка, и Мухин.

Несимпатичен только Керосинов. Этот созданный Сергеем Мартинсоном сатирический образ бездарного, но напыщенного «композитора» символизирует «лицо формалиста». Он уже два года сочиняет какую-то «физиологическую симфонию», которую никто не слышал, — лишь из комнаты его доносится какой-то «музыкальный сумбур». «Физиологическая симфония» — нечто несообразно-оксюморонное, как «материальный дух», — должна вскрыть лицо формалиста, который не хочет «вжиться» в современность, понять и принять «требования жизни», одухотвориться, но создает нечто холодное и потому ненужное никому. Формализм есть холод, творчество есть тепло. В «физиологической симфонии» Керосинова по определению (буквально: с таким названием симфонии, с такой фамилией и с такой внешностью «творца») не может быть «человеческого тепла» (но только керосиновое тепло). И действительно, все настоящие творцы в советских музыкальных кинокомедиях могут творить прежде всего потому, что «согреты теплом любви» — просто к любимому («Веселые ребята»), к любимому и Волге («Волга-Волга»), к любимой и опере («Музыкальная история»), друг к другу и к музыке («Антон Иванович сердится»), к любимой и к Земле Сибирской («Сказание о Земле Сибирской») и т. д.

Любовь к музыке — показатель «культурности». Массы должны воспринимать музыку как свою, но при этом само содержание «своей музыки» в сталинской культуре постоянно изменяется. «Своей» является то джазовая музыка, то опереточная, то оперная, то симфоническая. Но становясь «народными», все музыкальные жанры усредняются, а «память жанров» всякий раз переписывается. Если признать, что народность есть образ массы, какой ее хотела бы видеть власть, то следует также признать, что процесс стирания «памяти жанра» есть неизбежный результат стирания прежнего образа массы.

Таким прежним образом массы является мещанин (подобно тому, как прежним образом власти является бюрократ). Именно поэтому мещанин/творец — устойчивая оппозиция музыкальной кинокомедии. В «Веселых ребятах» мещане пишутся еще по-зощенковски: это гротескные персонажи, несущие черты ушедшего нэпманства: у них «дурной вкус», пристрастие к «плюшевым занавескам» и «заграничным вещам» (знаковые образы 1920-х годов — фикусы, канарейки и слоники — хотя и отсутствуют в интерьере, но находятся где-то здесь же), что становится источником комических ситуаций (например, в сцене, где Елена говорит о «ненатуральности» живой овцы, полагая, что она сделанная, и утверждая, что «за границей лучше делают»). Они живут подчеркнуто богато, ходят в «заграничных халатах» и любят все «шикарное». Мещанская «культурность» должна лишь подчеркнуть несоответствие мещанина той роли «культурного человека», которую он хочет играть. Несоответствие своей социальной роли — один из ключевых признаков сатирического образа. В случае «певицы Елены» это несоответствие в особенности существенно, поскольку она претендует на роль «творческого работника», «человека тонко организованного», не обладая при этом ни требуемой «тонкостью» (как в сцене посещения концерта «заграничного дирижера», где Елена пригоршнями берет конфеты и жует их во время представления), ни требуемой «увлеченностью искусством» (во время того же концерта она даже не смотрит на сцену, разглядывая сидящих в ложах). Все это должно отражать ее неестественность (поэтому, видимо, Александров наделяет ее противоестественным смехом — грубым с одновременной претензией на «заливающуюся колоратуру»). Напротив, настоящие творцы грубовато-естественны (Костя и Дуня). В «Волге-Волге» сатирическим персонажем является бюрократ Бывалов, образ которого строится по той же модели несоответствия своей социальной роли, но претензия Бывалова — «руководство», а не творчество, и потому он противопоставляется творцам извне, как образ «дурного руководителя».

Если Елена — «вчерашнее лицо» массы образца 1934 года (отсюда — выпуклость вчерашнего нэпманства), то Тараканов из «Музыкальной истории» «вчерашнее лицо» массы образца второй половины 1930-х годов (с соответственным перемещением из «шикарных» апартаментов в коммунальную квартиру). Сегодняшнее лицо массы дано в «Музыкальной истории» во всех подробностях — это творческая, талантливая и культурная «масса», поголовно влюбленная в музыкальную классику. Оппозиция Говорков/Тараканов проводится в фильме с начала и до конца: фильм начинается тем, что шофер такси Говорков проводит вечер в театре, а заканчивается тем, что шофер такси Тараканов сидит в своей машине, дожидаясь пассажиров после окончания спектакля, на том же месте у театра, где фильм начался. Оперный театр — это место, где находятся все (даже соседи по коммунальной квартире), кроме Тараканова. Тараканов не участвует в общем «творческом процессе» (в котором участвует даже не поющий председатель месткома; толстый и постоянно утирающий пот со лба, это персонаж комический, в отличие от гротескно-сатирического Тараканова), но Тараканов постоянно говорит о «культуре» и «культурности».

Высказывания Тараканова о «культурности» — целая энциклопедия «мещанства» извода конца 1930-х годов: оно приземленно-материально в отличие от романтической приподнятости настоящих творцов (Тараканов предлагает возлюбленной сердце вместе с ванной, «в которой можно белье стирать»), оно претензиозно-глубокомысленно («Судьба есть жизненный стимул в разрезе научных споров»), оно «бюрократично» (Тараканов предлагает Клаве с ним «расписаться», ни разу не говоря ей, что он ее любит, как Говорков). Речевая стихия Тараканова — это, условно говоря, стихия «ширпотреба» (примерно в том смысле, в каком он определяет свой подарок любимой: «Одеколон — не роскошь, а предмет ширпотреба и культурной жизни»). Эта «ширпотребность» является признаком клишированности, которая, в свою очередь, должна выражать в сатирическом персонаже отсутствие чуткости к слову. Эффект речи мещанина, столь полно раскрытый в литературе Зощенко, есть эффект наложения различных речевых пластов с просчитанным их несовпадением. В результате слова каждый раз оказываются «не на месте»: «Я, Клавдия Васильевна, в части семейной жизни человек надежный и категорический».

Сатирический персонаж есть (в буквальном смысле) сплошное недоразумение — в нем не совпадает все: личное и социально-ролевое, ролевое и внешнее (достаточно вспомнить образы, сыгранные Гариным и Мартинсоном), роль и речь, даже роль и фамилия (влюбленный Тараканов или композитор Керосинов). Это несовпадение есть результат необоснованной претензии героя на «не свою» социальную роль. В случае с Таракановым эта претензия как бы прирастает к герою: Тараканов гротескно претенциозен (достаточно вспомнить сцену во время «Полярного бала», когда он рассказывает «Клавдии Васильевне» о том, как он любит «все красивое и от любви требует в первую очередь красоты», как «пошлое имя Федор», данное ему его «отсталыми родителями», переменил на «красивое заграничное имя Альфред», как ежедневно с четырех до шести он «работает над собой, а потом свободен и культурно развлекается»). Характерно, что мещанин называется «дураком» как в картине (ироничной Клавочкой), так и в критике («это беспросветный и законченный дурак, надевающий на себя мантию важности и значительности»[1159]). Ясно между тем, что эта характеристика заведомо неполна: собственно, любой сатирический персонаж есть «дурак» по определению (будь он умным, он не стал бы объектом сатиры).

Однако социально-эстетическая функция сатирического персонажа куда важнее. В советской комедии сатирические и юмористические персонажи не случайно четко размежеваны. В «Веселых ребятах» сатирическими персонажами являются Елена и ее «мещанский круг», юмористическими персонажами, например, Карл Иванович или парагвайский гастролер; сатирическим персонажем «Волги-Волги» является Бывалов, юмористическим — лоцман; в «Музыкальной истории» сатирический герой — Тараканов, юмористические — председатель месткома или самодеятельный Онегин; в «Сказании о земле Сибирской» сатира направлена против пианиста Оленича, а, например, его обжорливый коллега-скрипач — персонаж несомненно юмористический, и т. д.

Такая ясная маркировка связана с различной функциональностью смеха в сталинской комедии. Прежде всего мы имеем в виду модально-временной аспект: советская сатира всегда есть образ того, что сегодня объявлено властью «вчерашним». Отсюда — устойчивая характеристика «негативных сторон нашей действительности» как «пережитков прошлого»: они как бы еще есть в сегодняшнем дне, но уже маркированы как «прошлое» и тем самым — отменяются. Вся потенция утверждения направлена на будущее в настоящем (по определению соцреализма, «жизнь в ее революционном развитии»). Советская «сатирическая комедия» есть постоянный процесс дереализации, стирания и смены образа действительности во времени, а поскольку этот образ сфокусирован на отношения власти и масс, то речь можно вести о смене образов власти (в глазах масс: изменяющаяся стратегия власти по отношению к массам, закрепленная в принципе партийности) и массы (изменяющийся образ массы в глазах власти, закрепленный в принципе народности). Таким образом, в отмеченной динамике можно видеть собственно эстетический феномен соцреалистического мимесиса.

Жданов и музы(ка)

Мы сделаем последнее отступление от киноматериала и обратимся к соцреалистическому тексту другого жанра — к «Стенограмме совещания деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б)»[1160], состоявшегося в середине января 1948 года и длившегося в течение трех дней. Если первое отступление было монологом масс (рабкоры о музыке и театре), второе — монологом власти (статьи в «Правде»), то третье — диалог власти и композиторов.

Диалог этот особого рода — одна сторона представлена в нем секретарем ЦК по идеологии Андреем Ждановым, другая — тридцатью выступившими в «прениях», как сказал председательствующий. «Прения» — не вполне точное определение, поскольку на совещании не было «основного доклада». Было лишь вступительное слово Жданова. Однако это вступительное слово как бы не принадлежало самому Жданову: он выступал как толкователь постановления ЦК «Об опере В. Мурадели „Великая дружба“», принятого накануне совещания. В выступлении Жданова ЦК предстает в виде некоего медиума, единого субъекта и, в пределе, одного человека, совершающего некоторые действия, имеющего одно определенное мнение и устами одного из своих членов и секретарей вербализующего свои мысли:

Товарищи, Центральный Комитет партии решил собрать совещание деятелей советской музыки по следующему поводу.

Недавно Центральный Комитет принял участие в общественном просмотре новой оперы тов. Мурадели «Великая дружба». Вы, конечно, представляете, с каким вниманием и интересом Центральный Комитет отнесся к самому факту появления после свыше, чем десятилетнего перерыва новой советской оперы. К сожалению, надежды Центрального Комитета не оправдались… В чем, по мнению Центрального Комитета, причины и каковы обстоятельства, которые привели к тому, что эта опера потерпела банкротство?.. (5)

Хотя Жданов и призывает «представить себе», как все это происходило, сделать это трудно: «Центральный Комитет» (большая группа лиц) никак не выстраивается в единый субъект говорения, надежд, ожиданий, разочарований и т. п. При том, что субъект, от имени которого говорит Жданов, пребывает в странной консистенции, секретарь ЦК не испытывает каких-либо трудностей при артикуляции «мнения ЦК». Часть целого сама выступает в роли медиума, причем выступает уверенно, что заставляет предположить, что «ЦК» в ждановском дискурсе и есть, собственно, «народ»: единственный дискурс власти есть дискурс репрезентации «широких трудящихся масс»[1161].

Эстетическая программа Жданова фактически повторяет образец двенадцатилетней давности:

в музыке оперы нет ни одной запоминающейся мелодии. Музыка не доходит до слушателя <…> Замена мелодичности нестройными и вместе с тем очень шумными импровизациями привела к тому, что опера по большей части представляет сумбурный набор крикливых звукосочетаний <…> бурные и нестройные, зачастую какофонические интервенции оркестра, будоражащие нервы слушателя и бурно влияющие на его настроение <…> гнетущее впечатление негармоничности <…> музыка маловразумительная, скучная, гораздо менее содержательная и красивая, чем обычная народная музыка <…> Вокальная часть оперы бедна и не выдерживает критического сравнения с тем богатством мелодий и широтой диапазона для певцов, к чему мы так привыкли по классическим операм <…> Музыка действует на зрителя ошарашивающе. Отдельные строфы и сцены элегического или полумелодийного характера или претендующие на мелодичность внезапно прерываются шумом и криком в два форте, тогда музыка начинает напоминать шум на строительной площадке в момент, когда там работают экскаваторы, камнедробилки и бетономешалки. Эти шумы, чуждые нормальному человеческому слуху, дезорганизуют слушателя (5–6).

Постоянная апелляция к «нормальному человеческому слуху» и натурализм в передаче собственного восприятия «деградированной музыки» заставляют предположить в Жданове человека, лично оскорбленного собственным непониманием «какофонии», страдающего от «сумбура» и желающего вернуть музыку в «потерянный рай» — к «содержательной и красивой обычной народной музыке» и «богатству мелодий и широте диапазона классической оперы». Жданов говорит здесь действительно от лица «широких масс трудящихся», которые и к классике-то были не готовы, не то что к восприятию «сумбура».

Характерна здесь и сама готовность и странная способность секретаря ЦК говорить о музыке, легко используя в своей речи музыкальную терминологию («атональности», «диссонансы», «консонансы» и т. д.), не только не испытывая никакого неудобства перед аудиторией (все-таки в зале присутствовали ведущие советские композиторы, дирижеры, профессора Московской и Ленинградской консерваторий, исполнители, певцы Большого театра), но и обвиняя их в «невежественности и некомпетентности в вопросах музыки» (133). Подобная «смелость» менее всего объяснима положением Жданова. Секретарь ЦК, конечно, понимал, что, давая «уроки музыки» Шостаковичу, можно оказаться в заведомо невыгодной (или даже в смешной) ситуации. Даже Сталин, решивший спустя несколько лет проявить себя на лингвистическом поприще, начал свою знаменитую работу о марксизме в языкознании с заявления о собственной некомпетентности собственно в языкознании. Пафос же ждановских выступлений шел, как представляется, от полной уверенности в своей правоте. И может быть объяснен (как это ни парадоксально) не положением секретаря ЦК, но наоборот — именно позицией «рядового слушателя», наделенного лишь правом не только донести свое мнение до музыкантов, но потребовать от них считаться со своими (массовыми же) вкусами. Можно сказать, что Жданов выступает здесь в роли «концентрированного рабкора» из тех самых «клубистов», которые цитировались выше, только повзрослевших в Советской стране на двадцать лет и доросших-таки до Чайковского.

Отсюда — полный повтор инвектив еще пролеткультовского образца в адрес композиторов, «обслуживающих сугубо индивидуалистические переживания небольшой группы избранных эстетов» (136), требование искусства «естественного, красивого, человеческого» взамен «уродливого, фальшивого, вульгарного, зачастую просто патологического… чуждого массам народа и рассчитанного… на „элиту“» (137). Как артикулятор мнения ЦК, а точнее «мнения народа», Жданов и формулировал законы народности: «Игнорирование запросов народа, его духа, его творчества означает, что формалистическое направление в музыке имеет ярко выраженный антинародный характер» (137), «Музыка, которая непонятна народу, народу не нужна. Композиторы должны пенять не на народ, а на себя» (144), «Музыка, нарочито игнорирующая нормальные человеческие эмоции, травмирующая психику и нервную систему человека, не может быть популярной, не может служить обществу» (145). Наконец: «Не все доступное гениально, но все подлинно гениальное доступно, и оно тем гениальнее, чем оно доступнее для широких масс народа» (143).

Здесь отмечается обычно прежде всего «насилие над искусством», но и такое насилие стало результатом предшествующего «насилия искусства над жизнью». Причем в понимании Жданова речь идет не просто об эстетической проблеме, об «отходе от естественных, здоровых форм музыки» (142), не только о проблеме идеологической, о «несерьезных и диких стремлениях променять сокровищницу советской музыкальной культуры на жалкие лохмотья современного буржуазного искусства» (147), но о проблеме прямо-таки физиологической, ведь

отступление от норм музыкального искусства представляет нарушение основ не только нормального функционирования музыкального звука, но и основ физиологии нормального человеческого слуха <…> плохая, дисгармоническая музыка, несомненно нарушает правильную психо-физиологическую деятельность человека (146).

В этом проявился своеобразный «реализм» власти, вербализующей интенции масс. «Реалистическое направление в музыке», за которое ратовал Жданов, было в этом смысле не только стилистически реалистическим, но и концептуально. Речь можно вести о предельном (прагматическом) реализме как об эстетической стратегии власти. Отсюда — опора на «народность», которая включает в себя низовую смеховую культуру.

Физиология красивого, «всесторонне развитого» человека требует «красивости» окружающего его мира (в том числе и мира звуков). Отсюда — «Центральный Комитет большевиков требует от музыки красоты и изящества <…> мы стоим за красивую, изящную музыку» (143). Красивое не может быть смешным. Только уродливое. Отсюда — квалификация «новаторства» как «бормашины или музыкальной душегубки» (143), как «геростратовой попытки разрушить храм искусства» (146). К тому, что «красивая и изящная» музыка есть музыка классическая, массовое рабкоровское сознание шло многие годы, и Жданов, указывая на «рост художественных вкусов и запросов советских людей», был вправе требовать, «чтобы у нас была своя, советская „Могучая кучка“» (147–148).

Поскольку, как утверждал Жданов, именно опера «является высшей, синтетической формой искусства и сочетает в себе достижения всех основных видов музыкального и вокального искусства» (7), она оказалась «на передовой музыкального фронта». Синтетическая природа оперы вполне сочеталась с синтетическим эстетическим проектом власти по превращению жизни в Gesamtkunstwerk, — именно в этом жанре мыслил его Вагнер. Сценическая рама «академического оперного театра» стала идеальной заменой «массового самодеятельного творчества» («Веселые ребята», «Волга-Волга») «на площади», а классика с уже осуществленной ею победой над временем — идеальным (но, увы, все никак недосягаемым) образцом общения с вечностью в процессе отправления властью основной своей функции — саморепрезентации.

Настоящая советская классика (Симфоническая оратория)

От веселого джаза Кости Потехина, «дорвавшегося до Большого театра», к державному звучанию «Песни о Волге», от синтеза симфонического оркестра и народного хора к массовой влюбленности в классику, от талантливого исполнительства классики к созданию собственной классики (симфонической оратории) — этот путь «развития народности советского искусства», читаемый в советской музыкальной кинокомедии, был заложен уже в эпоху формирования соцреалистического проекта[1162].

25 марта 1936 года после премьеры оперы Ивана Дзержинского «Тихий Дон» в правительственной ложе Большого театра состоялась встреча создателей оперы с присутствовавшими на премьере членами советского правительства. Тогда-то и прозвучал едва ли не впервые призыв к советскому искусству, сформулированный Сталиным: «Пора уже иметь и свою советскую классику». Идея «учебы у классики» расформированного РАППа приобрела наконец определенную цель. В поздней сталинской культуре проблема «советской классики» становится центральной эстетической проблемой: «Перед писателями нашей страны стоит задача: создать советскую классику, классику социалистического реализма» — требовала «Литературная газета» в лице главного редактора Бориса Рюрикова в 1951 году. Спустя год ту же мысль повторит главный дирижер Большого театра Николай Голованов в статье «За классическую советскую оперу»: «Мы с нетерпением ждем рождения Мусоргских наших дней». Призывы к созданию «советской классической живописи» шли из Академии художеств СССР, реорганизованной в 1947 году; к созданию «вечных, классических образцов советской архитектуры» призывал журнал «Архитектура СССР».

«Советская классика» есть формула отношений соцреалистической культуры с вечностью, запоздалый ответ соцреализма на авангардный вызов. Но в то же время — и, может быть, прежде всего — попытка синтеза высокого и низкого.

Фильм «Сказание о земле Сибирской» (1947), вероятно, самая сложная в жанровом отношении картина Ивана Пырьева. Синтез мелодрамы и комедии, на котором строится «Сказание», может быть объяснен внутренней, тематической дихотомией «народного» и «классического», которую пытался преодолеть режиссер.

Фильм построен на, казалось бы, резком противопоставлении двух пространств: консерватории и чайной (при этом консерватория могла бы писаться со строчной буквы, а Чайная — с заглавной). Можно, однако, определенно сказать, что подобная оппозиция — уже давно пройденный этап воцарения народности. Будь эта оппозиция абсолютной в картине 1947 года, вряд ли бы стоило обращаться к ней после музыкальных комедий Александрова и Ивановского. Между тем «Сказание» — принципиально новый уровень «разрешения проблемы народности». Не оппозицию, но сращенность пространств можем мы наблюдать в пырьевской картине. «Учеба у классики» закончилась, и потому вряд ли верно, что «чайная была призвана всерьез учить искусству Консерваторию»[1163]. Не «учить» друг друга, но прорасти одна в другую.

Фильм начинается с короткой картины затишья во время боев за Бреслау. И уже здесь народная песня прорастает в классическую музыку. В руинах, где находятся поющие песню бойцы, старший лейтенант Андрей Балашов начинает исполнять классику (причем под звучащий рояль, на котором оказываются канделябры, вступает симфонический оркестр). Задумчивые бойцы, певшие только что «нашу, сибирскую», на глазах преображаются, «вдохновившись» классикой (их лица становятся строже, воодушевленнее), и бросаются в атаку. Никакой оппозиции изначально нет. Напротив, происходит органичный переход народной песни в симфоническую музыку — это одно, высокое пространство, что подчеркивается изобразительно: с «нарастанием» классики позы бойцов становятся все более монументальными, пока они вовсе не застывают, подобно памятнику воину-освободителю Вучетича.

Не оппозиция консерватория/чайная (эпоха «нигилистического отношения к классическому наследию» и «Веселых ребят» давно завершилась), но их синтез. Переход из одного пространства в другое оказывается мнимым: оба пространства соединены центральными героями, абсолютно органично пребывающими как в Консерватории, так и в чайной (вспомним, «Веселые ребята» были построены на вытеснении народных «творцов» из «высокого» пространства, «сакральность» которого все время профанировалась). Согласно высокому соцреалистическому канону, Чайная так же высока, как и Консерватория. Не случайно их противопоставление принадлежит «чуждому» герою Оленичу, для которого все происходящее в чайной — «балаган» (именно это определение принадлежало еще не созревшему в начале «Волги-Волги» Трубышкину), который противопоставляет Андрею Балашову, «трактирному гармонисту», Наташу Малинину, чей голос сулит ей «славу, Америку, Европу».

Оказывается, что между пространством консерватории, в которой расхаживают дамы в белых перчатках до локтей, длинных до пола бархатных платьях и мехах, мужчины во фраках, говорящие по-русски, как актеры Малого театра («несомненно, дорогой кол-лега») и пространством чайной нет практически никакой разницы: оба локуса есть лишь разные манифестации одного — советского — культурного пространства. Не случайно тема пространства становится одной из центральных в фильме. Герои все время перемещаются во внутреннем советском пространстве: Балашов едет с фронта в Москву, из Москвы — на сибирскую стройку, оттуда — в Заполярье, затем — опять в Москву, с тем чтобы после московского триумфа вернуться в Красноярск; без конца путешествует за ним и Наташа Малинина (подобно, как говорит Оленич, «жене декабриста»); «заграница», «Америка, Европа» — пространство Оленича. 1947 год — эпоха борьбы с «низкопоклонством перед Западом», несомненно, присутствует здесь, но чем сильнее оппозиция советское/несоветское, тем сильнее интегративный пафос в описании «советского». Симфоническая оратория как бы «собирает русскую землю»: этот гимн Сибири («Благословенный русский край!») пишется в Заполярье и исполняется в Москве, чтобы вернуться «в родные края», в Красноярск. Наглядным знаком такого взаимопрорастания является встреча Консерватории и Чайной, когда артисты Консерватории «дарят свое искусство» массам:

Сколько ездил я по родной стране,

Но теперь в этот край я влюблен.

Вам, строителям, победителям

Наш привет, и почет, и поклон, —

а те им, в свою очередь, в порыве благодарности отвечают, кружась в вальсе:

Вам спасибо за ваше искусство,

Мы вас рады здесь видеть всегда.

Передайте Москве наши чувства,

Приезжайте почаще сюда.

И в историческом (интеграция классики и народного искусства), и в пространственном смыслах (объединенность советского пространства) «Сказание» есть демонстрация великого потенциала интеграции, заложенного в соцреализме.

«Высокость» чайной — одна из главных тем фильма. Зритель еще ничего не знает о будущем главного героя, когда происходит очищение «настоящей» народной музыки от «похабной». Сцена, когда Андрей Балашов получает в подарок гармонь от «веселого парня», горланящего на ней нечто «некрасивое» (некий «мужичок» и говорит, осуждая бесталанного гармониста: «Гармонь о красоте больше человека сказать может, а ты…»), знаменует собой сакрализацию «настоящей народной музыки» — «наше, сибирское» подхватывают все. Подобно тому, как все в чайной его симфонической оратории. восхищаются искусством Балашова, «все» (в лице Бурмака и Настеньки) в восторге и от

Чайная есть фундамент советского пространства: «Ты видишь здесь только чайную, — говорит Андрей Наташе, — а я вижу народ, простой русский народ… Они помогли мне поверить, что я еще что-то могу, что я музыкант… Они приходят сюда, как на праздник, и требуют моей музыки, моих песен». Чайная оплодотворяет консерваторию, но и Консерватория не «пассивный объект»: она — высокий образ этого «простого русского народа». Симфоническая оратория Балашова есть красивый, возвышающий, «настоящий» образ массы в глазах власти. Иными словами, она и есть запечатленная народность.

И напротив, «исполнительское мастерство» Оленича осуждается потому, что презентирует только его самого: «Ты только порхаешь по клавишам. Ты живешь лишь для себя, любуешься своей игрой и любишь только сам себя», — говорит ему Наташа. «Ах, так значит я эгоист, обыватель?» — резонно спрашивает ее Оленич. «Да», — отвечает возлюбленная. Оленич, конечно, не такой «обыватель», как Тараканов или Керосинов, но он мало отличается и от «певицы Елены» из «Веселых ребят» (та бездарна, а он «техничен»). Он лишь очень хороший исполнитель, он, как говорит учитель Балашова, «блестяще подражает установленным образцам», но сам он, конечно, не «творец» (неслучайно пианист Балашов становится композитором, то есть «творцом», а Оленич так и остается пианистом). Техника «без души» — это то же самое, что абсолютная бездарность (случай «певицы Елены»). Кому нужно «мастерство», если оно не «возвышает» массы, если оно их не выражает, если оно, иначе говоря, не «народно»?

Подобно тому как «Волга-Волга» была фильмом о песне, «Сказание» — это фильм о симфонической оратории. Жанр как главный герой фильма вновь заявляет о своих правах, но не следует преувеличивать дистанцию между песней и симфонической ораторией. «Сказание» уже содержалось в державном звучании Песни в финале «Волги-Волги» в «обработке» талантливого пионера. Сам жанр симфонической оратории глубоко антиномичен, в нем как бы заложена борьба между музыкой и словом, но эта жанровая антиномия, как было сказано выше, составляет основу пырьевской картины: фильм о музыке назван… «сказанием». Оксюморонность ситуации разрешается резким расширением границ Слова. Речь идет не только об экспансии слова в музыкальное произведение (характерно, что «процесс творчества» Балашова изображен в фильме таким образом, что вначале рождаются слова, а затем к ним — музыка), но и о превращении речи персонажей в «сказание».

Как только в фильме герои говорят в диалогах периодами, содержащими более трех предложений, их речь переходит в декламацию. Таких декламационных кусков в фильме несколько, и в одном случае они переходят в стихи, в другом — в песню. Сама же «симфоническая оратория» являет собой декламацию под музыку о раздолье и бесконечности Сибири. По сути, произведение Андрея Балашова есть предел вербализации музыки. Ориентация на песню, оперу, наконец на программную тематическую симфоническую музыку завершилась полной победой освященного декламируемого Слова под аккомпанемент симфонического оркестра. От балагана ранних комедий Александрова остался один высокий образ народа, явленный в «Сказании».

Синтез высокого и низкого путем поднятия «народного» до «классического» является причиной редукции комедийности в «Сказании». Для комизма требуется по крайней мере наличие таких полюсов. Синтез же самодовлеющ. Из него рождается только декламация, слово преображается в «сказание», в эпос. Это потенциально только героическая ситуация, которая не находит жанрового оформления в «Сказании», построенном на пересечении комедии и мелодрамы. Именно это жанровое несоответствие и позволяет говорить о «нестерпимой ходульности»[1164] фильма: она есть результат жанровой афазии. Сама же эта афазия — не результат неверно выбранной автором оптики, но следствие исходной ситуации, которая заложена в концептуальной основе, говоря словами М. Бахтина, «абсолютной эпической дистанции», социально-исторически и эстетически предшествующей авторским интенциям: комическое редуцируется не из-за внешнего «давления власти», но потому, что не находит для себя адекватных жанровых форм в советском эпосе.

«Все жанры хороши, кроме скучного»

Итак, вначале было сказано, что народом любима музыка, рождающаяся едва ли не из пастушеской дудочки Кости Потехина, а классическая музыка не нужна никому: Бах годен только для того, чтоб об его нос разбивать яйца при распевке, а балерины — чтобы быть в роли статисток при грязных джазистах, заполнивших сцену Большого театра («Веселые ребята» — 1934).

Затем было сказано, что новая музыка создается самим народом: равно хороши и симфонический оркестр, и народный хор, но только в их синтезе рождается Настоящая Песня («Волга-Волга» — 1938).

Тезис уточняется: все-таки, чтобы создать Песню, «учиться надо» если не двадцать лет, как сказал товарищ Бывалов, то хотя бы год в Консерватории, и еще нужен Талант. Но и Песня уже не та: любимой Песней «широких масс трудящихся» теперь стала сама классика («Музыкальная история» — 1940).

Перевесы недопустимы: уже не только джаз, но даже и оперу нужно защищать от ортодоксально мыслящих консерватор(ских) профессоров. Профессора, правда, оказываются способными к «перестройке», откликаются на запросы «широких масс трудящихся» и проявляют завидную эстетическую широту: от Генделя до оперетты. И если их сердца отданы Генделю, то уж сердца их счастливых детей приемлют «все талантливое» («Антон Иванович сердится» — 1941).

И наконец, рождается заказанная Сталиным «наша советская классика», в которой слились и народная песня, и симфоническая музыка, и патриотическая декламация. В этом невиданном ранее синтезе снимаются традиционные музыкальные жанры. Исчезает наконец оппозиция массового и высокого. Вместо их традиционного противопоставления происходит диалектический синтез, причем в симфонической оратории уже нет ни джаза, ни песни, ни оперы, ни оперетты — это нечто совершенно новое, неразлагаемое на составные части, неделимое — Gesamtkunstwerk («Сказание о земле Сибирской» — 1947).

Стратегия диалектического снятия оппозиций есть, несомненно, стратегия превращенного комизма во всем диапазоне манифестаций комического: от несоответствия лица и роли до карнавальных смещений верха и низа. Трансформации этого рода записались в советской музыкальной кинокомедии подобно кольцам на древесном срубе: по ним можно восстановить память новых советских жанров комического и — шире — процесс становления соцреалистической народности. Этот рисунок виден здесь столь четко потому, что он наложен на сетку старых (в рассмотренном здесь случае — музыкальных) жанровых форм.

Стирающее устройство соцреализма обладало несомненным «созидательным потенциалом», но оно может работать только при когерентности искусства и жизни. Несоответствие последней требованиям тотальной политико-эстетической доктрины ведет к разрушению единого жизнестроительного процесса — к «сумбуру вместо музыки». Стирающее устройство перестает работать, и вновь проступает исходная память жанров, прежняя жанровая сетка. Картина начинает слоиться, и перед нами предстает лицо поющей и смеющейся власти.

«Чтобы так петь, двадцать лет учиться нужно»

(Двадцать лет спустя)

Соцреалистическая культура, будучи действительно народной, являлась в высшей степени эгалитарной. Но соцреализм — эта машина кодирования желаний массы и голоса власти одновременно — специфическим образом трансформировал массовое сознание, и в том числе, разумеется, смеховую культуру. Мы завершим наше рассмотрение проблем народности и смеха в советской музыкальной кинокомедии сопоставлением двух фильмов — «Волга-Волга» (1938) и «Карнавальная ночь» (1956), чтобы выделить некоторые существенные характеристики госсмеха. Между этими фильмами лежит исторический отрезок в двадцать лет. Они отражают два разных момента советской истории и культуры: «Волга-Волга» — образец соцреалистической эстетики 1930-х годов, в ней отражен классический соцреалистический канон; «Карнавальная ночь» — один из знаковых фильмов хрущевской «оттепели» и несет новую, более очеловеченную, версию канона. Но обе картины оказываются настолько близкими, что вторая должна рассматриваться как продолжение первой. Оба фильма рисуют одну и ту же модель противостояния стихии народного массовизма и коллективного творчества бюрократическому «пренебрежительному отношению к людям» и «неверию в творческие силы народа». Оба фильма рисуют победу радостного и смеющегося коллектива над чванливым и скучным бюрократом.

Чем занимается праздничная масса в «Волге-Волге»? Исключительно самодеятельностью — пением, танцами и развлечением. Больше ничем. В «Волге-Волге» персонажи профессионально маркированы (письмоносица, водовоз, дворник, милиционер, повар, официант, бухгалтер и т. д.), но никто из них не работает, не занимается своим делом: письмоносица отказывается передавать телеграммы, водовоз все время пьян, дворник спит, милиционер никого не охраняет и не наводит порядка, повара и официанты в ресторане, вместо того чтобы обслуживать посетителей, поют о том, что они «одержат на фронте пищи много сладостных побед», бухгалтер занимается самодеятельным симфоническим оркестром и т. д.). Все это происходит в разгар рабочего дня, и все занимаются своими нерабочими делами в рабочее время радостно и привычно, нормально. Все эти поющие повара и играющие счетоводы должны как бы отменить основной закон «художественной самодеятельности»: это творчество во внерабочее время.

В «Карнавальной ночи» ситуация радикализуется: перед нами герои, для которых самодеятельность — это и есть работа, профессия: они организовывают карнавал, подобно тому, как организовывают театральное представление — карнавал, в котором нет главного события карнавала — события соучастия, но есть исполнители-актеры и зрители разыгрываемого на сцене и в зале спектакля. Вернемся, однако, к «Волге-Волге», на двадцать лет назад. Герои здесь маркированы как «простые люди» и тем отличаются от бюрократа Бывалова. Можно предположить, что самодеятельность — это и есть работа жителей города. Бюрократ мешает не этому — он мешает им лишь поехать в Москву на главный самодеятельный фестиваль.

Фестиваль в Москве протекает вне времени. Можно сказать, что он протекает все время. Время пути в Москву нарочито и подробно маркируется по дням шестидневки специальными титрами на протяжении всего фильма, но временные границы самого московского фестиваля не ясны абсолютно: героев вызывают на фестиваль и в телеграмме ничего не говорится о его сроках: когда он начался и когда закончится — совершенно, надо полагать, неважно. Когда делегация Мелководска приезжает, фестиваль идет, пока разыскивают автора песни о Волге, фестиваль не прекращается — президиум и зрители заседают, тогда как на сцене не происходит абсолютно ничего. Перед нами — перманентный праздник: зрители и президиум входят и выходят, а все действие сюжета протекает где-то в воде, за кулисами, на корабле, под столом президиума наконец. Характер действа, называемого здесь фестивалем художественной самодеятельности, очень напоминает все происходящее в Мелководске. Это как бы макромодель советской действительности, полностью погруженной в мир самодеятельности, радостного творчества и ничегонеделания. Временной аспект событий ослаблен за счет актуализации пространственного — время переходит в пространство, измеряясь степенью приближения к столице. Пространство, таким образом, футуронаправлено. Не ошибемся поэтому, если скажем, что весь этот «радостный праздник свободного творчества», когда никто не работает, и есть будущее — наступивший коммунизм.

Весь фильм перед нами — движение в утопическом пространстве — в пространство совершенной утопии, каким предстает Москва. Вообще оппозиция «движение — неподвижность» в фильме центральная. Пароход «Севрюга», паром, плоты, на которых перемещаются герои, нарочито ущербны — они постоянно ломаются: летит проволока, отваливаются трубы, проваливаются палубы и т. д. Все движение до Москвы некомфортно, но с пересадкой на московский теплоход «Иосиф Сталин» происходит разительная перемена интерьера — каюты, в которых теперь проживают дворники, письмоносицы и водовозы, тоже внешне преобразившиеся, роскошно меблированы, драпированы, оборудованы.

Вершиной гармонического пространства, его медальонным центром является «Штаб олимпиады», который расположен на сцене, помпезно украшенной советскими лозунгами и государственным гербом СССР, а члены президиума заседают в национальных костюмах народов советских республик. Перед нами — плакат. Пространство фильма как бы завершается на сценической площадке, устремлено к просцениуму. Все действие картины протекало на берегу или на палубе, постоянно стремясь к Москве и завершившись на сцене — перед задником, перед кулисами. Все действие, таким образом, стремилось к рампе и наконец достигло ее.

Так что же перед нами — карнавал или театр? Соцреализм порождает особого рода действо. Это действо можно обозначить так: на придворной сцене идет карнавал. Или: перед нами придворный театр в форме карнавала или карнавал в форме придворного театра. Эта книга о том, как стало возможным подобное совмещение. Феномен соцреалистического смеха заставляет задуматься над тем, что такое отмеченная Бахтиным «„радикальная народность“ карнавала». Народная смеховая культура выживает в самых неблагоприятных условиях, под любым идеологическим прессом серьезности власти, но она бессильна перед смеющейся властью, причем смеющейся смехом низов. И отсюда начинается симбиоз, порождающий уникальный феномен смеющейся идеологии, смеющегося государства и смеющейся власти. Смех власти настолько радикален, что уже неотличим от смеха массы. Напротив, сюжет обоих фильмов основан на том, что власть защищает смеющуюся массу от несмеющегося бюрократа. Потенции карнавала прямо совпадают с потенциями власти. Бюрократ Бывалов в «Волге-Волге» осуждается за то, что не хочет видеть талантливости смеющейся массы; бюрократ Огурцов в «Карнавальной ночи» осуждается за свою скучность, за нежелание смеяться вместе со всеми.

Фигура бюрократа отражает то, чем не хочет власть выглядеть теперь, обличает прежнюю маску власти: она раньше, до Бывалова, не верила в творческие силы народа, а теперь, показав Бывалова, изменила свое лицо, сменила маску и голос, тем самым отменив свое скучное прошлое. Теперь, как сказал Сталин, «жить стало лучше, жить стало веселее». В «Карнавальной ночи» происходит нечто подобное: это раньше, до показа бюрократа Огурцова неверно понимали, что такое типичность, были скучны и нерадостны, теперь другое — скучное прошлое вновь отменяется, наступает радостное будущее. Перефразируя известную мысль Маркса о том, что человечество весело, смеясь расстается со своим прошлым, можно сказать, что в советской комедии власть, смеясь, расстается со своим прошлым. Точнее, власть каждый раз, смеясь, меняет маски, меняет свои старые формы, то есть, используя механизм карнавала, расставаясь со своим прошлым, умирает и рождается в новом виде. Советская сатирическая комедия — это легитимация процесса рекреации и возрождения власти. Смех, таким образом, приобретает функцию стирающего устройства. Сталинская литература, кино, живопись — это глаза и уши власти, ее голос и оптика, но таковыми они являлись в замысле и для масс, к которым обращены. На экране перед нами протекает действие, которое является исключительно событием и действием власти. Но власти народной, пользуясь бахтинским определением карнавала — «радикально народной». Вот почему зрители здесь не посторонние.

Зрители фильма — одновременно и зрители этого карнавал-театра. С самого начала мы попадаем на просцениум и видим театральный пролог — с прямым обращением к зрителю, со всеми атрибутами театрального действа, когда не только представляются актеры, но и характеризуются персонажи («вот Бывалов перед вами — бюрократ он исполинский, играет… его артист Ильинский»). Точно так же и в финале: в «Волге-Волге» актеры, находясь непосредственно на сцене, обращаются к зрителям со словами благодарности и объясняют мораль увиденного представления, а в финале «Карнавальной ночи» к зрителям обращается «товарищ Огурцов». Но театральная проекция не исчезает по ходу всей картины — в «Волге-Волге» актеры постоянно обращаются прямо к камере (то есть к зрителю в зале), а не друг к другу.

В сущности, нет ничего более противоположного в своей основе, чем карнавал и театр. Как мы видели, уровень соцреалистического смеха последовательно приспосабливался к уровню низовой массовой культуры. В соцреализме это более не разные культуры. Отмеченный Бахтиным процесс «деградации смеха» завершился: противоположные ранее культуры слились в новом синтезе. Вот откуда ощущение театральной игры в карнавал для современного зрителя и просчитанная вовлеченность в событие картины зрителя сталинской эпохи. Вряд ли можно, однако, сказать, что зритель, для которого все это на экране разыгрывалось, находился вне действа. Уровень общения героев на экране должен быть вполне доступен для массового зрителя — Стрелка и счетовод общаются как дети, называя друг друга дураками и стремясь переговорить один другого (как в детских присказках — «от такого слышу, от такого слышу, от такого слышу»). Зритель видит перед собой неукротимую энергию и силу коллектива, народное искусство, он видит бюрократа, он видит влюбленную пару и т. д. Как уже говорилось, советская комедия позволяет реконструировать не только портрет Автора-власти, но и «Своего-Другого» — Зрителя-массы, каким он виделся власти.

Характерно, что в «Волге-Волге», где так много персонажей, совершенно отсутствуют всякие характеристики, что-либо говорящие об их семьях. У героев нет ни жен, ни мужей. Лишь два главных персонажа влюблены друг в друга, что создает постоянную почву для комических ситуаций. Между тем ощущение семейности происходящего не оставляет ни на минуту — коллектив по сути заменяет семью. Наличие такой большой семьи как в «Волге-Волге», так и в «Карнавальной ночи» компенсирует отсутствие обычной. В «Карнавальной ночи» Огурцов, правда, сообщает, что женат, но контекст этого высказывания («— Это танец о красоте, молодости, любви… — Знаю, сам женат») позволяет рассматривать это признание как «нулевую флексию», значимое отсутствие признака.

Главное, что отличает самодеятельный мир коллектива, — непосредственность. Бюрократ, напротив воспринимает мир опосредованно. Это, например, опосредованность общения Бывалова — разговор с «гаражом», находящимся под окном, по телефону, отправка «совершенно секретной» телеграммы. Но та же опосредованность и в «Карнавальной ночи».

«Товарищ Бывалов» образца 1956 года — Огурцов в исполнении того же Игоря Ильинского хочет организовать карнавал по традиционному канону — с докладом и лекцией, без «шуток» («я сам шутить не люблю и людям не дам»). Но в «Карнавальной ночи» мы находимся уже в пространстве совершившейся утопии. Собственно, сама ситуация этого фильма оксюморонна — карнавал организуется во Дворце культуры, на сцене. В «Волге-Волге» карнавал лишь стремился к сцене и достигал ее только в финале, но начался на городской площади. В «Карнавальной ночи» сцена уже равна площади. Превращение карнавала в театр завершилось. Здесь и сама сцена, и Дворец культуры являются единственной сценической площадкой, на которой проходит все экранное действие. Персонажи перевоплощаются, переодеваются, все метаморфозы с героями протекают исключительно на сцене, за кулисами, под сценой наконец. Вообще, «делание зрелища» — любимый сюжет советской кинокомедии, а «закулисье» — излюбленное ее пространство: «Веселые ребята», «Волга-Волга», «Цирк», «Весна», «Музыкальная история», «Антон Иванович сердится», «Карнавальная ночь»…

Вернемся, однако, к протекающему на сцене, имеющему рампу и кулисы карнавалу. Можно сказать, что мы попадаем в пространство, которого нет по определению, — за кулисы карнавала. И действительно, «Карнавальная ночь» начинается на том же месте, где двадцать лет назад закончилась «Волга-Волга». Объект осмеяния в обоих фильмах один и тот же: бюрократ — Ильинский. Но бюрократ — носитель власти. Посредством фильма власть дистанцируется от этого своего образа. Если в карнавале социальные роли «отменяются», то в соцреалистическом театрализованном карнавале, напротив, утверждаются. Отсюда — резкая выделенность масок. И прежде всего фигуры бюрократа — именно через него осуществляется переодевание власти. Эта выделенность и узнаваемость бюрократа происходит за счет резкой смены голоса: еще вчера власть говорила голосом Бывалова, а уже сегодня, став «народной», говорит голосом Стрелки; еще вчера власть говорила голосом Огурцова (его же словами: «музыка должна вести…», «музыкальный коллектив должен быть массовым и серьезным», все должно быть «типично», «в формах самой жизни», наконец прямой цитатой из доклада Маленкова на XIX партсъезде — «нам Гоголи и Щедрины нужны»), но это было вчера — сегодня Огурцов должен быть смешон. «Бюрократ» — это всегда вчерашнее лицо власти. Он — знак смены имиджа власти. «Завершенное прошлое» запечатлено в самой фамилии главного сатирического персонажа «Волги-Волги» — Бывалов; характерно, что «бывало» как бы локализует картину: не «было» (постоянно), но именно «бывало» (кое-где имело место в прошлом). С этим связано и знаковое одиночество всех сатирических персонажей, чего никогда нельзя сказать о позитивных героях. Позитивные герои массовы по определению: они «типичны». Бюрократ, мещанин, напротив, не типичны (по известному закону изображения негатива в советском искусстве: «Главное — не обобщать»). В сатирическом образе происходит «персонализация» негатива, его индивидуализация. Бюрократ и мещанин — два русла официально дозволенного «негативного дискурса» в советской эстетике, заложенных в ней изначально: один (бюрократ) фокусирует негативный образ власти, второй (мещанин) — негативный образ массы. Оба плана имеют четкие границы. Характерно, что вершинные образы бюрократа в советской кинокомедии принадлежат Ильинскому — актеру с позитивной коннотацией, любимцу зрителей, что именно его высказывания в «Волге-Волге» и «Карнавальной ночи» вошли в народную речь: бюрократ не страшен, он хоть и вчерашнее лицо власти, но все-таки ее часть (пусть уже и отмененная), а потому он не должен оскорблять власть, не должен вызывать в зрителе отвращения (отвратительный персонаж не может быть смешным). То же можно сказать и о мещанине: он не должен оскорблять массу, его функция в том, чтобы заставить ее смеяться над своим вчерашним обликом.

Стратегия смеха в соцреализме обретает соцреалистические же формы подобия — «изображение жизни в формах самой жизни». Это — развлекательный и объясняющий смех. Так, в «Волге-Волге» почти все основные комические эффекты строятся на предварительном проговаривании события, а потом на его буквальном исполнении: лоцман говорит, что пароход не сядет на мель, а он тут же садится на мель, Стрелка плывет по реке и говорит: «Мне дурно — воды!» и тут же крупным планом показывают бескрайний водный простор реки; Стрелке говорят, что ее коллектив провалится на олимпиаде в Москве, и она тут же проваливается сквозь палубу парохода и т. д. Пространство развлекательного смеха поглощает все, что не умещается в пространстве сатиры. А именно: после двадцати лет советской власти в городе Мелководске нет водопровода и существует водовоз, не работает единственный в городе телефон, нет асфальта на улицах, телеграмму «Молния» возят на старом пароме и есть лишь один старый пароход, который подарила Америка России еще до советской власти. Все это должно восприниматься в «Волге-Волге» не как объекты сатиры, но как нечто второстепенное — просто развлекательное (юмор). В «Карнавальной ночи» таких моментов уже нет вовсе.

Так чем же характеризуется главное — сатирическое — пространство этих комедий? Герой в сатире идет по пути безудержного самоутверждения в своей субъективной претензии (в «Волге-Волге» это особенно видно в постоянном самоутверждении Бывалова — «мой водовоз», «моя система», «благодаря моему чуткому руководству» и — совершенно уже абсурдное: «Какое там может быть несчастье, если я здесь?!»). Но, идя к самоутверждению, герой приходит к полному самоотрицанию. Главным героем сатирического произведения является сатирический герой — бюрократы Бывалов в «Волге-Волге» и Огурцов в «Карнавальной ночи», а все остальные находятся в другом — героическом, но родственном сатире пространстве. В этом пространстве фиксируется новый образ, который хочет принять власть. Можно сказать, что советская сатирическая комедия фиксирует единственно этот момент переодевания власти. Главное ее событие — это стриптиз власти.

Только юмор чужд патетике героико-сатирического мира. Вот почему мы видим процесс постоянной деградации и редукции юмора к развлечению, от него — к сатире и от сатиры к патетической героике. Этот механизм абсолютно буквально и поэтапно раскрывается в сцене с клоунами в «Карнавальной ночи», когда по требованию Огурцова клоунская сценка становится вначале несмешной, а затем сводится к патетическому жесту, превращается в героический тезис.

Бывалов, который не верит, что в его городе есть народные таланты, даже когда ему письмоносица поет оперную арию, заявляет: «Чтобы так петь, двадцать лет учиться нужно». Действительно, письмоносица-композитор написала песню о Волге, где, в частности, есть слова о том, что «раньше в песнях тоска наша пела, а теперь наша радость поет». Срок — двадцать лет — оказался пророческим: после Октябрьской революции прошло именно двадцать лет до «Волги-Волги» и еще двадцать — до «Карнавальной ночи»; за эти годы сложилась советская радостная песня — танцуя, веселясь и смеясь, ее исполняло советское искусство в карнавал-театре на сцене советской власти. Оглушительный успех «Карнавальной ночи», одного из очень немногих фильмов, популярность которых сохранилась по сей день, говорит о торжестве возродившейся после Сталина городской культуры над популистским примитивом и способности казалось бы разучившегося смеяться общества выйти из состояния анабиоза, в который погружает его умертвляющий госсмех — этот продукт тоталитарного китча и инструмент репрессивной политической культуры.

Примечания

1

Soviet Humour: The Best of Krokodil. Kansas City: Andrews and McMeel, 1989. P. 3.

2

Паперный З. Homo ludens: Сб. воспоминаний, документов. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 282.

3

Сарнов Б. Сталин и писатели. Кн. 3. М.: Эксмо, 2009. С. 788.

4

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. М.: Изд. Я. М. Когана, 1925. С. 196.

5

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 45. М.: Политиздат, 1970. С. 112.

6

Надточий Э. Друк, товарищ и Барт. Несколько предварительных замечаний к вопрошанию о месте социалистического реализма в искусстве ХХ века // Даугава. 1989. № 8. С. 115.

7

Калинин И. Нам смех и строить и жить помогает (политэкономия смеха и советская музыкальная комедия, 1930-е годы) // Russian Literature. 2013. Vol. 74. № 1–2. С. 120.

8

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Беньямин В. Учение о подобии: Медиаэстетические произведения. М.: РГГУ, 2012. С. 226.

9

См.: Добренко Е. Формовка советского читателя: Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. СПб.: Академический проект, 1997; Добренко Е. Формовка советского писателя: Социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. СПб.: Академический проект, 1999.

10

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. С. 229.

11

Там же.

12

Там же. С. 330.

13

См.: Fitzpatrick S. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-century Russia. Princeton, NJ.: Princeton UP, 2005.

14

Мандельштам О. Слово и культура. M.: Сов. писатель, 1987. С. 74–75.

15

Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. Л.: Наука, 1984. С. 204.

16

Вершина В., Михайлюк А. Смех в контексте несмешного // Докса. Сб. научных работ. Вып. 5. Логос и праксис смеха. Одесса: Одесский национальный университет, 2004. С. 128.

17

Владимир Микушевич, цит. по: Столович Л. Философия. Эстетика. Смех. СПб.; Тарту, 1999. С. 261.

18

Столович Л. Философия. Эстетика. Смех. С. 290.

19

Козинцев А. Г. Смех и антиповедение в России: Национальная специфика и общечеловеческие закономерности // Смех: Истоки и функции. СПб.: Наука, 2002. С. 168.

20

Герцен А. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954–1966. Т. 13. С. 190.

21

См.: Bremmer J., Roodenburg H. Introduction: Humour and History // A Cultural History of Humour: From Antiquity to the Present Day. London: Polity, 1997. P. 3; Rüger J. Laughter and War in Berlin // History Workshop Journal 67 (Spring 2009).

22

Halliwell S. Greek Laughter: A Study of Cultural Psychology from Homer to Early Christianity. Cambridge UP, 2008. P. viii.

23

Burke P. Overture: the New History, its Past and Future // New Perspectives of Historical Writing / Ed. P. Burke. London: Polity Press, 1992. P. 23.

24

Gatrell Vic. City of Laughter: Sex and Satire in Eighteenth-Century London. London: Atlantic Books, 2006. P. 5.

25

См.: Gantar J. The Pleasure of Fools: Essays in the Ethics of Laughter. Montreal: McGill-Queen’s UP, 2005; Gatrell V. City of Laughter: Sex and Satire in Eighteenth-Century London. London: Atlantic Books, 2006; Halliwell S. Greek Laughter: A Study of Cultural Psychology from Homer to Early Christianity. Cambridge UP, 2008; Beard M. Laughter in Ancient Rome: On Joking, Tickling, and Cracking Up. Los Angeles: University of California Press, 2014.

26

Parvulescu A. Kafka’s Laughter: On Joy and the Kafkaesque // PMLA. Vol. 130. 2015. № 5. P. 4.

27

Parvulescu A. Laughter: Notes on a Passion. Cambridge, MA.: The MIT Press, 2010. P. 21.

28

Дмитриев А. В. Социология юмора: Очерки. М.: Ин-т социологии РАН, 1996; Tsipursky G. Socialist Fun: Youth, Consumption, and State-Sponsored Popular Culture in the Soviet Union, 1945–1970. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2016.

29

См.: От великого до смешного… Инструментализация смеха российской истории ХХ века / Нарский И. В. и др. (ред.). Челябинск: Каменный пояс, 2013; Totalitarian Laughter: Images — Sounds — Performers / Oushakine S., Ioffe D. (eds.) // Special issue of «Russian Literature». Vol. 74: 1–2 (2013); Госсмех: Кластер / Ред. Е. Добренко // Новое литературное обозрение. 2013. № 3 (121).

30

См.: History Workshop Journal (Issue 79: Spring 2015). Подборка включала в себя следующие работы: Caplanand J., Feldman D. Laughing Out Loud: «Official» Humour in Three Dictatorships. Introduction; Merziger P. «Totalitarian Humour»? The Failure of National Socialist Propaganda and the Ascent of Popular Comedies in German Mass Media; Waterlow J. Sanctioning Laughter in Stalin’s Soviet Union; Gundle S. Laughter Under Fascism: Humour and Ridicule in Italy, 1922–43.

31

См.: Добренко Е. Грустная история советского смеха (Обзор книг: Annie Gérin. Devastation and Laughter: Satire, Power, and Culture in the Early Soviet State (1920s–1930s). Toronto, 2018; Jonathan Waterlow. It’s Only a Joke, Comrade! Humour, Trust and Everyday Life under Stalin. Oxford, 2019; John Etty. Graphic Satire in the Soviet Union: Krokodil’s Political Cartoons. Jackson, 2019) // Russian Literature. 2020. Vol. 116.

32

Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. С. 57.

33

Там же. С. 59.

34

См.: Лихачев Д. Поэтика древнерусской литературы. Л.: Наука, 1967; Лихачев Д. Развитие русской литературы: Эпохи и стили. Л.: Наука, 1973.

35

Формалисты проявляли постоянный интерес к проблеме комического. В 1918 году вышла работа Б. М. Эйхенбаума «Как сделана „Шинель“ Гоголя», в 1921 году — «Достоевский и Гоголь (к теории пародии)» Ю. Н. Тынянова, в 1923 году появляется книга А. Л. Слонимского «Техника комического у Гоголя», в 1924 году вышла в свет книга В. В. Гиппиуса «Гоголь». Добавим сюда работы В. Шкловского и опоязовские сборники работ о Зощенко и Бабеле и др.

Второй поток литературы о комическом был вызван политической кампанией 1952 года, когда прозвучал призыв к оживлению сатиры. Помимо книг: Ермилов В. Некоторые вопросы теории советской драматургии. О гоголевской традиции. М.: Сов. писатель, 1953; Эльсберг Я. Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира. М.: Сов. писатель, 1954; Фролов В. Советская комедия. М.: Искусство, 1954; Борев Ю. О комическом. М.: Искусство, 1957, назовем сб. Вопросы теории сатиры. М.: Сов. писатель, 1957; Выходцев П., Ершов Л. Смелее разрабатывать теорию советской сатиры // Звезда. 1953. № 2. С. 146–156; Павловский A. Сатира и общественный конфликт // Сибирские огни. 1954. № 4. С. 161–168; Ершов Л. Некоторые вопросы теории сатиры // Известия АН Латвийской ССР. Вып. 12. 1955. С. 23–38; Пьянов В. За боевую советскую сатиру // Коммунист Украины. 1953. № 8. С. 72–80; 1957; Дикий А. Героика и сатира // Литературная газета. 1954. 9 сентября; Калачева С. Что же такое юмор? // Советская культура. 1956. 14 июня; Коган Л. В чем сила юмора? // Советская культура. 1956. 12 июля и мн. др.

И наконец, третий поток работ последовал после публикации книги Бахтина (Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М.: Худож. лит., 1965): Борев Ю. Комическое. М.: Искусство, 1970; Киселев И. Н. Проблемы советской комедии. Томск: Изд-во Томского ун-та, 1973; Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха. М.: Искусство, 1976; Лихачев Д. С., Панченко А. М. Смеховой мир Древней Руси. Л.: Наука, 1976; Лук А. Н. Юмор, остроумие, творчество. М.: Искусство, 1977; Николаев Д. Сатира Щедрина и реалистический гротеск. М.: Худож. лит., 1977; Николаев Д. Сатира Гоголя. М.: Худож. лит., 1984; Вишневская И. Комедия на орбите. М.: Сов. писатель, 1979, и др.

36

Пропп В. Проблемы комизма и смеха. М., 1999. С. 5–6.

37

Их обзор см.: Berger E. Laughter and the Sense of Humour. New York: Intercontinental Medical Book Corp., 1956. P. 1–31.

38

См.: Holland N. Laughing, a Psychology of Humour. Ithaca: Cornell UP, 1982. P. 115, 117.

39

Пумпянский Л. В. Гоголь // Пумпянский Л. В. Классическая традиция. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 258.

40

Укажем на работы последних нескольких десятилетий, где «политический смех» рассматривается не только как субверсивный феномен, но и как элемент политического манипулирования: Billington S. The Social History of the Fool. Brighton: Harvester, 1984; Stallybrass P., White A. The Politics and Poetics of Transgression. London: Methuen, 1986; Sociology through Humour / Ed. J. Faulkner. St. Paul, MN.: West Publishing Co. 1987; Humour in Society: Resistance and Control / Ed. C. Powell. Macmillan Press, 1988; Mulkay M. On humour: Its Nature and Its Place in Modern Society. Cambridge: Polity Press, 1988; Palmer J. Taking Humour Seriously. London: Routledge, 1994; Corbeill A. Controlling Laughter: Political Humour in the Late Roman Republic. Princeton: Princeton UP, 1996.

41

См.: Гюнтер Х. Михаил Бахтин: Теоретическая альтернатива социалистическому реализму // Бахтинский сб. Вып. III. М.: Лабиринт, 1997. С. 56–75. Эта работа представляет собой главу из кн.: Günther H. Die Verstaatlichung der Literatur: Entstehung und Funktionsweise des sozialistisch-realistischen Kanons in der sowjetischen Literatur der 30er Jahre. Stuttgart: J. B. Metzler, 1984.

42

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. Изд. 4-е. М.: Сов. Россия, 1979. С. 141–142. Выделено Бахтиным.

43

https://conversations.e-flux.com/t/interview-with-mladen-dolar-i-think-to-make-art-is-to-make-a-break/5075

44

См.: Рыклин М. Пространства ликования: Тоталитаризм и различие. М.: Логос, 2002.

45

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 24. М.: Политиздат, 1970. С. 120–121, 129.

46

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. С. 104.

47

Как точно замечает С. Аверинцев, «Бахтин берет Рабле не как индивидуального автора каких-то десятилетий, а как универсальную философско-антропологическую парадигму» (Аверинцев С. Бахтин, смех, христианская культура // М. М. Бахтин как философ. М.: Наука, 1992. С. 10).

48

Рыклин М. Террорологики. Тарту; М.: Ad Marginem, 1992. С. 214.

49

Бахтинский сб. Вып. III. М.: Лабиринт, 1997. С. 76–80. См. ответ Гройсу Ренаты Лахманн (Там же. С. 81–85).

50

Там же. С. 78–80.

51

Там же. С. 79.

52

Всестороннее рассмотрение этических аспектов бахтинской теории карнавала в контексте сталинского террора содержится в диссертации: Simons A. Carnival and Terror: The Ethical Meaning of Bakhtin’s Rable. University of Utrecht, 1996.

53

См.: Гуревич А. Смех в народной культуре средневековья // Вопросы литературы. 1966. № 6.

54

См.: Гаспаров Б. Литературные лейтмотивы: Очерки русской литературы ХХ в. М.: Наука, 1994. С. 4.

55

См.: Химич В. Карнавализация как стилевая тенденция в литературе 20-х гг. // ХХ век: Литература. Стиль: Стилевые закономерности русской литературы ХХ в. (1900–1930 гг.). Екатеринбург, 1994. С. 46–58.

56

Гуськов Н. А. От карнавала к канону: Русская советская комедия 1920-х годов. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003. С. 23.

57

Гройс Б. Утопия и обмен. М.: Знак, 1993. С. 15.

58

Чегодаева М. Массовая культура и социалистический реализм // Вопросы искусствознания. Х (1/97). С. 119. Чегодаева ошибочно указывает, что картина «Опять двойка» удостоилась Сталинской премии. В действительности, Решетников удостоился Сталинской премии в 1949 году за две другие картины и, что очень показательно, явно относящиеся к «парадному» и к «популистскому» соцреализму: «Генералиссимус Советского Союза И. В. Сталин» и «Прибыл на каникулы», что лишь подчеркивает одинаковый статус обоих направлений. Точнее было бы говорить лишь о разнице в предмете изображения, поскольку при полной разножанровости (парадный портрет и комически-бытовая сюжетная сценка) обе картины разрешены в сходной стилевой манере и воспроизводят все соцреалистические конвенции. Интересно, что совокупный тираж открыток с репродукцией картины «Прибыл на каникулы» (1948) составил свыше 13 миллионов экземпляров. Это больше, чем тираж какой-либо другой открытки, выпущенной в Советском Союзе.

59

Там же. С. 125.

60

Зоркая Н. М. От «Максима» до «Комиссара»: Советское кино как агиография // Культурологические записки. Вып. 11. М.: ГИИ, 2009. С. 210.

61

Там же.

62

Туровская М. И. А. Пырьев и его музыкальные комедии: К проблеме жанра // Туровская М. Зубы дракона. Мои 30-е годы. М.: АСТ, 2015.

63

Зоркая Н. М. От «Максима» до «Комиссара». С. 211.

64

См.: Добренко Е. Раешный коммунизм: поэтика утопического натурализма и сталинская колхозная поэма // Новое литературное обозрение. 2009. № 4 (98).

65

Надточий Э. Друк, товарищ и Барт. Даугава. 1989. № 8. С. 115.

66

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. С. 27, 16.

67

Рюмина М. Эстетика смеха: Смех как виртуальная реальность. М.: Editorial URSS, 2003. С. 215–216.

68

Там же. С. 216.

69

Там же. С. 223.

70

Рюмина М. Эстетика смеха. С. 220.

71

Ср.: «Карнавальное миросозерцание, при своей очевидной кощунственности, является оборотной стороной подлинной религиозности — ведь несть кощунства без веры» (Щукин В. Г. Дух карнавала и дух просвещения (Бахтин и Лотман) // Вопросы философии. 2008. № 11. С. 102). С другой стороны, ср.: «Область религии и область смеха взаимоисключаются» (Пропп В. Проблемы комизма и смеха. С. 26).

72

Рюмина М. Эстетика смеха. С. 213.

73

Щукин В. Г. Дух карнавала и дух просвещения (Бахтин и Лотман). С. 110–111.

74

Лотман Ю. История и типология русской культуры. СПб.: Искусство — СПб, 2002. С. 692.

75

Ср.: «Поведение юродивого дидактически противопоставлено миру. Характеристики антиповедения переносятся при этом с него на зрителей. Поведение юродивого превращает игру в реальность, демонстрируя нереальный, показной характер внешнего окружения» (Амелин Г. Достоевский, Арто и русское юродство // Амелин Г. Лекции по философии литературы. М.: Языки русской культуры, 2005. С. 262).

76

Шеллинг Ф. О сущности комедии // Шеллинг Ф. Философия искусства. М.: Мысль, 1966. С. 421.

77

Козинцев А. Г. Смех и антиповедение в России. С. 153.

78

Аверинцев С. Бахтин, смех, христианская культура // М. М. Бахтин как философ. М., 1992. С. 7–19.

79

Ср.: карнавал «торжествовал как бы временное освобождение от господствующей правды и существующего строя, временную отмену всех иерархических отношений, привилегий, норм и запретов» (Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. С. 15).

80

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. С. 107.

81

Аверинцев С. Бахтин, смех, христианская культура. С. 13.

82

Там же. С. 14.

83

Там же. С. 16.

84

Ницше Ф. Рождение трагедии из духа музыки // Ницше Ф. Полн. собр. соч. Т. 1. М., 1912. С. 135.

85

Лотман Ю. М. История и типология русской культуры. С. 692.

86

Лотман Ю. М. Гоголь и соотнесение «смеховой культуры» с комическим и серьезным в русской национальной традиции // Лотман Ю. История и типология русской культуры. С. 684–685.

87

Козинцев А. Г. Смех и антиповедение в России. С. 167.

88

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Новые аспекты изучения культуры Древней Руси // Вопросы литературы. 1977. № 3. С. 152, 155–156.

89

Тюпа В. И. Художественность литературного произведения. Красноярск: Изд-во Красноярского ун-та, 1987. С. 114.

90

Там же. С. 116.

91

Там же. С. 191.

92

Кюстин A. де. Россия в 1839 году. М.: Терра, 2000. Т. 1. С. 181. Далее ссылки на это издание в тексте с указанием тома и страниц в скобках.

93

Достоевский Ф. М. Подросток // Достоевский Ф. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 13. С. 175.

94

Моэм С. Записные книжки. М., 2001. С. 95–96. Цит. по: Паньков Н. А. Теория карнавала и «русское отношение к смеху» // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 2005. № 2. С. 69.

95

Чернышевский Н. Г. Возвышенное и комическое // Чернышевский Н. Г. Собр. соч.: В 5 т. Т. 4. М.: Правда, 1974. С. 190–191.

96

Там же. С. 193–194. Эта мысль развивалась Фрейдом, хотя и в ином направлении: «…в юморе есть что-то освобождающее; но он также содержит нечто возвеличивающее и возвышающее […] Возвеличивание явно заключается в торжестве нарциссизма, победоносном утверждении неуязвимости эго. Эго отказывается поддаваться на провокации реальности и страдать. Оно настаивает на том, что не подвержено травмам внешнего мира; оно показывает, фактически, что такие травмы — не более чем повод к получению удовольствия. Эта последняя особенность является весьма существенным элементом юмора» (Freud S. Humour // The Standard Edition. Vol. XXI. London: Hogarth Press, 1964. P. 162).

97

Хализев В. Е. Ценностные ориентации русской классики. М.: Гнозис, 2005. С. 355. См. подробный анализ смеха в русской литературе XIX века в гл. «Человек смеющийся».

98

Похлебкин В. Великий псевдоним. М.: Юдит, 1996. С. 64–65. Далее ссылки на это издание с указанием страниц в скобках в тексте.

99

Терц А. Что такое социалистический реализм? // Фантастический мир Абрама Терца. Париж: Междунар. лит. содружество, 1967. С. 433.

100

Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. Ann Arbor: Ardis, 1989. С. 150–152.

101

Макарян А. О сатире. М.: Сов. писатель, 1967. С. 170.

102

Цит. по: Козинцев А. Г. Человек и смех. СПб.: Алетейя, 2007. С. 220–221.

103

Однако А. Козинцев, думается, все же преувеличивает, утверждая, что «сатира лишь малой своей частью входит в комическое […] Область мирного сосуществования сатиры со смехом совсем невелика» (Козинцев А. Г. Человек и смех. С. 222).

104

Козинцев А. Г. Смех и антиповедение в России. С. 159.

105

Там же.

106

Пумпянский Л. В. Гоголь. С. 266.

107

Ермилов В. Некоторые вопросы теории советской драматургии. С. 41

108

Ершов Л. Советская сатирическая проза. М.; Л.: Худож. лит., 1966. С. 14.

109

Эльсберг Я. Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира. М.: Сов. писатель, 1954. С. 186.

110

Пропп В. Проблемы комизма и смеха. С. 188. В первой советской работе, где более или менее внятно сформулирована советская теория комического, книге Ю. Борева «О комическом» (1957), неоднократно подчеркивалось: «Смех есть форма особой, эмоционально окрашенной критики, эстетическая форма критики» (С. 69), «Комическое в искусстве — средство раскрытия противоречий действительности, эстетическая форма критики» (С. 118), «В политике оружие смеха применяется в борьбе за развитие общества, в борьбе за прогресс, как одно из действенных средств критики и самокритики» (С. 11).

111

Фролов В. О советской комедии. М.: Искусство, 1954. С. 3.

112

Новиченко Л. Заметки о сатире // Известия. 1953. 17 апреля. С. 2.

113

Эльсберг Я. Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира. С. 5–6. Далее ссылки на это издание с указанием страниц в скобках в тексте.

114

Последнее было цитатой из доклада Маленкова на XIX съезде партии.

115

Геллер М. Клоун и комиссар // Одна или две русских литературы? Междунар. симпозиум, созванный Факультетом словесности Женевского университета и Швейцарской Академией славистики. Lausanne: L’Âge D’Homme. 1981. С. 223. Далее ссылки на это издание с указанием страниц в скобках в тексте.

116

Борев Ю. О комическом. С. 53.

117

Эльсберг Я. Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира. С. 63, 89.

118

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. I. М.: Госполитиздат, 1955. С. 418.

119

Борев Ю. О комическом. С. 56.

120

Гус М. Современные коллизии // Театр. 1940. № 12. С. 88, 89.

121

Там же. С. 96.

122

Кольцов М. Выступление на Первом съезде ССП // Первый Всесоюзный съезд советских писателей 1934: Стенографический отчет. М., 1934. С. 223.

123

Богданов А. Тайна смеха // Молодая гвардия. 1923. № 2. С. 178. Далее ссылки на это издание с указанием страниц в скобках в тексте.

124

Луначарский А. Будем смеяться // Собр. соч.: В 8 т. Т. 3. М.: Худож. лит., 1964. С. 76. Далее ссылки на это издание в тексте с указанием тома и страниц в скобках.

125

Кузьмин М. Скороходы истории // Жизнь искусства. 1920. 26–27 июня.

126

Масс В. Смех на театре // Зрелища. 1922. № 14. С. 9.

127

Шафир Я. Почему мы не умеем смеяться? // Красная печать. 1923. № 17. С. 6–7.

128

Там же. С. 8.

129

Крынецкий Н. О красном смехе // Красная печать. 1923. № 20. С. 8.

130

Там же. С. 9–10.

131

Крынецкий Н. О красном смехе // Красная печать. 1923. № 20. С. 10.

132

См. подробный обзор этой дискуссии в кн.: Микулашек М. Пути развития советской комедии 1925–1934 годов. Praha: Státní Pedagogické Nakladatelství, 1962. С. 59–62.

133

Блюм В. По линии наименьшего сопротивления (О «советской» сатире) // Советское искусство. 1925. № 4–5. С. 49.

134

Блюм В. «Прочев» ответы… // Жизнь искусства. 1925. № 37. С. 9.

135

Блюм В. К вопросу о советской сатире // Жизнь искусства. 1925. № 30. С. 2–3.

136

Вешнев В. Книга характеристик. М.; Л.: ГИЗ, 1928. С. 95.

137

Масс В. О советской сатире // Новый зритель. 1925. № 33. С. 8.

138

См. подробный обзор этой дискуссии в кн.: Микулашек М. Пути развития советской комедии 1925–1934 годов. С. 105–109.

139

Сталин И. Сочинения. Т. 12. М.: Политиздат, 1952. С. 173–174.

140

Горький М. Собр. соч.: В 30 т. Т. 27. М., 1953. С. 195.

141

Позже, в ходе диспута о сатире в январе 1930 года в Политехническом музее, Блюм заявил, что понятие «советский сатирик» заключает непримиримое противоречие. Оно так же нелепо, как понятие «советский банкир» или «советский помещик». С Блюмом там спорили Кольцов, Маяковский, Зозуля, Рыклин (Литературная газета, 1930, 13 января).

142

Блюм В. Возродится ли сатира? // Литературная газета. 1929. 27 мая.

143

Там же.

144

Роги М. Пути советской сатиры (Об ошибках тов. Блюма) // Литературная газета. 1929. 22 июля.

145

Литовский О. Сегодня советской эстрады // Советский театр. 1930. № 11–12. С. 34.

146

Литературная газета. 1929. 15 июля.

147

Сенин С. За пролетарскую сатиру // Рост. 1931. № 23. С. 17.

148

Бойчевский В. Пути советской сатиры // Земля советская. 1931. № 1. С. 143.

149

Алперс Б. Жанр советской комедии // Советское искусство. 1932. 15 августа.

150

Ермилов В. О настроениях мелкобуржуазной «левизны» в художественной литературе // Правда. 1930. 9 марта.

151

Алперс Б. Театр социальной маски. М.: ГИХЛ, 1931. С. 60.

152

Фролов. В. Об особенностях комедийного жанра // Искусство кино. 1952. № 10. С. 45.

153

Гусев С. Пределы критики (О пасквилях, поклепах, клевете и контрреволюции) // Известия. 1927. 5 мая. № 100. Стоит отметить, что уже в 1920-е годы канонизация Гоголя и Салтыкова-Щедрина шла полным ходом. См.: Moeller-Sally S. Gogol’s Afterlife: The Evolution of a Classic in Imperial and Soviet Russia. Evanston: Northwestern UP, 2002; Елина Е. Г. Литературная критика и общественное сознание в Советской России 1920-х годов. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1994. С. 114–121.

154

Призыв «Правды» вызвал обсуждение проблемы традиций и новаторства советской сатиры, которое открылось статьей Я. Эльсберга «Классики русской сатиры и советская литература» (Большевик. 1952. № 22. С. 69–82). Укажем на статьи У. Гуральника «Русская революционно-демократическая критика и вопросы сатиры» (Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. Т. 12. Вып. 3. 1953. С. 237–265), В. Кирпотина «Сатира Щедрина и современность» (Октябрь. 1953. № 1. С. 162–172), В. Керена «Выжигать по-щедрински» (Советское искусство. 1952. 10 декабря), а также В. Ермилова, составившие книгу «Некоторые вопросы теории советской драматургии. О гоголевской традиции» (1953). Но преобладающими здесь были многочисленные статьи самого Я. Эльсберга (За боевую советскую сатиру // Вопросы философии. 1953. № 2. С. 93–107; Великие традиции Гоголя и Щедрина // Литературная газета. 1952. 24 июля; Наследие Гоголя и Щедрина и советская драматургия // Театр. 1953. № 2. С. 54–70 и др.), на основе которых он написал монографию, посвященную исследованию традиций и новаторства советской сатиры («Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира», 1954). Вышел целый ряд работ и о традициях Щедрина в творчестве Горького, Маяковского, Демьяна Бедного (см.: Озмитель Е. К. Советская сатира: Семинарий. М.; Л.: Просвещение, 1964. С. 25).

155

Андреев Г. О сатире // Одна или две русских литературы? Международный симпозиум. С. 191.

156

Там же. С. 193–194.

157

Молдавский Д. Товарищ смех. Л.: Лениздат, 1981. С. 6.

158

Фролов В. О советской комедии. С. 35–36.

159

Белова Л. «Нам Гоголи и Щедрины нужны!» // Искусство кино. 1952. № 10. С. 60.

160

См.: Дзеверин И. Проблема сатиры в революционно-демократической эстетике. Киев: Изд-во АН Украинской ССР, 1962.

161

Фролов В. О советской комедии. С. 11–14, 25.

162

Там же.

163

Дзеверин И. Проблема сатиры в революционно-демократической эстетике. С. 215.

164

Нусинов И. Вопросы жанра в пролетарской литературе // Литература и искусство. 1931. № 2–3. С. 41, 39. Далее ссылки на это издание в тексте с указанием страниц в скобках.

165

Кольцов М. Выступление на Первом съезде ССП. С. 222.

166

См.: Богуславский А. Борьба за стилевое многообразие советской комедии в 20-е годы // Филологические науки. 1962. № 2. С. 85–95.

167

Советское искусство. 1946. 16 июня.

168

Маловичко А. Поговорим о комедии // Советский Казахстан. 1955. № 7. С. 117.

169

Вопросы литературы. 1967. № 12. С. 224.

170

Борев Ю. О комическом. С. 60–61.

171

Этот гармонизирующий импульс распространялся не только на культуру, но был основой как сталинской, так и постсталинской идеологии. Так, влиятельный советский философ Григорий Штракс в книге «Диалектика социализма» (1964) утверждал: «Дисгармоничность как характерная черта диалектики досоциалистической эпохи уступает место общественной гармонии социализма и коммунизма. Диалектика коммунистической формации есть диалектика гармонии» (Штракс Г. М. Диалектика социализма. М., 1964. С. 14).

172

Идея «положительной комедии» нашла защитников в лице таких авторитетных критиков, как Ю. Юзовский, С. Цимбал и др. (см., напр.: Рабочий и театр. 1934. № 12).

173

Журбина Е. Заметки о сатире // Октябрь. 1936. № 9. С. 247.

174

Там же. С. 248.

175

Журбина Е. Заметки о сатире // Октябрь. 1936. № 9. С. 248–249.

176

Журбина Е. О мере сарказма // Наши достижения. 1936. № 8. С. 128.

177

Там же. С. 129.

178

Там же. С. 131.

179

Там же.

180

Театр. 1940. № 12. С. 93.

181

Литературная газета. 1940. 30 июня.

182

Горбатов Б. О советской сатире и юморе: Заметки писателя // Новый мир. 1949. № 10. С. 214.

183

Цит. по: Фролов В. О советской комедии. С. 270.

184

Ермилов В. Некоторые вопросы теории советской драматургии. С. 8.

185

Эльсберг Я. Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира. С. 20.

186

Фролов В. О советской комедии. С. 28.

187

Там же. С. 15.

188

Там же. С. 18, 23.

189

Борев Ю. О комическом. С. 112.

190

Фролов В. О советской комедии. С. 37.

191

Там же.

192

Там же. С. 38.

193

Литературная газета. 1953. 11 апреля.

194

Фролов В. Жанры советской драматургии. М.: Сов. писатель, 1957. С. 207.

195

Фролов В. О советской комедии. С. 8–9.

196

За комедию! // Театр. 1952. № 5. С. 12.

197

Фролов В. О советской комедии. С. 42–43.

198

Дзеверин И. Проблема сатиры в революционно-демократической эстетике. С. 219.

199

Ершов Л. Ф. Советская сатирическая литература. Л., 1955. С. 33.

200

Вопросы литературы. 1961. № 2. С. 52.

201

Ермилов В. Некоторые вопросы теории советской драматургии. С. 10. Далее ссылки на это издание в тексте в скобках.

202

Буров А. Смех — оружие в борьбе нового со старым // Искусство кино. 1952. № 11. С. 20.

203

Там же. С. 18.

204

Киселев Н. Н. Проблемы советской комедии. С. 141.

205

Эльсберг Я. Отрицательное и положительное в сатире // Искусство кино. 1953. № 7. С. 59.

206

Ершов Л. Советская сатирическая проза. С. 297.

207

Старинкевич Е. Насущные проблемы советской комедии // Советская Украина. 1954. № 9. С. 159.

208

Маловченко А. Поговорим о комедии // Советский Казахстан. 1955. № 7. С. 117.

209

Ермилов В. Некоторые вопросы теории сатиры. С. 41.

210

Федосеев Г. «Выстрел» Безыменского // Земля Советская. 1930. № 5. С. 248.

211

Суров А. Наши задачи // Идейность и мастерство: Сб. статей советских писателей о драматургии (1945–1953). М.: Искусство, 1953. С. 309.

212

Фролов В. О советской комедии. С. 34–36.

213

Там же. С. 67.

214

См.: Robin R. Socialist Realism: An Impossible Aesthetic. Stanford, Calif.: Stanford UP, 1992.

215

См.: Bourdieu P. Language and Symbolic Power. Cambridge: Polity Press, 1991. Р. 41.

216

Игал Халфин — историк, уделяющий первостепенное значение дискурсивному измерению пенитенциарных практик сталинизма, — отмечает в качестве одной из характерных особенностей сталинских юридических практик то, что «юриспруденция не была ограничена определенной сценой, не имела четко очерченной сферы действия» (Halfin I. Stalinist Confessions: Messianism and Terror at the Leningrad Communist University. University of Pittsburgh Press, 2009. Р. 14).

217

Foucault M. Two Lectures // Foucault M. Power/Knowledge: Selected Interviews and Other Writings 1972–1977. New York: Pantheon, 1980. Р. 97.

218

Цит. по: Сталин И. В. О социал-демократическом уклоне в нашей партии: Доклад на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 1 ноября 1926 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 8. М.: ОГИЗ; Гос. изд-во полит. лит., 1948. С. 276.

219

Цит. по: Сталин И. В. Заключительное слово по докладу «О социал-демократическом уклоне в нашей партии» на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 3 ноября 1926 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 8. С. 354, 355.

220

Там же. С. 356.

221

Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. Л.: Наука, 1984. С. 32–33.

222

Barthes R. Writing Degree Zero. Beacon Paperback, 1970. Р. 25.

223

Burton F., Carlen P. Official Discourse: On Discourse Analysis, Government Publications, Ideology and the State. London: Routledge, 1979. Р. 32.

224

Сталин И. В. О социал-демократическом уклоне в нашей партии: Доклад на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 1 ноября 1926 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 8. С. 240.

225

Там же. С. 274.

226

Там же.

227

Сталин И. В. Заключительное слово по докладу «О социал-демократическом уклоне в нашей партии» на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 3 ноября 1926 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 8. С. 349.

228

Сталин И. В. О социал-демократическом уклоне в нашей партии: Доклад на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 1 ноября 1926 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 8. С. 243–244.

229

Žižek S. The Sublime Object of Ideology. London: Verso, 1989. P. 33.

230

Žižek S. In Defense of Lost Causes. London: Verso, 2008. P. 222. См. также о «семантическом поле, которое было полностью насыщенным»: Halfin I. The Bolsheviks’ Gallows Laughter // Journal of Political Ideologies. 2006. № 11 (3). October. Р. 261.

231

Barthes R. Writing Degree Zero. Р. 24.

232

Сталин И. В. Заключительное слово по докладу «О социал-демократическом уклоне в нашей партии» на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 3 ноября 1926 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 8. С. 332.

233

Burton F., Carlen P. Official Discourse. Р. 45.

234

Сталин И. В. Заключительное слово по докладу «О социал-демократическом уклоне в нашей партии» на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 3 ноября 1926 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 8. С. 317.

235

См.: Erren L. Selbstkritik und Schuldbekenntnis: Kommunikation und Herrschaft unter Stalin, 1917–1953. Münich: Oldenburg Wissenschaftsverlag, 2008; Gentile M. T. Educazione linguistica e crisi di libertà. Armando, Roma 1966.

236

Сталин И. В. Заключительное слово по докладу… С. 332.

237

О важности именно этого значения fingere для интерпретации исторически значимых и историографических нарративов см.: Zemon-Davis N. Fiction in the Archives: Pardon Tales and Their Tellers in Sixteenth-Century France. Polity Press, 1987. Р. 3.

238

Brooks P. Reading for the Plot: Design and Intention in Narrative. New York: Vintage, 1984. P. xi.

239

Брукс определяет сюжетность как «то, что заставляет сюжет „двигаться вперед“ и что заставляет нас продолжать читать, чтобы найти в развивающемся действии линию, указывающую на намерение и на осознанную организацию, в которых заложено значение» (Brooks P. Reading for the Plot. P. xiii).

240

Сталин И. В. Речь на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа города Москвы 11 декабря 1937 года // Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. М.: Писатель, 1997. С. 241.

241

Там же.

242

Рыклин М. Террорологики. C. 200.

243

Merleau-Ponty M. Humanisme et Terreur: Essai sur le problème communiste. Paris: Gallimard, 1980.

244

Подробнее о легитимирующем потенциале коллективного смеха см.: Skradol N. «There Is Nothing Funny about It»: Laughing Law at Stalin’s Party Plenum // Slavic Review. Vol. 70. № 2. P. 33.

245

Žižek S. In Defense of Lost Causes. P. 219.

246

См., например: Pêcheux M. Language, Semantics and Ideology: Stating the Obvious. London & Basingstoke: The Macmillan Press, 1982. P. 71.

247

Добренко Е. Между историей и прошлым: Писатель Сталин и литературные истоки советского исторического дискурса // Соцреалистический канон / Ред. Х. Гюнтер, E. Добренко. СПб.: Академический проект, 2000. С. 640.

248

См.: Подорога В. «Голос власти» и «письмо власти» // Тоталитаризм как исторический феномен. М.: Философское общество СССР, 1989. С. 109.

249

Bourdieu P. Language and Symbolic Power. Р. 42.

250

См.: Steinberg M. Proletarian Imagination: Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925. Ithaca and London: Cornell UP, 2002. См. также: Козлова Н. Упрощение — знак эпохи // Социологические исследования. 1990. № 7; Орлова Г. Рождение вредителя: Отрицательная политическая сакрализация в стране Советов (20-е) // Wiener Slawistischer Almanach. 2002. № 49. S. 311–312.

251

О принципе аналогии в советском и досоветском обществе, допускающем возможность наказания за некоторое действие, аналогичное тому, что закон определяет как преступление, см.: Solomon P. Soviet Criminal Justice under Stalin. Cambridge UP, 1996. Р. 31.

252

Halfin I. Stalinist Confessions. P. 131.

253

Один из классических анализов шуток, классифицированных по групповым типам, предлагается в кн.: Raskin V. Semantic Mechanisms of Humor. Dordrecht, Boston and Lancaster: D. Reidel Publishing Co., 1985.

254

Сталин И. В. О проекте Конституции Союза ССР: Доклад на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов 25 ноября 1936 года // Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. М.: Писатель, 1997. С. 132.

255

Бармин А. Соколы Троцкого. М.: Современник, 1997. С. 307; Вайскопф М. Писатель Сталин. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

256

Skradol N. «There Is Nothing Funny about It». Р. 37.

257

Clark K. M. M. Bakhtin and «World Literature» // Journal of Narrative Theory. Vol. 32. № 3. 2002. P. 285.

258

Сталин И. В. О проекте Конституции Союза ССР: Доклад на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов 25 ноября 1936 года // Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. М.: Писатель, 1997. С. 134.

259

Моллер-Салли С. «Классическое наследие» в эпоху соцреализма, или Похождения Гоголя в стране большевиков // Соцреалистический канон.

260

Burton F., Carlen Р. Official Discourse. Р. 34.

261

Foucault M. The Abnormal: Lectures at the Collège de France 1974–1975. London: Verso, 2003. Session of 29 January 1975.

262

Рыклин М. Пространства ликования: Тоталитаризм и различие. C. 32.

263

Выражение «дискурсивные удовольствия» инспирировано «нарративными удовольствиями», о которых говорит Илана Гомель, анализируя текстуальные практики, используемые нацистскими идеологами для привлечения читателей популярных текстов: Gomel E. Aliens among Us: Fascism and Narrativity // Journal of Narrative Theory. 2000. Vol. 30. № 1. Winter. P. 127.

264

Murašov J. Schrift unter Verdacht. Zur inszenierten Mündlichkeit der sowjetischen Schauprozesse in den dreißiger Jahren // Politische Inszenierung im 20.Jahrhundert: Zur Sinnlichkeit der Macht / Ed. by S. Arnold et al. Wien, Köln and Weimer: Bohlau, 1998.

265

О пересечении статуса суверена и монстра как фигур, находящихся вне закона, пишет Фуко в The Abnormal. В этом смысле внешний враг — монстр, обреченный на жизнь вне закона.

266

Иван Жуков, на тот момент — один из народных комиссаров. Арестован в июне, расстрелян в октябре 1937.

267

Foucault M. Histoire de la sexualité. I. La volonté de savoir. Paris: Gallimard, 1976. P. 181.

268

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Худож. лит., 1972. C. 207.

269

Halfin I. The Bolsheviks’ Gallows Laughter. P. 258.

270

Бахтин М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979. C. 338.

271

Žižek S. When the Party Commits Suicide // New Left Review 238. 1999. № 1.

272

Murašov J. Schrift unter Verdacht. P. 90.

273

Schmitt C. Political Theology: Four Lectures on the Concept of Sovereignty (1922). Cambridge, MA.: MIT Press, 1985. P. 4.

274

Беньямин В. Франц Кафка / Пер. с нем. М. Рудницкого. M.: Ad Marginem, 2000.

275

Добренко Е. Карнавал эпохи Москвошвея // Новое литературное обозрение. 2006. № 3 (79).

276

См.: Heller-Roazen D. Editor’s Introduction: «To Read What Was Never Written» // Agamben G. Potentialities: Collected Essays in Philosophy. Stanford, CA: Stanford UP, 1999. Р. 20.

277

Добренко Е. Госсмех, или Между рекой и ночью // Киноведческие записки. 1993. Вып. 19. С. 43.

278

Žižek S. In Defense of Lost Causes. P. 229.

279

Agamben G. Potentialities: Collected Essays in Philosophy. P. 161.

280

Halfin I. Stalinist Confessions. P. 382.

281

Матвей Ширятов, член Комитета партийного контроля.

282

Алексей Рыков был арестован, обвинен и расстрелян одновременно с Бухариным, вскоре после пленума.

283

Акмаль Икрамов, секретарь Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б). Арестован в сентябре 1937, расстрелян в марте 1938.

284

Процесс антисоветского троцкистского центра, 23–30 января 1937 года. Утреннее заседание 23 января. [http://www.hrono.ru/dokum/193_dok/1937tro04.php] (07.08.2021).

285

Сталин И. Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б). 26 января 1934 г. // Сталин И. Сочинения: В 16 т. Т. 13. [http://www.hrono.ru/libris/stalin/13-27.html] (07.08.2021).

286

Одесский М. Абсурдизм Даниила Хармса в политико-судебном контексте // Russian Literature. LV. 2006: III–IV. С. 447.

287

Вышинский А. Судебные речи. М.: Юрид. изд-во Министерства юстиции СССР, 1948. С. 370.

288

См.: Brossat A. Le bestiaire du délirium // Moscou 1918–1941: De «l’homme nouveau» au bonheur totalitaire. Paris: Éditions Autrement, 1993; Вайс Д. Паразиты, падаль, мусор. Образ врага в советской пропаганде // Политическая лингвистика. 2008. № 24: 1. С. 16–22.

289

Вышинский А. Судебные речи. С. 373.

290

Foucault M. The Abnormal. Session of 22 January 1975.

291

Sharpe A. Structured like a Monster: Understanding Human Difference through a Legal Category // Law Critique. 2007. Vol. 18. P. 212.

292

Halfin I. The Bolsheviks’ Gallows Laughter. Р. 262.

293

Agamben G. Friendship // Contretemps. 2004. № 5. December. Р. 4.

294

Александр Эткинд предостерегает исследователей сталинизма от чрезмерного увлечения анализом риторических моделей, напоминая, что «революция, голод, пытки и лагеря не были языковыми играми» (Эткинд А. Интеллектуалы и революция. «Одно время я колебался, не антихрист ли я»: Субъективность, автобиография и горячая память революции // Новое литературное обозрение. 2005. № 3. С. 49). На это замечание можно ответить, что зачастую «языковые игры» были той основой, которая позволяла осуществить пытки и организовать лагеря в поистине невиданных масштабах.

295

Butler J. Excitable Speech: A Politics of the Performative. New York; London: Routledge, 1997. Р. 2.

296

Goodrich P. Languages of Law: From Logics of Memory to Nomadic Masks. London: Weidenfeld and Nicolson, 1990. Р. 285.

297

Foucault M. Interview with Pascal Bonitzer and Serge Toubiana // Cahiers du сinéma. 1974. July-August. P. 251–252 [https://onscenes.weebly.com/film/anti-retro-michel-foucault-in-interview].

298

Boym S. Paradoxes of Unified Culture: From Stalin’s Fairy Tale to Molotov’s Lacquer Box // The South Atlantic Quarterly, Special Issue: Socialist Realism without Shores / Ed. by T. Lahusen and E. Dobrenko. 1995. Summer. Vol. 94. № 3. P. 830; Орлова Г. Рождение вредителя. С. 311–312.

299

Agamben G. Profanations. Р. 38–39.

300

Вайскопф М. Писатель Сталин. С. 127.

301

Kermode F. The Sense of an Ending: Studies in the Theory of Fiction. London, Oxford, New York: Oxford UP, 1967. Р. 46.

302

Якобсон Р. Язык и бессознательное. М., 1996. С. 96–98.

303

White H. The Value of Narrativity in the Representation of Reality // On Narrative / Ed. William J. T. Mitchell. Chicago: The University of Chicago Press, 1981. P. 13.

304

Halfin I. Stalinist Confessions. P. 380 (endnote 78).

305

Достаточно полную библиографию о юморе на войне см.: Мельниченко М. Феномен фронтового анекдота: Народное творчество или инструмент агитации // Российская история. 2009. № 6. С. 28–40.

306

Rüger J. Laughter and War in Berlin // History Workshop Journal. 2009. № 67 (Spring). P. 36; Chickering R. Imperial Germany and the Great War, 1914–1918. Cambridge, 2004. P. 136.

307

Самойленко Г. Стихотворная сатира и юмор периода Великой Отечественной войны. Киев, 1977. С. 5.

308

Сатира и юмор в дни Великой Отечественной войны // Вопросы литературы. 1985. № 5. С. 228–243. (Выступление С. Маршака.)

309

Edele M. Paper Soldiers: The World of the Soldier Hero according to Soviet Wartime Posters // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Neue Folge. 1999. Vol. 47. № 1. Р. 93.

310

Weiner A. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton & Oxford: Princeton UP, 2001. Р. 54.

311

Holmanm V., Kelly D. Introduction. War in the Twentieth Century: The Functioning of Humor in Cultural Representation // Journal of European Studies. 2001. Vol. 31. P. 249.

312

Snow Ch. P. Introduction // Tvardovskii A. Tyorkin and the Stovemakers. A Carnet Press, 1974. P. 9.

313

Сатира и юмор в дни Великой Отечественной войны. (Выступление Д. Заславского.)

314

Выходцев П. Особенности типизации в поэмах Александра Твардовского // Звезда. 1954. № 1. С. 167.

315

Тарасенков А. Сила утверждения: Сб. ст. о советской литературе. М., 1955. С. 79.

316

Маленков Г. Отчетный доклад XIX съезду партии о работе ЦК ВКП(б). M., 1952. С. 115.

317

Об этом как об общей тенденции советской пропаганды в литературе и искусстве войны см.: Добренко Е. Метафора власти: Литература сталинской эпохи в историческом освещении. Münich: Otto Sagner, 1993. С. 219.

318

Выходцев П. Особенности типизации в поэмах Александра Твардовского. С. 171.

319

Zupančič A. The Odd One In: On Comedy. Cambridge, MA.: The MIT Press, 2008. Р. 7–8.

320

Платон. Пир, 223d.

321

Самойленко Г. Стихотворная сатира и юмор периода Великой Отечественной войны. Киев, 1977. C. 132.

322

Ермилов В. Русский воин Василий Теркин // Литература и искусство. 1942. 31 октября. С. 2.

323

Выходцев П. Особенности типизации в поэмах Александра Твардовского. С. 167.

324

Тарасенков А. Сила утверждения. С. 80.

325

Выходцев П. Особенности типизации в поэмах Александра Твардовского. С. 169.

326

Твардовский А. Как был написан «Василий Теркин» // О писательском труде: Сб. статей и выступлений советских писателей. M.: Сов. писатель, 1953. С. 238.

327

Твардовский А. «Я в свою ходил атаку…»: Дневники. Письма. 1941–1945. M., 2005. С. 202.

328

Mosse G. Fallen Soldiers: Reshaping the Memory of the World Wars. New York: Oxford UP, 1990. Р. 11. Цит. по: Purseigle P. Mirroring Societies at War: Political Humor and the British and French Popular Press during the First World War // Journal for European Studies. 2001. Vol. 31. Р. 323.

329

Твардовский А. Как был написан «Василий Теркин». С. 229.

330

Твардовский А. «Я в свою ходил атаку…» С. 149.

331

Шмид У. Конституция как прием (Риторические и жанровые особенности основных законов СССР и России // Новое литературное обозрение. 2009. № 100.

332

Наиболее очевидная классическая отсылка здесь к Марксу с его «вначале трагедия, затем фарс», хотя есть и иные подходы к этой формуле, помимо традиционного ее прочтения, о чем ниже пойдет речь в этой главе. См.: Clover J. Genres of the Dialectic // Critical Inquiry. 2017. Vol. 43. № 2 (Winter).

333

Самойленко Г. Стихотворная сатира и юмор периода Великой Отечественной войны. C. 132.

334

Мущенко Е., Скобелев В., Кройчик Л. Поэтика сказа. Воронеж, 1978. С. 257.

335

Тарасенков А. Сила утверждения. С. 81.

336

См.: Freud S. Der Witz und seine Beziehung zum Unbewussten. Frankfurt: S. Fischer Verlag, 1958.

337

Выходцев П. Особенности типизации в поэмах Александра Твардовского. С. 167, 171; Мацкин А. Книга начал и продолжений // Литература и искусство. 1944. 25 марта. С. 3; Ермилов В. Русский воин Василий Теркин. С. 2.

338

Самойленко Г. Стихотворная сатира и юмор периода Великой Отечественной войны. С. 110; Макаров А. Воспитание чувств: Литературно-критические очерки. M., 1957. С. 34. О прототипах и различных версиях см. в кн.: Абранский И. Смех сильных: О художниках журнала «Крокодил». M., 1977. С. 315.

339

Эйхенбаум Б. Как сделана «Шинель» Гоголя // Эйхенбаум Б. О прозе. О поэзии. Л.: Худож. лит., 1986. С. 48, 56.

340

Тынянов Ю. Литературное сегодня // Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 160.

341

Добренко Е. Русская литература между читателем и писателем: От соцреализма до соцарта // Reading in Russia: Practices of Reading and Literary Communication, 1760–1930 / Eds. D. Rebecchini, R. Vassena. Milano: Ledizioni, 2014. С. 250.

342

Друбек-Мейер Н. Mass-Message / Массаж масс: Советские (масс-)медиа в 1930-е годы // Советское богатство: Статьи о культуре, литературе и кино / Ред. М. Балина, Е. Добренко, Ю. Мурашов. СПб.: Академический проект, 2002. С. 129.

343

Сатира и юмор в дни Великой Отечественной войны (Выступление Д. Заславского.)

344

Самойленко Г. Стихотворная сатира и юмор периода Великой Отечественной войны. С. 11.

345

Твардовский А. Ответ читателям «Василия Теркина» // Новый мир. 1951. № 11. С. 204.

346

Твардовский А. Как был написан «Василий Теркин». С. 264.

347

Выходцев П. Особенности типизации в поэмах Александра Твардовского. С. 169.

348

Твардовский А. Как был написан «Василий Теркин». С. 268–269.

349

Мельниченко М. Феномен фронтового анекдота. С. 30. См. также: Морохин М. Сатира в русской советской художественной публицистике (1941–1945 годы). Саров, 2001.

350

Фрезинский Б. Об Илье Эренбурге: Книги, люди, страны. M.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 221–222.

351

Hellbeck J. «The Diaries of Fritzes and the Letters of Gretchen»: Personal Writings from the German-Soviet War and Their Readers // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History (New Series). 2009. Vol. 10. № 3 (Summer). P. 588.

352

Сарнов Б. Шестьдесят лет двадцатого века // Вопросы литературы. 2005. № 5. С. 139.

353

Морохин М. Документ в антифашистской сатире И. Эренбурга // Проблемы жанра и стиля художественного произведения. Владивосток, 1988. С. 76–77.

354

Рубашкин А. Эренбург на войне // Вопросы литературы. 1985. № 2. С. 32.

355

Горький М. Собр. соч.: В 30 т. Т. 26. М., 1953. С. 386.

356

Морохин М. Документ в антифашистской сатире И. Эренбурга. С. 76; Цурикова Г., Кузьмичев И. Утверждение личности. Л.: Худож. лит., 1975. С. 8.

357

Рубашкин А. Эренбург на войне. С. 34.

358

Ортенберг Д. Июнь-декабрь сорок первого. М., 1986. С. 58.

359

Burke K. Auscultation, Creation, and Revision // Extensions of a Burkeian System / Ed. J. W. Chesebro. Tuscaloosa: University of Alabama Press, 1993. Р. 55.

360

Ibid.

361

Raskin V. Semantic Mechanisms of Humor. Boston: D. Reidel, 1985. Р. 82.

362

Deleuze G. Desert Islands and Other Texts, 1953–1974. New York: Semiotext(e), 2004. Р. 258.

363

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. M., 1972. С. 170.

364

Barthes R. The Neutral: Lecture Course at the Collège de France (1977–1978). New York: Columbia UP, 2005. Р. 33.

365

Zupančič A. The Odd One In: On Comedy. Р. 36–37.

366

Ibid.

367

Морохин М. Документ в антифашистской сатире И. Эренбурга. С. 79.

368

Cefalu P. What’s So Funny about Obsessive-Compulsive Disorder? // PMLA. 2009. Vol. 124. № 1. P. 50.

369

Ср. у Фрейда: «Шутку придумывают, комическое находят» (Freud S. Der Witz und seine Beziehung zum Unbewussten. Frankfurt: S. Fischer Verlag, 1958. S. 147).

370

White H. Figural Realism: Studies in the Mimesis Effect. Baltimore: The Johns Hopkins UP, 1999. Р. 28.

371

Clover J. Genres of the Dialectic. Р. 449.

372

Burke K. Four Master Tropes // A Grammar of Motives and A Rhetoric of Motives. Cleveland and New York: Meridian Books, 1962. Р. 517.

373

Agamben G. Das unheilige Leben (Interview mit Cornelia Vismann und Hanna Leitgeb) // Literaturen 1. 2001. Р. 20.

374

Smith A. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations (1776). Oxford UP, 1976. Р. 25.

375

Agamben G. The Highest Poverty: Monastic Rules and Form-of-Life / Trans. A. Kotsko. Stanford: Stanford UP, 2013. Р. 5.

376

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972. С. 106.

377

Морохин М. Документ в антифашистской сатире И. Эренбурга. С. 78.

378

Santner E. My Own Private Germany: Daniel Paul Schreiber’s Secret History of Modernity. Princeton, NJ.: Princeton UP, 1996. Р. xii.

379

Эренбург И. На цоколе истории…: Письма 1931–1967. M., 2004. С. 293 (Письмо от 7 октября 1941 г.).

380

Žižek S. Absolute Recoil: Towards a New Foundation of Dialectical Materialism. London: Verso, 2014.

381

Эвентов И. М. Горький и советская сатира // Звезда. 1960. № 9. С. 204.

382

Сатира и юмор в дни Великой Отечественной войны. (Выступление И. Эренбурга.)

383

Hellbeck J. «The Diaries of Fritzes and the Letters of Gretchen». Р. 592 (fn. 55).

384

Zupančič A. The Odd One In. Р. 37; Dolar M. The Comic Mimesis // Critical Inquiry. Vol. 43: 2 (Winter 2017). P. 584–585.

385

Морохин М. Документ в антифашистской сатире И. Эренбурга. С. 78.

386

Сатира и юмор в дни Великой Отечественной войны. (Выступление М. Зощенко.)

387

Zupančič A. The Odd One In. Р. 66.

388

Сатира и юмор в дни Великой Отечественной войны. (Выступление И. Эренбурга.)

389

Бегак Б. Кто смеется последним // Знамя. 1945. № 11. С. 161–162.

390

Sarasin A. Die Visualisierung des Feindes. Über metaphorische Technologien der frühen Bakteriologie // Geschichte und Gesellschaft. 2004. Vol. 30. № 2 (April-June).

391

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. С. 357.

392

Žižek S. In Defense of Lost Causes. Р. 53.

393

Бегак Б. Кто смеется последним. С. 161–162.

394

Dolar M. The Comic Mimesis. Р. 583.

395

См.: Бергсон А. Смех / Ред. И. С. Вдовина, пер. И. Гольденберг. М., 1992.

396

Tihanov G. The Master and the Slave: Lukács, Bakhtin, and the Ideas of Their Time. Oxford: Clarendon Press, 2000. Р. 289.

397

Halfin I. Intimate Enemies: Demonizing the Bolshevik Opposition, 1918–1928. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2007. Р. 23.

398

Dolar M. The Comic Mimesis. Р. 587.

399

Сатира и юмор в дни Великой Отечественной войны. (Выступление Д. Заславского.)

400

Фрезинский Б. Об Илье Эренбурге. С. 223; Sowjetische Kritiken an Erenburg // Osteuropa: Zeitschrift für Gegenwartsfragen des Ostens. 1963. Vol. 13. № 4 (April); Сарнов Б. Шестьдесят лет двадцатого века. С. 139–142; Passet E. Im Zerrspiegel der Geschichte: Deutsche Bilder von Ilja Erenburg // Osteuropa: Zeitschrift für Gegenwartsfragen des Ostens. 2007. Vol. 57. № 12 (December).

401

Первые четыре раздела настоящей главы (о визуальной карикатуре) написаны Натальей Джонссон-Скрадоль; последние пять разделов (о вербальной карикатуре) написаны Евгением Добренко.

402

Bonnell V. Iconography of Power: Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. Berkeley: Univ. of California Press, 1997. P. 15.

403

См.: Фатеев А. Образ врага в советской пропаганде. 1945–1954 гг. M.: Ин-т рос. истории РАН, 1999.

404

Shapiro K. Sovereign Nations, Carnal States. Ithaca: Cornell UP, 2003. Р. 106.

405

McKenna K. All the Views Fit to Print: Changing Images of the U. S. in Pravda Political Cartoons 1917–1991. New York: Peter Lang, 2001. Р. 89.

406

Ефимов Б. Основы понимания карикатуры. М.: Изд-во АХ СССР, 1961. С. 44.

407

См.: Ефимов Б. Десять десятилетий. М.: Вагриус, 2000.

408

Nelson W. Out of the Crocodile’s Mouth: Russian Cartoons about the USA. Washington: Public Affairs Press, 1949.

409

Norris S. The Sharp Weapon of Soviet Laughter: Boris Efimov and Visual Humor // Russian Literature. 2013. Vol. 74. № 1/2. P. 51.

410

Голубев А. Практики визуализации советской повседневности: Плакат и кинематограф // Повседневный мир советского человека 1920–1940-х гг. Ростов-н/Д., 2009. C. 350–351. См. также: Голубев A. Межвоенная Европа глазами советской карикатуры // Evropa (Европа). 2003. № 3 (8). C. 131; Bonnell V. Iconography of Power. P. 204.

411

[Рец. на кн.: Маршак С. Черным по белому: Стихи С. Маршака / Рис. Кукрыниксы (Москва, 1945)] // Правда. 1945. 6 сентября.

412

Ефимов Б. Ровесник Века: Воспоминания. М.: Сов. художник, 1987. С. 168–175.

413

Там же. С. 179–180.

414

См., например, карикатуру И. Семенова от 3 сентября 1949, изображающую капиталистов в образе колорадских жуков, крылья которых украшены словами «План Маршалла». Жуки садятся на карту Италии, куда была доставлена партия картофеля из США, зараженная колорадскими жуками.

415

См.: Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New York: Penguin, 2017.

416

Атаров Н. 18 x 24 // Наши достижения. 1935. № 7. С. 151.

417

Цит. по: Голубев А. «Звериный стиль» в советской политической карикатуре межвоенного периода // От великого до смешного… Инструментализация смеха в российской истории XX века. Челябинск: Каменный пояс, 2013. С. 239–262.

418

См.: Petrey S. Pears in History // Representations. Vol. 35 (Summer 1991.).

419

Ямпольский М. Демон и Лабиринт: Диаграммы, деформации, мимесис. М.: Новое литературное обозрение, 1996. С. 270.

420

О сходстве между карикатурой и метафорой см., например: Ross S. Caricature // The Monist. 1974. Vol. 58. № 2 (1 April).

421

Маленков Г. Отчетный доклад XIX съезду партии о работе Центрального Комитета ВКП(б). М.: Госполитиздат, 1952. C. 115.

422

См.: Смирнов И. Соцреализм: Антропологическое измерение // Соцреалистический канон. СПб.: Академический проект, 2000. С. 19; Borenstein E. The Plural Self: Zamjatin’s We and the Logic of Synecdoche // The Slavic and East European Journal. Vol. 49. № 4 (Winter 1996.). P. 668.

423

Карикатура Бориса Ефимова в сопровождении сатирического стихотворения Самуила Маршака увидела свет в «Литературной газете» 9 сентября 1952 года.

424

См., например, сатирические фотомонтажи Житомирского в «Литературной газете» за 21 марта 1953 года и 30 ноября 1949 года. В первом западногерманское правительство подвергалось насмешке за решение подписать военные соглашения с другими западными союзниками, второй изображал Линдона Джонсона произносящим в радиомикрофон ложь об СССР, нашептываемую ему призраком Геббельса.

425

Типическое // Большая советская энциклопедия. 2-е изд. М., 1956.

426

Halfin I. Stalinist Confessions: Messianism and Terror at the Leningrad Communist University. Р. 4.

427

Petrey S. Pears in History. Р. 52.

428

Topolski F. Contemporary Comment and Caricature // The Burlington Magazine for Connoisseurs. Vol. 83. № 484 (July 1943.). P. 166.

429

Голубев А. Межвоенная Европа глазами советской карикатуры. C. 131; Голубев А. Наш ответ Чемберлену: советская политическая карикатура 1920–1930-х годов // Историк и художник. 2004. № 2. С. 122; Голубев А. Практики визуализации советской повседневности. С. 355.

430

Ефимов Б. Работа, воспоминания, встречи. М.: Сов. художник, 1963. С. 23; Ефимов Б. Основы понимания карикатуры. С. 45.

431

Связь между понятием гиперреального у Бодрийяра, которое «более реально, чем сама реальность», и понятием «типического» в советском контексте была проанализирована в кн.: Dobrenko E. Political Economy of Socialist Realism. New Haven and London: Yale UP, 2007. Р. 21.

432

Бригада художников. 1931. № 5–6. С. 13.

433

Спасский Ю. О поэтическом герое наших дней // Театр. 1940. № 2. С. 90.

434

Атаров Н. 18 × 24. С. 151.

435

См.: Сабров М. Время и легитимность в немецких диктатурах XX века (сравнительный анализ) // Новое литературное обозрение. 2009. № 100.

436

Low D. Review: Krokodil Cartoonists // Soviet Studies. Vol. 2. № 2 (October 1950.). P. 169.

437

Bonnell V. Iconography of Power. P. 200–201. Норрис также говорит о влиянии западных источников на советскую карикатуру (См.: Norris S. The Sharp Weapon of Soviet Laughter).

438

Low D. Review: Krokodil Cartoonists. P. 168–169.

439

Ross S. Caricature. P. 290.

440

Amossy R. and Herschberg-Pierrot A. Stéréotypes et clichés: Langue, Discours, Société. Paris: Éditions Nathan, 1997. P. 25.

441

Ефимов Б. Основы понимания карикатуры. C. 58.

442

Behrmann C. Bild — Actus — Ausnahme: Zur Ikonologie des Ausnahmezustandes // Ästhetik der Ausschließung: Ausnahmezustände in Geschichte, Theorie, Medien und literarischer Fiktion / Ed. by O. Ruf. Würzburg: Königshausen & Neumann, 2009. S. 93.

443

См., например, карикатуру Кукрыниксов «Защита диссертации на звание фюрера» в «Литературной газете» за 17 января 1948; «Лошадь долларовой масти» Б. Ефимова в «Литературной газете» за 27 сентября 1947; «Современный „Суд Париса“» Б. Ефимова в «Литературной газете» за 13 декабря 1947.

444

Topolski F. Contemporary Comment and Caricature. Р. 166.

445

Hayman G. and Pratt H. What Are Comics? // Aesthetics: A Reader in Philosophy of the Arts / Ed. by D. Goldblatt and L. Brown. Upper Saddle River, NJ: Pearson-Prentice Hall, 2005. P. 423.

446

Eco U. Innovation and Repetition: Between Modern and Post-Modern Aesthetics // Daedalus. Vol. 114. № 4 (Fall 1985.). P. 168.

447

Eco U. Innovation and Repetition: Between Modern and Post-Modern Aesthetics. P. 174.

448

Варшавский Л. Наша политическая карикатура. М., 1930. C. 9.

449

Цит. по: Martin R. The Psychology of Humor: An Integrative Approach. New York: Academic, 2006. Р. 63.

450

Ефимов Б. Работа, воспоминания, встречи. С. 18.

451

Ефимов Б. Основы понимания карикатуры. С. 45.

452

Low D. Review: Krokodil Cartoonists. P. 167.

453

Голубев А. Практики визуализации советской повседневности. С. 352.

454

Варшавский Л. Наша политическая карикатура. С. 9.

455

Low D. Review: Krokodil Cartoonists. P. 167.

456

Balke F. Regierbarkeit der Herzen. Über den Zusammenhang von Politik und Affektivität bei Carl Schmitt und Spinoza // Politische Theologie: Formen und Funktionen im 20.Jahrhundert / Ed. by J. Brokoff and J. Fohrmann. München: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 120.

457

О соотношении пародии, гротеска и карикатуры см.: Рюмина М. Т. Эстетика смеха. М.: Либроком, 2010. С. 118.

458

Тынянов Ю. Достоевский и Гоголь (К теории пародии). Пг.: ОПОЯЗ, 1921. С. 9.

459

Там же. С. 48.

460

Виноградов В. Этюды о стиле Гоголя // Виноградов В. В. Поэтика русской литературы: Избранные труды. М.: Наука, 1976. С. 270.

461

Волькенштейн В. Драматургия. 2-е изд. М.: Федерация, 1929. С. 146–147.

462

Лацис О. Перелом: Сталин против Ленина // Суровая драма народа. М.: Политиздат, 1989. С. 162–164.

463

Фролов В. О советской комедии. С. 128.

464

Бушмин А. С. Сатира Салтыкова-Щедрина. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959; Николаев Д. Сатира Щедрина и реалистический гротеск. М.: Худож. лит., 1977; Его же. Сатира Гоголя. М.: Худож. лит., 1984.

465

См.: Ушакин С. «Смехом по ужасу»: О тонком оружии шутов пролетариата // Новое литературное обозрение. 2013. № 3 (121).

466

Тимофеев Л. Теория литературы. М.: Учпедгиз, 1948. С. 80–87.

467

Дзеверин И. Проблема сатиры в революционно-демократической эстетике. С. 168.

468

Эльсберг Я. Сатира, комическое, юмор // Литература в школе. 1954. № 6. С. 8.

469

Литературная энциклопедия. Т. 3. M., 1930. Стлб. 32.

470

Недошивин Г. Очерки теории искусства. М.: Искусство, 1953. С. 215.

471

Николаев Д. Сатира Щедрина. С. 27.

472

Эльсберг Я. Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира. М.: Сов. писатель, 1954. С. 132.

473

Там же. С. 140.

474

Вопросы советской литературы. Т. 5. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1957. С. 29.

475

Эльсберг Я. Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира. С. 140–141.

476

Бушмин А. О художественном преувеличении // Литературная газета. 1956. 7 января.

477

Докладная записка агитпропа ЦК М. А. Суслову об обсуждении на секретариате ССП СССР пьесы Н. Ф. Погодина «Миссурийский вальс» 11.08.1949 // Сталин и космополитизм. 1945–1953. Документы Агитпропа ЦК. М.: Междунар. фонд «Демократия», 2005. С. 473.

478

Докладная записка агитпропа ЦК М. А. Суслову об обсуждении на секретариате ССП СССР пьесы Н. Ф. Погодина «Миссурийский вальс» 11.08.1949. С. 473–474.

479

Пьеса цитируется по изд.: Суров А. Земляк президента (Бесноватый галантерейщик). М.: Искусство, 1950.

480

Фролов В. О советской комедии. С. 49.

481

См.: Добренко Е. Поздний сталинизм: Эстетика политики. М.: Новое литературное обозрение, 2020; Фатеев А. Образ врага в советской пропаганде. 1945–1954 гг.

482

Фронт мира. М.: Искусство, 1951. С. 524–525.

483

Фронт мира. С. 117–120.

484

Сталин И. В. Сочинения. Т. 3(16). С. 183.

485

Там же. С. 184.

486

Там же.

487

Михалков С. Они без маски. М.: Гос. изд-во культурно-просветительской работы, 1952. С. 79.

488

Туровская М. Фильмы «холодной войны» как документы эмоций времени // История страны / История кино / Под ред. С. Секеринского. М.: Знак, 2004. С. 213.

489

См.: Дыховичный В., Слободской М. Три опровержения // За мир, за демократию: Репертуарный сб. М.: Госкультпросвет, 1949; Дыховичный В., Слободской М. Агент. М.: ВОИР, 1949.

490

Чернышевский Н. Г. Возвышенное и комическое // Чернышевский Н. Г. Собр. соч.: В 5 т. Т. 4. М.: Правда, 1974. С. 188–189.

491

Fletcher A. Allegory without Ideas // Boundary 2. 2006. Vol. 33. № 1. P. 78.

492

Липелис А. Современность старого жанра // Вопросы литературы. 1961. № 7. С. 36.

493

Цит. по: Монастырский А. Рыцарь революционно-писательского долга // Вопросы литературы. 1963. № 4. С. 41–42.

494

Сосновский Л. Первый пролетарский поэт Демьян Бедный // На посту. 1923. № 1. С. 131.

495

«О популярности Бедного в 20-е годы говорит тот факт, что общий тираж его книг за послеоктябрьское десятилетие (не считая бесчисленных брошюр и листовок, издававшихся в годы Гражданской войны без выходных данных) составил свыше двух миллионов экземпляров (больше, чем у М. Горького, В. Маяковского и Б. Пильняка — самых популярных писателей того времени — вместе взятых)» (Кондаков И. «Басня, так сказать», или «Смерть автора» в литературе сталинской эпохи // Вопросы литературы. 2006. № 1).

496

Воронский А. Литературные силуэты. Демьян Бедный // Красная новь. 1924. № 6. С. 317.

497

Там же. С. 318.

498

Maguire M. Soviet Gothic-Fantastic: A Study of Gothic and Supernatural Themes in Early Soviet Literature: PhD dissertation, Jesus College, University of Cambridge, October 2008. Р. 34.

499

Saxonhouse A. Comedy in Callipolis: Animal Imagery in the Republic // The American Political Science Review. 1978. Vol. 72. № 3 (September).

500

«У Эзопа лицо не человека, или же не совсем человека, потому что он не может говорить» (Marin L. Food for Thought. Baltimore; London: Johns Hopkins UP, 1989. P. 45).

501

«Вора, пойманного в клети, по выражению Русской Правды, можно было убить „во пса место“, т. е. безнаказанно, как собаку» (Афанасьев А. Происхождение мифа: Статьи по фольклору, этнографии и мифологии. М.: Индрик, 1996. C. 330). См. также ставшее знаковым образом современной культуры выражение «как собака» в «Процессе» Кафки.

502

«Животные в баснях являются действительно животными постольку, поскольку они представлены как поедающие и поедаемые тела» (Marin L. Food for Thought. Р. 44).

503

Naiman E. Discourse Made Flesh: Healing and Terror in the Construction of Soviet Subjectivity // Language and Revolution: Making Modern Political Identities / Ed. I. Halfin. London: Routledge, 2003. Р. 297.

504

Žižek S. The Sublime Object of Ideology. Р. 134.

505

См.: Липовецкий М. Сказковласть: «Тараканище» Сталина // Новое литературное обозрение. 2000. № 45. Похожие заключения можно также найти в: Goscillo H. Introduction // Politicizing Magic: An Anthology of Russian and Soviet Fairy Tales / Eds. M. Balina, H. Goscilo, M. Lipovetsky. Evanston, Il.: Northwestern UP, 2005.

506

Липовецкий M. Сказковласть: «Тараканище» Сталина.

507

См.: Добренко Е. Соцреализм и мир детства // Соцреалистический канон / Ред. Х. Гюнтер, Е. Добренко. СПб.: Академический проект, 2000. С. 31–40.

508

См.: Freud S. Der Witz und seine Beziehung zum Unbewussten. Frankfurt: S. Fischer Verlag, 1958.

509

См., например: Agamben G. In Playland: Reflections on History and Play // Infancy and History: Essays on the Destruction of Experience. London: Verso, 1993; Agamben G. State of Exception. Homo Sacer II.1. Chicago: University of Chicago Press, 2005. P. 64.

510

Reddy W. Sentimentalism and Its Erasure: The Role of Emotions in the Era of the French Revolution // The Journal of Modern History. 2000. Vol. 72 (March). P. 144.

511

Зимовец С. Дистанция как мера языка искусства // Даугава. 1989. № 8. C. 248.

512

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского // Бахтин М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 6. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 151.

513

Кондаков И. «Басня, так сказать», или «Смерть автора» в литературе сталинской эпохи.

514

Сосновский Л. Первый пролетарский поэт Бедный. С. 127.

515

Козлова Н. Упрощение — знак эпохи! // Социологические исследования. 1990. № 7. См. также гл. «О простоте и правде» в кн.: Богданов К. Vox Populi: Фольклорные жанры советской культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

516

Воронский А. Литературные силуэты. Демьян Бедный. С. 303–304.

517

Halfin I. The Bolsheviks’ Gallows Laughter. Р. 262. Ср. с часто цитируемыми словами Бахтина: «Специфический характер этого громкого образа толпы создается именно тем, что он построен только из одних клятв, то есть построен весь вне норм официальной речи» (Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990. С. 211).

518

Богданов К. Открытые сердца, закрытые границы (О риторике восторга и беспредельности взаимопонимания) // Новое литературное обозрение. 2009. № 100.

519

Барт Р. Нулевая степень письма / Пер. с франц. Г. Косикова // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. М.: Прогресс, 2000.

520

Там же.

521

Мурашов Ю. Письмо и устная речь в дискурсах о языке 1930-х годов: Н. Марр // Соцреалистический канон. С. 599. См. также: Ямпольский М. Ленин провозглашает Советскую власть // Новое литературное обозрение. 1997. № 26. С. 67, где речь идет о привилегированном статусе голоса в постреволюционной риторике.

522

Кондаков И. «Басня, так сказать», или «Смерть автора» в литературе сталинской эпохи.

523

Barthes R. Le style et son image // Essais Critiques IV: Le bruissement de la langue. Paris: Éditions du Seuil, 1984. Р. 142–143.

524

Ravetto K. The Unmaking of Fascist Aesthetics. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2001. P. 101.

525

Беньямин В. Происхождение немецкой барочной драмы / Пер. С. Ромашко. М., 2002. С. 213.

526

Santner E. On Creaturely Life: Rilke, Benjamin, Sebald. Chicago: University of Chicago Press, 2006. P. 12.

527

Pinker S. What the F***? Why We Curse // The New Republic. 2007. 10 August.

528

Воронский А. Литературные силуэты. Демьян Бедный. С. 317.

529

Ямпольский М. Возвращение Левиафана. Политическая теология, репрезентация власти и конец Старого режима // Ямпольский М. Физиология символического: В 2 кн. М.: Новое литературное обозрение, 2004. Кн. I. C. 697.

530

Fitzpatrick S. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia.

531

См.: Орлова Г. Рождение вредителя: Отрицательная политическая сакрализация в стране Советов (20-е) // Wiener Slawistischer Almanach. 2002. № 49; Brossat A. Le bestiaire du délirium // Moscou 1918–1941: De «l’homme nouveau» au bonheur totalitaire. Dirigé par Catherine Goussef. Paris: Éditions Autrement, 1993.

532

Из выступлений А. Вышинского на различных судебных процессах. Цит. по: Вышинский А. Судебные речи. М.: Госюриздат, 1955.

533

Ср. размышления Мирче Элиаде о точке совпадения тоталитарного и мифологического дискурса, процитированные в статье Михаила Гловиньского: «Вот эпитеты, повторяемые на коммунистических процессах (цитирую наугад): троцкист, пособник Тито, убийца, агент империализма. <…> Создается впечатление, что в советских процессах вовсе не действуют люди как „индивидуумы“, а только как типы, архетипы, роли. Точно так же, как в архаических обществах, живущих вне истории. <…> Неужели это возврат к „народному“ архетипическому сознанию?» (Гловиньский М. «Не пускать прошлого на самотек»: «Краткий курс ВКП(б)» как мифическое сказание // Новое литературное обозрение. 1996. № 22. С. 152).

534

Bourdieu P. Language and Symbolic Power. Cambridge: Polity Press, 1991. Р. 42.

535

Желтова Н. С. Михалков и русская басня // Вопросы советской литературы. Т. III. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1956. С. 427.

536

Беньямин В. Происхождение немецкой барочной драмы. С. 182.

537

«Совсем не таково марксистское письмо. Сама замкнутость его формы возникает не как результат риторического усиления или речевой эмфазы, но вследствие употребления особой лексики, столь же специфической и функциональной, как и в технических словарях; даже метафоры подвергаются здесь строжайшей кодификации» (Барт Р. Нулевая степень письма).

538

Halfin I. Stalinist Confessions: Messianism and Terror at the Leningrad Communist University. P. 125.

539

Бахтин М. Дополнения и изменения к «Рабле» // Бахтин М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 5. М.: Языки славянской культуры, 1996. С. 101.

540

Agamben G. Language and History: Linguistic and Historical Categories in Benjamin’s Thought // Potentialities: Collected Essays in Philosophy / Ed. and trans., with an introduction by D. Heller-Roazen. Stanford, California: Stanford UP, 1999. P. 51.

541

И снова возникают параллели со сталинскими реалиями. Ср. у Игаля Халфина: «сам акт называния есть акт узнавания» (the very act of naming was an act of recognition) (Halfin I. Stalinist Confessions. Р. 125).

542

Freud S. Jokes and Their Relation to the Unconscious. New York: W. W. Norton & Co., 1960.

543

Кондаков И. «Басня, так сказать», или «Смерть автора» в литературе сталинской эпохи // Вопросы литературы. 2006. № 1.

544

О Батраке см.: Беккер М. Нужна ли нам басня? // На литературном посту. 1928. № 13–14; Полонский В. Товарищ Батрак и его учитель Бескин // Литературная газета. 1930. № 1; Котомка Л. О книге «Басни» // Резец. 1928. № 29; Рудов М. Баснописец Иван Батрак // Уч. зап. филол. ф-та Киргиз. гос. ун-та. 1964. Вып. 12.

545

Тексты Батрака цитируются по двум изданиям: Батрак И. Басни. М.: Моск. товарищество писателей, 1933; Батрак И. Избранное: Стихи и басни. М.: Сов. писатель, 1958.

546

Письмо Корнея Чуковского от 10 декабря 1929 года цит. по: Лукьянова И. Корней Чуковский. М., 2019. С. 129.

547

Кларк К. Положительный герой как вербальная икона // Соцреалистический канон. С. 571.

548

Воронский А. Литературные силуэты. Демьян Бедный.

549

Коренев Г. Басни Ивана Батрака // Батрак И. Басни. С. 6.

550

«Уже кругом образовался быт» (Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи — Воспоминания — Эссе (1914–1933). М., 1990. С. 171). У Луначарского читаем: «Можно заранее предсказать, что к тому времени, когда мы начнем более или менее устраивать нашу общественную жизнь, вопросы быта начнут выдвигаться на первый план. Пройдет год-два, и эти вопросы станут на самом первом месте всего нашего строительства, потому что настоящая цель революции есть именно полное пересоздание быта» (Луначарский A. О быте. Л., 1927. [http://lunacharsky.newgod.su/lib/o-byte]).

551

Беньямин В. Происхождение немецкой барочной драмы. С. 195.

552

Желтова Н. С. Михалков и русская басня. С. 429.

553

Липелис А. Современность старого жанра // Вопросы литературы. 1961. № 7. С. 36.

554

Исаев Е. Вступительная статья к кн.: Михалков С. Басни. М., 1984.

555

Потебня А. Из лекции по теории словесности: Басня. Пословица. Поговорка. Харьков, 1894. С. 26–27.

556

Zupančič A. The Odd One In: On Comedy. Cambridge, MA: MIT Press, 2008. P. 29, 49.

557

Žižek S. In Defense of Lost Causes. P. 219–221.

558

Fitzpatrick S. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. P. 167. См. также: Галковский Д. Поэзия советская // Новый мир. 1992. № 5. Галковский определил стиль соцреалистической поэзии как «пародийно-графоманский».

559

На это указал, например, Ричард Хайнеманн в своем анализе бюрократического присутствия в стиле Кафки (Heinemann R. Kafka’s Oath of Service: «Der Bau» and the Dialectic of Bureaucratic Mind // PMLA. 1996. Vol. 111. № 2 (March). P. 259).

560

Добренко Е. Тотальная лингвистика: Власть грамматики и грамматика власти // Russian Literature. 2008. Vol. LXIII. № 2–4. Р. 585.

561

Платонов А. Записные книжки: Материалы к биографии. 2-е изд. М.: ИМЛИ РАН, 2006. С. 172.

562

Benjamin W. Franz Kafka // Benjamin W. Gesammelte Schriften. Bd. 4 / Hg. von R. Tiedemann und H. Schweppenhäuser. Frankfurt a. M., 1972–1986. S. 758–759.

563

Гореславская Н. Михалковы и Кончаловские: Гнездо элиты. М., 2008.

564

Halfin I. Stalinist Confessions. P. 3.

565

Нестеренко В. Произведение морали: Анализ басни // Вопросы литературы. 1998. № 2.

566

Kermode F. The Sense of an Ending: Studies in the Theory of Fiction. Oxford: OUP, 1967. P. 45.

567

Михалков С. Ясно видеть цель // Вопросы литературы. 1969. № 3. C. 155.

568

Подорога В. «Голос власти» и «письмо власти» // Тоталитаризм как исторический феномен. М.: Философское общество СССР, 1989. С. 109.

569

Параллели между аллегорическими стихотворными произведениями и судебными практиками режима инспирированы статьей Марка Липовецкого «Сказковласть: „Тараканище“ Сталина».

570

Афанасьев А. Происхождение мифа: Статьи по фольклору, этнографии и мифологии. С. 329.

571

Бахтин М. К вопросам теории романа. К вопросам теории смеха. <О Маяковском> // Бахтин М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 5. М.: Языки славянской культуры, 1996. С. 51.

572

Надпись, сделанная З. С. Паперным на подаренном Ю. В. Манну своем сборнике «17½ фельетонов» (М.: Искусство, 1966) (Манн Ю. Филологические воспоминания // Вопросы литературы. 2010. № 1).

573

Оба письма цитируются по кн.: Советская жизнь: 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2003. С. 79–81.

574

Борев Ю. Смех убивает всякую нечисть // Октябрь. 1958. № 6. С. 157.

575

Тынянов Ю., Казанский Б. От редакции // Фельетон: Сб. ст. Л.: Academia, 1927. С. 6–7.

576

Там же. С 8.

577

Журналист. 1927. № 2.

578

Журналист. 1927. № 3.

579

Фельетон: Сб. статей. С. 7, 8.

580

Заславский Д. Фельетон // Газетные жанры: Сб. М.: ВПШ при ЦК КПСС, 1955. С. 225.

581

Там же. С. 228.

582

Журбина Е. Искусство фельетона. М.: Худож. лит., 1965. С. 74.

583

Там же. С. 139.

584

Журбина Е. Новый бытовой фельетон в газете // Фельетон: Сб. ст. С. 32.

585

Ленин В. И. С чего начать? // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 5. 5-е изд. М.: Политиздат, 1969. С. 11.

586

Ленин В. И. О характере наших газет // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. 5-е изд. С. 91.

587

Журбина Е. Искусство фельетона. С. 54.

588

Ленин В. И. Статистика и социология // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. 5-е изд. С. 350.

589

Нариньяни С. Тема и «краски» // Советский фельетон. М.: ГИХЛ, 1959. С. 480.

590

Кройчик Л. Современный газетный фельетон. Воронеж: Изд-во ВГУ, 1975. С. 37.

591

Лебедев Д. Вокруг фельетона // Большевистская печать. 1934. № 1. С. 36.

592

Кольцов М. <Б.н.> // Фельетон: Сб. ст. С. 50.

593

Журналист. 1926. № 1.

594

Кольцов М. Публицистика и фельетон в местной печати // Советский фельетон. М.: ГИХЛ, 1959. С. 457.

595

См.: «…Писатель с перепуганной душой — это уже потеря квалификации»: М. М. Зощенко: письма, выступления, документы 1943–1958 гг. // Дружба народов. 1988. № 3.

596

Ардаматский В. Жанр, любимый народом // Литературная газета. 1952. 22 марта. С. 3.

597

Журбина Е. Современный фельетон (Опыт теории) // Как и над чем работать писателю. М.; Л.: Молодая гвардия, 1927. С. 139.

598

Медведев В. Человек за спиной. М.: Русслит, 1994. С. 47, 50.

599

Акимов Н. О театре. М.; Л., 1962. С. 212.

600

Ершов Л. Удобная сатира // Звезда. 1956. № 12. С. 159.

601

Там же. С. 163.

602

См.: Советская печать. 1955. № 3; 1956. № 3, 8, 9, 10, 12.

603

Ковалевский К. Фельетон или корреспонденция // Советская печать. 1955. № 3. С. 23.

604

Журбина Е. Искусство фельетона. С. 66.

605

Турбин В. Н. Прощай, эпос? Опыт эстетического осмысления прожитых нами лет. М., 1990. С. 20–23.

606

Коткин С. Говорить по-большевистски // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период. Антология. Самара: Самарский ун-т, 2001. С. 283.

607

Карасев Л. В. Философия смеха. М.: РГГУ, 1996. С. 75, 88.

608

Сталин И. В. Сочинения. Т. 12. М.: Политиздат, 1952. С. 173.

609

Копнин П. К вопросу о противоречиях общественного развития // Правда. 1965. 10 февраля.

610

Штракс Г. М. Диалектика социализма. М., 1964. С. 14.

611

Фельетон: Сб. ст. С. 50.

612

См.: Ткачев П. «Сатиры злой звенящая строка…»: Природа смеха в памфлете. Минск: Изд во БГУ, 1980.

613

См.: Вихавайнен Т. Внутренний враг: Борьба с мещанством как моральная миссия русской интеллигенции. СПб.: Коло, 2004. С. 308–317.

614

Кройчик Л. Современный газетный фельетон. Воронеж: Изд-во ВГУ, 1975. С. 25.

615

Журналист. 1925. № 3(19). С. 15–16.

616

Там же. С. 16.

617

Тугенхольд Я. А. Советская карикатура // Правда. 1928. 6 мая.

618

Погодин Н. Сатира акварелью // Театр. 1953. № 2. С. 76.

619

Рябов И. Черты нашего фельетона // Советский фельетон. М.: ГИХЛ, 1959. С. 472–473.

620

См.: Стыкалин С. И., Кременская И. К. Советская сатирическая печать. 1917–1963. М.: Наука, 1963; Очерки истории русской советской журналистики: 1933–1945 / Под ред. А. Дементьева. М.: Наука, 1968. С. 445.

621

Шафир Я. Почему мы не умеем смяться? // Красная печать. 1923. № 17. С. 6.

622

Крынецкий Н. О красном смехе // Красная печать. 1923. № 20. С. 8.

623

Крокодил. 1922. № 1.

624

См.: Kenez Peter. The Birth of the Propaganda State: Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917–1929. Cambridge: CUP, 2008.

625

Крокодил. 1922. № 10.

626

Журналист. 1926. № 1.

627

Там же.

628

Левидов М. Фельетон в революции // Журналист. 1923. № 6. С. 19.

629

Рогинский Г. Живая запись (диспуты) // Журналист. 1927. № 2. С. 40.

630

Зорич А. Библиотечка сатиры и юмора // Правда. 1926. 7 февраля.

631

Охитович С. О советском фельетоне // Печать и революция. 1930. № 5–6. С. 72–73.

632

Во втором томе собрания сочинений М. Кольцова, написанных до 1928 года, были не просто собраны его основные фельетоны на внутренние темы, но в конце книги почти каждый фельетон сопровождался небольшим послесловием, в котором сообщалось, какая участь постигла его героев после появления фельетона в печати.

633

Переписка А. М. Горького и М. Е. Кольцова // Новый мир. 1956. № 6. С. 150.

634

Ленч Л. Душеспасительная беседа: Рассказы. Фельетоны. Очерки. М.: Сов. писатель, 1977. С. 284.

635

См.: Заславский Д. Истоки и пути фельетона. М.: Огонек, 1931.

636

Заславский Д. Кризис советского фельетона // Журналист. 1929. № 8. С. 244.

637

См.: Лебедев Д. Вокруг фельетона // Большевистская печать. 1934. № 1; Алтайский К. О фельетоне // В помощь фаб. — зав. газете. 1936. № 18; Борисов И. Фельетон в большевистской газете // В помощь районной газете. 1936. № 5; Журбина Е. Заметки о сатире // Октябрь. 1936. № 9; Журбина E. О мере сарказма // Наши достижения. 1936. № 8; Кольцов М. Фельетон в газете // В помощь районной газете. 1936. № 5.

638

См.: Журбина Е. Фельетон в газете 40-х гг. М., 1930; Ее же. Искусство очерка. М., 1957; Ее же. Искусство фельетона. М., 1965; Ее же. Теория и практика художественно-публицистических жанров. М., 1969; Ее же. Повесть с двумя сюжетами о публицистической прозе. М., 1974; Ее же. Устойчивые темы: Статьи. М., 1974.

639

Журбина Е. Заметки о сатире (В порядке обсуждения). С. 247. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием страниц в скобках.

640

Беляев Д. Фельетон в газете // Культура и жизнь. 1948. 21 мая.

641

Журбина Е. О мере сарказма // Наши достижения. 1936. № 18. С. 129.

642

Горбатов Б. О советской сатире и юморе // Новый мир. 1949. № 10. С. 218.

643

Там же. С. 221.

644

Ершов Л. Ф. Сатирический рассказ в «Крокодиле» (1946–1955) // Вопросы советской литературы. Вып. 5. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1957. С. 185.

645

Вишня О. Вот так и пишу // Советский фельетон. М.: ГИХЛ, 1959. С. 488–489.

646

Гладких Н., Зубарев Д., Кузовкин Г. Советские и «антисоветские» фельетоны // Мифологические модели и ритуальное поведение в советском и постсоветском пространстве / Под ред. А. Архиповой: Сб. ст. М.: РГГУ, 2013. С. 336–337.

647

Зима В. Ф. Голод в СССР 1946–1947 годов: Происхождение и последствия. М., 1996.

648

См.: Нравственное воспитание советских школьников: Основы методики. М.: Педагогика, 1975.

649

Lokatis S. Paradoxien der Zensur in der DDR // Der geteilte Himmel: Literatur und ihre Grenzen in der DDR / Hrsg. M. Sabrow. Leipzig: Akademische Verlagsanstalt, 2004. S. 87.

650

Макарян А. О сатире. С. 3–4.

651

Правда. 1952. 7 апреля.

652

Цит. по: Симонов К. Глазами человека моего поколения. М., 1988. С. 233.

653

Маленков Г. М. Отчетный доклад XIX съезду партии о работе Центрального Комитета ВКП(б). М.: Госполитиздат, 1952. С. 73.

654

Кирпотин В. Я. Ровесник железного века: Мемуарная книга. М.: Захаров, 2006. С. 637.

655

Онуфриев Н. Повысить теоретический уровень и воспитательную роль преподавания литературы // Литература в школе. 1953. № 1. С. 10.

656

Второй Всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. М., 1956. С. 238.

657

Коммунист. 1957. № 3. С. 21.

658

Советская комедия в наши дни // Октябрь. 1958. № 6. С. 149.

659

Там же. С. 164.

660

Тынянов Ю. Достоевский и Гоголь (к теории пародии) // Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 226. Владимир Волькенштейн повторит первую половину этого парадокса в своей «Драматургии»: «Комедия является пародией трагедии: Аристофан пародировал Эврипида» (Волькенштейн В. Драматургия. Изд. 2-е. М.: Федерация, 1929. С. 149).

661

Elliot R. The Power of Satire: Magic, Ritual, Art. Princeton: Princeton UP, 1966. P. 266.

662

Sutherland J. The Nature of Satire. Cambridge: Cambridge UP, 1956. P. 4–5.

663

Тюпа В. Художественность литературного произведения: Вопросы типологии. Красноярск: Изд-во Красноярского ун-та, 1987. С. 113. Тюпа приходит к этому заключению, опираясь на концепцию смеха Л. В. Пумпянского в его работе о Гоголе.

664

Там же. С. 114.

665

Там же. С. 117.

666

Там же. С. 120.

667

Первый Всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. М.: Худож. лит., 1934. С. 428.

668

ОР ИМЛИ. Ф. 40. Оп. 1. Д. 37. Л. 2.

669

Там же. Л. 9.

670

Там же. Л. 16–17.

671

Там же. Л. 21.

672

Миндлин Эм. Разговор о комедии // Театр. 1940. № 3. С. 118.

673

Свирский Г. На лобном месте. М., 1998. С. 484–485. См. также: Печенкин А. Искусство PR в исполнении Сталина: Свою вину за поражения в 1941 и 1942 гг. Хозяин хотел свалить на старых кавалеристов // Независимое военное обозрение. 2002. 27 сентября.

674

Правда. 1942. 19 сентября.

675

Суров А. Наши задачи (1953) // Идейность и мастерство: Сб. статей советских писателей о драматургии (1945–1953). С. 311–312.

676

Эльсберг Я. Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира. С. 114.

677

О том, насколько стилизация под Гоголя была популярна, говорят многочисленные сцены в комедиях тех лет, интонационно и стилистически воспроизводящие «Ревизора». Например, в пьесе украинских драматургов И. Багмута и В. Сокола «Дорогая мамочка» подвыпивший завхоз университета и «мастер блата» Альберт Митрофанович Жучко так повествует о своем мнимом могуществе: «Мда… говорите — талант? (Пьяным голосом.) Я все могу. Сила!.. Проректор! Есть ректор, а я проректор!.. Оставлю вашего сына. Университет у меня, о! Вот тут! В руке! Что захочу, то и сделаю. Проректор!.. Меня всюду приглашают… Министр приехал, увидел, криком кричит: „В Киев его! В Москву!“ Так что, пожалуйста…» Знаменитая сцена хлестаковского вранья воспроизведена здесь демонстративно. Она и рассчитана на узнаваемость. О традиции использования комедии Гоголя в советской сатирической драматургии 1920-х годов см.: Гуськов Н. А. От карнавала к канону: Русская советская комедия 1920-х годов (СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003). С. 157–166 (гл. «„Ревизорский“ цикл»).

678

Эльсберг Я. Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира. С. 23.

679

Там же. С. 25.

680

Емельянов Б. С. Некоторые вопросы советской комедии // Новый мир. 1953. № 12. С. 255.

681

Там же. С. 255,

682

Емельянов Б. С. Некоторые вопросы советской комедии // Новый мир. 1953. № 12. С. 256.

683

Там же. С. 256.

684

Погодин Н. Сатира акварелью // Театр. 1953. № 3. С. 75.

685

Погодин Н. О комедиях // Погодин Н. Искать, мыслить, открывать… М.: Искусство, 1966. С. 33.

686

Эльсберг Я. Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира. С. 113.

687

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, MA: Harvard UP, 1995. P. 41.

688

Ibid. P. 67.

689

См.: Вихавайнен Т. Внутренний враг: Борьба с мещанством как моральная миссия русской интеллигенции. СПб.: Коло, 2004. С. 31–65.

690

См.: Dunham V. In Stalin’s Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Durham, N. C.: Duke UP, 1990.

691

Volkov V. The Concept of Kultunost’ in Stalinism // Stalinism: New Directions / Ed. S. Fitzpatrick. London; New York: Routledge, 2000. P. 218–219.

692

Погодин Н. О комедиях. С. 40.

693

Там же. С. 41.

694

Там же. С. 42.

695

Там же. С. 43.

696

Киселев И. Конфликты и характеры. Вопросы развития украинской советской драматургии. М.: Сов. писатель, 1957. С. 177.

697

Там же.

698

См.: Wolfson B. Fear on Stage: Afinogenov, Stanislavsky, and the Making of Stalinist Theatre // Kiaer C., Naiman E. Everyday Life in Early Soviet Russia: Taking the Revolution Inside. Bloomington: Indiana UP, 2006.

699

Характерно, что решение жюри критиковалось за то, что вообще квалифицировало пьесу Софронова как комедию: «Ошибочное решение жюри конкурса на лучшую комедию тем более удивительно, что пьеса Софронова по своему жанру вовсе не является комедией — в ней нет ни комедийных характеров, ни комедийных положений» (Сезон закончен [Передовая] // Театр. 1949. № 7. С. 16).

700

Там же. С. 5. О том же говорил и А. Фадеев: «Разоблачение карьериста Бекетова носит случайный характер, а не проистекает закономерно из особенностей нашего общественного строя, в пьесе не показана общественная жизнь наших предприятий. И прежде всего не показана партийная организация завода, являющаяся, как известно, душой общественной жизни» (Фадеев А. О литературе и литературной критике (1949) // Идейность и мастерство: Сб. статей советских писателей о драматургии (1945–1953). М.: Искусство, 1953. С. 62).

701

О неудачных пьесах и нетребовательной критике [Редакционная] // Театр. 1949. № 7. С. 10.

702

Холодов Е. Действие происходит в наши дни // Театр. 1950. № 4. С. 60.

703

Правда. 1949. 6 ноября. С. 1.

704

Подробно о практиках доносительства в СССР см.: Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России ХХ века. М.: РОССПЭН, 2011; Нерар Ф.-К. Пять процентов правды: Разоблачение и доносительство в сталинском СССР (1928–1941). М.: РОССПЭН, 2011.

705

Сурков Е. Не по тому пути // Театр. 1953. № 4. С. 105.

706

Там же. С. 106.

707

Аркадий Ваксберг писал: «М. Ф. Шкирятов — один из самых гнусных сталинских опричников, имя которого с полным к тому основанием стоит в одном ряду с Ежовым и Берией. Многолетний деятель высших контрольных органов партии, руководивший партийными чистками и избиением партийных кадров. Работал рука об руку с НКВД-МГБ, имел „свою“ тюрьму, где лично допрашивал особо важных арестантов. Умер, не дождавшись своего осуждения в какой бы то ни было форме» (Ваксберг А. Царица доказательств. М.: Книга и бизнес, 1992. С. 287).

708

Сурков Е. Не по тому пути. С. 106–107, 109.

709

Там же. С. 104.

710

Там же. С. 107.

711

Эльсберг Я. Наследие Гоголя и Щедрина и советская сатира. С. 114.

712

Погодин Н. О комедиях. С. 46–47.

713

См.: Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России ХХ века.

714

Блюм А. За кулисами «министерства правды»: Тайная история советской цензуры, 1917–1929. СПб., 1994. С. 82–93.

715

Нерар Ф.-К. Пять процентов правды. С. 97.

716

Там же. С. 146.

717

Там же. С. 249.

718

Там же. С. 268.

719

Там же. С. 267.

720

Нерар Ф.-К. Пять процентов правды. С. 272.

721

Там же. С. 330.

722

Криницкий А. И. Самокритика и рабселькоры // Рабоче-крестьянский корреспондент. 1928. № 22. С. 5.

723

Нерар Ф.-К. Пять процентов правды. С. 257. См. также: Manning R. The Soviet Economic Crisis of 1936–1938 and the Great Purges // Stalinist Terror: New Perspectives / Eds. A. Getty, R. Manning. Cambridge: Cambridge UP, 1993. P. 138; Fitzpatrick S. Workers against Bosses: The Impact of the Great Purges on Labour-Management Relations // Making Workers Soviet: Power, Class, and Identity / Eds. L. Siegelbaum, R. Suny. Ithaca: Cornell UP, 1994. P. 315–316.

724

Шлегель К. Террор и мечта. Москва 1937. М.: РОССПЭН, 2011. С. 258.

725

Goldman W. Stalinist Terror and Democracy: The 1937 Union Campaign // The American Historical Review. 2005. Vol. 110. № 9 (December). P. 1449.

726

Ibid. P. 1452–1453.

727

Вайсфельд И. Эпические жанры в кино. М.: Госкиноиздат, 1949. С. 125.

728

Н. В. Гоголь о литературе: Избранные статьи и письма. М.: Гослитиздат, 1952. С. 114.

729

Емельянов Б. С. Некоторые вопросы советской комедии // Новый мир. 1953. № 12. С. 262.

730

Якобсон Р. О русском фольклоре // Якобсон Р. Язык и бессознательное. М., 1996. С. 98.

731

Панченко А. Культ Ленина и советский фольклор // Одиссей: Человек в истории. 2005. C. 351–352. См. также: Фольклор России в документах советского периода 1933–1941 гг.: Сб. документов. М., 1994. С. 41–49. Согласно Уильяму Хасбенду, самыми продуктивными годами, например, для частушек были 1920-е гг. (Husband W. Mythical Communities and the New Soviet Woman: Bolshevik Antireligious Chastushki, 1917–32 // The Russian Review. 2004. Vol. 63. № 1. P. 91).

732

Так, один из участников Первого Всесоюзного съезда писателей, побывав в фольклорной экспедиции, сетовал, что «из тысячи собранных… частушек значительная часть антиколхозных, контрреволюционных и просто похабных. Процент советских частушек не велик» (Выступление Чеснокова Федора Маркеловича // Всесоюзный съезд советских писателей. 1934: Стенографический отчет. М., 1990. С. 257). В этой связи следует указать также на практически полностью антисоветское содержание тома «Заветные частушки из собрания А. Д. Волкова» в 2 т. Т. 2: Политические частушки / Ред. А. В. Кулагина. М., 1999.

733

Само понятие советского фольклора вызвало большие дискуссии. Если в сталинскую эпоху активно утверждался тезис о преемственности между русским и советским фольклором (Астахова А. Совещание по вопросам изучения русского народного поэтического творчества // Русский фольклор: Материалы и исследования. М.; Л., 1956; Соймонов А. К вопросу о периодизации русского народного поэтического творчества советской эпохи. М.; Л., 1956), то в 1960–1970-е годы в центральной советской печати появилось немало статей, авторы которых выражали беспокойство по поводу значительной доли «поддельных» текстов в раннем советском фольклоре (Буртин Ю. О частушках // Новый мир. 1968. № 1; Бахтин В. Фольклор подлинный и мнимый // Литературная газета. 1975. № 8). В 1960-е годы появилось наиболее полное академическое издание частушек с подробной периодизацией, широким спектром тем и указанием на источники (Горелов Ал. Русская частушка в записях советского времени // Частушки в записях советского времени. М.; Л., 1965. C. 5–27). Константин Богданов утверждает, что деление на фольк-лор и фальш-лор, предложенное в свое время Ричардом Дорсоном вне связи с советским материалом, неприменимо для анализа фольклорных практик сталинской эпохи, поскольку процессы адаптации и естественной трансформации жанров протекали слишком быстро (Богданов К. Повседневность и мифология: Исследования по семиотике фольклорной действительности. СПб., 2001. С. 19–22). См. также: Hilton A. Humanizing Utopia: Paradoxes of Soviet Folk Art // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. Vol. 3. № 3. Summer 2002. P. 463). Другие же исследователи продолжают настаивать на необходимости разделять аутентичный фольклор и подделки, санкционированные сверху (Великанова О. Образ Ленина в массовом восприятии советских людей по архивным материалам // Slavic Studies. Vol. 6. 2001. С. 35; Miller F. Folklore for Stalin: Russian Folklore and Pseudofolklore of the Stalin Era. Armonk, 1990).

734

В. Хлебда рассматривает многочисленные примеры малых жанров, генерированные новой властью в первые десятилетия ее существования, «не столько как камуфляж, сколько как попытку придать новой идеологии атрибуты каноничности». См.: Хлебда В. Пословицы советского народа: Наброски к будущему анализу // Русистика (Берлин). 1994. № 1/2.

735

По мнению Т. Ивановой, «широкомасштабная кампания по созданию произведений устного советского эпоса, проводившаяся собирателями в тридцатые годы, остается одной из самых спорных страниц в истории русской фольклористики» (Иванова Т. О фольклорной и псевдофольклорной природе советского эпоса // Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора / Ред. А. Топорков, Т. Иванова, Л. Лаптева, Е. Левкиевская. М., 2002. С. 407). Маргарет Шлаух в 1944 году, делясь с западными коллегами своим наблюдением за советскими научными практиками, утверждала, что «социально значимое использование фольклора сегодня представляет намного больший интерес для советских ученых, чем проблемы происхождения и миграции [жанров и мотивов]» (Schlauch M. Folklore in the Soviet Union // Science and Society. 1944. Vol. 8. № 1. Winter. Р. 205).

736

Хлебда В. Пословицы советского народа. Попутно заметим, что, по мнению некоторых исследователей, нечто подобное можно сказать относительно всех систем смыслопроизводства вообще. По словам Гэри Сола Морсона, «изучая афоризм, мы изучаем афористическое сознание, которое может выражаться в более длинных произведениях. То же самое можно сказать и о других кратких формах» (Morson G. S. Bakhtin, the Genres of Quotation, and the Aphoristic Consciousness // Slavic and East European Journal. 2006. Vol. 50. № 1 (Spring). P. 226).

737

Hill C. The Soul of Wit: Joke Theory from Grimm to Freud. Lincoln: University of Nebraska Press, 1993. P. 11–12.

738

Bergson H. Laughter: An Essay on the Meaning of the Comic. Trans. Cloudesely Brereton. Rockville, Maryland: Arc Manor, 2008. P. 40–42; Cefalu P. What’s So Funny about Obsessive-Compulsive Disorder? // PMLA. 2009. Vol. 124. № 1. P. 50; Zupančič A. Reconstructing Comedy // Schluss mit der Komödie! Zur schleichenden Vorherrschaft des Tragischen in unserer Kultur / Ed. R. Pfaller. Wien, 2005. P. 299. Как замечает Младен Долар, «повторяемое становится все смешнее с каждым повтором, будто нечто невидимое добавлялось самим фактом повторения идентичного» (Dolar M. Comedy and Its Double // Schluss mit der Komödie! P. 198).

739

Помимо источников, ссылки на которые даются ниже, были использованы следующие публикации: Рабочие пословицы и поговорки (Собрал А. Прусаков) // Смена. 1952. № 3. С. 24; Кудрявцев К. Пословицы и поговорки, бытующие в Костромской области. Костромское кн. изд-во, 1958; Василенок С., Сидельников В. Устное поэтическое творчество русского народа (Хрестоматия). М., 1954; Соболев А. Народные пословицы и поговорки. М., 1956; Кащеев В. Народная мудрость // Молодой колхозник. № 8. 1958; Французов А. Новые пословицы // Молодой колхозник. № 3. 1956.

740

Об использовании пословиц в качестве инструмента индоктринации в ранних европейских культурах и об истории сборников пословиц см.: Louis C. Authority in Middle English Proverb Literature // Florilegium. Vol. 15. 1998. Подход к анализу материала, сравнительно близкий нашему, можно найти в Lara L. Towards a Theory of the Cultural Dictionary // Cultures, Ideologies, and the Dictionary. Studies in Honor of Ladislav Zgusta / Ed. B. B. Kachru, H. Kahane. Tübingen: Niemeyer, 1995.

741

Об особенностях «энциклопедического», то есть нелинеарного чтения, которое не подразумевает интерпретацию предложений в контексте, а сосредоточено на разрозненных единицах значения и на произвольном переходе от одной единицы к другой, см.: Kilcher A. Im Labyrinth des Alphabets: Enzyklopädische Lektüreweisen // Literatur als Bläterwerk: Perspektiven nichtlinearer Lektüre / Eds. J. Gunia, I. Hermann. St. Ingbert: Röhring Universitätsverlag, 2002. Р. 65–66.

742

О новых «тематических гнездах», появившихся в советских сборниках, пишет Хлебда. Знаменитый паремиолог Тэйлор Арчер, рецензируя собрание «новых русских пословиц», вышедших в ГДР в начале 1960-х годов, особо отмечал «некоторые примечательные различия в изображении отношения к работе в старых и новых пословицах и вариации в использовании слова „работа“, которому отдается предпочтение в первом случае, и „труд“, которое используется, как правило, в новых пословицах» (Archer T. Review of: A. E. Graf. 1200 neue russische Sprichöworter // The Slavic and East European Journal. Autumn 1963. Vol. 7. № 3. P. 319. О практике создания и сохранения паремий в тоталитарных обществах см.: Wierzbicka A. Dictionaries and Ideologies: Three Examples from Eastern Europe // Cultures, Ideologies, and the Dictionary: Studies in Honor of Ladislav Zgusta.

743

О способности пословиц быть «оторванными» от контекста и сохранять свой смысл см.: Abrahams R., Babcock B. The Literary Use of Proverbs // The Journal of American Folklore. Vol. 90. № 358. (October — December 1977). P. 415–416.

744

Барт Р. Нулевая степень письма // Семиотика / Пер. Г. К. Косикова. М., 1983. С. 317.

745

Кларк К. Положительный герой как вербальная икона // Соцреалистический канон / Ред. Х. Гюнтер, Е. Добренко. СПб.: Академический проект, 2000. С. 571. См. также рассуждения Григория Винокура о разнице между относительной свободой синтаксических форм в газете и фиксированностью отдельных терминов (Винокур Г. Язык нашей газеты // Леф. 1924. № 2. С. 125–126).

746

Якобсон Р. Два аспекта языка и два типа афатических нарушений // Теория метафоры. М., 1990. С. 113–114.

747

Там же.

748

Halfin I. Stalinist Confessions: Messianism and Terror at the Leningrad Communist University. University of Pittsburgh Press, 2009. P. 250–251. Сэйра Дэвис также связывает возрастающий культ личности со все более частым употреблением обращения к вождю «любимый Сталин» (Davies S. Popular Opinion in Stalin’s Russia: Terror, Propaganda and Dissent, 1934–1941. Cambridge: CUP, 1997. P. 148).

749

Barthes R. Change the Object Itself: Mythology Today // Image — Music — Text / Trans. S. Heath. New York: Noonday Press, 1977. P. 168.

750

Сталин И. Заключительное слово на Пленуме ЦК ВКП(б) 5 марта 1937 года (стенографический вариант) // Сталин И. В. Сочинения. М., 1997. Т. 14. С. 199.

751

Там же. С. 202. Попутно заметим, что из этого следует, что вопрос об аутентичности пословиц или других форм фольклора в сталинизме автоматически становится нерелевантным — и не только потому, что, как заметила по другому поводу исследовательница афористического жанра, «„искусственные“ пословицы, благодаря простоте и фиксированности формы, обладают той же силой, что и „настоящие“» (Struever N. Proverbial Signs: Formal Strategies in Guicciardini’s Ricpordi // Annali d’Italianistica. 1984. Vol. 2. P. 98). Просто сами соотношения между составляющими схемы «первичное — вторичное» при тоталитаризме иные.

752

Жигулев А. Образные средства языка В. И. Ленина // Агитатор. 1957. № 20; Бабушкин Н. Фразеологические обороты в сочинениях В. И. Ленина (пословицы, поговорки, крылатые слова) // Русский фольклор: Материалы и исследования. Т. 1. М.; Л., 1956. Если верить автору учебного пособия для журналистов, «особой популярностью среди рабочих пользуются многие народные пословицы, поговорки и крылатые выражения, использованные В. И. Лениным и И. В. Сталиным в их классических работах». Выбор пословиц оказывается достаточным, если учесть, что «сжатые афористические изречения народной мудрости — народные пословицы, народные поговорки, — обороты живого разговорного народного языка можно обнаружить в любом произведении Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина, в любой их речи, в любом их письме» (Кондаков Н. Язык газеты: Практическое руководство и справочное пособие для газетных работников. М., 1941. С. 31).

753

Булатов М. О пословицах и поговорках // Русские пословицы и поговорки / Сост. М. Булатов. М., 1949. С. 12.

754

Сталин И. Речь на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа города Москвы 11 декабря 1937 года // Сталин И. Сочинения: В 18 т. Т. 14. М., 1997. С. 242.

755

Сталин И. О борьбе с правыми и «ультралевыми» уклонами: Две речи на заседании Президиума ИККИ 22 января 1926 г. // Сталин И. Сочинения: В 18 т. Т. 8. М., 1948. С. 9.

756

Сталин И. Речь на приеме депутатов Верховного Совета СССР в Кремле 20 января 1938 года // Сталин И. Сочинения: В 18 т. Т. 18. Тверь, 2006. С. 150.

757

Ефимов А. О языке пропагандиста. М., 1951. С. 61.

758

Вострышев И. Пословицы и поговорки — на службу агитации // Блокнот агитатора. № 2. 1958. С. 20.

759

Жигулев А. Образные средства языка В. И. Ленина. С. 57.

760

Вострышев И. Пословицы и поговорки — на службу агитации.

761

Аникин В. Пословицы и поговорки // Русские народные пословицы, поговорки, загадки и детский фольклор. М., 1957. С. 9.

762

По словам Абрахамса и Бэбкок, «пословицы, а также сноски и эпиграфы передают переданные слова [reportings of reportings], или же являются особым видом цитат, которые функционируют рефлексивно в качестве фиктивного комментария по отношению к собственным словам» (Abrahams R., Babcock B. The Literary Use of Proverbs. Р. 425).

763

Morson G. S. The Long and Short of It: From Aphorism to Novel. Stanford, CA: Stanford UP, 2012. P. 120. См. также наблюдения Романа Якобсона, который, определив пословицы как «речь, цитируемую внутри речи», добавлял: «Они воспроизводятся дословно, но отличаются от других цитат тем, что не имеют автора, к которому бы относились» (Якобсон Р. О русском фольклоре. С. 97).

764

Михаил Геллер писал о «цитатности советского языка» Еще в 1980-е годы (Геллер М. Машина и винтики: История формирования советского человека. London: Overseas Publications Interchange Ltd., 1985. С. 272).

765

О том, что, «полностью продублировав мир в себе самой, она [сталинская эпоха] перестала нуждаться в чем-либо внешнем», пишет Михаил Рыклин (Рыклин М. Террорологики. С. 46). О дискурсивной закрытости сталинского общества говорит и Ульрих Шмид: «Сталинское общество — это „закрытое“ общество не только в политическом, но и в дискурсивном смысле» (Шмид У. Конституция как прием (Риторические и жанровые особенности основных законов СССР и России) // Новое литературное обозрение. № 100. 2009. С. 104).

766

Вострышев И. Пословицы и поговорки — на службу агитации. С. 26.

767

Галочкин Н. C пословицей беседа доходчивее // Агитатор. 1958. № 16. C. 40.

768

Сталин И. Речь на Первом Всесоюзном совещании стахановцев 17 ноября 1935 года // Сталин И. Сочинения: В 18 т. Т. 14. М., 1997. С. 82.

769

Там же. С. 83.

770

Сталин И. Выступление на приеме металлургов 26 декабря 1934 года // Сталин И. Сочинения: В 18 т. Т. 14. С. 49.

771

Сталин И. Новая обстановка — новые задачи хозяйственного строительства: Речь на совещании хозяйственников 23 июня 1931 г. // Сталин И. Сочинения: В 18 т. Т. 13. М., 1951. С. 76.

772

Сталин И. О задачах хозяйственников: Речь на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности 4 февраля 1931 г. // Там же. С. 38.

773

Прусаков А. Современный фольклор московских рабочих // Советская этнография. 1949. № 3; Жигулев А. Письма и заметки: Советская действительность в народных пословицах и поговорках // Вопросы истории. 1946. № 2.

774

Searle J. Indirect Speech Acts // Syntax and Semantics. Vol. 3. Speech Acts / Eds. P. Cole and J. Morgan. New York: Academic Press, 1975. P. 60–61.

775

Dolar M. Comedy and Its Double. P. 198.

776

Zupančič A. Reconstructing Comedy. P. 299–300.

777

Левин Ю. Семиотика советских лозунгов // Левин Ю. Избранные труды: Поэтика, семиотика. М.: Языки русской культуры, 1998. C. 542.

778

Безрогов В., Келли К. Пословица в учебнике советской начальной школы // Учебный текст в советской школе: Сб. ст. СПб.; М., 2008. С. 393. Впрочем, сложность определения того, что именно является поговоркой, и когда некое краткое изречение становится поговоркой, характерно не только для советской действительности. Об этом см.: Mieder W. Moderne Sprichwörterforschung zwischen Mündlichkeit und Schriftlichkeit // Volksdichtung zwischen Mündlichkeit und Schriftlichkeit / Hrsg. L. Röhrich, E. Lindig. Tübingen: Narr, 1989. Особенность советских, и в особенности сталинских, пословиц — именно в их ориентации на лозунговые парадигмы. Ср. в этой связи утверждение В. П. Аникина, что изречения «на злобу дня», у которых «только один смысл, как у всякого простого суждения», ни в коем случае не могут быть отнесены к жанру пословиц (Аникин В. Традиции жанра как критерий фольклора в современном творчестве (частушки и пословицы) // Проблемы современного народного творчества. Русский фольклор IX. М.; Л., 1964. C. 94).

779

Адрианова-Перетц В. Пословицы и поговорки // Избранные пословицы и поговорки русского народа. М., 1957. C. 20.

780

Прусаков А. Современный фольклор московских рабочих. С. 203.

781

Подвойский Л. Старые и новые поговорки // Литературная газета. 1952. 22 июля. № 88. C. 2.

782

Адрианова-Перетц В. Пословицы и поговорки. С. 8.

783

Бабушкин Н. Фразеологические обороты в сочинениях В. И. Ленина. С. 11.

784

Якобсон Р. О русском фольклоре. С. 68.

785

О развитии «больших» жанров из «малых» см.: Бахтин М. Проблема речевых жанров // Бахтин М. Литературно-критические статьи. М., 1986.

786

Левин Ю. Провербиальное пространство // Левин Ю. Избранные труды: Поэтика, семиотика. C. 485.

787

Барт Р. S/Z / Пер. Г. Косиков, В. Мурат. М., 2009. С. 164.

788

Кайев А. Русская литература. Изд. 3-е. М., 1958. С. 213.

789

См.: Богданов К. Vox populi: Фольклорные жанры советской культуры. М.; СПб., 2009. С. 191.

790

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному / Пер. Р. Додельцева. СПб., 2007. C. 215–216.

791

Так, первая глава книги Михаила Геллера «Машина и винтики» называется «Инфантилизация». См. также: Добренко Е. Соцреализм и мир детства // Соцреалистический канон. Энцо Голино говорит о риторике инфантилизации объекта пропаганды, характерной для речей Муссолини (Golino E. Parola di Duce: Il linguaggio totalitario del fascismo. Milano: Rizzoli, 1994). Эрик Найман отмечает общее стремление «вернуться в мир детства», распространенное в первые советские годы (Naiman E. Discourse Made Flesh: Healing and Terror in the Construction of Soviet Subjectivity // Language and Revolution: Making Modern Political Identities / Ed. I. Halfin. London: Frank Dass, 2002. P. 304). Сюзан Зонтаг обозначила дихотомию между «вождями-родителями» и «гражданами-детьми» (цит. по: Schnapp J. Fascinating Fascism // Journal of Contemporary History. 1996. Vol. 31. № 2. April. Special issue: The Aesthetics of Fascism. P. 235). Согласно Александру Эткинду, убеждение в том, что и взрослые граждане государства, «как дети, должны быть под постоянным наблюдением; они требуют руководства и твердой направляющей руки от опытных взрослых», составляло фундамент советской психологии и педагогики в первые десятилетия (Etkind A. Psychological Culture // Russian Culture at the Crossroads: Paradoxes of Postcommunist Consciousness / Ed. D. Shalin. Westview Press, 1996. P. 109). См. также: Clark K. The Soviet Novel: History as Ritual. Bloomington: Indiana UP, 2000.

792

Zupančič A. Reconstructing Comedy. Р. 295.

793

См.: Brooks J. Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton, NJ: Princeton UP, 2000.

794

Ефимов А. О языке пропагандиста. С. 60.

795

Нам партией указан путь: Пословицы и поговорки / Записал Д. Ермолаев, редактор многотиражной газеты «Авангард» Мышегского арматурного завода, г. Алексин Тульской области // Агитатор. 1959. № 2. С. 45.

796

Астахова А., Дмитраков И. Введение // Очерки русского народнопоэтического творчества советской эпохи. М.; Л., 1952. C. 42–43.

797

Барт Р. Сад I // Ролан Барт, Жильбер Лели, Морис Бланшо. Маркиз де Сад и XX век / Пер. С. Козлова. М., 1992. С. 208. О невозможности читать дискурс сталинизма на уровне референтов, мимезиса говорили многие исследователи. Ср.: «Вписывая проблематичные аспекты советской реальности в мастер-нарратив марксизма-ленинизма, что требовало представить разрешение проблем, авторы отдавали предпочтение не миметической, а мифической модели письма» (Clark K. The Soviet Novel. Р. 109).

798

Елеонский С. Басни И. А. Крылова. Связь их с народными пословицами и сказками // Литературное и народное творчество: Пособие для учителей средней школы. М., 1956. С. 111.

799

Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 26–27.

800

Подорога В. «Голос власти» и «письмо власти» // Тоталитаризм как исторический феномен. М., 1989. C. 109.

801

Русское народное поэтическое творчество / Под ред. П. Г. Богатырева. М., 1954. C. 231.

802

Genette G. Palimpsestes. Paris, 1982. Р. 23.

803

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. С. 14.

804

Астахова А., Дмитраков И. Введение // Очерки русского народнопоэтического творчества советской эпохи. С. 40.

805

См.: Мурашов Ю. Письмо и устная речь в дискурсах о языке 1930-х годов: Н. Марр // Соцреалистический канон; Розенталь Б. Соцреализм и ницшеанство // Там же. С. 65.

806

Винокур Г. Язык нашей газеты. С. 119.

807

Auer P. On-line Syntax: Thoughts on the Temporality of Spoken Language // Language Sciences. 2009. Vol. 31. P. 2.

808

Винокур Г. Язык НЭПа // Винокур Г. Культура языка. М., 2006. С. 89.

809

Из письма к Д. Айзмапу от 20 февраля 1907 г. // М. Горький. Материалы и исследования. Т. 2. Л., 1936. С. 334.

810

«Печатаются длинные, малоинтересные статьи вместо того, чтобы откликаться короткими, простым языком написанными статьями на важнейшие вопросы общей и местной жизни. Иногда целые страницы заполняются декретами вместо того, чтобы излагать простым, понятным языком наиболее важные из них» (Кондаков Н. Язык газеты. С. 3). Со ссылкой на циркуляр 1922 года указывается на «народность», «четкость» и «конкретность» как на качества, которые должны объединить народный язык и язык газеты, указывается на директивы партии, подчеркивающие важность краткости как характеристики революционного языка (Там же. С. 4).

811

Morson G. S. The Long and Short of It. Р. 196.

812

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. С. 27.

813

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. С. 18.

814

Вострышев И. Пословицы и поговорки — на службу агитации. С. 22–23.

815

Morson G. S. Bakhtin, the Genres of Quotation, and the Aphoristic Consciousness. Р. 224.

816

Барт Р. Нулевая степень письма // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму / Пер. с франц., сост., вступ. ст. Г. К. Косикова. М., 2000. C. 61.

817

Ср. у Якобсона: «Пословица — это одновременно самая большая целиком закодированная единица, встречающаяся в нашей речи, и самое короткое поэтическое сочинение» (цит. по: Иванов Вяч. Вс. Поэтика Романа Якобсона // Якобсон Р. Работы по поэтике. М., 1987. С. 8). Юрий Лотман также говорит о двойственной структуре мастер-текстов, которые, с одной стороны, «реконструируют мир как полностью упорядоченный, наделенный единым сюжетом и высшим смыслом», а с другой — могут «естественно свертываться в некоторую единую фразу» (Лотман Ю. Происхождение сюжета в типологическом освещении // Лотман Ю. Статьи по семиотике и типологии культуры. Таллин, 1992. С. 234–235).

818

A Susan Sontag Reader. Harmondsworth: Penguin, 1982. P. 429.

819

Seitel P. Theorizing Genres: Interpreting Works // New Literary History. Spring 2003. Vol. 34. № 2. P. 281.

820

Ibid. P. 284.

821

Holquist M. Dostoevsky and the Novel. Evanston: Northwestern UP, 1986. P. 56–57.

822

Ср.: «Сталинские романы создают менее сложный, более идеализированный мир, в котором <…> противоречия проще разрешать. Эти романы пасторальны в той мере, в какой они создают идеологическую экосистему, в которой реальность урезается и очищается от всех загрязнителей, с тем чтобы „сад“ мог цвести» (Clark K. Soviet Novel. P. 109).

823

Morson G. S. The Long and Short of It. P. 195.

824

Сталин И. Политический отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б) 27 июня 1930 г. // Сталин И. Сочинения: В 18 т. Т. 12. М., 1952. С. 261.

825

Сталин И. Политический отчет Центрального Комитета XIV съезду ВКП(б) 18 декабря 1925 г. // Сталин И. Сочинения: В 18 т. Т. 7. М., 1949. С. 349.

826

Сталин И. Буржуазия ставит ловушку // Сталин И. Сочинения: В 18 т. Т. 1. М., 1946. С. 179.

827

В этой связи можно вспомнить о заключении, к которому приходит Игал Халфин в результате анализа языка «чисток» 1930-х годов: «Предикат, указывающий на общий тип, на абстракцию, был заменен на прямую идентификацию» (Halfin I. Stalinist Confessions. P. 125).

828

Žižek S. Metastases of Enjoyment: On Women and Causality. London: Verso, 2005. P. 48–49.

829

Bruns J. Get out of Gaol Free, or How to Read a Comic Plot // Journal of Narrative Theory. 2005. Vol. 35. № 1. Winter. P. 27. О том, что «в трагедии речь идет об индивидуальном, то есть о неповторимом, в то время как комедия существует за счет обобщенного, и действующие лица в ней — всегда типажи, карикатуры», пишет, со ссылкой на Анри Бергсона, и Младен Долар (Dolar M. Comedy and Its Double. Р. 201).

830

Ср.: «Все типы сверхфразовых единств, которые взяты нами в качестве объекта исследования, как и разобранные ранее пословицы и поговорки, являются знаками тех или иных типических (жизненных или мыслимых) ситуаций, которые (ситуации) они моделируют» (Пермяков Г. Малые жанры фольклора. М., 1995. С. 63); «Традиционно основным отличительным признаком паремии признается ее знаковость, способность характеризовать типичные ситуации» (Селиверстова Е. Пословицы как средство эмоционального речевого воздействия // Слово во времени и пространстве: К 60-летию профессора В. М. Мокиенко / Ред. Г. А. Лилич, А. К. Бирих, Е. К. Николаева. СПб., 2000. С. 499). См. также: Morot-Sir E. The Imagination of Reference: Perceiving, Indicating, Naming. UP of Florida, 1995. P. 67–68.

831

Лотман Ю. Семиосфера и проблема сюжета // Лотман Ю. Семиосфера. СПб.: Искусство — СПб, 2000. С. 278; Лотман Ю. Происхождение сюжета // Лотман Ю. Статьи по типологии культуры. Таллин: Александра, 1992.

832

На линеарность сталинского сюжета указывает Игал Халфин: «Чувство истории и настоящего, характеризовавшее советских коммунистов, основывалось на линеарном, теологическом видении времени, в котором наступление будущего постоянно откладывается» (Halfin I. Stalinist Confessions. Р. 4).

833

Лотман Ю. Происхождение сюжета в типологическом освещении. С. 225.

834

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. С. 141.

835

Там же. С. 272.

836

«Способность ждать удовлетворения желания значительно менее развита у детей и стариков, чем у зрелых людей… И кажется, что мы, как читатели, разделяем этот болезненно острый аппетит. Нам необходимы завершения и кризисы» (Kermode F. The Sense of an Ending: Studies in the Theory of Fiction. OUP, 1967. P. 55).

837

Dolar M. Comedy and Its Double. Р. 200.

838

Цит. по: Безрогов В., Келли К. Пословица в учебнике советской начальной школы. С. 393.

839

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. С. 18–20.

840

Там же. С. 46.

841

Gorham M. From Charisma to Cant: Models of Public Speaking in Early Soviet Russia // Canadian Slavonic Papers. 1996. Vol. 38. № 3–4. September-December. P. 331.

842

В каталоге Российской государственной библиотеки перечислены около 80 сборников частушек, вышедших в эти годы.

843

Адоньева С. Доклад, размещенный на интернет-сайте конференции Totalitarian Laughter (Princeton, May 15–17, 2009). http://slavic.princeton.edu/download/files/Svetlana%20Adonyeva.pdf (accessed on 02.12.09).

844

Так, Вероника Гаррос даже не ставила под сомнение тот факт, что частушки при сталинизме были сродни анекдотам и принадлежали к сфере «тайного смеха» (Garros V. Moscou 1936–1938: Les rires de la terreur (Pour une histoire désobéissante) // De Russie et d’ailleurs: Deux croisés sur l’histoire. Pour Marc Ferro / Textes recueillis et édités par Martine Godet avec la collaboration de Muriel Carduner-Loosfelt et d’Hélène Coq-Lossky. Préface de Jacques le Goff. Institut d’Études Slaves: Paris, 1995. P. 71). Сара Дэвис видит в частушках пример «субверсивного, или „карнавального“» дискурса популярной устной культуры сталинского периода (Davies S. Popular Opinion. Р. 175). Схожего мнения придерживается и Шейла Фитцпатрик, упоминающая частушки как выражение «буквально субверсивной сферы популярной культуры, в которой официальные ценности и клише ставятся с ног на голову» (Fitzpatrick S. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times. Soviet Russia in the 1930s. Oxford: OUP, 1999. P. 166).

845

См.: Иванова Т. О фольклорной и псевдофольклорной природе советского эпоса. C. 403–404; Husband W. Mythical Communities and the New Soviet Woman. P. 93.

846

Панченко А. Культ Ленина и советский фольклор // Одиссей: Человек в истории. 2005. C. 335. Подобной же точки зрения придерживается и К. Богданов, утверждающий, что в традиционных мотивах и формах, переработанных в соответствии с нуждами режима, можно и нужно увидеть «ритуализованные маркеры групповой идентичности», каковые режим для себя определяет (Богданов К. Vox populi. C. 14).

847

Ухов П. Кто и как сочиняет частушки в советское время? // Вопросы литературы. 1959. № 12. C. 179.

848

Рыклин М. Пространства ликования. М., 2002.

849

Прусаков А. Современный фольклор. С. 203.

850

К. Богданов пишет о «стремительном нарастании песенного веселья, кинематографического смеха и изобразительного юмора» (Богданов К. Vox populi. С. 191).

851

Прусаков А. Современный фольклор. С. 204.

852

На тавтологию как интегральную черту сталинского дискурса вообще указывал Ролан Барт (Barthes R. Writing Degree Zero. New York: Hill and Wang, 2001. Р. 24). Об «обсессивной тенденции к повторениям» («obsessive repetitiveness») пишет и Игал Халфин (Halfin I. Stalinist Confessions. Р. 4). Эта стилистическая особенность не ограничивается эпохой сталинизма. Так, Алексей Крученых был убежден, что именно в многократных повторениях кроется сила ленинского гения убеждения (Крученых А. Приемы ленинской речи: К изучению языка Ленина. 3-е изд. М., 1928. C. 25).

853

Вайскопф М. Писатель Сталин. М., 2001. С. 127–129. См. также: Naiman E. Discourse Made Flesh. P. 299. Найман пишет о «заклинательном дискурсе».

854

О генерировании эмоции радости как следствии сталинской сентенции, «воспринятой в перформативном и санкционирующем смысле», пишет К. Богданов (Vox populi. С. 192).

855

Boym S. Paradoxes of Unified Culture: From Stalin’s Fairy Tale to Molotov’s Lacquer Box // The South Atlantic Quarterly. Special Issue: Socialist Realism without Shores / Eds. T. Lahusen and E. Dobrenko. 1995. Vol. 94. № 3. Summer. P. 826.

856

Это наблюдение сделала Вероника Гаррос (Moscou 1936–1938. P. 71), заметив, что сталинизм разрешал смеяться только тем, кто находился на крайних точках структуры общества: лидерам — с одной стороны, и крестьянам и рабочим — с другой.

857

Арутюнова Н. Метафора и дискурс // Теория метафоры. М., 1990. С. 18.

858

Э. Найман считает, что «лозунги и события были почти синонимами в сталинской репрезентации советских реалий» (Discourse Made Flesh. Р. 299). В предисловии к одной из своих книг И. Халфин говорит о «смертном приговоре метафоре, иронии, каламбуру» в сталинизме и о стремлении сталинского дискурса обходиться вообще без метафор (Stalinist Confessions. Р. 4).

859

См.: Cefalu P. What’s So Funny.

860

В известном незаконченном отрывке Бахтин упоминает «Образ выпрыгивания и вылезания из себя <…> — оживление древнего гротеска» (Бахтин М. К вопросам теории романа. К вопросам теории смеха. <О Маяковском> // Бахтин М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 5. М., 1997. С. 48–62).

861

Ушакин С. Модернизация как мобилизация: культура СССР 1930-х годов. Поле боя на лоне природы: От какого наследства мы отказывались // Новое литературное обозрение. 2005. № 1(71). С. 267–268.

862

Волошинов В. Марксизм и философия языка. Л., 1930. С. 13–14.

863

Ушакин С. Модернизация как мобилизация. С. 267.

864

Žižek S. The Sublime Object of Ideology. Р. 32–33.

865

Marin L. Food for Thought. Baltimore: The Johns Hopkins UP, 1989. P. 36–37.

866

Ibid. P. 37.

867

Ibid. P. 97.

868

Halloran S. Language and the Absurd // Philosophy and Rhetoric. 1973. Vol. 6. № 2. Spring. P. 106–107.

869

На подобный прием генерирования смешного указывает и Михаил Ямпольский: «В смехе коммуницируют не человеческие индивиды, а их овеществленные, регрессировавшие тела, их обезличенные „Я“» (Ямпольский М. Демон и Лабиринт: Диаграммы, деформации, мимесис. М., 1996. С. 35).

870

Кусовац Е. О еде, или +/— Е(с)м(ь) в творчестве Хармса // Russian Literature. 2006. Vol. 60. № 3–4.

871

См.: Willett J. The New Sobriety 1917–1933: Art and Politics in the Weimar Period. Thames and Hudson, 1978; Fineman M. Homo Prostheticus // New German Critique. 1999. Vol. 76. Winter.

872

Wills D. Prosthesis. Stanford, CA: Stanford UP, 1995. P. 139.

873

См.: Clark T. The «New Man’s» Body: A Motif in Early Soviet Culture // Art of the Soviets: Painting, Sculpture and Architecture in a One-Pary State, 1917–1992 / Eds. M. Bown, T. Brandon. Manchester: Manchester UP, 1993. P. 36–38; Vöhringer M. Avantgarde und Psychotechnik: Wissenschaft, Kunst und Technik der Wahrnehmungsexperimente in der frühen Sowjetunion. Wallstein Verlag [б. г.].

874

Горький М. Беседа с писателями — ударниками труда по вопросам, предложенным рабочим редакционным советом ВЦСПС, 1931 г. // Горький М. Собр. соч.: В 30 т. Т. 26. М.: ГИХЛ, 1953. С. 76.

875

Так, составитель сборника, увидевшего свет в 1940 году, пишет в предисловии о «проявлении трогательной непосредственности чувств» (Частушки Ярославской области в записях 1938–1939 г. / Сост. Н. И. Сутт. Ярославль: Ярославское обл. изд-во, 1940).

876

См.: Schramm C. Telemor und Hyperboloid: Strahlen, Geheimwissen und Phantastik in der postrevolutionären Literatur // Gedächtnis und Phantasma: Festschrift für Renate Lachmann / Eds. S. Frank, E. Greber, S. Schahadat, I. Smirnov. München: Otto Sagner, 2001. S. 320.

877

См.: Schlögel K. Jenseits des Großen Oktober: Das Laboratorium der Moderne. Petersburg 1909–1921. Berlin: Siedler Verlag, 1988 (глава «Eros und Technik. Eros der macht»).

878

Gomel E. Gods Like Men: Soviet Science Fiction and the Utopian Self // Science Fiction Studies. 2004. Vol. 31. P. 358.

879

Brooks J. Thank You, Comrade Stalin! P. 83–105.

880

Barthes R. Le style et son image // Barthes R. Essais Critiques IV: Le bruissement de la langue. Paris: Éditions du Seuil, 1984. P. 142.

881

Agamben G. Profanations. New York: Zone Books, 2007. О категориях «сакрального» и «мирского» в философии Агамбена см.: de la Durantaye L. Homo profanus: Giorgio Agamben’s Profane Philosophy // Boundary 2. 2008. Vol. 35. № 3.

882

О доминантном мужском присутствии во всех высших сферах власти см.: Etkind A. Psychological Culture. Р. 117.

883

Garros V. Moscou 1936–1938. Р. 76.

884

См.: Ухов П. Кто и как сочиняет частушки в советское время? С. 178; Reznikov A. Politics and the Russian Proverb: A Retrospective of Pravda Political Cartoons in the 1990s // Proverbium: Yearbook of International Proverb Scholarship. 2002. Vol. 19.

885

Мелетинский Е. Сказка-анекдот в системе фольклорных жанров // Мелетинский Е. Избранные статьи, воспоминания. М., 2008. С. 304–318.

886

Трубецкой Е. «Иное царство» и его искатели в русской народной сказке // Русская мысль (Прага — Берлин). 1923. № 1–2. Цит. по: Литературная учеба. 1990. № 2. С. 112.

887

По замечанию И. Халфина, сталинские судебные разбирательства отличала готовность жертв принести себя в жертву смеху (Stalinist Confessions. Р. 262).

888

Письмо Н. Бухарина «Будущему поколению руководителей партии» цит. по: Ларина А. Незабываемое. М., 1989. С. 362.

889

Marin L. Food for Thought. P. 94–95.

890

На это обращает внимание, в частности, Майкл Горхэм (Gorham M. Speaking in Soviet Tongues: Language Culture and the Politics of Voice in Revolutionary Russia. DeKalb: Northern Illinois UP, 2003. P. 122).

891

Одну из своих ранних работ о теории утопии Луи Марен назвал Utopiques: Jeux d’Espaces (Les Éditions de Minuit, 1973). И в Food for Thought философ неоднократно указывает на игровой аспект утопии.

892

Ehrmann J., Lewis C., Lewis P. Homo Ludens Revisited // Yale French Studies. 1968. Vol. 41. P. 31–57; 42–43.

893

Skradol N. Non-Working, Communism and Carnival: Reading Andrei Platonov’s Chevengur with Bakhtin // The Slavonic and East European Review. 2009. Vol. 87. № 4. October.

894

Добренко Е. Музыка вместо сумбура: Народность как проблема музыкальной кинокомедии сталинской эпохи // Revue des Études Slaves. 1995. Vol. LXVII. № 2–3. P. 416.

895

Редактор сборника, вышедшего в 1940 году, признавая, что для публикации пришлось отобрать лишь небольшое количество частушек из моря материала, заверяет читателей, что зато «это тот материал, который с предельной яркостью отражает в себе все наиболее характерное для советского человека — высокий оптимизм, радость бытия…». Через несколько страниц мы узнаем и источник этих массово испытываемых эмоций: «Этот ярко выраженный оптимизм и радость бытия обосновывается прежде всего хозяйственным перевоплощением страны, удовлетворением трудящихся масс формами коллективного труда и социалистическим строем в целом» (Частушки Ярославской области в записях 1938–1939 г. С. 7, 15–16).

896

Robins R., Post J. Political Paranoia: The Psychopolitics of Hatred. New Haven: Yale UP, 1997. P. 9.

897

Добренко E. Раешный коммунизм: поэтика утопического натурализма и сталинская колхозная поэма // Новое литературное обозрение. 2009. № 4 (98). С. 137.

898

См.: Naiman E., Nesbet A. Mise en abîme: Платонов, Золя и поэтика труда // Revue des Études Slaves. 1992. Vol. 64. № 4.

899

См.: Богданов К. Vox populi. С. 58–63; Вайскопф М. Писатель Сталин. С. 209; Гозман Л., Эткинд А. Культ власти: Структура тоталитарного сознания // Осмыслить культ Сталина. М., 1989. С. 344.

900

Ср.: «Сталинское слово отличается тем самым двурушничеством, которым он так любил попрекать своих противников» (Вайскопф М. Писатель Сталин: Заметки филолога // Соцреалистический канон. C. 695).

901

Хлебда В. Пословицы советского народа.

902

Маркс К. Рецензия на книгу И. Г. Даумера «Религия нового времени» // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 7. М.: Госполитиздат, 1956. С. 213.

903

Поляков В. С грустью — о смехе // Литературная газета. 1955. 28 мая. С. 2.

904

Фролов В. Заметки о комедии // Правда. 1952. 26 января. С. 3.

905

Павловский А. Скучный смех // Звезда. 1957. № 8. С. 221.

906

Озмитель Е. К. О сатире и юморе. Л.: Просвещение, 1973. С. 35.

907

Фролов В. О советской комедии. С. 14.

908

Штейн А. Л. Веселое искусство комедии. М.: Юрид. лит., 1990. С. 319.

909

См.: Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York: New Press, 1985 (Part I).

910

См.: Martin R. The Psychology of Humour: An Integrative Approach. Burlington: Elsevier, 2006.

911

Буров А. Смех — оружие в борьбе нового со старым. С. 17.

912

Юренев Р. Советская кинокомедия. М.: Наука, 1964. С. 15.

913

Ср.: «Гневный смех „против всего, что отжило и еще держится, бог знает на чем, важной развалиной, мешая расти свежей жизни и пугая слабых“, и радостный смех, приветствующий рождающееся новое, во многом еще уязвимое, но в то же время стойкое и неодолимое, — вот два полюса, между которыми находятся бесчисленные оттенки смешного» (Емельянов Б. С. Некоторые вопросы советской комедии // Новый мир. 1953. № 12. С. 252).

914

Калинин И. Нам смех и строить и жить помогает (Политэкономия смеха и советская музыкальная комедия, 1930-е годы) // Russian Literature. 2013. Vol. 74 (1–2). С. 128.

915

Борев Ю. О комическом. С. 88–89.

916

Кундера М. Нарушенные завещания. СПб.: Азбука, 2014. С. 38.

917

РГАСПИ. Ф. 17 (Агитпроп 1938–1948). Оп. 125. Ед. хр. 282. Л. 58. (Стенограмма Пленума СП СССР 5–8 февраля 1944 г.)

918

Там же. Л. 63.

919

Столович Л. Философия. Эстетика. Смех. СПб.; Тарту, 1999. С. 270.

920

Феномен хорошо описан в эссе Александра Мелехова «Уморительная гильотина. Тоталитарный юмор» (Звезда. 1996. № 2).

921

Козинцев А. Г. Человек и смех. С. 38.

922

Паперный В. Зиновий Паперный: Homo ludens: Сб. воспоминаний, документов. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 282.

923

См.: Киселев И. Конфликты и характеры: Вопросы развития украинской советской драматургии. М.: Сов. писатель, 1957. С. 68.

924

Юзовский Ю. Освобожденный Прометей: Статья первая // Литературный критик. 1934. № 10.

925

Юзовский Ю. Освобожденный Прометей: Статья первая // Литературный критик. 1934. № 10. С. 117.

926

Оснос Ю. Герой и жанр (Некоторые проблемы советской комедии и сатиры) // Дружба народов. 1954. № 3. С. 234.

927

Там же.

928

Юзовский Ю. Освобожденный Прометей: Статья первая. С. 125.

929

Пикель Р. К проблеме советской комедии // Театр и драматургия. 1933. № 6. С. 49.

930

Н. Акимов, В. Плучек, Ю. Борев, Л. Варпаховский, В. Раздольский, В. Шанс, Р. Юренев, А. Яковлев, Л. Шейнин. Советская комедия в наши дни // Октябрь. 1958. № 6. С. 152, 153.

931

Там же. С. 125.

932

Там же. С. 126.

933

Юзовский Ю. Освобожденный Прометей: Статья первая. С. 126.

934

Юзовский Ю. Освобожденный Прометей: Статья первая. С. 126.

935

Погодин Н. Заметки о драматургии и героях // Известия. 1934. 11 августа. С. 3.

936

Фролов В. Заметки о комедии. С. 3.

937

Фролов В. О советской комедии. С. 303.

938

Пархоменко М. Александр Корнейчук. М.: Сов. писатель, 1952. С. 181.

939

Федь Н. Искусство комедии. М.: Наука, 1978. С. 182.

940

Микулашек М. Пути развития советской комедии 1925–1934 годов. С. 200.

941

Эльсберг Я. Салтыков-Щедрин. М.: Гослитиздат, 1953. С. 242.

942

Буров А. Смех — оружие в борьбе нового со старым. С. 18.

943

Там же.

944

Борев Ю. О комическом. С. 55.

945

Там же. С. 152.

946

Фролов В. О советской комедии. С. 325.

947

Ершов Л. Советская сатирическая проза. С. 19.

948

Щупак С. Заметки о творческих задачах драматургии // Литературный критик. 1934. № 7–8. С. 101.

949

Алперс Б. [Рец. на пьесу В. Шкваркина «Вредный элемент»] // Репертуарный бюллетень. 1927. № 2. С. 27.

950

Б. М. Водевиль в «Сатире» // Рабочий и театр. 1928. № 13. С. 8.

951

Гутман Д. К водевилю // Жизнь искусства. 1927. № 11. С. 4.

952

Мацкин Ал. Золотые правила // Вечерняя Москва. 1933. 1 ноября. С. 3.

953

Фролов В. О путях развития советской комедии // Театр. 1949. № 4. С. 46.

954

Морозов М. «Луна слева» // Новый зритель. 1928. № 2. С. 10.

955

Пикель Р. К проблеме советской комедии // Театр и драматургия. 1933. № 6. С. 52.

956

Б. М. Водевиль в сатире. С. 8.

957

Первый Всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. М., 1934. С. 403.

958

Фролов В. О путях развития советской комедии. С. 46. См. обзор дискуссии о водевиле и его месте на советской сцене в кн.: Микулашек М. Пути развития советской комедии 1925–1934 годов. С. 167–227. См. также более поздний спор о водевиле между Алексеем Диким и Владимиром Ермиловым в № 11 и 12 журнала «Театр» за 1953 год.

959

Левидов М. Дело о смехе // Театр и драматургия. 1934. № 3. С. 50.

960

Там же. С. 54.

961

Там же. С. 55.

962

Там же. С. 117–118.

963

Белинский В. Г. В тихом озере черти водятся // Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. 1. М.: Худож. лит., 1976. С. 129.

964

Там же. С. 120.

965

Фролов В. О советской комедии. С. 194.

966

Фролов В. О советской комедии. С. 198, 337.

967

Там же. С. 228.

968

Ермилов В. О драматургии Чехова // Театр. 1953. № 12. С. 54.

969

Ермилов В. Некоторые вопросы теории советской драматургии: О гоголевской традиции. С. 20.

970

Там же. С. 12.

971

Фролов В. О советской комедии. С. 48.

972

Там же. С. 47, 252.

973

Там же. С. 47–48.

974

Там же. С. 200–201 (цит.: Литовский О. Вопросы советской драматургии // Советская драматургия (Второй дискуссионный сборник автономной секции драматургов Оргкомитета ССП). М.: Сов. лит., 1934. С. 149.

975

Мацкин Ал. Золотые правила.

976

Пименов Вл. Возрождение жанра // Известия. 1954. 12 апреля. С. 3.

977

Фролов В. О советской комедии. С. 113, 253.

978

Там же. С. 294. Отношение к водевилю в советском театроведении оставалось негативным и в послесталинскую эпоху. Одни полагали, что водевиль был даже ниже «лирической комедии» в своей «несерьезности», что в нем «измельчание социальной значимости конфликта идет еще дальше, чем в лирической комедии. Главная цель этого типа драматического творчества — веселить публику, поэтому бытовые недоразумения, смешные любовные истории, мелкие преступления являются для водевилистов той сферой общественной жизни, из которой они черпают темы и конфликты» (Сторчак К. Питання поетики драми. Киïв, 1959. С. 241). Другие видели в лирической комедии следующую после водевиля ступень развития комического. Так, В. Сахновский-Панкеев писал о том, что ни «Чужой ребенок» Шкваркина, ни «Учитель Бубус» Файко, ни «Квадратура круга» Катаева водевилями не являются. «Это — комедии, художественная ткань которых обогащена водевильными приемами. Водевиль растворяется в оперетте и комедии. Каждая из них взяла у него свое. Самый же водевиль умер. Печально? Но ведь именно такова диалектика искусства — одни жанры отмирают, на смену им приходят другие» (Сахновский — Панкеев В. О комедии. М.: Искусство. 1964. С. 181).

979

Миндлин Эм. Разговор о комедии // Театр. 1940. № 3. С. 117.

980

Кузякiна Н. Нариси украiнськоï радянськоï драматургiï. Ч. II. Киïв, 1963. С. 13.

981

Юзовский Ю. Смех в театре // Литературная газета. 1934. 17 августа. С. 3.

982

Белова Л. «Нам Гоголи и Щедрины нужны!» С. 58.

983

Фролов В. О советской комедии. С. 50–51.

984

Фролов В. Заметки о комедии // Правда. 1952. 26 января. С. 3.

985

Чрезвычайно популярная во Франции в XVI–XVII вв. комедия дель арте в нач. XVIII в. влилась в парижскую Комическую оперу, и ее маски растворились в таблице амплуа, кодифицированной на французской сцене (см.: Дживелегов А. Итальянская народная комедия: Commedia dell’Arte. М.: Изд-во АН СССР, 1954. С. 222–223).

986

Дживелегов А. Итальянская народная комедия. С. 98.

987

Там же.

988

Бергсон А. Смех в жизни и на сцене. СПб.: Изд. товарищество «ХХ век», 1900. С. 66.

989

Дживелегов А. Итальянская народная комедия. С. 99.

990

Максимова В. Веселый воздух комедии // Литературная газета. 1959. 30 июля. С. 3.

991

Мираб — распределитель воды.

992

Рахман С. Добро пожаловать. М.: Искусство, 1950. С. 4.

993

Соколова А. Идеи и образы советской драматургии: Пьесы 1946–1952 годов. М.: Искусство, 1954. С. 203.

994

Джафаров Д. Послесловие // Рахман С. Добро пожаловать. С. 127.

995

Соколова А. Идеи и образы советской драматургии. С. 214

996

Дживелегов А. Итальянская народная комедия. С. 160.

997

Вишневская И. Л. «Минуй нас пуще всех печалей…» (1946–1956) // Мир и война: Очерки из истории русской советской драматургии 1946–1980 годов. М.: Ленанд, 2008. С. 27.

998

Цит. по кн.: Борев Ю. О комическом. С. 149–150.

999

См.: Clayton J. D. Pierrot in Petrograd: Commedia dell’arte in Twentieth-Century Russian Theatre and Drama. Montreal & Kingston, London, Buffalo, 1993.

1000

См.: Добренко Е. Раешный коммунизм: Сталинская колхозная поэма и утопический натурализм. С. 133–180.

1001

Сталин И. В. Сочинения. Т. 18. Тверь: ИИЦ «Союз», 2006. С. 209.

1002

См.: Свербилова Т. Подводная лодка «В степях Украины»: Колхозный водевиль А. Корнейчука «В степях Украины» в матрицах китча и проблема культурной идентичности многонационального феномена соцреализма // Труды «Русской антропологической школы». Вып. 7. М.: РГГУ, 2010. С. 244–268.

1003

Сталин И. В. Речь на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа г. Москвы 11 декабря 1937 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. М.: Писатель, 1997. С. 241–242.

1004

Горбунова Е. Драматургия А. Корнейчука. М.: Искусство, 1952. С. 193.

1005

Там же. С. 199.

1006

Ермилов В. Поэтическая комедия // Литературная газета. 1950. 3 июня. С. 3.

1007

Фролов В. Заметки о комедии. С. 3.

1008

Лысенко И. Произведение большой жизненной правды // Правда. 1941. 17 января. С. 3.

1009

Боровой Л. Увлекательная комедия // Литературная газета. 1941. 11 марта. С. 2.

1010

Горбунова Е. Творческий путь Александра Корнейчука // Известия АН СССР. Отд. литературы и языка. Т. XIV. Вып. 3. 1955. Май-июнь. С. 232–233.

1011

Свербилова Т. Подводная лодка «В степях Украины». С. 249.

1012

Там же. С. 248.

1013

Сталин И. В. Сочинения. T. 14. Stanford, CA: Hoover Institution, 1967. C. 89.

1014

Ромашов Б. О комедии // Идейность и мастерство: Сб. ст. советских писателей о драматургии (1945–1953) / Под ред. Вл. Пименова. М.: Искусство, 1954. С. 265.

1015

Там же. С. 274.

1016

Марьямов А. Конфликт или происшествие // Литературная газета. 1954. 27 февраля. С. 3.

1017

Фролов В. О советской комедии. С. 288.

1018

Вишневская И. С. «Минуй нас пуще всех печалей…» С. 32–33.

1019

Марьямов А. Конфликт или происшествие. С. 3.

1020

Погодин Н. Функция и человек // Литературная газета. 1934. 14 февраля. С. 4.

1021

Васильев А. Чувство нового // Театр. 1950. № 12. С. 53.

1022

Там же. С. 54.

1023

Там же.

1024

Там же.

1025

Там же. С. 56.

1026

Там же. С. 55.

1027

Рябов И. Голоса жизни. М.: Правда, 1960. С. 171.

1028

Соколова А. Идеи и образы советской драматургии. С. 215.

1029

Ермилов В. Поэтическая комедия. С. 3.

1030

Ермилов В. Поэтическая комедия. С. 3.

1031

Беседы И. В. Сталина с учеными-экономистами // Исторический архив. 2012. № 4. С. 27.

1032

Андреев М. Фарс, комедия, трагикомедия: Очерки по исторической поэтике драматических жанров. М.: Дело, 2017. С. 77. Далее ссылки на это издание даны в тексте с указанием страниц в скобках.

1033

См.: Дживелегов А. Итальянская народная комедия. С. 100.

1034

Погодин Н. Веселый и содержательный спектакль // Правда. 1953. 12 апреля. С. 3.

1035

Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York: Oxford UP, 1994. P. 218.

1036

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному // Фрейд З. Я и Оно. Труды разных лет. Кн. 2. Тбилиси: Мерани, 1991. С. 265–266.

1037

См.: Зазыкин В. И. О природе смеха: По материалам русского эротического фольклора. М.: Ладомир, 2007.

1038

Hollander P. Models of Behaviour in Stalinist Literature: A Case Study of Totalitarian Values and Controls // American Sociological Review. Vol. 31 (3). (June 1966). P. 358.

1039

Дживелегов А. Итальянская народная комедия. С. 154.

1040

Рыбаков Ю. С. Софронов // Мир и война: Очерки из истории русской советской драматургии 1946–1980 годов. М.: Ленанд. 2008. С. 156.

1041

Рыбаков Ю. С. Софронов. С. 162.

1042

Пархоменко М. Александр Корнейчук. М.: Сов. писатель, 1952. С. 182.

1043

Митрофанов А. Владимир Ильич на XI съезде РКП(б) // Вопросы истории. 1968. № 4. С. 106.

1044

См.: Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина: По материалам его библиотеки и архива. 4-е изд. М., 2012.

1045

Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М.: Вече, 2012. С. 307. О шутках Сталина см.: Kozintsev A. Stalin Jokes and Humor Theory // Russian Journal of Communication. 2009. Vol. 2 (3/4, Summer/Fall).

1046

Второй Всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. М.: Сов. писатель, 1956. С. 401.

1047

Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 16–17.

1048

Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 369–370.

1049

Сталин И. В. Соч. Т. 15. С. 171.

1050

См.: Kelly C. Territories of the Eye: The Russian Peep Show (Raek) and Pre-Revolutionary Visual Culture // Journal of Popular Culture. 1998. Vol. 31 (4, Spring).

1051

Мейерхольд В. Статьи. Письма. Речи. Беседы: В 2 ч. Ч. 1. М., 1968. С. 222.

1052

См.: Лачинова Л. Балаганный дед и его родственники // Эстетико-культурологические смыслы праздника: Сб. ст. памяти А. И. Мазаева. М.: Гос. ин-т искусствознания, 2009. С. 204.

1053

См.: Некрылова А. Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища. Конец XVIII — начало XX века. СПб., 2004. С. 162.

1054

См.: Народный театр / Сост., вступ. ст., подгот. текстов и коммент. А. Ф. Некрыловой, Н. И. Савушкиной. М., 1991.

1055

Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. С. 57.

1056

Там же. С. 59.

1057

Гудкова В. Рождение советских сюжетов: Типология отечественной драмы 1920-х — начала 1930-х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 249.

1058

Там же. С. 249.

1059

Там же. С. 251.

1060

Там же. С. 254.

1061

Гудкова В. Рождение советских сюжетов. С. 256.

1062

Там же. С. 278.

1063

Там же.

1064

Там же. С. 279.

1065

Волков М. Байки Антропа из Лисьих Гор. Л.: Прибой, 1926.

1066

Молдавский Д. От жизни и сказки — Дед Щукарь // Литература и жизнь. 1960. 9 марта. С. 2.

1067

Озмитель Е. К. О сатире и юморе. С. 22.

1068

Молдавский Д. Товарищ смех. С. 286.

1069

Там же. С. 264.

1070

Молдавский Д. Товарищ смех. С. 285.

1071

Алексеев М. Художник исполнил свой труд // Литературная газета. 1960. 12 февраля. С. 3.

1072

Якименко Л. О «Поднятой целине» М. Шолохова. М.: Сов. писатель, 1960. С. 128–129.

1073

Известия. 1960. 9 марта. С. 3.

1074

Панков В. Воспитание гражданина: Советская литература, годы шестидесятые. М.: Худож. лит., 1969. С. 39.

1075

Молдавский Д. От жизни и сказки — Дед Щукарь. С. 2.

1076

Борев Ю. Б. О трагическом. М.: Сов. писатель, 1961. С. 365.

1077

Там же. С. 366.

1078

Медынский Г. Марья. Л.: Сов. писатель, 1949. С. 125. Далее ссылки на это издание в тексте с указанием страниц в скобках.

1079

Максимова В. Веселый воздух комедии // Литературная газета. 1959. 30 июля. С. 3.

1080

Пикель Р. Ирония и критика // Литературная газета. 1934. 24 января. С. 5.

1081

Fürst J. Stalin’s Last Generation: Soviet Post-War Youth and the Emergence of Mature Socialism. Oxford: Oxford UP, 2010. P. 250. См. также: Dunham V. S. In Stalin’s Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Durham: Duke UP, 1990.

1082

Fürst J. Stalin’s Last Generation. P. 252.

1083

Santner E. The Weight of All Flesh: On the Subject-Matter of Political Economy. New York: Oxford UP, 2016. P. 66.

1084

Шток И. Василий Шкваркин // Рассказы о драматургах. M.: Искусство, 1967. С. 76.

1085

Плятт Р. Дискуссия о комедии // Театр. 1952. № 5. С. 4.

1086

См.: Об организации среди писателей СССР конкурса на лучшие пьесы: Постановление ЦНК СССР от 17 февраля 1933 г. // Советское искусство. 1933. 20 февраля (№ 9). С. 4.

1087

Акимов Н. О комедии и театре комедии // Известия. 1940. 10 апреля. С. 3.

1088

Симонов К. Дискуссия о комедии // Театр. 1952. № 5. С. 28.

1089

Оснос Ю. Герой и жанр: Некоторые проблемы советской комедии и сатиры // Дружба народов. 1954. № 3. С. 228.

1090

Уралов Р. О советском водевиле // Новый мир. 1947. № 4. С. 192.

1091

Прокофьев Вл. Недостойное увлечение // Советский театр и современность: Сб. материалов и статей. M., 1947. С. 137–138.

1092

Микулашек М. Пути развития советской комедии 1925–1934 годов. Praha: Státní Pedagogické Nakladatelství, 1962. С. 192.

1093

Миндлин Е. Разговор о комедии // Театр. 1940. № 3. С. 117.

1094

Дикий А. Забытый жанр: Заметки о водевиле // Театр. 1953. № 11. С. 87.

1095

Welsh A. State-of-the-Art Impersonations for Comedy and Everyday // Social Research. 2008. Vol. 75. № 4 (Winter). P. 1062.

1096

Ehrmann J., Lewis C., Lewis P. Homo Ludens Revisited // Yale French Studies. 1968. Vol. 41. P. 37; Welsh A. State-of-the-Art Impersonations for Comedy and Everyday. P. 1061.

1097

Микулашек М. Пути развития советской комедии 1925–1934 годов. С. 187.

1098

Там же.

1099

Arendt H. Franz Kafka: A Revaluation. On the Occasion of the Twentieth Anniversary of His Death // Essays in Understanding (1930–1954) / Ed. J. Kohn. New York: Harcourt Brace & Company, 1994. Р. 78.

1100

Halfin I. Stalinist Confessions: Messianism and Terror at the Leningrad Communist University. P. 16.

1101

Fitzpatrick S. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. P. 152.

1102

Dolar M. The Comic Mimesis // Critical Inquiry. 2017. Vol. 43. № 2 (Winter). P. 582.

1103

Arendt H. Franz Kafka. Р. 76.

1104

Santner E. The Weight of All Flesh: On the Subject-Matter of Political Economy. New York: Oxford UP, 2016.

1105

Оснос Ю. Герой и жанр. С. 227.

1106

Орлов В. Водевиль с рыданием // Искусство кино. 1960. № 3. С. 70.

1107

Lipovetsky M. Charms of the Cynical Reason. Boston: Academic Studies Press, 2010. Р. 42; Alexopoulos G. Portrait of a Con Artist as a Soviet Man // Slavic Review. 1998. Vol. 57(4) (Winter). P. 776.

1108

Terni J. A Genre for Early Mass Culture: French Vaudeville and the City, 1830–1848 // Theater Journal. 2006. Vol. 58(2) (May). P. 237.

1109

Дикий А. Забытый жанр. С. 90.

1110

Матич О. Суета вокруг кровати: Утопическая организация быта и русский авангард / Пер. И. Прохоровой // Литературное обозрение. 1991. № 11. С. 80.

1111

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, MA.: Harvard UP, 1995. P. 123.

1112

Зубкова Е. Послевоенное советское общество: Политика и повседневность, 1945–1953. M., 2000. С. 29. См. также: Attwood L. Gender and Housing in Soviet Russia: Private Life in a Public Space. Manchester: Manchester UP, 2010; Fitzpatrick S. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times. P. 140–141.

1113

Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. New York: Oxford UP, 1989. Р. 219.

1114

Зубкова Е. Послевоенное советское общество. С. 29.

1115

Boym S. Common Places. P. 150.

1116

Agamben G. The Use of Bodies. Homo Sacer IV.2. Stanford, California: Stanford UP, 2016. P. 92.

1117

Geiger K., Inkeles A. The Family in the U. S. S. R. // Marriage and Family Living. International Issue on the Family. 1954. Vol. 16: 4 (November). P. 399.

1118

Rabel R. J. Impersonation and Identity: Sommersby, The Return of Martin Guerre, and the Odyssey // International Journal of the Classical Tradition. 2003. Vol. 9. № 3 (Winter). P. 1063.

1119

Boym S. Common Places. P. 123.

1120

Нежин Б. Веселый спектакль // Огонек. 1948. № 22.

1121

Там же.

1122

Hanson S. E. Time and Revolution: Marxism and the Design of Soviet Institutions. Chapel Hill, NC.: The University of North Carolina Press, 1997. P. viii.

1123

Юзовский Ю. Вопросы социалистической драматургии. М., 1934. С. 178.

1124

Caillois R. Encyclopédie des jeux. Цит. по: Ehrmann J., Lewis C., Lewis P. Homo Ludens Revisited // Yale French Studies. 1968. Vol. 41. P. 45.

1125

Ehrmann J., Lewis C., Lewis P. Homo Ludens Revisited. P. 42.

1126

Gorsuch A. E. «There’s No Place like Home»: Soviet Tourism in Late Stalinism // Slavic Review. Tourism and Travel in Russia and the Soviet Union. 2003. Vol. 62. № 4. (Winter). P. 765.

1127

Boym S. Common Places. P. 123.

1128

Matsuda M. K. Doctor, Judge, Vagabond: Identity, Identification, and Other Memories of the State // History and Memory. 1994. Vol. 6. № 1 (Spring-Summer). P. 76.

1129

Barthes R. Sade, Fourier, Loyola. Berkeley & Los Angeles: University of California Press, 1989. P. 15.

1130

Микулашек М. Пути развития советской комедии 1925–1934 годов. С. 226.

1131

Кирпотин В. Советская драматургия: Доклад на Первом Всесоюзном съезде советских писателей. M., 1934. С. 12.

1132

Юзовский Ю. Вопросы социалистической драматургии. С. 178.

1133

Кирпотин В. Советская драматургия. С. 10–11.

1134

Alexopoulos G. Soviet Citizenship, More or Less: Rights, Emotions, and States of Civic Belonging // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3 (Summer). P. 522.

1135

Оснос Ю. Герой и жанр. С. 234.

1136

Zupančič A. The Odd One In: On Comedy. Cambridge, MA.: The MIT Press, 2008. P. 130.

1137

Lipovetsky M. Charms of the Cynical Reason. Р. 30.

1138

Lipovetsky M. Charms of the Cynical Reason. Р. 12.

1139

Микулашек М. Пути развития советской комедии 1925–1934 годов. С. 221.

1140

Santner E. The Weight of All Flesh. P. 23.

1141

Павловский А. Скучный смех // Звезда. 1957. № 8. С. 219.

1142

Zupančič A. The Odd One In. P. 58–59.

1143

Водевиль // КЛЭ. Т. 1. M., 1962.

1144

Микулашек М. Пути развития советской комедии 1925–1934 годов. С. 225; Дикий А. Забытый жанр. С. 94.

1145

Уралов Р. О советском водевиле // Новый мир. 1947. № 4. С. 192.

1146

Там же.

1147

Terni J. A Genre for Early Mass Culture: French Vaudeville and the City, 1830–1848. Р. 246.

1148

Крылова С., Лебединский Л., Ра-бе (А. Бек), Тоом Л. Рабочие о литературе, театре и музыке. Л.: Прибой, 1926. С. 32–33. Далее отзывы рабкоров об искусстве приводятся по этому изданию с указанием в тексте страниц в скобках.

1149

Отзывы цит. по ст.: Алатырцев М. Почва под ногами // Литературный еженедельник (Пг.). 1923. № 8. С. 12.

1150

О последствиях трансформации оперы и балета под влиянием массового запроса см.: Fairclough P. Classics for the Masses: Shaping Soviet Musical Identity under Lenin and Stalin. London: Yale UP, 2016; Раку М. Музыкальная классика в мифотворчестве советской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2014; Яковлева Ю. Мариинский театр. Балет. ХХ век. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

1151

См.: Крылова С., Лебединский Л., Ра-бе (А. Бек), Тоом Л. Рабочие о литературе, театре и музыке. С. 56.

1152

Там же. С. 60–61.

1153

Там же. С. 65.

1154

Крылова С., Лебединский Л., Ра-бе (А. Бек), Тоом Л. Рабочие о литературе, театре и музыке. С. 66.

1155

См.: Против формализма и натурализма в искусстве: Сб. ст. М.: ОГИЗ — ИЗОГИЗ, 1937.

1156

Критика писала об этом так: «Режиссеру-постановщику приходилось преодолевать серьезные недостатки сценария. Основным пороком первоначального сценария было вредное противопоставление современного искусства классическому музыкальному наследию. Автору фильма удалось избежать нигилистического наплевательского отношения к музыкальной классике» (Корчагин А. «Волга-Волга» // Московский экран. 1938. № 6). После «Веселых ребят» прошло всего четыре года…

1157

Добин Е. «Музыкальная история» // Искусство и жизнь. 1940. № 10. С. 34.

1158

Добин Е. «Музыкальная история» // Искусство и жизнь. 1940. № 10. С. 32.

1159

Добин Е. «Музыкальная история» // Искусство и жизнь. 1940. № 10. С. 33.

1160

Совещание деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б). М., 1948. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием страниц в скобках.

1161

«Репродуктивная по своим функциям и самопониманию советская бюрократия не может говорить о себе иначе, как в форме разговора обо всем социальном целом. Язык социального описания и критики (народ, общество, общие интересы) был единственной доступной ему формой универсализации собственных интересов, знаний, символов» (Гудков Л., Дубин Б. Идеология бесструктурности: Интеллигенция и конец советской эпохи // Знамя. 1994. № 11).

1162

О соответствующих тенденциях в советском музыкознании см.: Рыжкин И., Сафарова З. Советская музыкальная эстетика в 30-е годы // Из истории советского искусствоведения и эстетической мысли 1930-х годов. М.: Искусство, 1977.

1163

Туровская М. И. А. Пырьев и его музыкальные комедии: К проблеме жанра // Киноведческие записки. 1988. № 1. С. 140.

1164

Туровская М. И. А. Пырьев и его музыкальные комедии: К проблеме жанра // Киноведческие записки. 1988. № 1. С. 140.

Content

Евгений Добренко, Наталья Джонссон-Скрадоль
Госсмех. Сталинизм и комическое

Введение

Часть I Смеющийся Левиафан

Глава 1 Смеховой мир сталинизма: судьба комического в героический век

Эстетика «радикальной народности»: Политические измерения

«Русский смех» и национальные предпосылки сталинской народности

После карнавала: «Оружия любимейшего род»

Смех победителей: Истоки «положительной сатиры»

Гармонизирующий смех: Диалектика «положительной сатиры»

Глава 2 Смех в законе: эволюция сталинского большого нарратива

Начало сюжета

Смешные деятели

Смешная голодовка

Монстр остроумия

Ощущение конца

Глава 3 Смешная война: юмор, сарказм и смерть на фронтах Великой Отечественной

«Василий Теркин»: Типическое и исключительное

«Василий Теркин»: «Жизнь» и «просто жизнь»

«Василий Теркин»: Все хорошо, что хорошо кончается

«Война, 1941–1945» Эренбурга: Вопрос доверия

«Война, 1941–1945» Эренбурга: Знать, что и сколько

«Война, 1941–1945» Эренбурга: Вопрос точки зрения

«Война, 1941–1945» Эренбурга: Аутентичность и (само)пародия

«Война, 1941–1945» Эренбурга: Игра чисел

Глава 4 «Палата пансиона для нервнобольных»: поздний сталинизм, ранняя холодная война и карикатура

Враг в рисунках: О типическом

Враг в рисунках: Отражение настоящей действительности

Враг в рисунках: Иероглифы и их читатели

Враг в рисунках: Уменьшение масштаба и логика остроумия

Сардонический реализм: Искусство вербальной карикатуры

Приключения тропов: Политический троллинг доинтернетной эпохи

От «негативного реализма» к «реалистическому гротеску»

Модусы «народной дипломатии»: Между ресентиментом и бравадой

Искусство двусмысленности: Перенос как сатирический прием

Часть II Сталинский Сатирикон

Глава 5 «Великое переселение серьезности»: советские басни

Демьян Бедный: Новые советские животные

Демьян Бедный: Смешное насилие

Демьян Бедный: Язык правды

Иван Батрак

Сергей Михалков: От аллегории к алфавиту

Сергей Михалков: Зверооколичности

Сергей Михалков: Тавтология как прием

Сергей Михалков: Скука, смех и норма

Сергей Михалков: Мораль

Глава 6 «Проверенные хиханьки, литованные хаханьки…»: советский фельетон и алхимия соцреалистической типизации

Благонамеренный смех: Искусство фельетона

Рождение пенитенциарного жанра: Фельетон и террор

Пятьдесят оттенков умильного: Советский святочный рассказ

Другие власти: Функции и модусы фельетона

Глава 7 Гоголи и Щедрины: сталинская «положительная сатира» и устрашение смехом

Сатира невозможного

Угрожающий смех: Сталин-сатирик

Угрожающий смех: Номенклатурные трагикомедии

Уголовный смех: Ильфы и Петровы эпохи Гоголей и Щедриных

Номенклатурная буффонада: Советские Кафки

Гендерный смех: Советские femmes fatales

Гендерный смех: Мещанин — это мещанка

Комедии страха: 1939–1949–1953

Террор смехом

Водевильная метасатира: Хихикающие Гоголи и Щедрины

Часть III Жить стало веселее

Глава 8 Сталинские гномы, или Эпистемология советского остроумия

Пословицы и поговорки: Сталинские паремии

Пословицы и поговорки: Повторение со смещением; чтение

Пословицы и поговорки: Структура и сюжетность

Сталинская частушка и производство идеального советского субъекта

Глава 9 Дед Щукарь и другие официальные лица: Колхозная комедия дель арте

«Полковнику будет смешно»: Конструируя советский юмор

Колхозный водевиль: Стратегии контаминации

Веселые приключения сталинских пейзан: Комедия «серьезного содержания»

Советская ярмарка тщеславия: Матримониальные проблемы социализма в СССР

«Максимальная бестактность»: Влюбленные поневоле

Когда «юбка штанам ходу не дает»: Советские амазонки

«Время сливать»: Панталоне с партбилетом

«И в коммунизм идущий дед…»: Колхозные лацци

Глава 10 «Дым коромыслом»: Водевиль для новых людей

«Вы меня за кого-то другого принимаете»: Недоразумения

«Советский ли я человек?»: Принцип «и… и…»

«Квартира у вас все равно общая»: Пространство общественное и личное

«Полсвета легким шагом обойти»: Движение в пространстве и во времени

Глава 11 Карнавал власти: Метасмех

Шароварный коммунизм

«Остальные, что называется, маялись…»

Настоящая музыка для «широких масс трудящихся» (Джаз)

«Преодолеть шум, крик и скрежет оркестра»

Настоящая новая музыка (Песня-песня)

Настоящая новая музыка — классика (Опера как оперетта)

Жданов и музы(ка)

Настоящая советская классика (Симфоническая оратория)

«Все жанры хороши, кроме скучного»

«Чтобы так петь, двадцать лет учиться нужно» (Двадцать лет спустя)

Примечания