Ирина Ярич

Бронте

У писателей своя судьба.

Латинское изречение.

То, что суждено, проложит себе путь.

Вергилий.

Глава первая. Патрик Бронте

Обширное, почти ровное поле с множеством темноватых могильных плит. Вдали мягкие складки холмов закрыли горизонт. Контуры холмов, будто размыты из-за дымки, их основания тонут в белёсом тумане. Слева от кладбища тянется живописная пустошь, покрытая низким вечнозелёным кустарником, с вкраплениями лиловых цветов. Почти в центре поля скорби стоит небольшой двухэтажный дом из серого камня с маленьким садиком вокруг него. Несмотря на унылое местонахождение дома, внутри него уютно и весело.

Чуть больше месяца назад сюда переехало семейство пастора Патрика Бронте, недавно переведённого из Торнфильда в Хауорт, что близ Бредфорда в Йоркшире. Несмотря на обилие дел, у него находится время для своей милой жены и славных деток. Их шестеро. Старшим, Марии и Элизабет, он читает интересные, но поучительные книги, а с младшими: Шарлоттой, Брануэллом и Эмили играет. И всегда им весело. Малютка Энн, если не спит в колыбельке, то покоится на ласковых руках своей нежной мамы, которая с любовью и отрадой смотрит на обожаемых мужа и детей. А он не скрывает своей гордости за такую хорошенькую, прекрасную жену и мать, а также за детей — умненьких непосед. В гостиной всегда раздаётся весёлый смех детей, радостные возгласы отца и мягкий, ласковый говор матери.

Между тем жизнь обитателей Хауорта далека от идиллии. Городок славится распространением эпидемий, так как в нём до сих пор никто не позаботился об отводе сточных вод. Засорение почвы нечистотами приводит к загрязнению воды, которой пользуются жители для домашних нужд.

Кладбище частенько пополняется новыми могильными плитами. Уже за первый месяц Патрику Бронте пришлось служить молебен об упокоении полутора десяткам усопших городка. И печальнее всего, что большая часть из них ещё совсем молодые и даже дети.

Но уютный дом в хлопотливых руках жены и радостные лица детей с пытливыми глазёнками рассеивают грусть пастора.

* * *

Прошёл год с лишним. Клочья серых туч мчатся на перегонки, заслоняя собой бледно-голубое небо. Ветер отрывает листву от родных веток и швыряет её наземь, пригибает высокую траву и нещадно трепет седеющие волосы на склонённой голове пастора, который стоит перед могилой, где только начинают пробиваться зелёненькие стебельки. Трое мужчин осторожно кладут на них тяжёлую каменную плиту с надписью:

ЗДЕСЬ

ЛЕЖАТ ОСТАНКИ

МАРИИ БРОНТЕ, ЖЕНЫ

ПРЕПОДОБНОГО П. БРОНТЕ,

СВЯЩЕННИКА ХАУОРТА.

ЕЁ ДУША ОТБЫЛА К СПАСИТЕЛЮ 15 СЕНТ. 1821,

НА 39-ОМ ГОДУ ЕЁ ЖИЗНИ.

Он часто стоит перед могилой любимой жены, и слёзы отчаяния увлажняют его бледные и впалые щёки. Те семь жутких месяцев, которые причиняли Марии невыносимые страдания, он всё надеялся на милость Всевышнего, что он даст ей облегчение и придёт исцеление. Но Мария медленно и мучительно угасала. Теперь же она не испытывает боли в этом мире. Но каково ему, Патрику, жить без неё. С её уходом он ощутил себя беспомощным и одиноким, и понял, что именно жена, тихая и милая, которая на шесть лет моложе его, была главой их семьи, и она не заменима. Её нет, и всё разладилось, словно в каком-то механизме, который работал безупречно, вдруг сломалась и выскочила маленькая пружинка, притом, что все остальные детали остались целы, но механизм работать также слажено уже не может.

Во время своих бессонных ночей Патрик часто взывал к Богу, вопрошая, чем же он прогневил его: почему столь ужасный недуг поразил его жену, которая казалась ему безупречной? За какие грехи Творец забрал Марию так рано, когда она так нужна ему и детям? И он в полной растерянности как их растить без матери. За что Создатель поселил их в таком гиблом месте, как Хауорт, где пустынный ландшафт и болотистая местность повергают в уныние, и, где его семья вынуждена жить в окружении могил?

Несмотря на угнетающую хандру, Патрик пытается отвлечься работой. Он старается с большим рвением исполнять обязанности приходского священника и постепенно становится фанатиком в своём деле. Дети скучают, им так не хватает нежных слов и ласковых рук матери. Отца они видят редко и теперь всегда он мрачен, простужен или слишком утомлён.

Хозяйство легло на маленькие плечики старшей восьмилетней Марии, тёзке мамы. Но разве ребёнок в состоянии управиться со всем, и детей, как может, опекает служанка. Постепенно убранство комнат, некогда такое уютное, приходит в небрежение. Уже нет той почти идеальной чистоты, которая была при хозяйственной Марии. У детей обувь снашивается, одежда рвётся, а отец в своей угрюмости всего этого не замечает. Или делает вид, что не замечает? Прихожане с сочувствием смотрят, как маленькая группка хорошеньких деток, один другого меньше, держась за руки попарно, гуляет по вересковой пустоши. Платья и башмаки у них прохудились. Медленно они бредут среди зарослей кустарника, изредка нагибаясь и собирая цветы. Тихи их движения, грустны их лица, ветер трепет одежонку и волосы, выбившиеся из-под миниатюрных шляпок. Трогательная картина одиноких сироток отражается слезами в глазах сентиментальных соседей. Но предложить помощь суровому пастору, который почтёт её за оскорбляющую достоинство джентльмена милостыню, невозможно — это навлечёт его гнев.

С некоторых пор у Патрика Бронте появилась мысль жениться. Нет, конечно же, он не забыл своей любимой Марии, и её память свято чтит. Но дети! «Детям нужна мать, о них должна заботиться женщина. Она лучше понимает, что им нужно. Да и мне будет не так одиноко», — так всё чаще думал Патрик.

* * *

Прошло два года, и за это время он получал отказ дважды. Ни одна из его избранниц не решилась взвалить на себя заботу о шестерых малышках. А он ещё больше замыкался в себе, хотя его дом был всегда открыт для прихожан. Смотря на его вечно суровое лицо и слушая его строгие проповеди, теперь уже невозможно поверить, что несколько лет назад он весело распевал псалмы в кругу своей семьи и сочинял стихи. Два томика его произведений пылятся на книжной полке в полном забвении.

К маленьким Бронте приехала их тётя, Элизабет Брануэлл, сестра покойной. Она решила позаботиться о детях и доме, который здорово запустил пастор, старательно предаваясь своим религиозным бдениям. Незамужняя и бездетная тётя исповедовала методизм и решила взяться за обучение маленьких племянниц и исподволь попытаться распространить его и на них. Она учила их читать, писать и считать. А с Брануэллом, единственным сыном занимался сам отец. Но Патрик понимал, что детям ни он, ни Элизабет не смогут дать того образования, которое потребуется в дальнейшей жизни и удовлетворит их пытливые умы. Отец мечтал отдать детей в хорошую престижную школу, но не мог этого воплотить. Зато не скупился на книги, которые выписывал из Лондона и поощрял чтение.

Элизабет Брануэлл всем своим негодующим видом показывала своё отношение к мрачному супругу своей покойной сестры за то, что он довёл детей до нищенского состояния. Хозяину дома не пришёлся по душе домашний судья, но на кого же оставить детей. Тогда он вспомнил мисс Бэрдер, которая четырнадцать лет назад его любила. Но Патрик предпочёл ей миниатюрную и миловидную Марию, которая подарила ему несколько лет счастливой семейной жизни. О, она должна пожалеть малюток, ведь их отец был когда-то к ней неравнодушен. Он думал, она будет рада, услышать от него предложение руки и сердца. Верно, какое-то время позлорадствует, а потом размякнет и посчитает, что всё же он к ней вернулся, и что победила она. Женское самолюбие подскажет ей, хотя и ложно, по мнению Патрика, что была нужна ему всегда именно она. Пусть так думает, лишь бы приласкала детей и заботилась о них.

Дама слушала его, сначала сбивчивую, но затем горячую речь, которая, казалось, могла вызвать сочувствие у любой женщины. Она стояла, выпрямившись, с высоко поднятой головой, и лишь плотно сжатые губы и ещё больше сузившийся нос с расширившимися и вздрагивающими ноздрями показывали, какая буря бушевала за этой непроницаемой маской лица. Совокупность различных чувств слились в разрушительный ураган, который обрушился на её душу, покрытую язвами оскорблённого самолюбия, униженной чести и застарелой обиды.

Она ликовала, что Патрик пришёл к ней, что он нуждается в ней! Но это чувство не давало ей облегчения, и не было светлым. Напротив, оно порождало злорадство: «Вот теперь-то ты понял, как просчитался! Так тебе и надо! Ты расплачиваешься за мои слёзы и мою душевную боль!» — думала она, смотря мимо него, но видя его скорбное лицо. Она негодовала, хотя и молчала. Её возмущало, что Патрик явился не сразу после смерти жены, а спустя почти три года! И, что до визита к ней уже делал дважды предложение другим женщинам! Значит, в своей жизни он предлагает руку и сердце уже в четвёртый раз! А она? Она когда-то была первой любовью, а сейчас стала четвёртой претенденткой и будет второй женой! И он хочет, чтобы она, некогда покинутая им, заботилась о детях той, ради которой её бросил! Чтобы воспитывала «таких умненьких и славненьких» отпрысков той, которую она всегда ненавидела и, которая лишила её любимого и семьи…

Вот, если бы он примчался к ней тот час, как овдовел, возможно, она и уступила бы ему, но теперь… «Ах, если бы он женился на мне тогда… Жена его, то есть я была бы жива и здорова, дети ухожены. Но он сделал другой выбор, так пусть пожинает свои горькие плоды!» — это была последняя мысль в её долгом молчании, прежде чем она заговорила твёрдым голосом и решительным тоном.

Патрик нуждался в нежном участии любящей женщины и понимал это, а также сознавал, что его детям такая женщина необходима. Пока он говорил, старался угадать ответ, но это побледневшее, почти каменное лицо стареющей женщины было безмолвно и он, чем дальше, тем больше терял надежду обрести в ней утешение и ласку детям и себе. Патрик так разволновался, что его чуть не била нервная дрожь, лицо пылало, а у корней волос даже выступил пот. Но слова этой непреклонной дамы обдали его безжалостной волной, породившей озноб и усилившей тоску и горечь своего положения. Да, в её словах был отказ и ещё месть за давнюю обиду, и пренебрежение к детям соперницы.

Патрик Бронте решил, что больше попыток жениться не будет. Крушение надежд хуже, чем их отсутствие.

Глава вторая. Школа в Коуэн-Бридж

В местечке Коуэн-Бридж открыли школу, где могли обучаться дочери священников, чей доход весьма невелик. Эта школа открыта стараниями энергичного и богатого священника Преподобного Уильяма Каруса Вильсона. Желая помочь коллегам со скудным доходом, тем самым, преследуя благие намерения, он изобрёл схему, позволявшую их детям получить достойное образование. Родители оплачивали жилье и питание, а остальные средства поступали в школу от пожертвований, сумму которых определил Вильсон в ежегодной благотворительной подписке. Школа находилась на попечении двенадцати опекунов, но главным среди них был Уильям Вильсон, исполняющий ещё и должности секретаря и казначея. Фактическая власть над порядками в школе была в его руках. И он же разработал свод правил, которыми должны руководствоваться воспитанницы школы. Так как доход на содержание учениц составлял незначительную сумму и был нестабилен, то казначей школы поощрял всевозможную экономию.

Патрик Бронте, как и другие бедные священники обрадовался возможности дать детям необходимое образование. Нельзя сказать, что он пришёл в восторг после того, как ознакомился с правилами школы, но, поразмыслив, сделал вывод: «А, может и к лучшему. Девочек приучат к скромности, порядку. Они встретят суровую жизнь не изнеженными и капризными, а готовыми справиться с любым поворотом в изменчивой фортуне».

1 июля 1824 г. старшие сёстры Бронте Мария и Элизабет покинули дом. Они едва успели оправиться после кори и коклюша, как отец отвёз их в школу.

Равнина с низкой и мягкой травой, кое-где бугрится кучками кустарников, понижаясь, образует долину Льюн. В солнечные дни, которые здесь бывают нечасто, среди яркой зелени журчит сверкающий поток по ложу из белой гальки. Через него перекинулся мост, когда-то, в незапамятные времена там упал большой обломок серой скалы. По мосту бежит дорога из Лидса в Кендал. Возле пересечения водного и сухопутного путей расположились серые домики — три с одной стороны моста и четыре с другой — деревушка Коуэн-Бридж, где располагалось здание бывшего завода, а теперь приспособленное для идеи Вильсона.

Девочки скучали по своим родным, им было непривычно шумное соседство нескольких десятков воспитанниц, и они страшились строгих преподавателей. Здесь маленькая Мария снова стала вспоминать мать, к отсутствию, которой, казалось, уже привыкла. Она остро почувствовала, что ей очень одиноко, а нужно подбадривать сестрёнку, ведь она старшая. И всё-таки хорошо, что рядом Элизабет, вдвоём не так грустно и тоскливо.

По воскресеньям белая волна выплёскивалась из дверей школы и катилась в сторону далёкой церкви, это воспитанницы в одинаковых белых платьицах шли слушать проповедь преподобного Вильсона.

Ослабленные, недавно перенесённой болезнью девочки долго приспосабливались к условиям своего нового бытия. Строгие нарекания взрослых огорчали их, воскресные длительные походы в церковь утомляли, маленькие порции невкусной еды заставляли их частенько голодать.

Марию наказывали чаще, чем её сестру. Она всё время забывала, то кровать заправить аккуратно, то причесаться гладко и волосы выбивались из-под соломенной шляпки, то дыру в платье не зашила, то чулки разорвала, то на уроке в окно смотрела, то стежки неровно накладывает, и совершает разные прочие проступки, с которыми не могут мириться требовательные и строгие воспитательницы маленьких леди. А Мария как не старалась выполнять все наставления старших, совершенно не замечала, как они вылетают из её памяти. Её захватывали другие, более интересные вещи. Она могла без устали и подолгу размышлять, куда бежит жучок и почему у него такой цвет? Если вот так посмотреть, то он просто тёмный, а, если этак, и Мария наклоняла головку в сером чепчике, приближая её к левому плечику, то спинка блестит зеленовато-золотистым цветом. Или почему у девочки, что сидит за столом справа от неё, волосы вьются, как будто она накрутила их на палочку, но она их не накручивала, это Мария знала точно. И она недоумевала, почему они у неё лежат такими красивыми волнами? А почему заболела мама? Сёстры говорят, что они уже мало, что помнят, а она помнит её, особенно глаза, такие печальные. Мария пыталась найти ответы на досаждающие её вопросы: «Почему мама умерла? Чтобы мы научились жить самостоятельно? А зачем нам так жить? Всё время делать то, что не хочешь, зачем такая жизнь? Меня всё время ругают. Наверное, они правы, а я делаю что-то не так как надо. Но откуда мне знать, как надо?! Я этого не понимаю. Наверное, я глупая, поэтому нельзя обижаться за то, что меня наказывают. Им непостижимо то, что у меня в голове, а мне непостижимо, какая связь между тем, как причесался или оделся, и „быть приличной девочкой“. И почему эти наставления улетают из моей головы? Как получается, что я не замечаю того, что видят другие? Отчего я обращаю внимание на то, что другим неинтересно?.. Ах, какой сегодня был рассвет, я не могла оторвать взгляда и… забыла заправить кровать, за что и поплатилась».

Элизабет старалась не совершать ошибок сестры, но как ей помочь избежать наказаний не знала и страдала за неё.

В сентябре в школу приехал отец, а с ним Шарлотта и Эмили. Патрик надеялся, что сёстрам будет вместе веселее, и они обеспечат себе будущее, выучившись на гувернанток.

Мария и Элизабет жалели, что папа не может остаться подольше. Им столько хотелось рассказать. Они прильнули к нему, обхватив ручонками, и так смотрели на него, что Патрик едва сдержался, чтобы не заплакать при них. Но, когда он выехал на безлюдную дорогу, ловко управляясь с резвой кобылой, разрыдался от тоски и беспомощности, жалости к детям и бессильной злобы на себя. Ветер не успевал высушивать следы одних слезинок, как вслед им бежали другие. А девочки в это время, погоревав, что отец так скоро уехал принялись обмениваться своими новостями. Потом старшие начали знакомить вновь прибывших с обитателями школы, рассказывать о строгих взрослых и их противных правилах.

Мария, которой шёл уже одиннадцатый год, сознавала ответственность за младших, и выступала в роли патронессы, она всячески оберегала и защищала их, несмотря на то, что ей самой доставалось от преподавателей и старших девочек школы. Она всегда спешила на выручку сестрам. Элизабет исполнилось девять лет, но она была так добра и доверчива, что её не раз обманывали хитрые и жадные воспитанницы постарше, выманивая у неё кусочек хлеба или пирога, который она приберегала для сестрёнок. Восьмилетняя Шарлотта, бойкая и говорливая. Маленькая и хрупкая её фигурка замирала при резком крике на неё или кого-либо из сестёр. Малютке Эмили, пошёл шестой год, выглядела она изящной и милой куколкой, но наглые старшие ученицы пытались обращаться с ней бесцеремонно. Мария же, не отличающаяся здоровым и крепким видом, забывая страх и себя, как орлица бросалась защищать своих орлят-сестёр.

Осень принесла частые дожди и туманы. Стало прохладно и сыро. Спальные комнаты в школе располагались на втором этаже, к ним вёл узкий и извилистый коридор. Потолки были здесь низкие, а окна маленькие и их можно было открыть самое большее наполовину. В результате помещение плохо проветривалось. Не раз ученицам приходилось ощущать кроме сырости, пробирающейся сквозь платье к их щуплым тельцам ещё и запахи сгоревшей овсянки или протухшего мяса, которые преследовали их многие сутки. Повар был давним знакомым семейства Вильсонов и пользовался неограниченным доверием казначея, который не посчитался даже с мнением преподавателей, попытавшихся обличить преступное пренебрежение повара к здоровью обитателей школы. Возмущённый Вильсон увидел в этом посягательство на его власть и напомнил учителям, что их обязанность — обучение, а управление школой и пропитание — дело его и повара. И всё осталось по-прежнему: на завтрак пригоревшая овсяная каша или жёсткая тестенная овсяная лепёшка, на обед печённая или варенная говядина или баранина, которую не разжуёшь или от запаха, которой тошнит, ещё безвкусный, иногда пересолённый картофельный пирог и скользкий, выпрыгивающий из тарелки пудинг. Животы у воспитанниц часто урчали от голода и болели от занесённой грязными руками повара инфекции или скверных условий хранения продуктов в кладовой.

Воскресные прогулки под холодным дождём и пронизывающим ветром стали тяжкими.

Колонна девочек в фиолетовых платьях и плащах движется к церкви. Одной рукой каждая из них придерживает распахивающийся на ветру плащ, а в другой зажат узелок с обедом. Дождь хлещет нещадно, башмаки шлёпают по лужам. И вот, они пришли, разместились на жёстких и холодных лавках слушать проповедь. Влага проникает сквозь плетение нитей одежды всё глубже и охлаждает детские тела, вынужденные оставаться несколько часов без движений. В перерыве между проповедями они съедают свой кусок холодного мяса с давно остывшей картошкой, а потом отправляются обратно, дрожа от стужи.

С наступлением зимы эти походы стали ещё мучительнее. Намокшие и озябшие дети приходят в церковь, которая не отапливается, и продолжают мёрзнуть часами. Они пытаются согреть заиндевевшие ножки, но тщетно. Когда им позволяют съесть их обед, дуют на закоченевшие пальцы, которые с трудом удерживают почти ледяные куски. После холодной еды детей колотит озноб. В церкви то там, то тут раздаются чихание и кашель. Воспитанницы радуются концу проповеди, но ужасает долгий обратный путь, и всё же они спешат покинуть этот ненавистный храм и поскорее забыть нудную речь их мучителя, который превратил праздничный воскресный день в ужасный день пыток всепроникающим холодом. На следующее утро Мария и Элизабет еле-еле могут встать, и кашель всё больше одолевает их слабые тела.

Однажды Мария чувствовала себя так плохо, что не было сил встать. Но безжалостная воспитательница потребовала, чтобы Мария оделась и присоединилась к остальным. Бедная девочка была вынуждена подчиниться. Её бил озноб, похолодевшие руки не слушались. Едва она оделась, как воспитательница, схватив её за тонкую ручку, вытащила на середину комнаты и стала порицать больного ребёнка за то, что та поставила возле кровати ночной горшок. Воспитательница негодовала, к ней в комнату проникал запах из этого горшка (вход в комнату воспитательницы располагался как раз возле кроватки Марии). Дама была так возмущена, что своим криком совсем напугала девочку. Мария трясущимися руками ухватилась за перила лестницы, дрожащими ногами шагнула на ступеньки. Её душили рыдания, но она боялась плакать, как бы ещё больше не разозлить мадам. Мария, с некоторыми перерывами, переводя дыхание, с трудом спускалась. Но всё же за опоздание её ждало наказание.

Сёстры не могли помочь Марии, лишь сочувственно наблюдали и потихоньку плакали, а сами старались меньше давать повода к придиркам. Возможно, они не так остро переживали то положение, в котором находились, потому что были моложе её и ещё не совсем осознавали весь его ужас. А Мария, лёжа в постели перед сном молилась. Она просила мать заступиться за неё перед Спасителем, просила Бога научить её поступать так, чтобы избегать унизительных наказаний. Умоляла Творца унять мучившей её кашель. Она призывала отца услышать её мольбы и забрать её из этой гнусной школы, где ей так тяжко жить.

Маленькие Бронте улучали в строгом расписании моменты побыть наедине и пообщаться. Мария говорила, что она хочет домой, что здесь ей так плохо, что и передать трудно. Сёстрам тоже хотелось поскорее вернуться, и они считали, что дома лучше, даже, если отец и занят. Шарлотта им возражала, что как бы дома не было хорошо, ни папа, ни тётя не обладают теми знаниями, чтобы заменить учителей, и у них нет того времени, чтобы заниматься с ними регулярно. «Ведь так интересно познавать какие ещё на земле обитают народы, как они живут и как далеко от нас, а как мы теперь правильно пишем и умеем решать задачи, и постигаем, как нужно вести хозяйство. Какие интересные приборы есть у учителей и как здорово выучиться, чтобы самим учить других. За это приходиться терпеть, как бы не хотелось домой», — убеждала она сестёр. Но Мария даже ради этого не желала тут оставаться, она ощущала себя всё слабее и хуже. Ей неприятны бесконечные напоминания господина Вильсона, что держат их здесь из милосердия, поэтому они должны быть благодарны, скромны и непритязательны.

Тягостно жилось воспитанницам в школе Коуэн-Бридж, большинство из них сознавали несправедливость столь жёсткого обращения, которое часто перерастало в жестокое и убивало слабые их тела и неопытные души.

Весной постоянная слабость и недомогание среди детей переросло в лихорадку, на которую, наконец-то, обратил своё внимание Вильсон и поколебала его уверенность в своём методе воспитания. Девочки выглядели унылыми и апатичными. Опекун послал к ним прачку, чтобы выяснить что случилось. Та недолго задержалась, но поняла многое и поспешила уйти, опасаясь принести инфекцию своим детям. Вильсону пришлось обратиться к врачу. Оказалось, что сорок учениц заболели сыпным тифом, к счастью среди них сестёр Бронте не оказалось. Врач высказал мнение о причинах болезни и призвал Вильсона обратить внимание на питание детей. Прачка, которую Вильсон принудил исполнять роль медсестры при больных детях, после увольнения повара стала следить за приготовлением пищи, которая с тех пор стала вполне пригодна и даже хороша.

Но Мария и Элизабет сильно ослабели. Плохо приготовленная еда из несвежих продуктов, и её недостаточное количество в течение многих месяцев, а также постоянное пребывание в холодных и сырых помещениях могли расстроить любой организм, а детский, неокрепший и болезненный подавно. Весенняя слабость оказалась последним ударом, которое испытало хрупкое здоровье Марии и Элизабет. Если последняя ещё держалась, то её старшую сестру кашель совсем замучил, и в апреле попечителям школы пришлось вызвать её отца. Патрик Бронте полностью полагаясь на Преподобного Вильсона, впрочем, как и другие родители, совершенно не предполагал, в каком плачевном состоянии находятся его дочери, и ужаснулся той перемене, какую увидел в детях, особенно у Марии. Девочка лежала с бледно-зелёным личиком, она была не в силах встать. О воспалительном процессе, который происходил в её организме, говорил нездоровый блеск больших глаз. Худенькие бледные ручки поднялись, чтобы обнять отца. В тоненьких пальцах правой руки зажат большой светлый носовой платок с алыми пятнами, который она частенько подносит ко рту во время приступов кашля. С обеих сторон от неё стоят Элизабет и Шарлотта, а Эмили сидит на краешке кроватки. Они пришли проведать сестру вопреки запрету. Как только вошёл Патрик, дети бросились к нему. Он обнял и расцеловал младших дочек, прежде чем приблизил свои губы к прохладному лобику Марии и пожал её холодные ручки. Конечно же, отец не мог оставить ребёнка в школе в таком состоянии. Он помог вместе с сёстрами ей одеться, затем вынес, осторожно спускаясь по каменным ступеням.

Но, как ни ухаживали родные, как ни старался доктор, приглашённый отцом, переезд в родной дом не спас больную девочку. Всего лишь несколько дней она прожила в доме, куда так стремилась все эти долгие месяцы, когда каждый день она должна была выслушивать унижающие её порицания и терпеть наказания, холод и полуголодное существование, страдать не только за себя, но и за своих младших сестрёнок, которым ей так хотелось помочь.

Солнечный день шестого мая 1825 года ей уже не суждено было увидеть. Её веки сомкнулись навек. А Патрик потерял вторую Марию, так похожую на мать.

Элизабет, узнав о смерти старшей сестры, слегла, невероятная слабость придавила её к постели. Сёстры ухаживали за ней, как могли, но воспитатели пускали их к ней всё реже, опасаясь, что у Элизабет, как и у Марии, чахотка, но и отцу, недавно похоронившему дочь, пока не сообщали.

Шли дни, за окном солнышко всё больше пригревало, глаз радовала сочная зелень вокруг и пестрота распустившихся цветов. Весело щебетали птицы. А у Элизабет наворачивались слёзы, потому что ни весенней молодой и гибкой травы, ни шелестящих на ветру листьев, ни прекрасных летних цветов Мэри уже никогда не увидит, как и не услышит звонких птичьих песен и голосов сестёр, которые вспоминают её каждый день и будут помнить всегда.

Когда приехал отец, Элизабет тихо лежала, лишь иногда её худенькое тело сотрясал кашель. Кроткий и печальный взгляд её задумчивых глаз тронул отца, и он ужаснулся от мелькнувшей горькой мысли: «Неужели и она!» и тут же попытался себя убедить, что дома она поправиться. Тридцать первого мая Патрик отвёз домой не только Элизабет, но Шарлотту и Эмили.

Даже летнее тепло и забота родных уже не смогли помочь ослабленному и больному организму Элизабет. Она медленно угасала и всё больше становилась задумчивой. Однажды она спросила у отца: «Папа, я тоже умру, как и Мэри? И меня больше не будет с вами, как и её?» Патрик так растерялся, что не знал, как ответить умирающей дочери. От такого неожиданного вопроса он застыл, а внутри поднималась волна скорби, подкатывавшая удушающий ком к горлу, а к глазам предательскую влагу. Невероятных усилий ему стоило сдержаться и выдавить слова, которыми он надеялся её успокоить: «Ну, что ты дочка, ты поправишься, и скоро будешь играть со своими сёстрами и братиком. А потом, осенью вы снова пойдёте в школу». «О, папа, умоляю тебя, — еле слышно, но твёрдо произнесла Элизабет, — Не отправляй нас туда больше, пожалуйста! Пожалей нас, а то мы всё умрём!» После этих её слов Патрик только и мог кивать головой в знак согласия и пробормотал: «Ладно, доченька, ладно».

Но Элизабет прожила всего лишь две недели, пятнадцатого июня её душа покинула наш грешный мир. Шарлотта теперь стала среди детей старшей, и теперь она должна заботиться о маленьких Бронте.

Пастор Патрик Бронте понимал, что должен найти силы жить дальше, подавать пример стойкости прихожанам, но сорокавосьмилетнему мужчине, тоскующему по умершей жене и похоронившему своих двух старших дочерей, жизнь была не мила и горе, обрушившееся на его семью, изъело его страждущую душу.

Когда же летние каникулы закончились, Патрик снова привёз Шарлотту и Эмили в школу. Но у него навязчиво всплывали в памяти слова Элизабет, и он изредка стал навещать дочерей. Когда же понял, что наступающие холода и непрекращающаяся сырость могут пагубно отразиться и на их здоровье, то решил забрать из школы. К зиме девочки с радостью вернулись домой.

Глава третья. Дети

В ту же зиму на службу в пасторат поступила коренная жительница Йоркшира, пятидесятичетырехлетняя Табби, дородная и практичная. Своим проницательным умом она быстро оценила обстановку в доме и стала незаменимой помощницей и советчицей детям, к которым прикипело её одинокое сердце. В течении последующих тридцать лет она была свидетельницей маленьких радостей и бесконечно долгих горестей семьи Бронте. Сострадая сиротам, Табби старалась обеспечить их теми маленькими удовольствиями, которые были в её власти, но, тем не менее, она не потакала детским шалостям и командовала ими частенько довольно резко.

Обучением девочек занялась мисс Брануэлл, превращая свою комнату на время уроков в классную. Патрика Брануэлла, или просто Брануэлла, как его все звали дома, наставлял отец, несмотря на советы друзей отдать сына в школу. Мальчик упорно занимался по несколько часов в день. Когда же почти всё время отца поглотили его пасторские обязанности, Брануэлл освоился в компании соседских сельских мальчишек.

Табби иногда по вечерам, когда была свободна от бесчисленных домашних дел, рассказывала детям всякие истории, которых знавала множество. Она жила в Хауорте в то время, когда в долине ещё не было заводов, а шерсть пряли сельчане округи вручную. Раз в неделю навьюченные шерстью и украшенные звонкими колокольчиками и цветной пряжей лошади торжественно шествовали через улочки Хауорта и далее по холмам к Колну и Берли. По ночам в лучах лунного света серебрились полупрозрачные крылышки и благоухающие платьица фей, которые посещали тогда этот край. Тому было не мало свидетелей, как утверждала Табби. Дети внимали рассказам о старине с трепетным интересом. Она говорила им, как жили раньше, как распадалось дворянство и разорялись благородные его представители, открывала им некогда страшные тайны гибели целых семейств и связанные с этим суеверия.

От отца дети слышали пространные рассуждения о политике и различных общественных делах, и по его примеру пытались размышлять и давать оценку заметным деятелям страны и важным, по их мнению, событиям. Так же, как и отец Шарлотта примкнула к партии Тори. Она старательно подражала взрослым, ведь ей теперь надо опекать сестрёнок и братика, среди них она старшая. Ей принадлежит инициатива многих их игр.

Однажды, когда уже смеркалось, и за окном снежная метель кружила вихри, а ветер гнул ветви и противно завывал в дымоходе, дети сидели на кухне возле камина и смотрели на искрящиеся, игривые язычки пламени. Их губки были надуты, а лица недовольны, потому что они обиделись на экономную Табби, которая отказалась дать им свечу. Молчание прервал вздох Брануэлла и его возглас:

— Я не знаю, что делать.

— Иди в кровать, — отреагировала Табби.

— Я бы предпочёл сделать что-нибудь другое, — возразил он.

Шарлотта, которая задумчиво смотрела на сгорающие поленья в камине, загадочно улыбнулась, блеснули её карие глаза, и она произнесла:

— Табби, ну почему Вы сегодня так мрачны? Давайте, представим, что у каждого из нас есть свой собственный остров!

Сильные руки строгой служанки продолжали месить тесто, но уголки её губ иронично дрогнули. А дети тут же принялись делить между собой известные им острова, населяя их достойными мужами. Бой часов, пробивших семь и призвавших ребят в постель, не прекратил их интереса к новой игре, которую они назвали Островитяне и, которая длилась многие месяцы. За ней последовали другие, не менее увлекательные для маленьких Бронте.

Большую часть времени дети проводили дома, размышляли над прочитанным, наблюдали, что происходит вокруг. Когда же взрослые были заняты и, когда им не хватало новых впечатлений, они придумывали сами разные таинственные истории и это их так увлекло, что постепенно фантазия и воображение порождали творчество. Дети с удовольствием сами писали стихи и рассказы, занимались живописью.

Когда пастора посещали прихожане с различными просьбами, и когда сам Патрик Бронте обдумывал тему и текст очередной проповеди, он требовал, чтобы в доме царила тишина, и дети, которым так хотелось погоняться друг за другом по комнатам, и шумно поспорить и поиграть в мяч или куклы, вынуждены были вести себя тихо, дабы не мешать отцу. Постепенно подвижные игры сменились более тихими, но не менее интересными, дети увлеклись литературными фантазиями. Они стали выпускать домашний литературный журнал, писали и разыгрывали пьесы, декорации к которым рисовал Брануэлл. Частенько единственным зрителем их драмы «Молодые люди» оказывалась лишь Табби, и этого было достаточно, чтобы осчастливить маленьких авторов.

Заводилой литературных игр была Шарлотта, теперь её детищем стала волшебная страна Ангрия. Этот придуманный мир дети населили прекрасными дамами и мужественными рыцарями, коварными и жестокими королевами и злобными пиратами и, конечно же, могущественными волшебниками. Правил же этой удивительной страной успешный полководец и хитрый интриган герцог Заморна.

Погружаясь в волшебный мир, дети не замечали унылого пейзажа своей любимой «Страны тишины» — вересковых пустошей и холодных порывов ветра и ненастных серых туч, ими овладевала безграничная радость, потому что счастье обретается лишь в творчестве. Отец же напротив, пребывал в мрачном настроении. Почти всё его время занимали пасторские обязанности, которые он исполнял рьяно, тем самым, стараясь уйти от тоски, которая гложила его и отвлечься от печальных дум. Он понимал, что его дети умны и талантливы, и надо дать им хорошее образование, чтобы помочь развить то, что дал Бог, но средств к этому у него нет. Из-за того, что он не мог дать детям того, чего они заслуживали, Патрик старался меньше общаться и видеться с ними. Обедал часто один, и не редко не мог сдержать своего раздражения даже отдавая приказания кухарке. А иногда, когда тёмная и безотчётная тоска удушливой волной захлёстывала его страдающую душу, пастор, словно в припадке хватал со стены старинное ружьё и в легкой рубашке выбегал во двор. Не обращая внимания на холод, он палил в бездонную небесную сероватую мглу, пока запас патронов не иссякнет.

Промозглая и ветреная погода осенью 1830 года свалила Патрика Бронте. Простуда переросла в воспаление лёгких. Непрекращающийся жар и изматывающий кашель долго мучили больного, и он не раз мысленно прощался с жизнью и своими любимыми детками. С ужасом и горечью думал, как они будут жить, когда он умрёт, ведь с двухсот фунтов, каковым является его годовой доход, откладывать ничего не удаётся, поэтому после его смерти наследства у них никакого не будет. Даже дом, в котором они выросли, перейдёт к семье другого пастора, который его заменит. Что же будет тогда с детьми? … Пятидесятитрёхлетний отец испугался, но не за себя, за детей. Он припомнил жену, и теперь на пороге смерти полностью осознал, как ей было невыносимо тяжело умирать, и не только из-за того, что болезнь приковала её к постели на долгие месяцы, наверняка её материнское сердце разрывалось оттого, что шесть малюток осиротеют, и забота о них и доме свалится на него. Как он предстанет «там» перед ней и где найдёт оправдание в том, что не уберёг двух старших дочерей и обрёк на нищету остальных детей. И Патрик решил, что если Бог даст ему выздороветь, то он обязательно разыщет средства, чтобы Шарлотту, как старшую направить в школу, да и заведение надо выбрать с гуманным образованием, не то что в прежней школе.

Решение ли это повлияло или миновал кризис в болезни, но Патрик Бронте стал поправляться.

Пасмурным днём девятнадцатого января следующего года крытая повозка с юной пассажиркой отправилась из Хауорта к Голове Косули, что в двадцати милях, там располагалась частная школа, которой заведовала мисс Вулер, милая и добрая женщина, и где не применялись телесные наказания. Восемь девочек подбежали к окну классной комнаты, чтобы увидеть новую ученицу.

По заснеженной дороге к большому загородному дому приблизилась повозка. И вот из неё вышла озябшая маленькая и худенькая девочка с большими карими глазами на грустном лице. Когда она пришла в классную комнату, девочки обратили внимание, что она очень застенчива и близорука, её новая одежда оказалась совсем не модной и говорила она с сильным ирландским акцентом. Это была пятнадцатилетняя Шарлотта. Отец убедил её крёстных родителей помочь, и благодаря их щедрости девочка получила возможность учиться в школе. Устаревшие модели платьев — это влияние тёти, которая уже восемь лет безвыездно жила в Хауорте и любила то направление в одежде, которое было модно во времена её молодости. Она учила девочек стряпать, вязать и шить. Строгая тётя навязывала им свой вкус. А ирланский акцент детям передал Патрик, несмотря на многие годы жизни в Англии он так и не избавился от интонаций и произношения своей родины.

Оказавшись среди незнакомых людей в новом месте, Шарлотта струхнула, сердечко её замерло, а потом бешено забилось. Доброжелательная и тактичная мисс Вулер вывела её из оцепенения. Вскоре она выяснила, хотя Шарлотта и очень начитана, но знания её не систематичны и отрывочны, в частности были пробелы в географии, а грамматику она вообще не изучала. Добросердечная женщина решила не травмировать ранимую ученицу и заниматься с ней дополнительно, кроме общей для всех программы.

Мало-помалу Шарлотта стала привыкать к девочкам, которые окружали её, а с двумя из них — Эллен Насси и Мэри Тейлор она переписывалась всю свою не такую уж долгую жизнь. В школе мисс Вулер благодаря её хозяйке и малому количеству учениц Шарлотте жилось относительно свободно. Для уроков время было определенно далеко не всегда. Девочки приходили к мисс Вулер тогда, когда они выполняли свои задания. Ученицы могли гулять по живописным окрестностям и весело играть невдалеке от школы. Когда стало тепло, Шарлотта частенько ходила на площадку для игр и там, в тени деревьев читала. Мисс Вулер оценила тягу к знаниям этой худенькой девочки, которая старалась не терять время даром, и задавала ей больше других. Хозяйка школы сумела привить всем ученицам любовь к чтению и стремление к получению знаний. А Шарлотта по-прежнему увлекалась сочинительством. Ни единожды пугала она девочек поздними вечерами, рассказывая им удивительные и страшные истории.

Мисс Вулер, совершая по субботам длительные прогулки по окрестностям с ученицами, вспоминала прошлое этих мест, рассказывала о бунтах работного люда, уволенных с фабрик, которые мстили владельцам за то, что те приобретали машины, заменившие их. Голод семей довёл уволенных до отчаянья. Они собирались в отряды, наспех пытались обучиться военным азам и всей ватагой нападали на заводы и дома своих бывших хозяев. Шарлотте больше всего запомнился рассказ об одном из них, замечательном человеке, Картрайте, владельце фабрики Роуфолд в Ливёредже, что недалеко от школы. Он, решив модернизировать производство, оборудовал свою фабрику новейшими машинами. Теперь красивое шерстяное полотно шло быстрее, обещая выгодные барыши и в будущем расширение фабрики. Но уволенные не разделяли радужных планов хозяина. В округе другую работу не найти и их засосала беспросветная нужда. Обездоленные работяги, в которых обострился национальный фанатизм, задумали отомстить иноземцу, которым они его считали. Этот высокий, статный джентльмен действительно имел в своей родословной предка иностранца. Для англичанина его кожа казалась чересчур смуглой, и глаза, слишком тёмно-карие, почти чёрные, большие блестящие и выразительные. Картрайт прекрасно говорил по-французски и несколько лет жил за границей. Всего этого оказалось достаточно, чтобы возненавидеть фабриканта, а тут ещё увольнение.

Бунтовщики вооружились кто топорами, кто палками, а некоторые, даже сумели добыть пистолеты. В субботнюю ночь 11 апреля 1812 года они ринулись к фабрике Картрайта, беспрестанно выкрикивая проклятия и угрозы в его адрес. Хотя он ожидал нападения, но вместо роты призвал себе на помощь лишь пятерых солдат и четверых преданных ему рабочих. Эта горстка во главе с фабрикантом противостояла сотням, гонимых нуждой и жаждущих мести.

Пройдут годы, и история Картрайта преобразится в один из важных и запоминающихся эпизодов романа «Шерли», который напишет Шарлотта. А пока она слушает и наблюдает, читает и размышляет.

Дома скучали по Шарлотте, а ей часто вспоминались покойные старшие сёстры. Она иногда мечтала, как было бы хорошо, что вот позовут её в гостиную, она войдёт, а там… Мэри и Элизабет, но, увы.

Брануэлл, четырнадцатилетний красавчик, дома стал считаться старшим и к Эмилии и Энн относился покровительственно. Да и всегда он был на особом положении, как единственный сын. Подросток всерьёз заинтересовался политикой и отошёл от игр, которыми увлекались сёстры. Брануэлл в письмах делился с Шарлоттой своими суждениями по поводу перестановок в кабинете министров, строго характеризовал ведущих политических деятелей. Спустя почти полтора года после отъезда Шарлотты из дому он пишет: «…я начал думать, что интерес к политике у меня стал угасать, но недавно я получил большое удовольствие от того, что прочитал в новостях. Оказалось, Палата лордов выгнала Билла, изгнание Серого Графа меня чрезвычайно порадовало…»

Немало времени проводил Брануэлл в компании местных парней. И, конечно же, рисовал, это было любимое его занятие. Особенно хорошо ему удавались портреты. Отец, видя его прекрасные способности, лелеял мечту отправить сына на учёбу в Королевскую Академию и по крохам копил деньги. Брануэлл замечал, что его считают не таким как все, и частенько этим пользовался. О себе он думал, как о будущем художнике, да и как было не появиться таким мыслям у ребёнка, которого в семье чуть не боготворили и веровали в то, что он принесёт фамилии Бронте славу.

Несмотря на некоторую избалованность Брануэлл любил не только сестрёнок и отца, но и чопорную тётю и ворчливую Табби, которые относились к нему как к молодому джентльмену. Он очень огорчался, когда кто-нибудь из домашних заболевал, и радовался тёплому солнцу в ясную погоду, потому что надеялся, что это поможет выздороветь, особенно его милым сестричкам и дорогому папе.

Эмили и Энн в отсутствии Шарлотты ещё больше сдружились и почти не расставались друг с другом. Им захотелось по примеру старшей сестры придумать свою страну. После нескольких не очень удачных попыток фантазия девочек создала Гондал. В воображении сестёр это королевство соперничало с Ангрией, и к приезду Шарлотты обрело независимость.

Возвращение старшей сестры всеми было встречено радостно. Вскоре Шарлотта приступила к обучению сестрёнок. Летом, так приятны тёплые деньки и так манит зелень лугов и благоухание цветов. Но Шарлотта не может позволить ни себе, ни сёстрам праздное гуляние. Она установила, можно сказать, твёрдый распорядок дня: «Утром, с десяти часов до половины первого я занимаюсь с сёстрами, до обеда мы гуляем. Потом до ужина шью, а после чая пишу или читаю, или делаю какую-нибудь другую работу. Все дни, что этот один», — пишет Шарлотта своей подруге 21 июля 1832 года. Однообразие будней уже начало тяготить её, ведь душа просит новых впечатлений. Шарлотта грустно говорит себе, что не должна думать о своём удовольствии, её долг, как старшей сестры забота о младших, её обязанность помочь им и отцу.

В правление королевы Виктории в дочерях воспитывали, в первую очередь, жертвенность, особенно во имя семьи, и сёстры Бронте не были исключением. Над личными желаниями должны преобладать семейные интересы.

Шарлотта понимала, что умненьким, но, как и она, слабым здоровьем Эмилии и Энн необходимо образование, но пока у отца такой возможности нет и будет ли в будущем неизвестно. Поэтому она большую часть времени проводит с сёстрами, передавая им свои знания. С большим удовольствием она с ними рисует. Воображение юных дев уже требовало отражения в формах и конкретных образах.

Иногда их уединённый мирок посещают гости, обычно это преподавательницы воскресной школы, приглашённые девочками на чай.

За кладбищем, слегка вздымаясь, раскинулось широкое раздолье торфяников, как бугристое лоскутное одеяло, где в живописном беспорядке виднелись чёрные проплешины торфа, чередующиеся с тёмно-зелёными островками кустарников вереска, над которыми парило сиренево-фиолетовое покрывало из цветов. В эту волнистую поверхность врезались обломки скал, будто невидимой рукой великана разбросанные по равнине. Большие замшелые камни, упавшие из гигантской пригоршни, пробили землю, породив водопад, скачущий по ним и орошающий их своими брызгами. Это были излюбленные места прогулок сестёр Бронте.

В сентябре Шарлотта покинула семейство на две недели. Она гостила у своей школьной подруге Эллен и повидалась с одноклассницами. В назначенный день её возвращения четырнадцатилетняя Эмили и двенадцатилетняя Энн не могли сдержать своего нетерпения, они упросили отца выйти на дорогу встречать Шарлотту. Как только показалась повозка, девочки побежали ей навстречу. Радостно обнимая и целуя друг друга, они возвращались к дому, где у порога встречали улыбающиеся отец, тётя, Брануэлл и Табби, которые бросились к Шарлотте. Трогательная сцена встречи запомнилась Шарлотте, и она написала о ней своей подруге: «… меня обнимали с таким удовольствием, как если бы я отсутствовала более года».

Затем Шарлотта продолжила обучение сестёр, они по-прежнему занимались ежедневно. Отец не жалел своих скудных средств на покупку книг и выписку журналов, поощряя, как и прежде чтение детей, которое тётя держала в должных, по её мнению границах, заставляя девочек вникать в ведение домашнего хозяйства. По воскресеньям сёстры посещали воскресную школу и добросовестно делились своими знаниями с детьми бедняков. Главным преподавателем, конечно же, был Патрик Бронте. Он знакомил их с деяниями святых отцов, толковал Священное писание и рассказывал о тернистом пути Иисуса Христа. Дети записывали имена и важные события тех далёких времён на грифельных досках, которые служили им вместо тетрадей. Небольшие прямоугольные шиферные пластинки лежали на коленях и их усердные пальчики выводили грифелем буковки, такие непослушные, что трудно укладывались в ровные строчки. Преподаватели школы не утомляли учеников бесконечно долгими уроками. В середине занятий устраивался перерыв. Тогда дети могли спокойно съесть принесённый с собой обед, удобно разложив его на противоположной стороне доски, как на подносе.

* * *

Эллен посетила семейство Бронте летом следующего года. Подругам хотелось встретиться намного раньше, но не позволила погода, холодная, даже весной. Эллен была приятно удивлена, она не встречала ещё ни одну семью, все члены, которой так умны и оригинальны. В свою очередь гостья завоевала расположение не только их, но и Табби, случай редкий. Доброе мнение строгой служанки ценилось, и было полезно для посетителей пастората, но далеко не все его заслуживали.

Наступившая зима оказалось на удивление дождливой и сырой. В редкие дни, когда затихал дождь, ни один лучик солнца не мог пробиться сквозь преграду из плотных серых туч. Дышать тяжёлым воздухом, насыщенным влагой становилось трудно. Многие жители Хауорта захворали. Но всем местный доктор помочь был не в силах. Жалобные и скорбные звуки похоронного плача зачастили на кладбище. У Патрика Бронте всё его время заняли печальные обязанности. Тоскливая атмосфера и сырость торфяного болота не располагала к прогулкам, и дети часто сидели дома.

В феврале Мэри, школьная подруга Шарлотты известила её, что Эллен вскорости должна уехать в Лондон. Для Шарлотты столица Англии столь же недоступна как Древний Рим или Вавилон, и она была уверена, что такой большой и блистающий город поразит и очарует Эллен. Каково же было её удивление, когда в письмах подруги Шарлотта не обнаружила ни аффектации, ни восхищения эффектными лондонцами и столичными достопримечательностями, ни презрения к родной равнине. Шарлотта восторгалась подругой, которая не попала в блестящий плен столицы и осталась верна своему родному йоркширскому пейзажу, в то время как саму её манил Лондон, тогда ещё недосягаемый для неё старинный город, где находились покои королей, вершителей судеб страны.

Глава четвертая. Разочарование

Через год, в середине лета в пасторате обсуждался семейный план. Главный вопрос — выбор профессии для Брануэлла. Умственные способности этого уже восемнадцатилетнего юноши признавались всеми и вселяли к нему благосклонность среди членов семьи и уважение отца, который умудрялся выкраивать из своего скромного дохода на учёбу единственному сыну, гордости, надежде и опоре их фамилии в будущем. Патрик Бронте, часто хворавший последние годы, придерживаясь диеты обедал в одиночестве, дабы не подвергнуться искушению съесть что-нибудь, что может повредить ему и по настоянию доктора старался пребывать в тихой и спокойной обстановке в те немногие часы, что оставались от службы. Это привело к тому, что отец не смог полностью контролировать поведение сына, и не знал о посещениях Брануэллом трактира «Чёрный Бык».

Когда случалось одинокому заезжему путнику скучать над бутылкой ликёра, хозяин «Чёрного Быка» говорил ему:

— Сэр, Вы хотите, чтобы кто-нибудь помог Вам с Вашей бутылкой? Если Вы согласны, позовём Патрика. Он отменный собеседник и вмиг развеет вашу скуку.

Посылали за Патриком, сельчане называли Брануэлла его первым именем. Завсегдатаи «Чёрного Быка» хвастались смышлёным и начитанным пареньком, как местной достопримечательностью. Провоцировали его высказывать свои суждения о политике, литературе, живописи. Для деревенских ребят он был как живая книга, содержание которой они мало понимали и от этого ещё больше ценили своего учёного приятеля, который совсем не зазнавался, но требовал уважения к своим способностям. Брануэллу нравилось публичное восхищение его персоной. В перерывах между развлечением посетителей кабачка Брануэлл увлечённо рисовал.

Он пытался запечатлеть своих сестёр на холсте…

— Энн, не шевелись, мне трудно уловить твои черты, — сказал Брануэлл.

— А, я не виновата, что не могу удержаться от смеха, — оправдывалась младшая сестра.

— Хорошо, сестрички, смешить вас больше не буду, а расскажу вам немного страшную историю, которую недавно придумал.

Лучи восходящего солнца делали колонну, возле которой стояла Шарлотта, ослепительно белой. В простом, но элегантном платье, в котором она позировала, Шарлотта выглядела милой и женственной. Пышные рукава и большой светлый воротник украшали наряд, изящная фигура юной девы казалась воздушной. Она слушала брата и смотрела в окно, где вместо медленно плывущих облаков возникали образы, рождённые его рассказом.

Левая сторона от колонны была затенена, там расположилась Эмили, которая была уже немного выше старшей сестры. Она слушала брата спокойно, но её пытливый взор, устремлённый в противоположный тёмный угол комнаты, видел там персонажей, о которой вещал Брануэлл. Рядом с ней — Энн, с трогательным личиком и застывшим удивлением на лице, которая не сводила глаз с брата, опасаясь, что-либо пропустить из его захватывающей истории. Младшие сёстры одеты в скромные платьица, которые как бы вне изменчивой моды и, которые обычно носят девочки подростки. Широкие прямоугольные воротники закрывают плечи. Волосы у них подстрижены, и волнистые локоны прикрывают лишь шею. В центре картины между сёстрами Брануэлл намеревался запечатлеть отца, но у того мало времени на позирования, поэтому неудачный потрет главы семейства пришлось закрасить.

Позирование не было для сестёр скучным и мучительным стоянием без цели. Слушая выдумки Брануэлла, они не замечали, как пролетало время. А он, развлекая сестёр, старательно переносил на полотно выражение их лиц, игру света и тени в складках их платьев и скатерти на маленьком круглом столике, что стоял между ними.

Посетители пастората отмечали сходство портрета с оригиналом. Но всё же отсутствие систематических занятий под руководством опытного педагога сказалось на исполнении.

Сёстрам не давало покоя желание их обожаемого брата учиться живописи в Лондоне. Ах, Лондон, Лондон! Само это слово для молодых Бронте обладало магической силой, оно завораживало их, манило блеском знаменитостей и казалось, стоит туда приехать, и ты станешь известен и велик, потому что твой талант буден оценён по достоинству и прославит твоё имя. Так думали неискушённые Бронте.

* * *

Девушки пытались придумать разные способы помощи брату, но, увы. Им оставалось только пожертвовать своими желаниями в угоду реализации мечты любимого ими Брануэлла. Шарлотта твёрдо решила идти в гувернантки, хотя вряд ли с большим желанием. Ей так хотелось независимости, так хотелось следовать велениям своей души — увидеть прекрасные пейзажи родного королевства; побывать на родине отца в Ирландии; посетить материк, прекрасную Европу; познакомиться с разными людьми; узнать их характеры и наклонности, и ещё много чего хотелось исполнить девятнадцатилетней девушке. Но она с горечью понимала, что обстоятельства сильнее и ход событий вынуждает принимать решения, которые совсем не по сердцу. «Ах, как жалко, что папа не имеет достаточных средств, чтобы отправить Брануэлла в Королевскую Академию», — частенько думалось Шарлотте.

В начале июля ей уже было грустно от того, что в конце месяца она будет вынуждена покинуть родной дом и милых её сердцу его обитателей. Из трёх пришедших на её имя предложений Шарлотта выбрала место гувернантки в школе мисс Вулер. Вместе с Шарлоттой уехала Эмили, чтобы продолжить обучение.

Путём невероятных усилий, экономя на себе и дочерях, Патрику Бронте всё же удалось наскрести денег для отправки сына на учёбу. Счастливый Брануэлл отправился в Лондон. Сумма небольшая, но на первое время должно было хватить. Отец не сопровождал сына, чтобы не оскорбить его самолюбия, да и в таком возрасте пора быть самостоятельным. Перед отъездом Брануэлл, конечно же, наведался в «Чёрный Бык» и оповестил друзей о радостном событии. Поздравления и добрые пожелания не обошлись без спиртного. В дорогу Брануэлл отправился навеселе.

За окном медленно проплывали холмы и низины, рощицы и селения. Брануэлл представлял, как он успешно поступит в Академию, как там все восхитятся его способностями, эрудицией и умом, как будет он потом возвращаться домой на каникулы, нет уже с дипломом, и расскажет о своих выставках, от которых в восторге лондонская публика.

«Какой станет восхитительной жизнь! Я заработаю сёстрам на приданное, их узнают в свете, ведь они такие умницы. А, как будет гордиться отец, я его прославлю не только на весь Хауорт, но вся Англия и Ирландия узнают Патрика Брануэлла Бронте! Как будет довольна тётя! Да, всё это скоро сбудется». Брануэл улыбался, купаясь в своих мечтах, забывая, что для их осуществления надо много потрудиться и вытерпеть. А хватит ли у него сил?

Юноша проголодался, дорога его утомила, и он решил остановиться в гостинице на ночь и подкрепиться.

— Вина и яичницу с беконом! — заказал Брануэлл.

— Сударь, никак Вы нашли клад, лицо Ваше так и сияет, — сказал улыбающийся официант, ставя тарелку и бутылку.

— В какой-то мере это так. Я еду поступать в Королевскую Академию.

— О, вы человек учёный.

— М-да, спроси о чём угодно.

И Брануэлл стал бахвалиться и веселить публику. Он был вдали от дома, чувствовал себя свободно и заказывал вина ещё и ещё. Пробалагурил до поздней ночи, развлекая постояльцев, пока, наконец, добрался до своего номера. Проснулся он за полдень, и, оказалось, опоздал, другой экипаж отправлялся в Лондон утром следующего дня.

— Ладно, поеду завтра, больше ждал, — немного погрустив, сказал сам себе Брануэлл.

Он немного побродил и вернулся в гостиницу. Словоохотливый молодой человек снова привлёк внимание посетителей, завязались приятельские отношения, где не обошлось без пива и вина.

Брануэлл очухался перед самым отправлением экипажа. Но, когда он стал оплачивать проезд, оказалось, что у него почти не осталось денег… Их едва хватало на обратную дорогу. Брануэлл буквально остолбенел. Мечта всей его жизни не осуществима! «Как теперь жить? Что делать? Что я скажу отцу? Что подумают друзья? А сёстры и тётя?» Он стоял как вкопанный, а вокруг люди занимались своими делами, изредка бросая взгляды на странного молодого человека.

Он думал: «Как я мог так быстро потратить почти все деньги?! А может быть, меня обокрали, когда я спал? Скорей всего именно так…»

Обратная дорога ему показалась бесконечно унылой и, если попадались улыбающиеся лица, это его выводило из себя. Как может кто-то быть доволен, когда у него такая беда.

Дома его не ждали и долго горевали, когда узнали, что произошло. Ни отец, ни тётя не опровергали его версию и не упрекали, понимая, что он сам наказан ещё больше их. Один шанс он уже потерял, даст ли ему жизнь другой?

* * *

Чужие, любопытные глаза смотрели на новую ученицу, которая боролась с тошнотой от волнения. Эмили, высокая и сильная на вид, почувствовала себя совершенно беспомощной среди этих девочек, шумных и резвых.

Проходили дни, но Эмили по-прежнему ощущала себя чужой среди говорливых учениц. Единственная отрада, что Шарлотта тоже здесь, но кроме уроков рисования и французского, последний преподавала ещё и мисс Вулер, и пары часов вечером, повидаться с сестрой трудно, потому что та всегда занята со своими подопечными. Каждый день Эмили вспоминала дом. «Как там папа? Продолжает ли он с тем же рвением, как прежде готовиться к воскресной проповеди, на которую народ стекается со всей округи, чтобы послушать пламенную речь пастора, когда обличающего лицемеров и разных нечестивцев, когда рассказывающего о великих мучениках и добрых соотечественниках. Прихожане не прочь узнать о важных столичных новостях и о политических манёврах государей, а потом посудачить об услышанном. Как себя чувствует тётя Элизабетт? Как Брануэлл, рисует или носится со своими дружками по деревне? Как там Табби, стареющая наша домоправительница? Надеюсь, ей помогает Энн. Милая сестрица, скучаешь ли ты без нас? А я вот без вас тоскую… Как мне не хватает ваших таких родных лиц, не хватает тишины любимых торфяников. Как приятно созерцать цветы на чёрных пустошах. Как там дышать привольно!..»

Шарлотта замечало, что школьная атмосфера не по вкусу Эмили, она, даже стала худеть и бледнеть. Младшая сестра призналась старшей:

— Почти каждый день мне вспоминаются родные места. Утром поднимаюсь, но как будто не в школе, а в нашей спальне в пасторате с тремя аккуратными кроватками; смотрю в окно, вижу не аллеи с ровными и подстриженными деревьями, сбрасывающими листву, а чёрно-зелённые мои милые торфяники; иду на урок, а представляю, что гуляю по нашим любимым местам; выхожу на прогулку с девочками и преподавателем школы, а меня тянет пробежаться по мшистым валунам вдоль водопада, где нам так нравилось бывать. А расписание! Как оно меня угнетает!

— Но дома оно у нас тоже было! — возразила Шарлотта. — Вспомни, мы в определённое время чередовали занятия, домашние дела, прогулки и отдых.

— О, сестрица, это совсем другое. В домашнем распорядке дня была масса изменений. Я могла следить, не пригорели ли, испеклись ли пироги и читать книгу, гулять среди вереска и учить или придумывать стихи. Слушая урок, могла любоваться цветами за окном или бегущими облаками. А здесь я должна умываться одновременно с восьмью девочками. В одно и тоже время обедать с ними и совершать прогулки. И невозможно побыть одной! Да и тебя я редко вижу.

— Эмили, милая моя, что же делать, я должна работать, хотя честно тебе скажу, что удовольствия в преподавании я не нахожу. Сама знаешь наши дела, мы должны выучиться, чтобы содержать себя, — Шарлотта попыталась в рифмованной форме развлечь сестру, чтобы отвлечь от грустных мыслей и напомнить о серьёзном и не очень радостном их положении.

— Складно говоришь сестричка и ты права. Но, всё же быть здесь я не хочу, не могу я жить среди чужих людей.

— Эмили, родная, потерпи, привыкнешь. Здесь почти все девочки сёстры моих одноклассниц. Мне в начале тоже было нелегко, доброта мисс Вулер помогла. И тебя она не даст в обиду, к тому же я с тобой. Скоро подружек заведёшь, будешь делиться с ними секретами.

— Ах, Шарлотта! Не нужны мне подруги!

На то и секреты, чтобы держать их в тайне от других.

И никто мне не нужен кроме моих родных!

* * *

Как Шарлотта не убеждала сестру, та дичилась всех и таяла на глазах. К исходу третьего месяца пребывания в школе Эмили заметно похудела и ослабла. Шарлотта с тревогой всматривалась в её бледное и грустное лицо. Наступали ноябрьские холода, впереди неустойчивая зима с морозами и оттепелями, дождями и метелями. Ослабевшая, упавшая духом Эмили в любой момент могла простудиться. Опасаясь за здоровье сестры, Шарлотта приняла решение уступить её просьбам, и отвезла Эмили домой, куда та так настойчиво стремилась. Вернулась Шарлотта в школу вместе с Энн.

А Эмили? Конечно же, она скучала по сёстрам, но дома ей было лучше, потому что чувствовала себя здесь свободнее. Домашним заботам она предавалась с удовольствием. Эмили почти полностью отстранила постаревшую Табби от приготовления пищи, щадя её больные ноги от долгого стояния у горячей плиты. Всякий кто проходил мимо дверей кухни частенько мог видеть Эмили, которая месила тесто и бросала взоры на открытую книгу, изучая немецкий язык. А, какой вкусный и лёгкий пекла она хлеб! Взяла она на себя и глаженье белья. В свободное время и в относительно хорошую погоду Эмили бродила по любимым торфяникам с упоением. Её одинокий дух будто сливался с природой, которую она обожала, и парил, порождая поэтические образы и строки.

Мисс Вулер для Шарлотты теперь уже не школьный педагог, а коллега и уважаемый её друг. После утомительного и суетного дня с шумными воспитанницами приятно посидеть вечерком в тиши. Иногда мисс Вулер и Шарлотта засиживались до поздней ночи, занимаясь рукоделием и мило беседуя. Несмотря на изрядную разницу в возрасте они понимали друг друга хорошо. Всегда приветливая мисс Вулер заботилась обо всех своих подопечных, но к сёстрам Бронте была более расположена, не смотря на слабое здоровье, они упорны в учёбе, что ей очень нравилось, она сочувствовала им, ведь они вынуждены жить на столь скудные средства. Добрая хозяйка школы не раз задумывалась: «Что ждёт их в будущем? Ведь они много умнее большинства моих учениц. Прекрасно усваивают новые сведения. А самое главное, они самостоятельно думают, прочитанное или услышанное анализируют, осмысливают критически. Они могли бы пропустить через своё сердце и разум куда больше знаний, чем даётся здесь. Ах, если бы они могли поступить в университет!.. К чему вздорные мечты, ведь это невозможно! Но им нужны в преподаватели именно учёные профессора. Увы… Жаль, если их способностям не удастся реализоваться… Что же, будут простыми жёнами, как тысячи женщин. В семейных заботах и материнстве есть своё счастье, только и оно не каждой достается. Далеко за примерами ходить не надо, — мисс Вулер грустно усмехнулась, имея в виду себя. — Пожалуй, и замуж им будет выйти не легко. Из-за высокого интеллекта они, вероятно, станут избирательны, а ничтожное их приданное ограничит претендентов на руку и сердце. Бедные девочки! Было бы у них здоровье крепкое и хитрость, они сумели бы устроиться с выгодой, но ведь и этого у них нет. Как столь тихие и слабые создания выживут в этом суровом мире без достаточных средств и связей? Мужчине в таком положении, как у них и то пробиться чрезвычайно трудно, а уж женщине и подавно… Как мне жалко этих Бронте. А Шарлотта? С каким усердием она работает, по-моему, ей не очень нравиться объяснять урок непонятливым ученицам, но она терпит ради сестёр, ради семьи. О, Всемогущий Создатель, помоги им!»

Мисс Вулер часто предлагала Шарлотте провести выходные у её подруг, желая, чтобы чересчур требовательная к себе воспитательница отдохнула в дружеской обстановке с ровесницами. Но Шарлотта почти всегда отказывалась. Эллен и Мэри жили недалеко от школы, и их бывшая одноклассница могла дойти до их домов пешком, но вместо того чтобы каждое воскресенье проводить среди одной из них, она за два года посетила их не более трёх раз. «Я должна держать себя в руках, не поддаваться настроению и делать то, что надо, а не то, что хочется, — внушала она себе. — Если я буду поддаваться своим слабостям, поощрять себя всякими приятными вещами, то как я справлюсь с трудностями и смогу защитить своих сестрёнок. Мисс Вулер по доброте своей старается сделать мне поблажки и, возможно, она догадывается, как мне хочется повидаться с Эллен и Мэри, но она не знает насколько сильно я жажду с ними встречи и общения. Но я должна, терпеть и молить Бога исправить мои заблуждения, наставить и дать силы преодолеть соблазны». Шарлотта отказывала себе в невинных желаниях, вырабатывая характер, как истый аскет.

Вскорости из соседнего городка Лидса распространился слух об удивительном случае. Некая гувернантка, жившая в семействе богатого владельца коммерческой фирмы, вышла замуж за его служащего. Через год, после рождения ребёнка обнаружилось, что её муж до их брака уже имел жену, с которой не разведён. В своё оправдание он приводил тот довод, что его первая жена сумасшедшая, и они лишь формально оставались мужем и женой, а фактически он был одинок. Но могло ли это признание утешить его вторую жену, которую закон лишил её статуса. Сочувствие к обманутой девушке и её, теперь внебрачному ребёнку всколыхнуло всю округу. До школы мисс Вулер тоже дошла о них весть, и сострадание им оставило глубокий след в душе Шарлотты. Эта история вызвала много пересудов и осталась в памяти юной учительницы, притаившись до поры. Придёт время, и Шарлотта отразит её, преобразив в своём романе «Джейн Эйр».

Иногда подруги навещали Шарлотту в школе. Однажды Мэри её спросила:

— Шарлотта, при всём моём уважении к мисс Вулер, столь небольшая плата, которую ты получаешь здесь, недостаточна. Я же вижу, сколько трудов тебе стоит выполнять свои обязанности. И как ты согласилась на это?

— Ах, милая Мэри. Мисс Вулер добра, ты знаешь, и, если бы она могла, платила бы больше. Я вынуждена работать, — вздохнула Шарлотта и, понурив голову, добавила. — Другого выхода у меня нет.

Мэри молчала, потому что ни советовать, ни возражать она не имела права, так как сама никогда не знала нужды. Она заметила, что преподавание не приносит Шарлотте удовольствия, это дело ей неинтересно. От этого работа становилась для неё тягостнее, и Мэри поняла, почему Шарлотта всегда стремится уединиться, если предоставляется такая возможность. Она не любит учениц, и заниматься с ними ей совсем не нравиться.

Шарлотта вспомнила недавний случай и поделилась с подругой впечатлением.

— Сидела как-то я в раздевалке, думала о моих родных. Смеркалось. Скоро стало совсем темно. И вдруг мне стало страшно. Темноту, пронизывал лунный мерцающий луч. Знакомая комната преобразилась в какой-то иной мир, наполненный таинственными и мрачными видениями, казалось, они скользили около меня, а слух улавливал шелест крыльев. Я сидела охваченная ужасом… С тех пор настроение моё стало унылым. Меня одолевают мрачные мысли. Я не могу никак забыть этот ужасный мрак. С большим трудом засыпаю на короткий миг, сон от меня бежит.

— Шарлотта, дорогая, я не знаю, чем тебе помочь. Может, обратишься к доктору?

— Ах, Мэри, я уповаю лишь на помощь Бога.

— Приезжай тогда к нам, отвлекись от своих школьных дел.

— Спасибо, моя милая, но с ученицами я прохожу трудный раздел и, чтобы усвоить хорошо урок требуется много повторений.

— Но мисс Вулер вместо тебя мне пообещала ещё на Троицын день, что в следующую пятницу ты нас непременно посетишь.

— Хорошо, Мэри, я приду к вам. А в воскресенье в церкви мы встретимся с Эллен, ведь и она меня много раз приглашала, и пойду к ней.

— И следующие выходные мы вместе проведём, — радостно пропели девушки.

Встречи с дорогими сердцу Шарлотты людьми — роскошь, которую она себе позволить считала не в праве. Частенько при свете догорающей свечи Шарлотта писала им письма и перечитывала адресованные ей, будь то тихий вечер, или, когда ветер, завывая, нещадно сгибал стволы стройных тополей и трепал ветви лип.

Порой Шарлотта задумывалась, анализируя свой характер, и приходила к выводу, что она всё больше становится раздражительной. Эта черта не давала ей покоя и очень её печалила. «Я изо всех сил скрываю, не показываю своей досады на девочек медлительных, плохо соображающих и как же меня раздражают слишком шумные и любопытные до всего ученицы, но туповатые на уроках. Как я ни держу себя в руках, раздражение лишает равновесия, далеко не могучее, моё здоровье. Очень часто я молю Господа помочь мне побороть недостатки своей натуры, которые делают меня несчастной, но пока, увы», — сокрушалась на себя юная Бронте. Самокритичная Шарлотта стремится быть не только добропорядочным человеком, она сильно желает, чтобы самобичевание переросло в самоуважение.

К осени школа мисс Вулер, по причине разных хозяйственных дел, вынуждена переехать в Дьюсбери, не далеко, всего около трёх миль. Но как разительно отличалась местность. Мрачноватая низина с частыми туманами и застойным воздухом. Хотя здесь рос в изобилии вереск, любимый сестрами Бронте и напоминавший им о доме, они находили, что пустоши на холме в Хауорте более живописны, но главное, что дышится там легче и свежее. Пагубное влияние здешнего климата сказалось на самочувствии Шарлотты и Энн.

Желая облегчить отцу содержание семьи и помочь брату собрать деньги, Эмили решилась покинуть дом и испытать себя в качестве учительницы. У неё уже был небольшой опыт преподавания в воскресной школе. В сентябре она уехала в Галифакс, ей предстояло работать в школе, где обитало около сорока учениц. Условия оказались суровые. С раннего утра, вставать приходилось в шесть часов, и до позднего вечера Эмили занималась с детьми, спать она ложилась не раньше одиннадцати. Обязанности воспитателя и преподавателя сливались и сваливались на хрупкую Эмили, которая за целый день имела лишь получасовой перерыв. Рабский труд не мог не сказаться на впечатлительной и болезненной девушке. Но она самоотверженно терпела.

В Дьюсбери шестнадцатилетняя Энн под руководством мисс Вулер и Шарлотты постигала азы мудрости. Весёлая и озорная, она прилежно училась, и душевные волнения были ей ещё не знакомы, а на недомогания, которые иногда с ней случались мало обращала внимания.

Три сестры встретились в родном доме на Рождество. Как хорошо им было вместе у родного очага. Молодые Бронте должны были подумать, как и на что им дальше жить. Когда хлопоты уходящего дня: стирка, глаженье, стряпня и уборка были позади, сёстры садились за рукоделия, — шили, штопали, иногда вязали и вышивали до девяти часов вечера. Старшие в это время уходили на отдых, а фигуры юных Бронте тихо перемещались по коридорам в полумраке устремляясь к свету камина. Здесь тепло и не надо было зажигать свечу. При колеблющихся отсветах пламени проходили их беседы.

— Мы уже все взрослые, за исключением Энн и обязаны освободить отца от бремени нашего содержания, — строго сказала Шарлотта.

— Конечно же, мы должны поберечь нашего дорогого папу, — согласилась Эмили, — ему тяжело заботиться о нас, ведь скоро у него шестидесятилетний юбилей.

— Когда я закончу учиться тоже пойду в гувернантки, мне хочется обучать детей, как вы, — восторженно прошептала Энн.

Шарлотта и Эмили переглянулись и посмотрели на неё с сочувствием, потому что сами уже изведали эту нелёгкую долю.

— Папа слишком добр и щедр к своим неимущим прихожанам. С таким доходом не до либерализма, следовало бы ему быть по прижимистей, — высказался Брануэлл.

— Что ты, кто как не пастор должен заботиться о своей пастве, — возразила Шарлотта.

— Папа подаёт нам хороший пример, а ты его осуждаешь, не хорошо, братец, — мягко укорила Эмилия.

— Да, нет, я не осуждаю, а рассуждаю, — попытался оправдаться Брануэлл.

— Мои дорогие, нам нужно не только о дне сегодняшнем подумать, но и о своём существовании в будущем. Сами знаете, папа часто болеет …, — замолчала, не договорив Шарлотта.

— Но у тёти есть рента, — вставила Энн.

— Милая сестричка, ты, верно, забыла, что тётя Элизабет не Бронте, а Брануэлл и её наследство получим не мы, а наша родня, — напомнила Эмили.

— Слушайте, дорогие мои, может быть нам попытаться опубликовать свои стихи, — высказала Шарлотта только что мелькнувшую мысль.

— Да, что ты, куда нам тягаться с признанными поэтами, — возразила Эмили.

— Почему же, для начала напишем одному из них, спросим его мнение, чтобы не осрамиться в издательстве, а потом, последуем совету из присланного ответа, — сказала Шарлотта, всё больше загораясь этой идеей.

— Ты думаешь нам ответят? — Эмили сомневалась в успехе этого предприятия.

— Эмили, стихи твои так хороши, что не понравиться не могут.

— Нет, дорогая, посылай свои. Посмотрим, что тебе ответят.

— Что вы, сестрички мы все славно пишем! — воскликнул Брануэлл, окрылённый предложением Шарлотты.

— Ты братец, не забыл, что обещал всей семье? Стать знаменитым художником, а стихи оставь на баловство, — напомнила старшая сестра, шутя.

— Ты тоже грезила профессией живописца, а теперь ударилась в стихи, — парировал Брануэлл.

— Ах, бередишь мою рану, — грустно промолвила она. — Глаза мне позволяют за редким исключением писать лишь буквы.

— Давайте напишем двум поэтам, для верности. Кто-нибудь из них да ответит, — предложил Брануэлл.

— Возможно, не стоит торопиться с назойливыми письмами к людям известным и занятым, — сказала деликатная Эмили.

— Сестрица, мы должны узнать на что мы годны, а кто же определит это как не человек опытный и знаток своего дела, — настаивала Шарлотта.

— Только тебя прошу, мои стихи не посылай, — Эмили промолвила тихо, но настойчиво.

— Хорошо, рискну только своей репутацией, — улыбаясь ответила Шарлотта.

Двадцать девятого декабря известному поэту Роберту Саути было отправлено письмо, в котором помещены стихи Шарлотты и её обращение к признанному мастеру, дать совет стоит ли ей заниматься поэзией. Так как при написании письма Шарлотта волновалась, то сопроводила свою просьбу несколькими высокопарными выражениями, что заставило её потом мучиться. Она опасалась, что знаменитый поэт подумает будто девушка, приславшая ему письмо наивная и романтичная простушка, а Шарлотта считала себя серьёзной и вдумчивой, поэтому и боялась, что неверное представление о ней отразиться на его впечатлении от её стихов.

Молодые Бронте ждали ответа с нетерпением, но дни проходили, а его всё не было. Так и не зная, дошло ли письмо до адресата, девушки покинули дом и вернулись в школы к своим обязанностям.

Брануэлл решил сделать такую же попытку. Девятнадцатого января следующего года своему любимому поэту и заочному учителю, теоретику поэзии и лауреату Вильяму Вордсворту он отправил письмо вместе со своей поэмой.

Прошли январь и февраль. В начале марта Шарлотта получает очередное письмо от отца, в нём… вложен ответ от Саути! Руки, державшие эти заветные листки, слегка дрожали. Что там? Приговор или поощрение, заинтересованность или снисхождение, осмеяние или назидание?.. Переведя дух, Шарлотта осторожно развернула письмо, читает… Лицо краснеет, глаза блестят, вскорости щёки уже пылают, слезинки бегут, догоняя одна другую. «Какой позор! Какой стыд! Как я сожалею, что побеспокоила достойного человека таким сырым и недостойным своим творением!» — повторяет она, рыдая. Шарлотта в тайне, в глубине души надеялась на одобрение своих стихов, при этом одновременно опасалась, что опытный поэт укажет ей, что стихи её вовсе не поэзия, а плод самообольщения и самолюбования, бессмысленная связка слов, недостойная внимания. Но надежда всегда сильнее опасения, а тут она подверглась суровому испытанию. Шарлотта перечитывала письмо вновь и вновь.

«…Литература не может быть делом жизни женщины и этого не должно быть. Чем больше она занята надлежащими обязанностями, тем меньше у неё будет досуга. К тем обязанностям Вас ещё не призвали, но с ними Вы меньше будете стремиться к знаменитости. Вы не будете искать волнения в воображении и Вы не должны надеяться, что тем самым будете освобождены от превратностей и неприятностей жизни. Но не думайте, что я осуждаю Ваш дар, которым Вы обладаете. Я не могу препятствовать в его осуществлении. Я только призываю Вас использовать это для Вашей пользы. Пишите стихи для себя, а не в целях стать знаменитой, не стремитесь к этому, более вероятно, что это надо заслужить, а в последствии получить. Это полезно для сердца и души. Вы можете воплотить Ваши лучшие мысли, самые мудрые чувства, и при этом подчинить их высоким порывам и усилить…»

Письмо Саути было большое, на трёх листах… Несколько дней Шарлотта приходила в себя, осмысливала его содержание, обдумывала, как ей быть дальше. Оно не давало ей покоя, словно прерванный разговор, требующий продолжения… Она написала второе письмо Саути. Оно заняло более двух страниц. В нём Шарлотта благодарила поэта за добрый и мудрый совет, откровенно рассказала, что чувствовала при прочтении его послания, поведала о своей семье, подробнее описала свои стремления и уверила, что не известность её манит, а необходимость заставляет искать заработок.

На этот раз ответ Саути не заставил долго ждать, в конце марта Шарлотта его уже получила.

«Кесвик, 22-го марта 1837 г.

Дорогая госпожа, Ваше письмо доставило мне большое удовольствие и, я не простил бы себе не сказав этого Вам. Позвольте мне просить Вас когда-либо посетить озера, где я живу. Позвольте мне видеть Вас. И Вы в последствии думали бы обо мне благожелательнее и убедились бы, что во мне нет ни угрюмости, ни чрезмерной серьёзности.

Милосердием Бога дано, что в нашей власти достигнуть определённой степени управления собой, которое существенно для нас и влияет на наших окружающих. Держите в узде своё воображение и пытайтесь быть умиротворённой (для Вашего здоровья это лучший совет, который я могу дать) и тогда ваше моральное и духовное совершенствование будет идти в ногу с интеллектуальным ростом.

А теперь, Госпожа, Да благословит Вас Господь!

Прощайте, и полагайте, что я буду Вашим искренним другом.

Роберт Саути».

«Приехать в Озёры! Боже Великий! Поэт, которого знает вся Англия, приглашает меня! Какое счастье!.. И какое горе! На поездку нет денег! И совершенно нет никакой возможности сэкономить, чтобы отложить! Как грустно! Опять препятствия моим желаниям! Надо запретить себе об этом мечтать и думать», — говорила себе в отчаянии Шарлотта, обливаясь слезами.

Брануэлл тоже получил ответ от Вордсворта, который считал его письмо замечательным, он сделал некоторые замечания по поводу поэмы юного автора, но в общем приободрил и обнадёжил. И Брануэлл, поощрённый мнением глубокоуважаемого им поэта, ударился в литературное творчество.

А Шарлотта, отгоняя свою печаль, впрочем, малоуспешно, постаралась сосредоточить своё внимание на обязанностях, которые накладывало пребывание в школе. Нудно и монотонно проходили дни, недели, месяцы её преподавательской деятельности, радости они не приносили. Это так мучительно для творческой натуры, которая стремиться постоянно познавать новое и преображать, трансформировать в идеи и образы. Практически всё своё время Эмили и Шарлотта тратят на то, что им неинтересно. Необходимость делать не то, чего жаждет душа, а то к чему толкают обстоятельства, превращает девушек в унылые и вечно печальные существа. Но сестёр ещё не покинула надежда на благополучие их семьи в будущем, только это и даёт им силы выполнять долг по отношению к своим близким. Но как хочется дать волю своему воображению! «Как заманчив и дорог этот мир грёз, на который совсем нет времени. Но надо ли стремиться к этому, ведь женская доля иная …Как хочется поделиться с другими тем, что не даёт покоя и просится вырваться наружу. И тут же грызут сомнения. Достойна ли, чтобы тебя слушали, читали творения твоей души?! Пожалуй, что ещё не совсем готова. Значит надо совершенствоваться, учиться самой. Как много на свете всего интересного и, что я знаю из этого! Остаётся терпеть и работать», — такие мысли не давали покоя Шарлотте.

Предаваясь вопреки желанию долгу, творческие натуры чахнут в узде ненавистных обязанностей. Эмили, скрепя сердце несла свой крест. В многолюдной школе ей было одиноко, потому что не встретила тут родственную душу. Ночью, когда все вокруг засыпали Эмили могла предаться размышлению. На творчество нужны время и силы, но они отданы работе. А Шарлотту огорчало то, что её милая Эллен уехала в Бате, и уже давно не приходиться надеяться, что вот войдут к ней и скажут: «К Вам приехала Эллен». Так однообразно и буднично прошёл год.

Зимой Шарлотта обратила внимание на кашель у Энн, кроме того у неё колол бок и стало труднее дышать.

— Это всего лишь простуда, — пыталась успокоить Шарлотту мисс Вулер. — Насморк пройдёт, и она поправится.

— Ах, я так боюсь, что Эмили и Энн разделят участь покойных Мэри и Элизабет, что при малейших признаках болезни трепещу. Этот кашель у Энн и боль в правом боку! Боюсь, что это серьёзно и не понимаю Вашего легкомыслия, касательно здоровья одной из лучших учениц! Ах, мисс Вулер, зачем, зачем мы переехали в Дьюсбери, здесь вечно сырой и какой-то затхлый воздух. Он погубит мою сестру, — возмущение Шарлотты перешло в рыдание.

Мисс Вулер была задета, хотя и не чувствовала своей вины. К Бронте она сочувственно относилась всегда и сейчас постаралась успокоить свою коллегу. На следующий день она отправила Патрику Бронте письмо, в котором извещала о недомогании младшей дочери. Скоро за ними приехали. Собирая вещи, Шарлотта прощалась со школой, она решила, что ни Энн, ни она сама не вернутся сюда. Перед их отъездом к ней подошла мисс Вулер.

— Милая Шарлотта, мы столько времени провели вместе в дружбе и согласии, неужели теперь мы расстанемся врагами. Надеюсь, Вы мне поверите, что я не безразлична к здоровью Вашей сестры, впрочем, как и к Вашему тоже. Я уверена, что Энн скоро пойдёт на поправку. Пообещайте мне, что Вы не обижены на меня и по-прежнему считаете меня своим другом.

Шарлотта улыбнулась, они обнялись, и мир снова воцарился между ними.

По прибытии домой Шарлотта с материнской заботой ухаживала за Энн, и та вскорости встала с постели, но остатки кашля беспокоили её почти всю зиму.

Наступившее Рождество все члены семьи Бронте встречали вместе.

Короткий декабрьский день миновал, и стремительно наступали сумерки. Недавнюю оттепель сменил морозец, мокрые дороги стали покрываться ледяной коркой, лужи превратились в маленькие катки. Табби отправилась в лавку пополнить запасы съестного. Как ни старалась пожилая женщина идти по улице осторожно, но на одном из крутых поворотов она поскользнулась и упала. К сожалению, рядом с ней в этот момент никого не оказалось. Табби попыталась встать, но тщетно, она застонала от боли, не в силах подняться. Наконец, услышал её прохожий. Узнав в чём дёло, он позвал мужчин на помощь, и старую служанку отнесли в аптеку. Её владелица, очень умелая фельшерица определила, что у неё вывих и перелом левой ноги, но сама не отважилась что-либо предпринять. Пришлось ждать прихода хирурга до шести утра. Затем Табби отвезли в пасторат. Больная старушка уже не могла вести хозяйство, теперь сама она нуждалась в помощи.

Бронте наняли молодую крестьянку на временную, черновую работу, но основная масса домашних дел и уход за Табби свалилась на сестёр. В связи с этим происшествием Шарлотта вынуждена просить Эллен отложить свой визит в пасторат, хотя это её очень огорчало. Она пообещала себе: больше не будет в своих планах предвкушать будущую радость и, вообще рассчитывать на лучшее, так как её преследует рок. «…Я очень боюсь, что в то время, когда Вы будете навещать нас, Табби умрёт, тогда я себе этого не прощу…», — писала она подруге.

Патрик Бронте всячески поощрял общение Шарлоты с её подругами и желал, чтобы их добрая дружба продолжалась на протяжении всей её жизни.

Слава богу, угроза жизни для Табби миновала, ей полегчало. Мисс Брануэлл решила, что семья Бронте сделала всё необходимое для улучшения состояния здоровья своей служанки и теперь может снять с себя бремя заботы о больной. С этим она обратилась к главе семейства. Но он не совсем понял её намеков по части экономии.

— Так, ведь нога её ещё не зажила, и кому Табби мешает. Пускай живёт у нас и поправляется.

— Мой, дорогой зять, разве не разумнее ей перебраться к сестре, которая тоже живёт в Хауорте.

— Полноте, Элизабет. Зачем ей переезжать? Как можно выдворять больную и пожилую женщину!

— Но Ваши доходы, сударь!

— Дорогая Элизабет, зачем же мелочиться, мы не настолько бедны, чтобы … Даже не стоит говорить об этом.

— Но, Патрик! Подумайте о детях, им так ещё много надо! А Табби, насколько мне известно, за годы службы скопила немного деньжат, их ей вполне хватит на остаток жизни. К тому же у неё есть родная сестра, которая и обязана ухаживать за ней.

— Ах, Элизабет, Ваша экономия переходит в скаредность.

— Я думаю только о наших детках, вспомните, старшие девочки работают с утра до вечера, — мисс Брануэлл промокнула выступившие слезинки белым платочком. — Наконец, они приехали отдохнуть, наши милые сиротки. А тут им приходиться почти всё в доме делать самим и ещё ухаживать за больной старухой, — она опять поднесла платок к глазам. — Табби плохо слышит, сами знаете, ей уже под семьдесят. Для прислуги она уже слаба, — мисс Брануэлл коротко высморкалась и выжидательно воззрилась на Патрика Бронте.

Он вскочил из-за письменного стола и стал расхаживать по кабинету в глубокой задумчивости. Мисс Брануэлл тихо сидела, кротко опустив глаза, но боковым зрением, следила за зятем.

— Хорошо, хорошо, — наконец выдавил Патрик, останавливаясь и обращаясь к сестре покойной жены. — Пусть Табби переезжает к своей сестре. Но, если ей понадобиться деньги на лекарства я непременно их дам.

— Я позову девочек, чтобы Вы сообщили им своё решение, Патрик, — и мисс Брануэлл выплыла из комнаты.

Вскоре три сестры почти бегом примчались в кабинет к отцу.

— Папа, Табби уезжает? Это правда? — почти хором спросили они.

— …М-мг, видите ли, детки, — начал Патрик, — мы с тётей решили, что Табби будет лучше у сестры, а вы отдохнёте от стольких хлопот, связанных с ней. Ну, а я в свою очередь позабочусь, чтобы она не нуждалась в средствах, необходимых для лечения.

Ошеломлённые такой новостью сёстры замерли, переглянулись между собой. Без слов они поняли друг друга и были единодушны. Молча вышли. Когда их позвали к чаю, девушки пришли в столовую, но были так грустны, что отцу стало неловко. Сёстрам не хотелось ни с кем разговаривать, да и аппетит у них пропал. Выпив лишь чай, они отказались от ужина, и тихо ушли к себе. Утром они снова собрались за завтраком, такие же подавленные и печальные. Мало по малу сёстры разговорились. Кротко глядя на отца, Эмили произнесла:

— Табби нас в детстве нянчила, а мы её оставляем, нехорошо, папа.

— Она жила с нами двенадцать лет. Я всегда считала, что мы все, вместе с ней, одна семья, а оказывается она чужая и нам в тягость, — тихо укоряла Шарлотта.

— Мы отказываем в помощи старушке. Папа, разве ты нас этому учил? — решилась высказаться и Энн.

— Да, папа, это так не похоже на тебя, — обратилась Шарлотта к отцу. — Согласись, получается так, что когда Табби была моложе и здоровее, мы в ней нуждались, а теперь она состарилась и заболела, и стала нам не нужна. Это не благородно, папа!

— Дети, всё же для вашей пользы, — попытался оправдаться Патрик, который, конечно же, был солидарен с дочерьми.

Девушки поблагодарили за пудинг и гренки, но есть не стали.

Патрик Бронте чувствовал себя виноватым перед верной и добросовестной служанкой и понимал, что дочери правы, но и их ему было жаль. Они совсем не отдохнули на это Рождество, всё в делах и хлопотах. А всё-таки лучше, когда на совести спокойнее. И он распорядился, чтобы Табби осталась в пасторате, а дочери продолжили за ней ухаживать.

Шарлотта получила несколько писем от мисс Вулер, где та настоятельно просила её вернуться в школу и некогда твёрдое решение не возвращаться туда подверглось сомнению. Нога у Табби продолжала болеть, и её лечение требовало расходов. Брануэлл увлёкся стихами, он настойчиво посылал их в журналы и газеты, надеясь на публикацию. Новая страсть соперничала с живописью. Энн оставалась дома, образование её закончилось, но она не грустила, читала книги из домашней библиотеки. После некоторых раздумий Шарлотта согласилась снова поехать в пансион мисс Вулер.

Птицы ещё с февраля звонко заливались. Солнце всё ярче и сильнее обогревало соскучившуюся по теплу землю. Весеннее пробуждение рождало в душе необъяснимую радость. Но эта светлая пора принесла с собой слабость, которая особенно сказалась на здоровье Шарлотты. «Боже, Великий! Как мне победить своё раздражение?! Я знаю, понимаю, что должна терпеть и не давать волю своим желаниям. Должна быть приветливой и доброжелательной с ученицами, ведь они не виноваты в том, что не так быстро, как мне хотелось бы, усваивают уроки и им необходимо повторять и повторять, чтобы они, наконец, поняли. Одно и то же твердить по нескольку раз, как это скучно! Создатель, вразуми и дай терпение и силы! Они уже у меня на исходе» — таковыми были размышления Шарлотты. Всё возрастающая раздражительность сделала её чувствительную натуру нервической. От лёгкого стука или любого шума она стала вздрагивать, пугалась шорохов.

Мисс Вулер заметила болезненное состояние Шарлотты и посоветовала проконсультироваться у доктора. Но та отказалась, опасаясь, что придётся раньше каникул уехать. Она собиралась потерпеть до лета, уже потом во время отпуска отдохнуть и набраться сил. Но мисс Вулер на этот раз не послушала Шарлотту, она вызвала врача. После обследования доктор в присутствии хозяйки пансиона порекомендовал девушке:

— Голубушка, вы ведёте в основном сидячий, малоподвижный образ жизни. Вам нужно сменить обстановку. Возвращайтесь домой, поживите в компании людей вами любимых, подышите свежим воздухом родных мест. Тёплая пора года способствует прогулкам, которые вам очень желательны.

И Шарлотта уехала в Хауорт. В тиши родного дома, среди дорогих её сердцу лиц она, словно оттаяла. В июне по приглашению отца прибыла Мэри со своей сестрой Мартой. Гости внесли оживление в бесцветные будни, и молодым Бронте стало веселее.

После отъезда гостей юное поколение семейства предалось литературным фантазиям. Скрытная Эмили с карандашом и бумагой в кармане углублялась в свои любимые вересковые заросли. Энн в перерывах между чтением что-то записывала в маленькую тетрадь. Брануэлл поделился с Шарлоттой новым замыслом рассказа. Эта идея увлекла их, и они оба стали придумывать действие и персонажей. В результате их совместного труда родилась повесть «Отель Стэнклифф», действие её происходило в фантастической Ангрии. Сестры, прочитав, пришли в восторг и загорелись когда-нибудь тоже что-нибудь написать. Но Шарлотта и Брануэлл не только не решились предложить своё творение издательству для публикации, но даже не показали отцу и тёти.

Брануэлл накопил изрядное количество своих живописных работ. Их видели не только его родные и друзья, но и посетители, и гости пастората, выказывали восхищение юному художнику. Этого ему уже было мало, хотелось признания публики большого города. «Хорошо бы в Лондоне поставить выставку, но там дороговизна, а интересно узнать какое мнение было бы у художников и критиков столицы», — размышлял Брануэлл.

Общими усилиями удалось наскрести сумму, которая позволила арендовать большую комнату под студию в Бредфорте, ближайшем крупном городе графства. Брануэлл привёз туда почти все портреты, написанные за последние годы, а также пейзаж и натюрморт. Брануэлл поместил рекламу в прессе и послал письма нескольким известным знатокам живописи, пригласив их обсудить его картины. В предвкушении одобрения его полотен он ждал публику в зале, мечтая, как их восторженные отклики в газетах откроют ему дорогу в Лондон. И то, что он услышал, его ошеломило. В ушах звучали обидные для него слова, высказанные в насмешливой манере или с высокомерием, с ехидством или пренебрежением.

— Рука незрелая, какое уж тут мастерство.

— А лица, они плосковаты.

— Да, объёма не хватает, а какая неестественная шея.

— Подбор красок никуда не годен. Какие-то мрачные, тёмные тона.

— Вот здесь нарушена композиция.

— Примитивные потуги.

— Дилетант, видно с первого взгляда.

И ни одну картину никто не пожелал приобрести. Брануэлл поражённый беспощадной критикой недоумевал, почему они не видят, как различны выражения лиц на портретах, ведь по ним можно угадать настроение того, кто позировал. Почему не замечают переливов ткани, игру света и тени и многих других нюансов, которые должны были отметить специалисты. Удручённый Брануэлл, поверженный жестокими отзывами пал духом. По неопытности он не смог отличить истинную критику от желчной зависти, обращённой на способного конкурента. К сожалению, среди них не нашлось человека, который бы дружелюбно и по-отечески посоветовал ему совершенствоваться в любимом деле и, что его работы совсем не ужасны, а скорее наоборот, его портреты пытаются рассказать о людях, которых он рисовал. Всматриваясь в их лица, хочется узнать больше об изображённых людях, что их печалит, к чему стремятся. И не беда, что несколько наивно их исполнение. Надо ещё потрудиться, оттачивая своё мастерство.

Критика может стать двигателем творчества, стимулятором профессионального роста, а может так больно ударить по рукам, что человек теряет в себе веру и сомневается, что он способен сделать что-то стоящее, и вместе с этим лишается цели в жизни. И чтобы пережить это надо терпение и силы.

Брануэлл, с детства обласканный родными и привыкший к восторженному отношению, чувствовал себя уничтоженным. Настроение было жуткое. Он вспомнил о единственном средстве, которое знал тогда, оно делало его веселее. Брануэлл отправился в кабак.

* * *

Шарлотта изредка навещала подруг, к которым приходили и другие гости. В обществе милых для неё Эллен и Мэри, а также их родных она не чувствовала себя скованной и робкой и могла общаться легко и непринуждённо. Молодой священник, который часто приходил к отцу её подруги обратил внимание на изящную, умную девушку, более того его неудержимо влекло к ней. В первых числах марта 1839 года он предложил ей выйти за него замуж. Но Шарлотта была совершенно не готова к созданию собственной семьи. Она смотрела на него и думала, что, быть может, это первое и последнее предложение руки и сердца, но у неё совсем нет стремления к супружеской жизни. Ей не хотелось огорчать этого любезного, милого человека, с которым так приятно общаться, но разве этого достаточно, чтобы стать его женой. Да и разве он знает, понимает её полностью. Шарлотта не могла представить себя в роли жены, серьёзной дамы, которая чинно семенит рядом с важным мужем, и опасалась, что её ребячливость, которая часто берёт верх, не смотря на то, что ей шёл уже двадцать третий год, не понравиться ему, верно, не станет он терпеть насмешки над собой, от которых ей не удержаться. Но самое главное то, что она не ощущала в себе того чувства, которое заставляет всё забыть, пренебречь даже опасностью для своей жизни, и идти за человеком куда угодно. У неё не было к нему любви.

Энн и Шарлотта поправились, они чувствовали себя окрепшими и отдохнувшими и стали задумываться о поисках работы. В тесном сестринском кругу было решено, что кто-то из них троих останется дома, помогать старшим. Для этой роли выбрали Эмили, так как она хуже всех перенесла жизнь вне родного дома, к тому она отлично справлялась со стряпнёй, которую Шарлотта терпеть не могла.

В начале апреля уехала Энн, она рвалась начать самостоятельную жизнь без опеки сестёр и даже не позволила сопровождать себя. Старшие за неё волновались, но уступили. Шарлотта не могла возвратиться в пансион мисс Вулер из-за плохого тамошнего климата. И поэтому она была согласна пойти даже горничной. Недавно она обнаружила в себе, как она высказалась «талант к уборке». Ведь удовольствие в этом деле находят далеко не все. Шарлотта же с усердием убирала в комнатах, аккуратно заправляла постели, тщательно чистила печи. Ей очень нравилось, когда после её усилий становится так чисто и прибрано, что любо смотреть, да и сам процесс ей был совершенно не в тягость. Но через несколько дней Шарлотте предложили место гувернантки в семействе богатого йоркширского промышленника Синджвика Стонегэйппа, жившего в Родоне, в окрестностях Лидса, куда она и уехала.

Великолепный четырёхэтажный особняк располагался почти в центре ухоженного прекрасного парка. Манили на прогулку дорожки, посыпанные песком, и радовали глаз лужайки с сочной травой. Особенно чудесной усадьба выглядела в ясный солнечный день, свежая зелень листвы на фоне небесной синевы была так превосходна. Но Шарлотте наслаждаться окружающей её красотой некогда. Ей поручили не только присматривать за четырёхлетним сорванцом, но и выполнять поручения хозяйки, подрубать бесчисленные ярды носовых платков, шить ночные чепцы, а также одежду для кукол. Кроме опекаемого мальчика почти всегда с ней были его восьмилетний брат и две сестры. Первое время Шарлотта пыталась исправить избалованных детей и считала нужным ставить хозяйку в известность о недостойном поведении её отпрысков. Но попытки эти оказались безрезультатны, более того они не прибавили уважения к гувернантке у матери, которая всячески оправдывала своих детей и раздражалась на их воспитательницу. Шарлотта не перечила, и, в конце концов, отказалась наставить шалунов на путь истинный, она лишь за ними терпеливо наблюдала.

Раньше Шарлотте очень хотелось видеть светское общество, как и многих людей, не входящих в этот круг избранных, её прельщал лоск привилегированного класса. В доме у хозяев она увидела представителей высшего света, здесь бывали гости, сменяющие друг друга длинной чередой. Их наряды восхищали, манеры завораживали. Но в их надутых лицах она не заметила ни чуткости, ни деликатности. Присматривая за детьми, которых показывали гостям, она вынужденно присутствовала при разговорах этих важных персон, которые подавляли её своей надменностью и высокомерием. Она робела и терялась среди самодовольных дам и господ. Эта часть работы была для неё скучной и нудной, ей находиться среди них стало неинтересно. Шарлотта старалась не показывать, как ей здесь неловко и пыталась быть жизнерадостной. Но на бесконечное притворство не было сил и среди этого блестящего общества девушку одолевало уныние. Хозяйка же нисколько не сочувствовала гувернантке, напротив эта тихоня раздражала её. «И с детьми не может справиться и гостей боится! Её стеснительность меня просто бесит, какая то овечка безропотная, фи!» — презрительно думала она.

Шарлотта замечала пренебрежительное отношение и говорила себе: «Я, ведь не оставляла места, чтобы не расположить кого-нибудь к себе дружески. Бедственная ситуация — хорошая школа. Бедный вынужден трудиться. Я должна терпеть, сдерживать свои чувства, выдержать испытание, тем более оно не вечно, а рано или поздно закончится. Как в басне про иву и дуб. Я согнулась, и буря пройдёт мимо меня. Жаль только, что хозяйка не знает и не желает узнать мой характер. Я так стараюсь ей понравиться и всё напрасно. И не могу сдержать горьких слёз, когда она меня отчитывает, и довольно резко, за мою меланхолию и застенчивость».

Единственная радость для Шарлотты в этом богатом доме, это письма от родных, и в частности от горячо любимой ею Эмили. Получив письмо, она прячет его, а потом, ближе к ночи, когда она уединиться в своей комнатке, то с упоением вчитывается в послание. Эта весточка из дома — глоток свежего воздуха для её скованного обязанностями духа.

Занятия с непослушными детьми были для Шарлотты мучительны. Однажды малыш бросил в неё камень и угодил в голову, точнее повыше правого виска в лоб. Шарлотта вскрикнула от боли, и маленький хулиган с братом, испугались и убежали.

На следующий день хозяйке понадобилась Шарлотта, чтобы дать ей кое-какие распоряжения. Увидав гувернантку, она с удивлением спросила, откуда у той синяк на лбу. Проказники братья замерли, а младший от страха перед грядущим наказанием слегка побледнел. Шарлотта же ответила, что ушиблась. Правду не имело смысла говорить, потому что она представляла, как бы отреагировала мать сорванца: «Экая, вы слабая и не можете сладить с ребёнком. Мальчуган заигрался, а вы и подвернулись под руку». Или что-то в этом роде. Шарлотта сильно сомневалась, что для мальчика последует наказание, и скорей всего хозяйка стала бы раздражительной и наговорила бы ей опять грубостей, да ещё одарила бы презрительным взглядом. Дети восприняли иначе, гувернантка их не выдала. Они прониклись к ней уважением и стали послушнее, особенно младший, виновник происшествия. Работа теперь с ними пошла легче и интересней. Наконец малыш оценил доброту милой воспитательницы и привязался к ней. Однажды, во время обеда Шарлотта, как всегда сидела за отдельным столом с детьми. Самый младший из них в порыве нежности взял её за руку и произнёс: «Я люблю мисс Бронте». На что мать с ехидством воскликнула: «Мой дорогой, любит гувернантку!»

Шарлотта в полной мере узнала разницу между службой у мисс Вулер, где к ней относились как другу, где никто и никогда не подумал её унизить и работой в богатом доме, хозяева которого не видят в гувернантке достойного их внимания человека. Чаще всего они не замечают её присутствия. Гувернантка у частных лиц — существо бесправное, с мнением которого не стоит считаться, потому что его у неё не должно быть. Но она замечает тёмную сторону этих «порядочных людей». Шарлотта считала, что богатые, так как им много позволено, попадают в плен своего эгоизма и других дурных черт характера. И лучше быть жертвой, чем погрязшим в пороках тираном. Уповала, что не природная жестокость причина тому, а отсутствие сострадания к ближнему.

В конце июля закончилось пребывание Шарлотты в доме её хозяев, она вернулась домой с расстроенным здоровьем и подорванными душевными силами.

Примерно в такую же семью, если не ещё худших нравов попала Энн. Дети, за которыми она присматривала, были неуправляемы, капризны, избалованны, и даже жестоки. Родители совершенно не видели этих недостатков в своих чадах, а принимали это за нормальное поведение и поощряли развитие пороков. Энн ежедневно страдала из-за их эгоистичных и жестоких проделок. То они перепутают пряжу в её рабочей корзинке, то исчеркают её тетради, то совершенно не слушают её объяснений и не желают отвечать урок и вместо этого задают ей какие-нибудь неприличные и оскорбительные вопросы, то надсмехаются над ней. Они считали, так как папенька платит мисс Энн за её работу, значит она бедная. А все бедные не достойные уважения. Энн было очень тяжело жить в этой семье, раньше от людей её окружающих всегда видела лишь заботу, доброжелательность, участие и любовь, а здесь от взрослых и детей — презрение, и даже слуги, видевшие пренебрежительное отношение хозяев тоже не жаловали молодую гувернантку. Но ещё тяжелее для Энн было терпеть жестокость её подопечных к птицам и зверюшкам. Сколько раз она пыталась заступиться за кошек и собак, избиваемых камнями и палками, порой принимая удары на себя. Длинные рукава её платьев скрывали синяки. Но не всегда Энн удавалось помочь жертвам будущих столпов общества. Как-то на прогулке самый старший из детей двенадцатилетний Питт помчался к одному из деревьев, ловко взобрался по веткам, достал что-то и положил на камень. Энн, поспешившая за ним вместе с остальными детьми, увидела трёх крохотных, ещё голеньких птенчиков. Только она хотела отчитать сорванца за этот поступок, как замерла от отвращения к своему подопечному и жалости к несчастным бессловесным созданиям. Дело в том, что Питт, заметив жалость к птенцам в глазах гувернантки занёс правую ногу над камнем и со всей силы опустил её на беспомощных птах. Энн вскрикнула, закрыла лицо и разрыдалась. Питт хохотал, а младшие дети хихикали и потешались над чувствительностью воспитательницы.

В последствии Энн была свидетельницей, как глава семейства, гуляя с детьми, поощрял разорение ими гнёзд. А у неё в ушах долго звучали испуганные, тревожные крики птиц, она тихо и незаметно смахивала слезинки. Энн ужасалась, ей трудно было понять своих хозяев, таких любезных со своими гостями и таких безжалостных со слабыми. Она говорила себе, что несмотря ни на что она должна терпеть, ей необходимо работать на благо семьи. Она уже взрослая и обязана помочь отцу. Ей надо набираться опыта, ведь она должна научиться содержать себя сама. К тому же ей надо общаться с другими людьми, а не замыкаться в семейном кругу, хотя там ей хорошо и её любят, но ей необходимо узнать какие ещё типы живут на свете, какие ещё бывают характеры и попытаться понять почему люди совершают те или иные поступки.

Несколько месяцев, пока не закончился контракт, Энн терпеливо работала.

Глава пятая. Любовь, разбивающая сердца

Количество прихожан у господина Бронте неуклонно росло, даже не смотря на высокую смертность среди населения Хауорта, а самочувствие его уже давно было не блестящим, и он вынужден прибегнуть к помощи викария. Молодой человек, Уильям Уэйтмен общительный и обходительный стал частым посетителем пастората. Иногда он приводил с собой друзей или соседей, он веселил, а порой и нарушал покой членов семейства. Один из многочисленных гостей, побывавших в пасторате, ирландец, недавно окончивший университет в Дублине, а ныне помощник священника был совершенно очарован Шарлоттой. Она не чувствовала скованности в присутствии остроумного, весёлого и страстного говоруна, который быстро освоился в чужом доме и непринуждённо разговаривала с ним и смеялась над его шутками. В конце вечера он перешёл на ирландскую лесть, которая не вызывала восторга у Шарлотты, и она потеряла к нему интерес.

Через несколько дней от него пришло письмо, адресованное Шарлотте, в котором ирландец пылким слогом просил её руки. Но девушку столь скоропалительное предложение только удивило и насмешило и, увы, ответным чувством её сердце не пылало. Кроме того, она давно, ещё с двенадцати лет готова к тому, что обречена остаться старой девой. Она была уверена, что её уважение к нему продлится не долго и убеждена, что связать себя супружескими узами стоит лишь тогда, когда уважение к мужчине никогда не иссякнет. Столь достойное чувство может породить любовь, возможно, что она не будет пылкой, не беда. Страстная любовь часто бывает безответной. А, если и возбуждает ответное чувство, то длится оно не долго, как правило, заканчивается с медовым месяцем. А потом, быть может, последует даже отвращение или безразличие к предмету своей бывшей страсти. А уж, какое несчастье жить с человеком, чьё присутствие тебя нисколько не волнует или неприятно! Такой вывод сделала Шарлотта, наблюдая жизнь семейных пар. И сомневалась, что сама станет рабой своих чувств и когда-нибудь выйдет замуж.

Викарий Уильям Уэйтмен произвёл впечатление на сестёр. Шарлотте нравилось с ним болтать, Эмили не грустила в его присутствии, изучая молодого человека, а Энн была им очарована. Она частенько подходила к окну, не идёт ли он мимо, а ещё лучше, если направляется к ним. Слушать его готова была бесконечно. И напрасно пытались сёстры убедить её, что о нём не надо думать всерьёз, он любезничает со всеми девушками округи. Но вскоре выяснилось, он помолвлен.

«Дорогой Уильям никогда не будет со мной, и нет никакой надежды на его любовь, — думала Энн, убитая этой новостью. — Как горько, что мы не можем быть вместе. Милый, помоги тебя забыть, я как сумасшедшая не могу перестать думать о тебе. Видеть тебя такое счастье и такая мука, ты с другой… Куда мне убежать от твоих лучистых глаз, от заразительного смеха, от такого родного лика. Как хочется броситься к тебе, прижаться и стоять так вечность. Милый Уильям, как печально, что именно ты приехал в наш пасторат, и какая радость и какая боль любить тебя…»

ЗОВУ

Ох, как я утомилась —

Прилягу на кровать.

Глаза устали плакать,

А сердце — тосковать.

Жизнь очень одинока,

Проходят мимо дни.

Прошу тебя, любимый —

К бедняжке загляни.

О, знал бы ты, как жду я

Тебя день ото дня;

Не отнимай, желанный

Надежду у меня!

Летом Эллен предложила Шарлотте сопровождать её в поездке к морю. Шарлотта с величайшей радостью согласилась. Патрик Бронте и тётка детей задумали на две недели отправиться в Ливерпуль. Планировалось поехать со всеми молодыми Бронте, но Шарлотта тогда должна была отказаться от совместного путешествия с Эллен. Дни проходили, а отправление задерживалось на неопределённый срок. Разного рода семейные и материальные проблемы мешали быстрому осуществлению задуманного. И, когда Шарлотта совсем уж отчаялась и приготовилась расстаться со своей мечтой, она сбылась. В конце сентября подруги отправились на две недели в Истон.

Шарлотта впервые увидела море, она жадно всматривалась в это удивительное и прекрасное творение природы. За несколько дней она успела узреть его разным, то бирюзово-синим, то зеленоватым, то мрачно-тёмным, то пенящимся белыми волнами, то яростно ревущем при сильном ветре, то мягко плещущемся, когда оно спокойно. В поездке девушки познакомились с молодой супружеской четой, милыми и добрыми людьми, которые иногда совершали вместе с ними прогулки в Байтон и Хейвуд. Подруги частенько играли с их малышкой Ханчин. Шарлотта и Эллен навестили миссис Худзон, которая жила почти на пути их следования, недалеко от Берлингтона. Гостья, не теряла время даром, водрузив на нос очки, она рисовал портрет хозяйки. Скоро миниатюра с профилем мадам в кружевном чепце и белой косынке на плечах осталась на память от любезной Шарлотты.

В начале осени Энн перешла на работу в семейство Инэма Блэйк-Хола, близ Мирфилда. Конечно же, ей не хотелось покидать милых её родных, она знала, что снова будет скучать. Но понимала, что должна работать. И ещё ей надо было уехать, чтобы не видеть любимого её Уильяма. Разлука необходима, но как тяжело его покидать…

В ноябре охромевшая Табби покинула пасторат и переехала в свой маленький домик, где ей помогает по хозяйству сестра. Девицы Бронте часто навещают бывшую служанку и надеются, что она вернётся к ним, поэтому и не взяли новую прислугу на постоянную работу. Выпечка хлеба и приготовление еды теперь дело рук Эмили. Уборка комнат — удел Шарлотты, она же взяла на себя глаженье одежды. Но оказалось, что нагреть утюг, чтобы не сжечь бельё не просто. Шарлотте это удалось не сразу, и за испорченные вещи она получила нагоняй от тёти. Наводя порядок в своём небогатом, но родном доме девушкам было намного лучше, чем где-нибудь в чужом шикарном особняке. Они испытывали удовольствие оттого, где они, с кем рядом и оттого, что делают. К тому же они находили время для отражения своего воображения, что для них стало немаловажным.

Шарлотта понимала, рано или поздно придётся поступать на службу, хотя сама мысль о работе гувернанткой для неё ненавистна. Но это неизбежно, поэтому она искала новое место.

Новый Год Бронте встретили вместе кроме Энн, которая продолжала работать. Брануэлл вернулся домой, он несколько месяцев работал гувернёром в Камберленде. Юноша по-прежнему захаживал в «Чёрный Бык», веселя тамошнюю публику. Его не покидала мечта покорить столичное общество. Он себя готовил к прибытию в Лондон. Тщательно изучал карту города и знал все улицы и переулки.

Однажды столичный гость прибыл поздним вечером в «Чёрный Бык», он приехал в Хауорт по делам в лондонское представительство. Как всегда, послали за Патриком Брануэллом, чтобы тот поразил гостя своей эрудицией и умной беседой. Путешественник действительно удивился, что встретил в таком захолустье знатока Лондона и образа жизни столичных жителей. Более того, гость получил от Брануэлла дельный совет, как ему лучше добраться до места назначения в Лондоне, минуя глухие улицы и сократить путь через узкие переулки. В конце их длинной беседы Брануэлл признался, что в столице ему не довелось побывать, чем ещё больше поразил заезжего лондонца.

К живописи Брануэлл несколько охладел. Он загорелся завоевать литературную известность. Часто посылал стихи в журнал города Лидса. Одну из своих поэм он отправил Колриджу, от которого получил не только добрый ответ и похвалу, но и приглашение навестить его. Но на это не было средств. Он ни единожды самостоятельно пытался написать прозаические произведения, но ни одно не закончил, хотя в своих рассказах, написанных простым и ясным языком, изображал персонажей с изяществом портретиста. Для многих завсегдатаев «Чёрного Быка» Патрик Брануэлл особенный, как редкий бриллиант среди обыкновенный камней. Вряд ли кто-нибудь из них подозревал, что этот балагур может быть недоволен тем вниманием, которое ему оказывали в кабачке. Но маленький Хауорт не удовлетворял растущее честолюбие Брануэлла. Ему не хватало масштаба, ему необходим большой столичный город. Внутренняя неудовлетворённость терзала его, непривыкшего отказываться от своих желаний. Ему уже двадцать три года, а Лондон всё ещё недоступен ему и кроме местной популярности он ничего не добился. У Брануэлла росло раздражение, которое ему стало труднее сдерживать, и всё чаще родные замечали в нём резкость и грубость, с которой не знали, как бороться. Ближе к осени Брануэлл устроился клерком в железнодорожную контору в Коуин-Бридж.

«Великий Боже, как нудно исполнять каждый день одно и то же. Надо постараться найти хоть что-то занимательное в этой работе, а то можно взбеситься от скуки. А, что здесь найдёшь интересного? Ежедневное заполнение бумаг и разного рода книг, приходных, расходных. Угля пошло столько-то, мазута столько, дров, и так далее. Прибытие поездов, отправление. Приходиться слушать весь день невыносимые гудки. И так, день изо дня. Неужели я должен вести эту жалкую, бесцветную жизнь? Я же умнее всех служащих конторы вместе взятых, а вынужден прозябать в этой дыре! Ещё смеют делать мне замечания: „Вы невнимательны“, „Вы опять пропустили“, „У Вас здесь ошибки…“ Хочется рисовать, но не этих же сослуживцев, они мне и так надоели. Одна радость, пойти в трактир и всё забыть…»

Творческая натура не переносит однообразной и монотонной работы, поэтому и Брануэллу и сёстрам тягостно выполнять свои обязанности. Девушки терпели сколько могли, особенно Шарлотта и Энн ради брата и отца. Брануэлл в отличии от них не был приучен жертвовать своими желаниями. Его душе нет покоя, но, что нужно делать, чтобы улучшить ситуацию он не знал.

Через несколько месяцев Брануэлл перешёл в контору Манчестерской Железной дороги.

Эмили с упоение продолжала писать хроники Гондала. Энн осенью перешла работать в семью Робинсона Торна Грина, живших близ Йорка и увидела, к своему удовольствию знаменитый Йорский собор.

Шарлотта было нашла место гувернантки, но при переписке с нанимательницей выяснилось, что той для её детей требовалась учительница музыки и пения, но Шарлотта в этом была не сильна, и сделка не состоялась. Следующая вакансия подвернулась только в марте следующего года в семействе Уайт Аппервуд.

Шарлотта ещё зимой начала писать рассказ в духе романов Ричардсона. Побуждаемая сомнениями в своём творчестве и желанием проконсультироваться у знатока, девушка послала неоконченную повесть Вордсворту, подписавшись псевдонимом и скрыв пол автора. Именитый поэт подверг критике её творение, не проявив интереса кто был автором, мужчина или женщина, что весьма уязвило самолюбие Шарлотты.

Отец и мать шестилетнего мальчугана и восьмилетней дочурки отнеслись к Шарлотте приветливее и дружелюбнее прежних её хозяев. Дети были тоже избалованны, но управляемы. Слуги в доме проявили к ней уважение. Несмотря на то, что Шарлотта скучала по своим родным и подругам и то, что у неё практически не оставалось времени на досуг, новая хозяйка тоже завалила её шитьём, всё же она была довольна местом. Родители её воспитанников были так любезны, что написали письмо Патрику Бронте, в котором просили навестить дочь и разрешили Эллен посещать подругу. Когда хозяева уезжали, Шарлотта оставалась за гувернантку и за домоуправительницу.

В июле Шарлотту отпустили на недельку домой по её просьбе, так как ей не терпелось повидать Энн, приехавшую на каникулы. Старшая сестра опасалась за здоровье самой младшей. Шарлотта всё больше укреплялась уверенностью, что им, трём сёстрам надо открыть свою недорогую школу на шесть — восемь учениц. Она загорелась этой идеей и увлекла сестёр, которые предпочли бы работать вместе, потому что знали и понимали друг друга. «О, как превосходно, — думала Энн, — работать вместе с сёстрами, и не надо было бы жить в семьях напыщенных эгоистов, презирающих тех, кто не имеет ни титула, ни имения, а вынужден трудиться. Возможно, нам доверят воспитание своих чад такие же, как и наш отец священослужители, и их дети не будут столь избалованы и испорчены каких мне довелось узнать. Напроти, они будут наивны и доверчивы. Ах, какое удовольствие обучать таких милых деток. И как замечательно делиться с детьми тем, что сама знаешь и умеешь. Мне думается мы полюбим друг друга, и потом нам будет жаль расставаться. В свободное время, пожалуй, мне придётся заняться своим самообразованием, чтобы ещё больше могла я отдать своим ученицам». «Своя школа — это нам очень подошло бы, — думала Эмили. — Шесть — восемь учениц на трёх воспитательниц это прекрасно. Мы не были бы загружены с утра до ночи, у нас, наверняка осталось бы время на размышления и… Да, но как эту школу организовать? Не знаю даже с чего начать. Думаю, что Шарлотта найдёт выход, тем более эта её идея».

Отец и тётя одобрили предложение Шарлотты и обсуждали с девочками подробности плана. Элизабет Брануэлл предложила помочь деньгами, на что Шарлотта не особо рассчитывала, зная, какая тётя экономная и практичная. Но и она не могла дать большую сумму, а надо ещё найти помещение и мебель. Одним из вариантов месторасположения школы Шарлотта выбрала окрестности Берлингтона, так как там она видела только один пансион для девочек. Шарлотта со всеми, кого знала, советовалась, опасаясь принять поспешное решение и провалить дело. Мисс Вулер медлила с ответом, что беспокоило её бывшую ученицу и коллегу. В конце концов, мисс Вулер написала, что ей не удастся помочь в осуществлении планов Бронте. Делами её школы теперь руководит сестра, а сама она не может предоставить часть помещения, потому что не хочет взять ответственность на себя за здоровье Эмили и Энн.

Размышляя над задуманным предприятием, Шарлотта сделала вывод, что для держателей школы их квалификация учителей низковата, и хорошо бы им самим поучиться французскому языку у тех, кто им владеет от рождения. Новая идея ещё больше укоренилась в голове предприимчивой девушки после того, как Мэри поделилась с Шарлоттой своим впечатлением от Брюсселя, где училась в то время.

Эмили и Энн договорились между собой, что напишут записки в свои дни рождения о впечатлениях и вскроют эти бумаги через четыре года, чтобы сравнить свои планы с тем, что произошло.

Эмили продолжает эпопею Гондала, пишет стихи, которые пока не показывает даже сёстрам.

Вокруг одни надгробья тут

И тени длинные растут.

Под этим дёрном, в глубине

Лежат ОНИ в далеком сне.

Под этим дёрном, подо мной —

Холодный, тёмный их покой.

И память бредит, и опять

Я слёзы не могу сдержать,

Ведь время, смерть, людская боль

На раны вечно сыплют соль.

Запомнить бы хоть половину

Земной тоски, когда я сгину.

Тогда и райской вышине

Не успокоить душу мне…

Записка Эмили, которую можно будет прочитать Энн через четыре года, содержит её поддержку открытию школы и надежды на осуществление этого плана. «Будем ли мы в таком же печальном положении, как сейчас или наши мечты сбудутся?» Эмили мечтает, что спустя четыре года она и сёстры будут довольны своей школой, и радостно встречать гостей, папу, тётю и Брануэлла. Не будет унылых дней, как теперь.

Энн в своей бумаге пишет, что у них в семье произошло за прошедшие годы, и кто из живности перебывал в доме. Считает, что характеры членов семьи изменились мало и в частности она сама, сетует на свои недостатки. «Что будет через четыре года, знает только Провидение. Как будут обстоять дела у нас?

Будет ли существовать Гондал? Что там произойдёт?» Пока же она урывками продолжает писать четвёртый том «Жизнеописания Солалы Вернон».

В сентябре Шарлотта написала длинное письмо тёти, в котором объясняла свои намерения и план. Она хотела поехать вместе с Эмили в Брюссель, где им помогли бы обустроиться Мэри и её родственники. А когда их школа откроется, то и Энн продолжит своё обучение за границей. Шарлотта пишет обстоятельное письмо тёти, потому что только на её материальную помощь может рассчитывать. «…Я не знаю никого в мире к кому бы могла обратиться с подобной просьбой. Вероятно, папа решит, что моя идея дикая и честолюбивая, но кто и когда-либо на свете поднимался без амбиций? Когда он оставил Ирландию, чтобы поехать в Кембридж поступать в университет, то был столь же честолюбив, как я сейчас. Я хочу, чтобы мы все преуспели. Я знаю, что мы имеем таланты, и я хочу, чтобы они были реализованы. Я обращаюсь к Вам, тётя, помогите нам. Я надеюсь, что Вы не откажите. Я знаю, если Вы согласитесь, то будьте уверены, что моя просьба не станет ошибкой, и Вы никогда не раскаетесь за свою доброту».

Конечно же, Элизабет Брануэлл рассказала о просьбе Шарлотты отцу, а вернее, она прочитала ему письмо. Отец естественно хотел для детей блага, и, само собой, не мог быть против их учёбы. Но так далеко никто из них никогда не уезжал, отпускать страшновато, ведь им предстоит проделать такой длинный путь, приехать в чужую страну. Смелой идеей Шарлотты он был доволен и гордился детьми, которые настойчиво и терпеливо преодолевают препятствия. К сожалению, сам он мало, чем мог помочь, его вклада в это дело явно не хватало, но на свояченицу он не считал нужным давить, она должна была сама решить. Элизабет Брануэлл, очень бережливая, и всегда старалась использовать свои деньги с выгодой, но племянницам отказать не могла. Она была уверена, что девочки зря не потратят и цента в отличии от их брата, хотя он был её любимчиком вместе с Энн.

Получив одобрительный ответ от тёти, Шарлотта решила оставить службу после окончания семестра, срок которого истекал перед Рождеством. Все надеялись на праздник собраться дома. Брануэлл, проработавший клерком на Манчестерской Железной дороге в Лидсе пять месяцев ожидал короткий отпуск. Энн хотела покинуть семейство, где работала на время отъезда сестёр, чтобы присматривать за пожилыми обитателями пастората.

Баптист Ноэль и другие священнослужители советовали Бронте поехать учиться на север Франции в Лилль, там была относительно недорогая школа. Уже планировалась их поездка на конец января в сопровождении француженки, гостившей в Лондоне. Но Шарлотте хотелось в Брюссель, она неустанно писала письма, утрясая дела. В конце концов, поездка в Лилль не состоялась, сёстры отправились в Брюссель.

Знакомый Патрика Бронте, тоже пастор, который жил в нескольких милях от Хауорта попросил своего брата, священника британского посольства в Бельгии узнать о школе, где могли бы учиться дочери его коллеги. По совету одной почтенной леди, которая отзывалась очень похвально о пансионе мадам Эжер, где училась её внучка, мистер Дженкинс счёл, что именно эта школа подходит для Бронте.

Отец сопровождал дочерей. Прибыли они в Лондон утомлённые дорогой. Пасмурный день окрасил всё в серые тона. Контуры зданий потонули в вязком тумане. Бронте остановились в старой таверне, а утром отправились дальше. По прибытии в Брюссель они переночевали в доме мистера Дженкинса. На следующий день Патрик Бронте, скрывая своё огорчение неизбежным расставанием, попрощался с дочерьми и тронулся в обратный путь, а они поступили в распоряжении четы Эжер.

Далёкий континент, Старый Свет, как это было недосягаемо. Теперь они будут ходить по улицам старинного города, расположенного в сердце Европы, как говорят бельгийцы, почти в центре Бельгии, которая пережила бурную многовековую историю, где были экономический расцвет и политическая зависимость, революции и долгожданная независимость.

Школа была большая, и учились в основном бельгийки. Они настороженно встретили новых пансионерок, которые им показались испуганными и дикими. Весёлые и беззаботные девочки недоумевали, рассматривая их платья.

— Как уродливо выглядят эти англичанки.

— Эти пышные рукава «gigot» так нелепы, — показывали на Эмили, добавляя с лёгким раздражением. — Такие носила моя мама в молодости.

— А у меня бабушка. Как можно пренебрегать модой!

— У другой — «mameluke», это куда ни шло, но всё же не «виктория».

— Ну, разве можно теперь такие вертикальные складки на всю длину юбки?!

— Ах, неужели в Англии так отстали и не знают, что сейчас в моде на юбках наклонные складки, волны и воланы.

Ни Шарлотту, ни Эмили не тянуло приобщиться к беседам и играм остальных. Их цель учиться, а на душе у них тоскливо до слёз, хочется домой к привычным для них стенам и ландшафту, к родным и понятным людям. А здесь все чужие и всё чуждо. Но им надо терпеть, им надо совершенствоваться в познании.

Глава школы мадам Эжер, преподавателями были кроме мистера Эжера ещё три женщины — две старые девы, мадемуазель Бланш и мадемуазель Софи, и талантливая и оригинальная мадемуазель Мэри, которую ненавидели все воспитанницы, за исключением сестёр Бронте, за её бесцеремонные манеры. Ученицы изучали французский и немецкий, а также литературу, которая входила в курс изучения языка, грамматику и правописание, пение, музыку, арифметику и рисунок. Эмили знала французский хуже Шарлотты, но была более осведомлена в музыке. Сёстры упорно занимались, чтобы догнать друг друга, а также других девочек, у которых подготовка была лучше, чем у них. Время, занятое уроками, домашним заданием летело быстро. Сёстрам нравился сам процесс учёбы, которому предавались с удовольствием, ведь они узнавали столько нового.

В апреле Шарлотта скромно и тихо отметила свой двадцать шестой день рождения. Ей, в общем, взрослой девушке или, как она выражалась в «зрелом возрасте», бывшей воспитательнице нисколько не стыдно вновь стать ученицей. Она постигала новый материал с упоением, но не всегда блестяще, иногда её переводами был недоволен мистер Эжер, профессор риторики, очень строгий и требовательный. По его мнению Эмили талантливее старшей сестры.

Он применил к сёстрам другой метод обучения, который заключался в том, что он читал им отрывки из шедевров наиболее знаменитых французских авторов, затем по частям анализировал их с ними вместе, указывая в чём тот или иной автор выразился прекрасно и, где его промахи. Мистер Эжер считал сестёр Бронте очень способными ученицами, интеллектуально развитыми, но которым нужно отполировать стиль изложения своих мыслей.

— У Эмили редкий для женщины дар — логическое мышление и способность к аргументации, — говорил мистер Эжер своей жене. Они иногда по вечерам обсуждали планы обучения, исходя из способностей учениц. — Но ей вредит её же упрямая неуступчивость желаниям, тогда её рассуждения походят на тупость. И, когда Эмили более заинтересована в своей правоте тогда она настойчивее. По-моему, она может придать новое видение и объяснение старым знаниям. Это удивительное качество. У неё есть сила и воля, чтобы осуществить свои желания, преграды её не останавливают. У Эмили поразительное воображение, уверен, что она смогла бы написать рассказ, где сцены и характеры были бы настолько ярки, и изображение их было бы так образно и мощно, что читатели попали бы в плен её произведения, независимо от того согласны они или нет с правдой содержания. Оно властно поселилось бы в умах тех, кто его прочёл. По сравнению с бескорыстной Шарлоттой Эмили более требовательна и, можно сказать эгоцентрична. Знаешь, дорогая, у меня сложилось впечатление, что Шарлотта, стараясь сделать всё, что от неё зависит, чтобы младшая сестра была довольна, попала под её власть. И, возможно не сознаёт, что та в какой-то мере её тиранит.

— Пожалуй, дорогой, — ответила мадам Эжер. — Шарлотта напоминает мне чересчур любящую и заботливую мамашу, которой помыкает её капризное чадо. Хотя надо признать Эмили очень способная. Помните, когда вы неоднократно предлагали ряд тем, чтобы девушки самостоятельно написали эссе, Эмили чаще выбирала персонажей или сцены из Ветхого Завета. Похоже, что великолепие и широта его рассказов оказывали на неё глубокое впечатление. Её комментарий в начале написан простым языком, а затем её воображение дорисовывает то, о чём сказано не было и лишается правдоподобия, но чрезвычайно интересен, детализирован и образен. А Шарлотта превосходит других в анализе характеров политических и религиозных деятелей.

— Да, да. Когда я читал отрывки, где высказывалось разное мнение о выбранном мною герое, собрать различные элементы, составляющие истинные черты характера и причины, побудившие к определённым действиям, и объединить их в единое целое лучше всего удаётся старшей Бронте.

Сёстры были поглощены учёбой, трудной умственной работой и находили в ней удовольствие. Но им, протестанткам до мозга костей всё же было не совсем уютно среди католичек. Они везде держались вместе, на уроках или прогулках по саду. Когда к ним обращались, то за двоих мягко отвечала тихая Шарлотта, а Эмили возвышающаяся над старшей сестрой обычно отмалчивалась. В этой красивой стране, где господствует Римско-Католическая Церковь они, конечно, скучали по дому, и их огорчала неприязнь бельгийцев к англичанам.

Часто по выходным Бронте навещали Мэри, её сестру Марту и их кузенов, которые жили в Брюсселе. С ними сёстры совершали прогулки по Нижнему городу, его старинным мостовым и кварталам вокруг большой площади Гранд-плас, где располагалась красивейшая готическая ратуша с удивительной колокольней. Это изумительное каменное творение мастеров пятнадцатого века, она взмыла высоко в высь и казалась узорчатой и хрупкой. Любовались зданием Королевского дома, построенного в шестнадцатом столетии; ходили по улицам мимо гильдийских домов семнадцатого — восемнадцатого веков; восхищались прекраснейшим готическим собором Сен-Мишель-э-Гюдюль, который создавался несколькими поколениями зодчих с 1226 по 1490 год. Бывали они в Верхнем городе, где прогуливались по площади Плас-де-Мартир в стиле классицизма, сформировавшейся в восемнадцатом столетии, не раз видели величественные Королевский дворец и парламент. Заходили в соборы, где наблюдали непривычный для них католический обряд богослужения. Посещали музеи, где висели знаменитые картины фламандских живописцев.

Сёстры намеревались пробыть в школе полгода, до окончания этого срока супруги Эжер вызвали их в свой рабочий кабинет.

— Девушки, ваши успехи за столь краткий срок учёбы заслуживают высокого одобрения, и мы предлагаем вам, продолжить своё обучение, ещё год, и вы станете высоквалифицированными преподавателями, — сказала им мадам Эжер.

Шарлотта взглянула на Эмили, поняла многое, потому что у неё было похожее состояние. Предложение заманчиво, но они давно не были дома, так хочется повидать всех: папу и Энн, Брануэла и тётю, старушку Табби и Эллен. А оплата, нельзя же бесконечно злоупотреблять добротой тёти и снова просить у неё денег. Опасаясь, что молчание сочтут за неучтивость, Шарлотта ответила.

— Мы очень благодарны вам за те знания, которые мы получили и, конечно же, с удовольствием согласились бы на столь любезное предложение, но вам известны наши доходы, и мы вряд ли сможем оплатить занятия.

— Вы могли бы их заработать, — предложил господин Эжер. — Поясняю: с младшими ученицами Шарлотта вполне может справиться в роли учительницы французского языка, а Эмили поделиться с ними своими способностями в музыке, а также поможет им освоить технику рисунка.

Шарлотта попросила немного времени, чтобы подумать, на самом же деле она готова была ответить сразу, но надо узнать мнение Эмили. Та с меньшим желанием, но всё же согласилась, признала, что Шарлотта права, упускать такой удачный случай нельзя.

Но осенью им предстояло пережить печальные времена. Умерла Марта, которую Бронте знали, как весёлую и озорную девушку и не подозревали об её болезни. Мэри ухаживала за ней с материнской нежностью, но тщетно. А в начале октября пришло известие из дома, тётя тяжело больна. Сёстры решили, немедля возвращаться в Хауорт, даже окончательно, не решив вернуться ли они в пансион или нет. Утром в день отъезда пришло второе письмо от отца, он сообщал, что Элизабетт Брануэлл умерла. Девушки, опечаленные этой вестью, отправились в дорогу, сокрушаясь, что их родной тёти больше нет и, что им не удалось с ней проститься.

Пасмурная, холодная и сырая погода на обратном пути усугубляла их печаль. Дома они застали отца и Энн, те сидели за обеденным столом с унылым видом. Их грустные лица оживились, когда увидели Шарлотту и Эмили. Вместе всплакнули, помянули тётю. Она прожила с ними почти двадцать лет, и они не предполагали насколько привязались к ней и как теперь им не хватает этой строгой и чопорной дамы, которая научила девочек вести домашнее хозяйство. Благодаря ей они умели шить платья, вязать, вышивать и стряпать. Она приучила их к порядку, аккуратности, чистоплотности и самодисциплине. То, что у них ни один час, ни одна минута не пропадали даром, и они многое успевали, несмотря на свои слабые силы, была заслуга тёти, потому что они много лет следовали расписанию дня, где каждому из них в определённое время надлежало чем-то заниматься.

Супруги Эжер огорчились внезапному отъезду сестёр Бронте и, желая их возвращения в качестве преподавателей, написали пространное письмо Патрику Бронте, в котором благодарили за воспитание столь одарённых дочерей, рассказывали, как они успешно проявили себя и просили отпустить в пансион, чтобы продолжить обучение и преподавать самим.

Шарлотта долго не раздумывала и пожелала снова ехать в Брюссель. Эмили решила остаться. На Рождество все дети были дома. Сёстры частенько совершали прогулки по заснеженным торфяникам или ходили в Кейли, чтобы изучать книги в библиотеке, поступившие за время их отсутствия. Отцу, Энн, брату и Табби они рассказывали о Брюсселе и бельгийцах, в частности об их пристрастии к внешнему этикету, в котором они превзошли англичан.

Брануэлл продолжал балагурить и частенько был под хмельком. Сёстрам уже начали говорить их знакомые о не совсем достойном поведении сына пастора, но, ослеплённые талантами Брануэлла домашние считали его по-прежнему будущей гордостью семьи, а его недостатки, по их мнению, следствие сильной натуры, в которой они неизбежны.

Тётя Элизабет оставила своё небольшое состояние племянницам, трём сёстрам Бронте, вопреки их ожиданию и четвёртой, жившей в Корнуэлле. Своему любимцу Брануэллу денег она не завещала. Раньше других в семье Бронте мисс Элизабет поняла, что Брануэлл не может уже справиться со своими слабостями. Она не верила, что сумма, которую могла бы ему выделить поможет юноше достичь успеха, а была убеждена — он и её прогуляет. Так лучше уж отдать деньги племянницам, они такие труженницы. Свои вещи тётя распределила между детьми Бронте, учитывая их склонности и их отношение к этим предметам. Энн получила часы «со всеми принадлежностями», Эмили — веер из слоновой кости и рабочую шкатулку с фарфоровой крышкой, Брануэллу оставила японский несессер, а Шарлотте — индийскую рабочую шкатулку.

Каждая сестра получила небольшую сумму наследства, и они теперь обсуждали будущие планы перестройки пастората для обустройства его под школу. Но Шарлотте пора собираться в дорогу, а Энн возвращаться в семейство Робинсонов. Вместе с ней отправился и Брануэлл, который должен был стать гувернёром у сыновей. Младшая Бронте скорбела, осенью умер её любимый, Уильям Уэйтмен, которого она не могла забыть.

Когда-то тяжело было узнать, что Уильям не будет с ней, и нет никакой надежды. Некогда тягостно было примириться с тем, что она не увидит и не услышит его, может быть несколько месяцев. Но теперь уже никогда ей не смотреть в его ясные весёлые глаза, никогджа не услышать его неповторимого завораживающего голоса. Как невыносимо горестно сознавать, что его нет! Как в душе пусто и больно!

ВОСПОМИНАНИЕ

Да, ты ушел! И нет теперь

Улыбки, солнечной такой.

Войду я в церковь через дверь,

Пройду по полу над тобой

И буду думать в тишине,

Что под плитой укрыто здесь

То сердце, что дороже мне,

Чем этот мир прекрасный весь.

И пусть тебя не вижу я,

Но помню все твои черты.

Пусть прекратилась жизнь твоя,

Но след во мне оставил ты.

Я рада, что твоя душа

Соединилась с Богом вновь —

Она как ангел хороша

И помнит про мою любовь.

Чета Робинсонов была достаточно богата, но глава семьи тяжело болел и практически всё время лежал в своей комнате. Его жена, довольно эффектная особа, прожила свои четыре десятка лет в довольстве и неге. Она выглядела значительно моложе своих лет и тщательно следила за внешностью и фигурой. Ей нравилось развлекаться, но опасаясь пересудов, вынуждена проводить почти всё время в усадьбе, где скучала. Она была полна сил и энергии, когда увидела Брануэлла.

Миссис Робинсон нашла себе развлечение. Какая теперь скука?! Теперь её и следа нет! В доме красивый молодой человек, которого забавно слушать, а сыновья, так те внимают ему, чуть ли не открыв рот. Гуляя по саду с детьми или сидя в гостиной, она замечала, что ей приятно общество гувернёра, который везде сопровождал сыновей. Когда дети играли, а Энн следила за ними, Брануэлл обычно беседовал с хозяйкой, которая всегда предлагала ему тему разговора. Слушая его и смотря в его жёлто-карие выразительные глаза, она забывала о присутствующих.

Ей хотелось погладить его красивый высокий лоб и шелковистые волосы, цвета речного песка, приникнуть к его щеке, пышущей здоровьем и молодостью, прильнуть к его манящим устам. И она постепенно стала устраивать так, что они чаще оставались наедине. Тон её стал мягче, нежнее, она спрашивала об его семье, просила рассказывать подробнее. Лицо миссис Робинсон при этом выражало такое сострадание, что вызывало умиление и восторг душевными качествами хозяйки у неопытного юноши. Брануэллу шёл двадцать шестой год, но рядом со светской дамой он был, как младенец.

— Вы так много страдали, юноша, — проникновенно говорила миссис Робинсон. — Рано потеряли мать и были лишены материнской любви и ласки. Разрешите мне заботиться о Вас, позвольте мне стать Вашим другом. Могу ли я просить поделиться со мной Вашими мечтами и желаниями, а я Вам поведаю свои. Наши откровения будут нашим общим секретом, Вы согласны?

— Миссис, доброта Ваша не знает границ! Я преклоняюсь перед Вами!

Проходили дни, недели, участливая дама слушала излияния Брануэлла, неизменно выказывая ему сочувствие и порицая существующих и воображаемых недругов. По мере того, как росла их тайная дружба, она всё больше демонстрировала ему свою заботу, даже проверяла его комнату, удобно ли ему в ней.

Брануэлл неустанно восхищался своей хозяйкой и считал, что такое отношение — это заслуга его самого. Она с ним так обращается, потому что он заслуживает. Наконец он встретил человека, который его оценил и, что это женщина приятнее вдвойне.

«Как соблазнителен гувернёр и как доверчив!.. Хотя и умный, но глупыш. Боже, он так пригож, что я еле сдерживаю себя. А, может уже пора? Слуги, проныры заметят… Важно ли это? Не упускать же такой случай! Я у себя дома! Я хозяйка!.. И не виновата, что природа требует… Не хочу и не могу больше терпеть эту монашескую жизнь! Не желаю хоронить себя заживо!»

Однажды она ему сказала, чтобы он к ней зашёл, после того, как мальчики лягут спать.

— Мне прислали новую книгу стихов Вордсворда, я знаю, это Ваш любимый поэт. Я хочу, чтобы Вы мне почитали на ночь.

На круглом столике стоял подсвечник с тремя свечами, освещая книгу, которую с воодушевлением читал Брануэлл. Остальная часть комнаты тонула в полумраке, там расхаживала миссис Робинсон, бросая жадные взгляды на чтеца. По прочтении стихотворения они беседовали, комментируя содержание, манеру изложения, увиденные образы. В основном говорил Брануэлл, а хозяйка ему усердно поддакивала и соглашалась, подчёркивая проницательность и ум юноши. И, вот, когда он увлечённый делился с ней своим мнением, она, как бы случайно задела книгу, и та упала к её ногам.

— О, простите мою неловкость, — сказала она и попыталась поднять её, хотя знала, что этого делать не следует.

Брануэлл поспешил опередить её. Они чуть не столкнулись и она, глядя прямо ему в глаза, произнесла:

— Вы так учтивы, словно выросли среди высшего света и так тонко чувствуете поэзию! Я ещё не встречала столь умного молодого человека. В Ваши лета столько знать и перечувствовать! А, любовь? Вам знакома любовь?

Брануэлл не успел ответить. Миссис Робинсон положила ему на плечи руки и поцеловала. Гувернёр опешил, он помнил своё положение в чужом доме. И, как бы он не восторгался хозяйкой, как бы не восхищался, но страсти к ней не питал. Его чувства ограничивались уважением её бесконечной доброты к нему. Слова, которые она шептала обволакивали его, словно дурман.

— Я хочу, чтобы Вы полюбили меня. Я Вас уже люблю…

Растерянность сковала волю. Смелые руки хозяйки приводили его в трепет и возбуждение. В разные стороны полетели сюртук и галстук, вслед за ними части туалета мадам. Страстные поцелуи и объятия неистовой женщины вывели его из столбняка…

Лёжа у себя в комнате он улыбался и думал о ней. «Как славно она пахнет ландышами, пьянящий аромат! Откуда в эту пору ландыши?! Ах, я… ну, конечно же, духи!.. Нет, она фея и попросила Месяц Май одолжить ей цветов раньше срока. Сделала нектар и искупалась в нём, поэтому её кожа и пахнет ландышами… Ах, как мне хорошо! Я не помню, чтобы был так доволен. Она принесла мне счастье! Миссис Робинсон само совершенство! И такая знатная и красивая дама меня любит! У неё дети, а она всё ещё красива. Муж совсем, как развалина, она, верно с ним несчастлива, а терпит. Какая женщина!»

Постепенно Брануэлл попал полностью под её власть и души в ней не чаял. Их встречи были, разумеется, тайными. Но блеск любви в глазах брата заметила Энн, знакомая с этой сладкой и горькой болезнью души. Но образумить ослеплённого любовью юношу ей не удалось.

* * *

В пасторат вернулась Табби, ей помогает Хана, молоденькая жительница Хауорта.

Заканчивался январь, и Шарлотта собралась в дорогу. В пятницу она с нежностью попрощалась с семейством и старой служанкой и в первом часу дня покинула Хауорт. Ей было грустно, предстояло проделать весь путь в одиночку. Из Лидса она отправилась на поезде, но случилась поломка, которая задержала его прибытие на несколько часов, и вместо того, чтобы приехать днём, она вышла на перон Лондонского вокзала около десяти вечера. Первоначально она намеревалась остановиться в той же гостинице, что и в прошлый раз, которая располагалась недалеко от пристани и надеялась полюбоваться столичными достопримечательностями. Но в столь поздний час бродить одинокой девушке по понятиям Йоркшира считалось непристойно, поэтому она наняла кэп и направилась прямо к Лондонскому причалу. Здесь Шарлотта попросила лодочника отвести её на пароход, который отправлялся утром на континент.

Ночной мрак поглотил округу. Темноватые клочья облаков скользили по угольному небосводу, иногда обнажая его мерцающее чрево. Вода походила на расплавленную смолу, её плещущуюся поверхность рассекал переливчато-серебристый след нарастающей луны. Шарлотта ощущала себя одиноким странником в неизведанном, таинственном и пугающем мире.

Лодка подплыла к чёрному корпусу корабля.

— Разрешите мне подняться на палубу, — попросила она дежуривших на вахте.

— Уже ночь, мисс, а пассажиров мы примем только завтра утром. Не оставлять же Вас здесь на ночь.

— Именно этого я и прошу.

— Никто из пассажиров не должен спать на борту, мисс!

Шарлотта оглянулась. Глухой шум, доносящийся с лондонских улиц, которые светились бесчисленными огоньками, внушал ей какие-то смутные опасения. Там, в могущественном сердце страны, как она называла столицу, не было никого, кто бы мог её приютить. Отчаяние придало ей смелости. Она поднялась с лавки и стоя в качающейся лодке произнесла:

— Я могу поговорить с тем, кто имеет власть на судне?

— Да, мисс. Сейчас позову капитана, — ответил офицер и скрылся из виду.

Когда тот пришёл, Шарлотта заговорила с ним своим тихим голосом:

— Сударь, я должна завтра отплывать на этом пароходе в Бельгию, мне там предстоит работа гувернантки. Мой поезд надолго задержался и прибыл почти ночью. В Лондоне у меня ни родных, ни знакомых нет и остановиться на ночлег мне негде. Искать гостиницу и блуждать по полутёмным улицам я сочла неприличным. Я Вас умоляю позволить мне переночевать на корабле.

— М-мда … Ну, что же поднимайтесь на палубу и занимайте своё место соответственно билету… Гарри, помоги мисс, — обратился капитан уже к матросу.

В воскресенье она увидела старинные кварталы Брюсселя, а в семь часов вечера вступила в стены пансиона. Супруги Эжер встретили Шарлотту приветливо и просили её располагать их гостиной, как своей, а также предложили помощь в обуздании непослушных учениц.

Зарплата была невелика, часть её уходила на оплату уроков немецкого языка. Ученицы порой казались равнодушными, но чаще им нравилось шалить и угомонить их было не просто. Мистер и мадам Эжер хотели присутствовать на её уроках, при них неугомонные девочки вели себя послушно, но Шарлотте хотелось справиться собственными силами. Она старалась влиять на подопечных лишь манерой беседы с ними и проявляя твёрдость характера. В гостиной Шарлотта появлялась редко, она не хотела надоедать хозяевам своей персоной, ни днём, когда там часто звучала музыка, ни вечером, когда супруги приходили туда вместе с детьми.

Шарлотта регулярно давала уроки английского языка мистеру Эжеру и его шурину. Они старательно и быстро изучали язык и скоро могли уже говорить по-английски довольно прилично. Она старалась научить их высказываться, так как говорят англичане, некоторые неудачные их попытки её потешали.

Из всех обитателей пансиона Шарлотта была расположена лишь к чете Эжер и уважала только их. Остальных она игнорировала. С католичками она не завязала приятельских отношений, ей чужды были их обряды. Каждое воскресенье она ходила в немецкие и английские часовни. И часто уединялась, совершая прогулки по городу. Из Брюсселя уехали её знакомые, и она чувствовала себя одиноко. Шарлотта очень радовалась, получая вести из дома, и становилась подавленной, когда долго не было писем. Родные обычно замалчивали о своём плохом самочувствии, старясь не огорчать её, но она тревожилась за них постоянно. Шарлотта была довольна, что Табби продолжает жить в пасторате, и благодарила отца за его доброту к ней, считая, что он выразил милосердие по отношению к старой, но очень преданной служанке, которой было уже за семьдесят и, которая, безусловно, ослабела, но по-прежнему работает усердно. Жалела, что Хана ушла и теперь помощь Табби легла на плечи хрупкой Эмили.

К своему требовательному педагогу мистеру Эжеру, у которого Шарлотта продолжала брать уроки литературы, она чувствовала безграничное уважение. Её совсем не обижал его строгий тон, когда он делал ей замечания по поводу её ошибок. Она внимала его объяснениям с благодарностью в сердце и восторгалась тому, как он тонко распознаёт достоинства того или иного творения писателя или поэта, как владеет богатством языка, подсказывая ей, как уверенно он держится, что невольно внушает почтение. Ей очень интересно было его слушать. Шарлотта видела в нём наставника, который освещал ей, сокрытую тьмой невежества, истинную суть. И, как он мастерски её доносил! Она понимала, что его строгость на уроках, переходящая в суровую требовательность только на пользу ученицам, в том числе и ей, потому что заставляет относиться серьёзно к выполнению заданий и приучает к вниманию, что гарантирует хорошее усвоение знаний. Для неё, зажатой своей безграничной самокритичностью, мистер Эжер был учителем, с которого надо брать пример. Он умный учитель, пробуждающий у неё ещё большую жажду познания, который не колеблется в выбранном методе обучения.

Обожание профессора Шарлоттой росло. Видеть и слышать его — удовольствие, которое постепенно перерастало в потребность.

Наступили каникулы, все разъехались, ученицы по домам, преподаватели к родственникам, супруги Эжер с детьми к морю. Пять недель кроме Шарлотты в пансионе оставалась ещё одна учительница, француженка, с которой у неё совсем не было общих интересов, и даже её присутствие не только не скрашивало её одиночества, а угнетало.

Печально ходила Шарлотта по комнатам, где не было никого. Тоскливое настроение не давало ни читать, ни писать. Пустота вокруг — пустота в душе. Если бы мистер Эжер остался в пансионе вряд ли отсутствие других обитателей печалило бы Шарлотту. Но она даже себе не хотела признаться в этом. Иногда она гуляла по улицам и переулкам в окрестностях школы, часто ходила на кладбище, к могиле Марты. Новости из дома не радовали, родных огорчало поведение Брануэлла. Он приехал в пасторат на летние каникулы и был очень раздражён. Ни сёстры, ни отец не могли понять причину его недовольства, а он в ответ на расспросы ещё больше злился. Иногда Брануэлла разбирала весёлость, которую тоже никто не мог объяснить, она сменялась унынием, в след шло раздражение на всё и всех.

Патрик Бронте давно задумывался, что ждёт его сына? Ему не удалось получить профессионального образования, не удержался он в железнодорожной конторе, хотя с его умом мог сделать карьеру, но не успел ничего добиться. Что остаётся? Работа гувернёром. И это с его способностями! С его самомнением! Эти мысли тревожили и не давали покоя стареющему отцу. Сколько ему осталось, ведь уже шестьдесят шесть, что будет с детьми? Да, он их вырастил, но не смог помочь им осуществить свои мечты.

Ночь заглядывает мириадами звёзд в окна обширного старинного дома, где царит мёртвая тишина. В конце длинной спальни с рядом аккуратно заправленных кроватей на своей постели лежит мадмуазель Шарлотта, как её здесь называют. Уж, какую ночь она тщетно пытается заснуть.

«Боже Великий, помоги нам! Что происходит с братом? Почему он заставляет страдать папу и сестёр? Энн писала, что Брануэлл очень доволен хозяйкой, так что же его раздражает дома? Бедный папа, он так гордиться сыном, а тот его продолжает разочаровывать. Казалось бы, сейчас, когда его, похоже, устраивает работа, отчего он так несносен с родными? Даже Энн, которая работает с ним в одном и том же семействе не может объяснить, что с Брануэллом происходит. А может… Может она знает или что-нибудь заметила, но не хочет говорить? Вдруг это нас расстроит ещё больше? Но нет, Брануэлл не должен натворить глупостей, он такой славный. Мне с нетерпением хочется узнать, кого или что он ещё нарисовал и какие ещё придумал истории, продолжает ли писать стихи? Эмили расстроена, она всегда старалась с него брать пример и всегда его так ждёт! По-моему, она жалеет, что родилась девочкой, она частенько огорчалась, когда ей запрещала тётя подражать Брануэллу, неизменно повторяя, что девочки должны делать то-то, а мальчики могут делать то-то… Как жалко, что вы, мои родные от меня так далеко! В другой стране! Как хочется увидеть вас! Но я должна терпеть, должна овладеть немецким языком, изучить литературу лучших европейских авторов, чтобы потом, когда вернусь, я смогла чего-то добиться, иначе нельзя, в мои лета будет непростительно… Да благословит Бог серые стены нашего дома! Безопасность, здоровье, счастье и процветание папе, Эмили, Брануэллу, Энн и Табби. Аминь».

Угнетённое состояние подорвало силы Шарлотты, она вынуждена была пролежать в кровати несколько дней и, когда все съехались и в школе открыли новый учебный сезон, Шарлотта ещё ощущала слабость, но настроение её было уже не таким подавленным, как прежде.

В первой половине октября королева Виктория посетила Брюссель. Шарлотта видела её лишь мгновение из окна пансиона. Маленькая, но крепкая и оживлённая дама ехала в окружении солдат. В тот момент, когда Шарлотта могла её наблюдать, та непринуждённо смеялась и весело беседовала с теми, кто её сопровождал. Бельгийцы встречали английскую королеву восторженными криками.

В декабре Шарлотта получила известие из дома, зрение отца значительно ухудшилось и есть опасение, что вскорости его настигнет слепота. Что было делать Шарлотте? Ей так жалко отца!

«Конечно же, я должна заботиться о нём. Надо помочь Эмили, на ней весь дом. Придётся уехать. Что же, возможно пора. Я изучила то, что хотела. Немного досадно, что теряю, в общем-то, неплохое место. Но папа, дорогой папа, как я хочу облегчить твои страдания! Надо ехать, ехать непременно. И всё же грустно покидать пансион. Теперь я вряд ли вернусь. Я благодарна мистеру и мадам Эжер, они столько мне дали. Я уеду, и больше никогда мы не увидимся. Как грустно!»

Шарлотта обратилась к супругам Эжер, прося расчёт. Они предположили, что она устала, и попытались отговорить её, убеждая, что скоро Рождество, каникулы, она отдохнёт и всё наладиться. Но, когда узнали, что отец слепнет и поэтому она вынуждена уехать, они уступили её просьбе.

Двадцать девятого декабря Шарлотта получила диплом от мистера Эжера с городской печатью Брюсселя, удостоверяющий, что она окончила курс изучения французского языка, освоила грамматику и его состав и может вести обучение. Перед отъездом Шарлотта попрощалась со своими ученицами, которых считала флегматичными, в особенности в отношении себя и была приятно удивлена их искреннему огорчению, что она их покидает. Шарлотта, оставляя пансион, еле-еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться, она предчувствовала, что уезжает отсюда навсегда.

Второго января она приехала в Хауорт. Родной городок после блистательного Брюсселя теперь показался ей крохотным, скучным и унылым. Вопреки ожиданию, не обрадовали и родные стены дома, серые и угрюмые.

Приезду Шарлотты, конечно же, были рады и, даже Энн и Брануэлл получили короткий отпуск, чтобы повидаться с сестрой. Молодые Бронте не могли тотчас приступить к организации собственной школы. Брануэлл желал работать у Робинсонов, он говорил:

— Меня устраивает там многое. Хозяин дома болен, можно сказать, прикован к постели, и практически не вмешивается в дело воспитания детей, которым руководит его супруга. Она добра, деликатна и внимательна.

Когда Энн услышала, что её хозяйка добра, по её лицу скользнула гримаса недовольства и сомнения, она не питала к ней восторженной благодарности и благоговения, но на своём опыте знала, что бывают гораздо хуже. Тем временем Брануэлл продолжал:

— Мальчики послушны. Конечно же, гувернёр — это не то, к чему всегда стремилась моя душа, но воспитывать детей благородное занятие.

«Но не благодарное», — подумала Шарлотта.

— Я бы хотел вернуться к Робинсонам, и даже не прочь там пробыть несколько лет, — эти слова удивили сестёр, и они вопросительно посмотрели на брата. — Чтобы гордиться детьми, которых ты учил и наставлял, — поспешил добавить Брануэлл.

«Значит в нашем деле брат не помощник, — размышляла Эмили. — Скорей всего организовывать школу придётся Шарлотте».

— Я тоже, пожалуй, вернусь к Робинсонам. Я уже привыкла к своим ученицам, а они, похоже, ко мне, во всяком случае, мы ладим друг с другом, а это, вы сами знаете, случается не часто. Видно хлопоты, связанные со школой падут на вас, сестрички.

— Верней всего, что этим придётся заняться мне, — произнесла Шарлотта, не забывая о долге старшей сестры и учитывая характеры младших. — Но пока следует повременить, надо помочь Эмили и Табби по дому, уделить время слепнущему отцу. Я думаю, — обратилась Шарлотта к Энн и Брануэллу, — не стоит отказываться от места, пока наша школа только в проекте. А, вот, когда у нас появятся ученицы, тогда, чем у чужих людей жить, лучше дома и работать на себя.

* * *

Весеннее пробуждение лихорадит природу. Птичьи трели неистово разносятся по округе. Ярко-зелёные пятна мягкого мха на торфяниках соперничают в красочности с мелкими листьями вереска, свёрнутыми трубочкой и напоминающие хвоинки ели. Женские ножки пытаются обойти корявые и упругие красноватые ветви густых кустарников, но короткие и искривлённые бурые стволы чуть ли не стелятся по земле и цепляются за ботинки. Не смотря на угрозу серьёзно испортить обувь, Шарлотта и Эмили часто гуляют на торфяниках, и во время прогулок обсуждают детали их будущего предприятия — долгожданной школы.

Шарлотта была уверена, что Эмили горячо желает, чтобы они открыли собственный, хотя и небольшой пансион, но также знала, что она не будет ничего делать для организации его, за исключением помощи по обустройству дома. Эмили, вообще была для Шарлотты домашней загадкой. Особенно стали заметны некоторые черты её характера после этого последнего года разлуки, когда Эмили оставалась практически за хозяйку дома. Ей часто приходилось быть одной, она и раньше никогда не тяготилась одиночеством, а теперь, похоже, искала уединения.

На людях, как всегда молчаливая, она не любила много говорить, старалась отвечать односложно, чтобы её не докучали расспросами. Она не высказывала своё мнение не от того, что его у неё не было, а потому что объяснять пришлось бы долго и, даже тогда сомнительно, чтобы её поняли, так отличен был взгляд Эмили от других, общепринятых. Почему-то она чуть ли не с детства была уверена, что её не поймут, а значит не стоит тратить пыл на то, чтобы рассталковывать другим свои мысли, чувства, ощущения, пристрастия. Эмили постепенно стала закрытой и непроницаемой личностью для чужих. А по мере того, как время увеличивало расстояние между её сёстрами, то уменьшалась её открытость для них. Шарлотта знала, что Эмили сложная натура и может быть твёрдой в своих решениях, упрямой в их достижении и жёсткой с теми, кто с ней не согласен.

Сейчас, когда Шарлотта идёт рядом с сестрой, та, созерцая пейзаж и вдыхая свежий воздух холмов, просыпающейся земли и растущей травы, думает явно о чём-то своём.

Обгоняя их, бежит Хранитель, желтовато-коричневатый бульдог. Несколько лет назад его подарили Эмили на день рождения. Он всегда сопровождает свою требовательную хозяйку. По угрюмой морде бульдога не скажешь, что он может быть терпеливым и, тем более, кроток. В отношении Эмили и её родных это так. Но стоит кому-нибудь из чужих ударить его кнутом или палкой, в нём просыпается зверь. Хранитель с рычанием, похожим на сдавленный свист молниеносно бросается на обидчика, стараясь его ухватить за горло, и не отпускает того, пока его хозяйка не прикажет.

Шарлотта вспомнила случай с Хранителем и Эмили, который произошёл ещё до её отъезда в Брюссель.

Осенняя пора позолотила листву, которая сыпалась в изобилии от неустанных порывов ветра. Солнце скрылось за холмами, окрасив небо в окнах в розово-оранжевые тона. В пасторате всё сверкало чистотой, ярой сторонницей которой была Эмили.

На кухню, где Шарлотта и Эмили чистили овощи, вошла Табби и торжествующим тоном, в котором чувствовались и нотки страха, она сообщила, обращаясь к Эмили:

— Милая, ваш четвероногий друг сейчас блаженствует на кровати Брануэлла.

Табби хотела проучить пронырливого пса, который любил поваляться в кроватях хозяев, забираясь потихоньку на второй этаж в любую комнату, не запертую на ключ. И в то же время старая служанка боялась рассердить молодую хозяйку, зная её жесткость в отстаивании своих принципов.

Осквернение чистой постели собакой Эмили допустить не могла. Услышав слова Табби о прегрешении Хранителя, она загорелась праведным, по её мнению, гневом. Она даже побледнела от возмущения. Злобно сжала губы и с застывшим лицом вышла из кухни, быстро и уверенно зашагала по ступеням лестницы.

Почти в центре белого покрывала лежал пёс и сладко спал на левом боку, вытянутое его тело нежилось в истоме, лапы во сне чуть вздрагивали.

Шарлотта и Табби поднялись вслед и замерли в проходе, где сгустились тени. Шарлотта, которая всегда жалела всех бессловесных созданий, затихла от сострадания к псу, который сейчас поплатиться за свою беспечность.

Эмили схватила за загривок пса, тот, бедный спросонья растерялся, жалобно взвизгнул. Эмили обхватила его за шею и потащила вон из комнаты вниз. Сильный и свирепый пёс поскуливая поддался хрупкой, но уверенной в своей правоте Эмили, которая неустанно тащила нарушителя чистоты на его место, а он лишь упирался задними лапами и с трудом, нехотя передвигал передними. Девушка хотела отвадить его от этой скверной привычки. Эмили сжала кулак и изо всей силы ударила ему между глаз. Бедный пёс жалобно заскулил и забился в угол. Потом у бедняги морда распухла, и заплыли глаза. Всё-таки и Эмили тоже стало жалко пса, и она принялась за ним ухаживать. Впоследствии пёс так привязался к ней, что признал в ней главного в семье и был предан ей до конца её дней.

Шарлотта дома, куда она всегда стремилась, когда жила вне его. Но почему же ей так тоскливо, почему родные стены не радуют, как раньше? Отчего иногда присутствие близких тяготит, и она ищет повода побыть одной? Порой ей хочется поговорить, поделиться своими мыслями, размышлениями о женской доле, о превратностях, которые выпадают в столь непредсказуемой жизни. С тем, что её мучает, отцу не расскажешь и с Эмили, почему-то не тянет. Табби, старая и верная, она много видела, она поймёт. Но посекретничать в доме с ней не выходит, пока глуховатая служанка услышит, всем обитателям станет известно. И Шарлотта гуляет по протоптанным тропинкам торфяников вместе с Табби, поверяя ей терзания души.

Однообразные, бессобытийные будни будят память прошлого. Она скучает по Брюсселю, по его старинным улочкам и великолепным зданиям. Но разве только архитектурные красоты заставляют её тосковать по Брюсселю? Хотя бы себе она может позволить признаться, что ей не хватает присутствия мистера Эжера. Ей так хочется услышать его голос, пусть даже раздражённый, когда он журил её за незначительные, на её взгляд, промахи. Но, когда он был доволен, нежнейшая музыка слетала с его уст, мелодия которой незабываема и звучит всегда в её сердце. А глаза! Их взгляд пронизывал и пригвождал, когда он был сердит. Иногда они могли быть лукавыми и приводили её в растерянность, а иногда озорными и заражали неуёмной весёлостью. В некоторых случаях глаза учителя выражали мечтательную непроницаемость и неизъяснимо лучились. Смотреть в них для Шарлотты было невыразимой радостью. А его ум, мощный, аналитический! Он так много знает и понимает! Как ей не хватает его советов! Так много хочется рассказать ему!

Шарлотта мечется, домашние дела не помогают его забыть, ей нет покоя. И тогда она ему пишет, рассказывает ему о своём житье. Она ждёт, ждёт с нетерпением ответов и снова пишет, и снова ждёт… Ответа нет.

Шарлотта понимает надо что-то делать, надо занять себя работой! Для чего же она ездила в Брюссель? Чтобы повысить квалификацию и потом открыть школу. Так надо этим и заняться. Она посылает письма знакомым дамам с просьбой прислать к ней своих дочерей для обучения в пансионе, который разместиться в пасторате. И опять ждёт ответы.

Мистеру Эжеру она больше не шлёт послания, она их складывает в потайную коробку. Потребность общаться с ним всё ещё сильна.

Летом на каникулы приехали Энн и Брануэлл. Энн побыла несколько дней и вместе с семейством Робинсонов отправилась в Скарборо присматривать за детьми, пока их отец будет принимать лечебные процедуры, а мать поддерживать светские знакомства.

Миссис Робинсон очень хорошо проводила время: беседы с дамами о новых направлениях моды, обсуждение новостей из Лондона, сплетни света, а также комплименты мужчин, их томные и многозначительные взгляды, ни к чему не обязывающий флирт. Она была довольна собой, своей жизнью, что отражалось на её внешности благоприятно и располагало к ней. Милый юноша, которого она отправила в Хауорт на время, был полностью в её власти и не вызывал ревности, она была уверенна, что «её мальчик» не соблазниться ни на одну молоденькую, но глупую курицу. Миссис Робинсон хотелось новых впечатлений, а разлука внесёт свежую струю в его безграничную и страстную преданность.

Отпуск Брануэлла не радовал. Он хотел быть рядом с ней, только тогда ему было хорошо. Никто ему не нужен. Только она, которая заменила ему мать, жену, любовницу, желанна и обожаема им. Он был уверен, что она его понимает, как никто, даже отец и сёстры, которые для него были самыми дорогими людьми на свете теперь поблёкли в сознании Брануэлла, где выситься огромный образ возлюбленной, затмивший всех. Она будто гигантская, хотя и прекрасная пиявка, которая присосалась к его душе и без неё он уже не представляет своего существования. Теперь, когда она вдали от него, ему пусто и тоскливо. И ещё ревность, мучительная, всепоглощающая. Мужа в расчёт он не брал, но опасался поклонников, ведь она такая привлекательная… Он знал, как она темпераментна. Иногда она присылала ему короткие письма, в которых больше говорилось о детях, но какое ликование они вызывали в душе Брануэлла, измученной ревностью и тоской. Его не забыли, его помнят, его любят — читал он между строк.

И снова, как в прошлый приезд родные недоумевали, поведение Брануэлла всех озадачивало. Казалось, ничего не могло спровоцировать его раздражения, которое порой перерастало в ярость, и он казался одержимым. Изредка беспричинная его весёлость ставила их в тупик. Ни на какие расспросы ничего вразумительного он ответить не мог. Вместо объяснений становился ещё нервозней и невыносимей. Родные не знали, чем ему угодить.

Табби, как-то в одной из задушевных бесед с Шарлоттой высказала предположение, что уж не женщина ли виновата в том, что молодой хозяин так безумствует. Шарлотта отвергла эту догадку, потому что, по словам Энн там не было столь молодой и привлекательной особы, которая могла бы вскружить ему голову. Хотя Шарлотта не согласилась с Табби, но её мысль запала. «Не мог же он увлечься своей хозяйкой, она старше него и годиться ему в матери…», — и вдруг она вспомнила мистера Эжера. — «Нет, не может быть, чтобы и Брануэлл…»

Минуло лето, прошли сентябрь, за ним — октябрь. Никто не прислал детей, школа не состоялась. Обитателей пастората печалило, что их мечта не осуществляется, они понимали, что пасторат, окружённый могилами не такое уж привлекательное место, чтобы матери захотели привести своих дорогих чад сюда.

Литературное творчество стало единственной отрадой для сестёр, они писали стихи. Эмили ревностно оберегала свои творения от посторонних глаз и даже не показывала их родным. Шарлотта не настаивала, уже то, что у Эмили улучшается настроение, когда она погружается в свои грёзы и попытки запечатлеть мир видений отражается удовлетворением на её лице, было для неё счастьем.

Сёстры тратили много бумаги, хотя и старались экономить. Листки покрывались бесчисленным количеством слов, написанных микроскопическим почерком. Рашьше Бронте ходили за писчей бумагой в Кейли, но недавно открылась лавка в Хауорте и сёстры частенько наведывались туда.

— Мистер, мы можем приобрести у Вас бумагу? — спросила, как обычно Шарлотта продавца своим тихим голоском.

— Конечно, мисс, у меня есть полстопы.

— Мы всю забирать не будем, вдруг кому-то ещё понадобиться.

— Возьмём, пока четверть стопы, как думаешь, сестрица? — предложила Эмили.

— Пожалуй, — кивнула Шарлотта и продолжила, обращаясь к продавцу, который заворачивал отсчитанные листки, — Спасибо большое, мистер. Вы всегда нас выручаете. Когда бы мы ни пришли у вас есть то, что нам нужно.

— Мисс, я стараюсь. Вчера у меня купили последние листы бумаги, и я сегодня на рассвете отправился в Галифакс за следующей партией.

— О, мистер, это же десять миль!

— Что поделаешь, мисс. Много закупать я не могу, капитал мой мал, но и покупателей без товара оставить не хочу. Когда у меня в лавке заканчивается писчая бумага, я всегда боюсь, что вы придёте, и вам не достанется, а мне очень не хочется вас огорчать.

— Спасибо, мистер за Вашу заботу, — сказала Шарлотта, затем добавила. — Как поживает Ваша жена?

— Хорошо, мисс.

— А дети?

— Младшенькая простудилась, горло болит.

— О, мистер не позволяйте детям болеть, это так тяжело. Пусть малышка держит ножки в тепле, поите её отваром шиповника, а горло надо полоскать настойкой вереска.

— Спасибо, мисс, Вы так добры.

— И Вам спасибо за хлопоты. Люди должны помогать друг другу, верно, мистер?

— Да, мисс, Вы правы.

Когда сёстры распрощались, продавец зашёл к жене на кухню рассказать о покупателях, которых высоко ценил.

— эти Бронте удивительны, Марта. Они не похожи на других девиц, которые обычно говорливы, суетливы, насмешливы и надменны. А эти со мной, рабочим необразованным человеком говорят, как с равным, а ведь, они учились в пансионе, даже жили за границей, знают другие языки, как мы с тобой свой родной!

— Значит, не зря ты для них стараешься, всегда спешишь запастись бумагой, — ответила жена. — И на что она им?

— Я думаю, они пишут для журналов.

— Такие умные девицы и такие скромные! Это редкость, муженёк.

— И добрые, дорогая. Всегда интересуются здоровьем детей и твоим. И такие тихие, и так нежно обращаются, что невольно им хочется помочь.

— Что же добрым людям не помочь — грех.

* * *

На Новый Год вся семья была в сборе. Сёстры всегда старались в доме поддерживать порядок и чистоту, тем не менее, перед приездом дорогих гостей к Рождеству была проведена генеральная уборка. Шарлотта навела блеск в комнатах, постирала и погладила все шторы и занавеси. Эмили напекла вкусных пирожков и большой смачный пудинг. Табби приготовила ароматную, аппетитную индейку.

Родные, конечно же, соскучились по Брануэллу и Энн, но радость их была омрачена тем, что они не знали, как себя поведёт своенравный юноша. Энн, как обычно, уравновешенная радовала и отца, и сестёр, и Табби, которым приятно было побеседовать с ней после разлуки. Брануэлл на сей раз, вёл себя потише, но по-прежнему странновато, то он мечтательно молчалив, то чрезмерно возбуждён и резок, то нервозен и нетерпелив. Подолгу засиживался со своими дружками и возвращался за полночь во хмелю.

Патрик Бронте плохо видел, но запахи пива или виски чувствовал и слышал заплетающуюся речь Брануэлла, само собой разумеется, что ему не по душе было пристрастие его сына к спиртному. Но слова отца вызывали лишь раздражение у сына и не доходили до его сознания. Душевная боль Патрика Бронте усилилась, он уже стал разочаровываться в сыне.

Шарлотта и Эмили, каждая на свой манер пытались урезонить брата, но в ответ слышали грубо высказанное желание, чтобы не вмешивались в его жизнь, или шутливое пренебрежение их опасениями. Энн, которая работала с ним, не могла объяснить родным причин, повлиявших угнетающим образом на характер Брануэлла. Она говорила, что у Робинсонов он обычно пребывает в хорошем, а то и в приподнятом настроении. В саду или в доме он обычно рассказывает что-нибудь хозяйке. И всегда Брануэлл отзывается о ней очень хорошо. Они почти постоянно беседуют, порой уединяясь, а дети остаются на её попечении. Конечно же, она рада, что брат доволен местом и может иногда присмотреть за его подопечными, но это случается частенько, а ей трудно обуздать непоседливых мальчишек, и к тому же она хочет, чтобы хоть немного времени оставалось на размышления, а также на её любимое занятие — сочинять стихи.

Родные были омрачены необъяснимым поведением Брануэлла, но что они могли поделать? Патрик Бронте винил себя, как он, отец чего-то не учёл, упустил, что его мальчик, гордость всей семьи теперь тревожит их своим безалаберным поведением, странным упрямством и отсутствием твёрдости в преодолении испытаний, которые пришлось ему испытать. У старика стало стремительно падать зрение. Ежедневно ему читает Шарлотта. Она скрывает ото всех, что опасается и за свои глаза, и старается их беречь, пишет мало, но приходиться шить и вязать. Шарлотта подавлена, тому причин не мало: болезнь отца, ухудшающееся её самочувствие, побаливает печень, да ещё изнуряющая слабость, отъезд подруги Мэри в Австралию и странное поведение Брануэлла. Она постоянно думает о них и плачет, плачет, уткнувшись лицом в подушку или, закрыв рот платком, чтобы никто не услышал и не может заснуть. Бессонница лишает покоя и сил.

Эмили стала ещё менее разговорчива и более угрюма, чаще уединяется, ей также, как и Шарлотте жаль дорогого папу, который теперь частенько сидит с грустным лицом в кресле и смотрит куда-то мимо почти невидящими глазами; жаль любимого брата, она всегда им восхищалась и верила в него. Она прощает ему всё и считает, что он, видимо, думает, что здесь его не могут понять, и знала по себе, как нелегко открыть свою душу даже близким и родным людям и чем больше сомневаешься в их понимании и чем больше скрываешь, тем больше отдаляешься от них и тем труднее объясниться с ними и прийти к согласию.

Шарлотта в бессонные ночи вспоминает своего любимого учителя, интересно чтобы он посоветовал, как бы поступил, если бы у него был такой же брат? Как ей не хватает его! Как там мадам Эжер? Как поживают их детки? Доволен ли ученицами её строгий профессор? У неё даже возникла мысль написать книгу и посвятить её этому замечательному, как она считала преподавателю литературы и языка, к которому она испытывала безграничное уважение. Она мечтает, что как только у неё будет достаточно денег на поездку на континент, она непременно поедет в Брюссель, навестить семейство Эжер.

Патрик Бронте опасался, что скоро совсем ослепнет. Его угнетала сама мысль о грядущей немощи, ему, известному в округе проповеднику, придётся всё больше полагаться на помощь викария, но разве тот может его заменить достойно. Он из кормильца превратиться в обузу для семьи. Уже сейчас Шарлотта вынуждена проводить возле него несколько часов, читая ему вслух прессу, журнальные новинки и любимые его книги. Что же делать, на всё воля Божья! К чему роптать? Разве этим что-либо исправишь. Ни дочери, ни Табби не слышали от него злых, раздражённых слов, он выражал лишь только заботу и беспокойство о домочадцах и сыне, а вид его всё чаще становился удручённым, его мучили мысли о проходящей молодости его дочерей, о неустроенной судьбе Брануэлла, у которого будущее было уже не только не блестящим и многообещающим, а напротив серо и уныло.

* * *

Дни соперничали с ночами, кто из них длиннее, последние явно проигрывали, с каждыми новыми сутками становясь короче и теплее. Солнечная погода радовала сердца, бодрила и вселяла оптимизм. Природа благоухала, сверкала яркими красками цветов и травы, листвы и небосвода. Ветер уже не студил, а освежал. Иногда с низин и болот наползал бледно-серый туман, поглощая всё на своём пути и, казалось, задохнёшься от того, что он обступает со всех сторон. Но, вот проходит время, и эта сероватая мгла редеет и оказывается, что ей не по силам поглотить мир и вокруг по-прежнему, а страшного и душного монстра уж нет и в помине. Порой из сизоватых туч срывается такое множество капель воды, они сливаются в струи, готовые затопить округу. Да ещё вдобавок случаются грозы, когда грохот грома заставляет присесть от страха путника, а обитателей домов притихнуть в каком-нибудь укромном углу. Таинственные и пугающие вспышки молний словно раскалывают сизую поверхность туч, обнажая в трещинах пламенеющее их нутро. Как красивы и притягательны они, и какие завораживающие, и как ужасны и смертоносны их прикосновения! Скоротечная гроза, грохоча и сверкая, уходит за горизонт, оставляя землю умытой, воздух очищенным.

В июне Шарлотта навещала свою подругу и отсутствовала в доме несколько дней. Каково было её удивление, когда по возвращении в пасторат она застала там Брануэлла, которого там быть не должно. В этот же день он получил письмо от своего хозяина, где говорилось, что в его услугах больше не нуждаются. Мистер Робинсон в резких словах выражал недовольство им и предупредил, чтобы Брануэлл не смел общаться ни с одним членом его семьи. Брануэлла это письмо ошеломило, он сделался, словно одержим, застонал, обхватил голову руками, забегал по комнате в исступлении, бормоча что-то себе под нос. В доме все перепугались, окружили его, боясь вымолвить хоть слово. Отец, вошедший в гостиную присел на диван, молчал, сопереживая сыну, наконец, он промолвил:

— Ну, что ты сынок так убиваешься. Потерял место, несправедлив к тебе хозяин, ну и Бог с ним. Бог его рассудит. Не такая уж это великая трагедия.

— Ах, папа, Вы не знаете, как это для меня важно!

— Конечно, сынок. У тебя уже есть опыт, ты другое место найдёшь.

— Да не нужно мне другого!

— Но что же сделать, коли сюда нельзя воротиться.

— В этом и беда вся!

— Нет, сынок, это не беда, и даже не горе. Неприятно, конечно…

— Да, что Вы папа говорите! Я же теперь не увижу её!

— Кого?

— Миссис Робинсон!

— Брануэлл, мальчик, мой, о чём ты?

— Я люблю её! Я не знаю смогу ли я жить вдали от неё! Ни говорить, ни видится! Я не вынесу этого! — Брануэлл больше не мог сдерживать себя и выдал свою тайну. Он, бросился на кровать, плечи сотрясались от горьких рыданий, успокоиться он никак не мог.

Признание Брануэлла сразило его родных. Сёстры застыли, они лишь бросали взоры то друг на друга, то на отца, то на брата, но всё же сочувствие отразилось на их лицах, и они потихоньку смахивали слёзы. Табби укоризненно качала головой и вытирала лицо передником. Отец поражённый будто окаменел. «Миссис Робинсон! Я не мог предположить! Она же чуть ли не в двое старше Брануэлла!» — недоумевал Патрик Бронте. — «Какая ужасная женщина! Под кровом мужа… Виновница она. Опытная хищница, соблазнила юнца, который не знал жизни, света! Обольстила лживыми речами, на которые он падок. Брануэллу нужна была сильная, умная женщина, которая смогла бы его удержать от соблазнов, поддержать своей волей, когда дух его падает от болезненной для него критики. А эта развращённая светская львица ввергла его в пучину греха! О, вероломная прелюбодейка! Каково её несчастному больному мужу, тот, кому он доверил воспитание своих сыновей, обманул его! Ах, Брануэлл, Брануэлл! Как ты мог?! Чем она ослепила твой разум? Впрочем, можно догадаться. Падшая, злобная женщина! Осквернила дом, опозорила мужа, детей! Справиться ли Брануэлл! Он такой слабый и ранимый. Теперь понятно, почему он себя так вёл. Бедный мальчик!.. Он сейчас глух к любым доводам разума. Вот не ожидал, что на склоне лет меня ждёт позор от того, на кого я возлагал все свои надежды. Господи, смилуйся над ним!..»

У Брануэлла душа разрывалась вдали от любимой, у него будто отняли часть его самого, внутри стало как-то пусто и в то же время тяжко и горько, весь свет ему не мил. Он не мог жить с этим, а побороть сил не было, как не было терпения вынести разлуку. Единственное средство забыться, и он шёл в «Чёрный Бык». Но даже изрядная порция виски не улучшала его настроения, всё виделось вокруг мерзким и враждебным, он добавлял ещё, пока не становился бесчувственным. Когда хмель проходил, вновь представала неотвратимая действительность, вовлекая его в отчаяние и тоску, и он снова прикладывался к бутылке. Круг замыкался. Родные изнывали, они страдали, видя, как Брануэлл невольно губит себя, но никакие доводы не помогали. Покоя в доме не стало. То пьяные вопли Брануэлла, то его похмельное раздражение. Иногда на короткое время он как бы останавливался и пытался рисовать, но давнее увлечение не могло пересилить любовную страсть, и Брануэлл снова искал утешение в вине.

В конце июня на каникулы приехала Энн. Родные снова принялись её расспрашивать, как вёл себя Брануэлл у Робинсонов? Энн отвечала, что ей нечего прибавить к тому, что им уже известно, и она совершенно не сведуща в этом. Она не хотела причинить ещё большее страдание отцу и сёстрам, передавая пикантные подробности, которые не только она замечала, но и хозяйские дети. Но сама для себя решила, что больше возвращаться к Робинсонам не будет, нет гарантии, что опала мистера Робинсона на Брануэлла не перейдёт на неё, да и стыдно за брата.

В понедельник 30 июня Энн и Эмили отправились в путешествие по окрестностям, доехали до Йорка, переночевали там в небольшой гостинице, оттуда отправились в Кейли, куда прибыли вечером. На следующее утро, в среду направились домой пешком. К сожалению, погода подкачала, но всё же они были очень довольны своим вояжем. И Энн, и Эмили до сих пор вели летопись своего Гондала и в пути воображали себя героями этой страны. Они всё ещё продолжали писать хронику событий выдуманного ими мира.

Материальное положение немного облегчилось благодаря наследству тёти, сёстры доверили свои деньги Эмили, которая настояла купить на них железнодорожные акции. Казалось бы, это надёжное и выгодное дело, но разразился очередной кризис в экономике Англии, грозя разорением многим. Шарлотта опасалась, что акции обесценятся, и хотела их продать, но убедить сестёр ей не удалось. И она вынуждена смириться с потерей денег, лишь бы Эмили не огорчилась и не обиделась. Шарлотта помнила, что людям не присуще совершенство, поэтому приходиться мириться с тем, что Эмили переубедить почти невозможно, и она не так покладиста, как бы хотелось старшей сестре.

В конце июля, после дня рождения Эмили, она и Энн вскрыли свои бумаги, которые писали четыре года назад, те надежды, которые тогда питали, не сбылись. Каждая из них написала следующее послание, адресованное их будущему, теперь они собирались прочитать их через три года, 30 июля 1848 года Эмили пишет: «…Гондальцы продолжают здравствовать, пишу о их Первой войне. Для открытия нашей школы мы сделали всё, что могли, но ничего не получилось. Я теперь не хочу устраивать школу. Денег нам пока хватает. Я многим довольна, без дела не сижу, научилась жить не досадуя, если не могу делать того, чего желала бы. Не томлюсь по будущему. Очень хочу, чтобы все были столь же довольны и чужды отчаянию, как я. Брануэлл уехал во вторник на неделю в Ливерпуль погостить. Табби по-прежнему донимает меня своим „чистьтошку“. Хотели с Энн пойти собирать смородину, но пошёл дождь…С наилучшими пожеланиями всему дому…»

Энн в своей бумаге пишет: «…Я увидела некоторые очень неприятные стороны человеческой натуры… Как я? Вряд ли можно себя чувствовать ещё больше опустошённой и постаревшей духом… Три с половиной года назад мы с Эмили начали „Гондалские хроники“, ещё продолжаем. Когда они будут завершены?.. Здравствия и благополучия всем нам…»

Миссис Робинсон, лишившись страстного любовника, томилась. Как ей не хватало его прекрасного лица и молодого тела, его сильных рук и сладких губ! Она ждёт безрассудных поступков от пылкого возлюбленного, а он не смеет нарушить запрет мужа! Как же быть? Что же ей так и продолжать прозябать лишая себя удовольствий?! Когда любима и любишь, смирять свою плоть — глупо! И она решила пренебречь молвой и бежать с ним. Ах, как им будет хорошо вместе! Миссис Робинсон послала записку Брануэллу.

«Быть с ней!.. Жить вместе!.. Какое счастье, какое блаженство!.. О, отрезвись моя голова! Её честь?! Она будет осуждена в свете! Я не могу стать причиной её несчастий!.. И на какие средства мы будем жить? Я беден! Проживать её драгоценности! Нет, я не унижу её этим!.. Прости любимая, судьба против нас. Господи, прости, но муж её недолговечен… Я буду ждать сколько угодно, но потом мы соединимся навек!..», — мысли вихрем проносились в голове Брануэлла после прочтения записки. Хотя он её любил безмерно, но у него хватило рассудка отказаться бежать.

От того, что Брануэлл нашёл в себе силы принять благоразумное решение, горе его не уменьшилось. «Проклятая бедность, ещё и она встала на нашем пути! Надо бы работать, писать, рисовать, но разве этим заработаешь достаточно? Если бы моё имя зазвучало в свете, дорога моим творениям была бы открыта. Увы, увы! А, если бы мы бежали, ей пришлось бы разлучиться с детьми и что стало бы с её больным мужем? Впрочем, он не думает, каково мне вдали от неё. Почему всё складывается против меня?», — сетовал Брануэлл.

Благодаря хлопотам родных появилась надежда Брануэллу устроиться секретарём в железнодорожную контору. Но там не спешили принять его на работу, откладывая назначение под разными предлогами. И очередной удар не обошёл семейство Бронте. В начале ноября выяснилось, что это место занял другой человек.

Брануэллу хотелось выговориться, но с отцом он не смел, а с сёстрами сомневался, что поймут. Он пишет давнему приятелю: «Девять недель, бесконечно длинных, я лежал совершенно разбитый телом и сломленный духом. Маловероятно, что она обретёт свободу стать моей… Меня постоянно преследовало видение, как она чахнет от горя. Бессоница и ужас, одиннадцать ночей! Я доведён почти до слепоты…»

Кошмары мучают и Шарлотту, как только сон смеживает ей веки, перед ней встаёт мистер Эжер, суровый и разгневанный на неё. Очнувшись с учащённым серцебиением, она долго приходит в себя, боясь заснуть. Стоит сомкнуть глаза, как снова его строгий образ предстаёт перед ней. Днём и ночью она думает о нём, днём и ночью нет у неё в душе покоя.

Глава шестая. Публикации сестёр и падение брата

Той же осенью во время уборки комнат Шарлотта нашла тетрадь со стихами, узнала почерк Эмили. Конечно же, она знала, что Эмили пишет стихи, но та, скрытная от природы, старалась их не показывать и не читать. И Шарлотта, естественно воспользовалась моментом. Она была удивлена тем, что стихи не походили на те, какие обычно пишут женщины. Слог их краток и энергичен. В них Шарлотта услышала музыку специфическую, дикую, улавливала то воодушевление, то меланхолию.

СТАРЫЙ СТОИК[1]

Богатству вовсе я не рад;

Кто любит — тот смешон;

Желанье славы и наград —

Красивый глупый сон.

Молюсь я не затем, чтоб влезть

Своей молитвой в рай:

«Оставь меня таким, как есть,

И мне свободу дай!»

К концу подходят быстро дни —

Прожить их не спеши;

Что жизнь, что смерть — всегда храни

Спокойствие души.

Но Эмили была не из тех, кто демонстрировал свои чувства перед другими, даже будь они для неё дороги и любимы. И она возмутилась тем, что Шарлотта посмела без её ведома прочитать то, что не было предназначено для посторонних глаз. Но Шарлотте терпения не занимать, долгие часы она беседовала с Эмили, пока та, наконец, не примирилась с этим фактом. На этом Шарлотта не успокоилась. Стихи Эмили так ей понравились, что она загорелась идеей издать сборник, включив туда и свои. Эмили наотрез отказалась, и снова Шарлотта убеждала её, но решиться на такой шаг Эмили было трудно. «Как это можно открыть свою душу перед чужими, незнакомыми людьми?!» Шарлотта была настойчива: «…ведь надо же когда-нибудь узнать, на что мы годны, а то жизнь пройдёт, а мы так ничего стоящего в ней и не сделаем», убеждала она сестру.

Идея старшей сестры пришлась по душе Энн, и она скромно предложила ей почитать и оценить её стихи. Шарлотта посчитала, что они искренние и имеют своё особое приятное звучание. Прошло несколько недель уговоров, пока Эмили дала своё согласие. Они втроём отобрали лучшие на их взгляд и начали поиск издательства. Будучи всё-таки сдержанными в обнаружении своих достоинств они не хотели подписываться своими настоящими именами. Шарлотта помнила слова из письма Саути «…литература не женское дело…» и, опасаясь, что их пол станет препятствием, решено было взять мужские имена. Выбирали не долго, первое, что пришло на ум, это фамилия викария отца — Белл, а имена — Каррер (Шарлотта), Эллис (Эмили), Эктон (Энн).

Как сёстры и предполагали, их постигла участь почти всех начинающих авторов, их имена были неизвестны, поэтому никто не жаждал опубликовать их стихи. А им хотелось, чтобы их творения не затерялись в издательстве, чтобы их заметили и ответили им. Но дождаться ответа от издателя, пожалуй, это наибольшая трудность. Тогда Шарлотта решилась спросить совета у юристов, она послала письмо с просьбой о помощи советом в адвокатскую контору «Чэмберс», которая располагалась в Эдинбурге. Мистер Роберт Чэмбер считал своим гражданским долгом отвечать всем своим корреспондентам, нуждающимся в его помощи. Сёстры Бронте получили от него ответ, хотя и краткий, но довольно дельный, которым они руководствовались и, который им действительно помог.

Издательства они искали тщательно, исходя из многих факторов их деятельности. Шарлотта купила справочник, где смогла почерпнуть сведения, необходимые для подготовки книги к печати. Наконец, сёстры остановили свой выбор на фирме «Эйлотт и Джонс», что на Патерностер-роуд, владельцы, которой слыли по отношению к авторам, как честные и порядочные. 28 января Шарлотта написала им, она спрашивала, смогут ли они издать сборник стихов в одну восьмую листа, если же они не захотят рисковать своими средствами, то автор готов оплатить расходы. Издатели, конечно же, были не прочь издать эту книгу, но за счёт автора, поэтому ответ от них Шарлотта получила быстро, и уже 31 января послала им следующее послание, в котором просила узнать сумму, которая потребуется на бумагу и типографию, хотя бы приблизительную и уверяла, что как только сумма будет ей известна, то деньги будут высланы незамедлительно. Она высказала пожелание, чтобы сборник был напечатан на той же бумаге и тем же шрифтом, что последнее издание Вордсворта, выполненное Моксоном. В следующих письмах Шарлотта оповещает издателей, что рукопись получилась тоньше, чем она предполагала, поэтому книга будет меньше, чем она ожидала. Сообщает, что авторов трое, и они связаны родственными узами. По-прежнему настаивает на хорошей бумаге и чётком шрифте. И извещает, что через несколько дней издателям вышлют необходимые для публикации деньги, тридцать один фунт.

Никому, даже подруге и мисс Вулер Шарлотта не рассказала о готовящемся издании сборника. Возможно, неосуществлённая мечта открыть школу послужила уроком, ведь пока не перепрыгнул, не говори гоп. Однако некоторые подозревали, что сёстры пишут для журналов. И однажды подруга Шарлотты убедилась в своей догадке. Она, когда гостила в Хауорте, заметила как на спокойном лице Энн, которая в это время медленно листала журнал «Чемберз джорнел» мелькнула лёгкая улыбка удовлетворения.

— Что там такого занимательного, что вызвало у Вас улыбку, — спросила гостья.

В ответ Энн тихо произнесла:

— Только то, что я вижу, что они вставили одну из моих поэм.

Мартовское солнце растопило остатки снега, всюду бегут ручьи. Погода меняется почти каждый день. То дождик накрапывает и серое унылое небо нависает над округой, то белёсый туман накрывает деревья и дома, делая их едва различимыми, то нежные лучи слепящего солнца, вырвавшиеся из-за крутых облаков, дарят своё тепло, которое радует и бодрит людей и животных, то, вдруг, наскакивает порывами холодный ветер, он гоняет глыбы серо-сизых туч, которые приносят нудный дождь.

Такие перепады погоды сказывались неблагоприятно на здоровье Шарлотты, её сестёр и отца. Старушка Табби расхворалась, у её помощницы Марты распухло колено и её пришлось отправить домой. Брануэлл продолжал посещать «Чёрный Бык», но только с одной целью — забыться. Если у него не было денег, то он выпрашивал их у отца или соседей, ссылаясь, что необходимо отдать долг и опять напивался. Домой он приплетался в полубессознательном состоянии, с закрытыми глазами, почти засыпая, поднимался по лестнице на второй этаж и бухался в кровать в своей комнате.

Отец, удручённый поведением сына неоднократно пытался с ним объясниться, заставить его взять себя в руки, но тщетно. Он понимал, что сын слаб, и самому ему трудно справиться, но плохо, что он отвергал чьё-либо участие. Патрику Бронте было стыдно за сына, и он корил себя, что недоглядел его слабости. Как он может наставлять паству, искоренять грех, когда его родной сын прелюбодей и пьяница. При дочерях и чужых людях он старался держаться, а когда оставался один … сколько всего передумывал. Вспоминал жену, может оно и лучше, что она не дожила до этих дней, и не узнала до какого состояния доводит себя их мальчик. «Когда предстану пред Господом, чем оправдаю себя, что сын такой? Встретит там меня Мария, что я ей скажу о Брануэлле?..» Патрик Бронте молил Бога образумить сына, послать ему силы преодолеть свою слабость. Для себя он решил — это его крест, он должен терпеть и по возможности влиять на Брануэлла.

Сёстры своё свободное время посвящали литературным трудам, каждая из них задумала написать повесть. Шарлотта как-то высказала мысль, что большое повествовательное произведение должно быть интересно читателям и не попробовать ли им свои силы в этом прозаическом жанре.

Как всегда, в девять вечера сёстры заканчивали своё рукоделие и по привычке, установившейся ещё при жизни тёти, они, шагая по гостиной туда-сюда делились своими мыслями и желаниями, строили планы, обсуждали текущие дела. Несколько раз в неделю они читали отрывки из написанного, делали друг другу замечания, которые, впрочем, редко когда служили побуждением для каких-либо изменений в текстах.

Уже в апреле Шарлотта, обращаясь к господам «Эйлотт и Ко» в очередных письмах спрашивает, не могли бы они издать три прозаические повести за счёт издательства, потому что господа Беллы оплачивать не намеренны, и просит их посоветовать к каким издательствам обратиться и как лучше им предложить: в одной книге — три повести, или каждую в отдельности издать. Посылает им перечень журналов, как, по их мнению, стоит ли в них поместить объявления о выходе в свет сборника стихов и, просит выслать ей несколько экземпляров книги. Она считает, что успех книги зависит от рецензии, а не от объявлений, поэтому просит господ издателей сообщить название журнала и его номер, если таковая будет иметь место, потому что у неё нет возможности следить за всеми журналами и газетами и поэтому может пропустить отзыв критиков.

В конце мая 1846 года сборник стихов сестёр Бронте был опубликован. Но неизвестные имена авторов не привлекли внимания широкой публики. Было продано всего несколько экземпляров книги. Тем не менее, у стихов появился поклонник, который обратился через издательство к авторам с просьбой дать ему автографы. Шарлотта просила господ «Эйлотт и Ко» переслать ему письмо, объясняя это тем, что господа Беллы желают сохранить инкогнито и не хотят, чтобы штемпель на конверте выдал их местожительство.

Брануэлл от своих приятелей, которые были в курсе его сердечных страданий, узнал, что мистер Робинзон стал так плох, что родные опасаются, что он не доживёт до конца года. У Брануэлла появилась надежда…, хотя и перемешанная с чувством вины…

Мистер Робинзон умер раньше, чем предполагали. Предчувствуя свою кончину, он составил завещание так, чтобы его капитал достался детям и на определённых условиях жене. Зная её характер, склонности и привычки, он выбрал путь, который не унизит супругу, и, хотя бы в какой-то степени, его смерть её не обрадует.

Миссис Робинзон, не зная о тайном решении покойного мужа, уже представляла, как мчится к ней Брануэлл, едва услышавший весть, по её мнению, долгожданную. Как он бросается к ней, с каким трепетом и страстью прижимает к себе! Она знала, что он ждёт и продолжает любить её, и теперь уже нет никакой помехи между ними. «Ах, как это сладко, когда тебя так обожают! Он такой искренний и порывистый, такой преданный и ласковый! Как восхитительно, что он скоро будет у моих ног!..»

Настал день, когда должно быть зачитано завещание. Миссис Робинзон умела собой владеть в различных ситуациях и на её любезном или невозмутимом лице не легко было прочесть истинные её чувства и желания. Теперь же бледность на застывшем лице, а затем замешательство при чтении пункта, касающегося её, заметили все присутствующие. Впрочем, она быстро справилась с собой, изобразив из себя невинную жертву мстительного мужа.

Дело в том, что миссис Робинзон оставалась хозяйкой дома только в том случае, если она не будет видеться с Брануэллом Бронте, в противном же случае она лишалась всего состояния.

Времени на выбор решения она почти не затратила. Как ни хорош Брануэлл, но лишиться всего … нет, конечно же, на это она не пойдёт. Жаль, что милый и послушный юноша теперь для неё недосягаем, но она всё ещё богата, а значит, может блистать в свете. Теперь она свободна и независима и… пригожий Брануэлл не единственный мужчина в Англии.

В дверь пастората постучали, девушка, которая помогала Табби, отперла.

— Мистер Патрик Брануэлл дома, мисс?

— Да, он спит.

— Разбудите, мисс. Его ждут в «Чёрном Быке».

Довольно скоро Брануэлл вышел.

— О, Джон, — узнал он посыльного. — Что стряслось?

— Мистер, Вас ждёт в гостинице служащий Робинсонов.

Услышав это, Брануэлл поспешил в «Чёрный Бык», томясь неизвестностью. Что он там узнает? Что его ждёт? Блаженство или неизбывная тоска? Чуть ли не бегом добрался до гостиницы и поднялся в номер к приехавшему. Некоторое время спустя он вышел вместе с ним, оплатил его счёт, подвёл его лошадь и, проводив его, снова вернулся в ту комнату. Примерно через час служащие «Чёрного Быка» услышали стоны, напоминающие блеяние телёнка. Когда открыли дверь, то увидели Брануэлла, совершенно убитого горем, он истерично рыдал, и насилу удалось его успокоить залив в него изрядную порцию джина. С помощью приятелей он, совершенно разбитый, доплёлся домой.

Как-то к Брануэллу обратилась Шарлотта по поводу того, что открылась вакансия и место не плохое, на что он ответил:

— Я не смогу.

— Отчего же, тебе стоит затратить на подготовку недели две, не больше.

— Я ничего не хочу, да и не могу.

— Сынок, надо себя пересилить, устроиться на работу. Эх, сколько мест ты упустил. И на работе проявить рвение и в нём ты отвлечёшься от гнетущих тебя мыслей. Работа тоску лечит.

— Папа, нет у меня теперь ни желаний, ни сил на что-либо. Ничего мне не нужно, если нельзя …

Все в доме огорчались, не зная, как помочь Брануэллу. Но, тем не менее, сёстры продолжали трудиться над своими повестями, которые вырастали в романы. Шарлотта заканчивает повесть «Профессор»[2], она решила больше не писать мистеру Эжеру, а посвятить ему книгу. Её воспоминания, впечатления рисовали идеализированный образ, в который, по её мнению, невозможно не влюбиться. Энн писала о гувернантке Агнес Грей. Материалом для романа также как и для её стихов, обычно служили события, которые пережила она сама или о которых узнала и они вызвали в её душе отклик. Она создавала образы похожие и в то же время отличные от своих прототипов. Агнес — это собирательный образ, вобравший в себя многие черты разных людей. Эмили вкладывала в историю, услышанную в детстве собственное видение мира, где нежные и слабые гибнут под напором сильной личности, не знающей жалости ни к другим, ни к себе, но и та не выдерживает и становится жертвой страстной, одержимой любви, а выживают много вытерпевшие, но не сломленные.

Наконец, сёстры дождались рецензии на свой сборник стихов. В журнале «Атениум», вышедшем четвёртого июля в рубрике «Поэзия для миллионов» была напечатана короткая статья о стихах К., Э. и Э. Беллов. Очень хорошая оценка дана стихам Эллиса, то есть Эмили, там говорилось: «…в них есть вдохновение. Этот автор обладает своеобразным и прекрасным духом. Создаётся впечатление, что ему есть, что поведать людям и, что услышать это они будут рады. У него есть крылья, довольно сильные, благодаря которым он сможет достигнуть высот на какие ещё не посягает … А, как непринуждённо творит музыку его перо и сердце. Он не относиться к тем, кто подражает знаменитым поэтам. Глубоко анализировать его творчество затруднительно из-за сравнительно небольшого количества стихов, но и они позволяют заключить, что они весьма оригинальны». В отношении Каррера (Шарлотты) и Эктона (Энн) критик был менее словоохотлив, ставя стихи Каррера между Эктоном и Эллисом. Тем не менее, сёстры были довольны, что их стихи заметили и оценили, хотя они рассчитывали на большее. И Шарлотта и Энн очень радовались за Эмили. Столь хороший отклик её не удивил, так как литературное творчество, к которому её душа всегда стремилась, было целью её жизни, и она сознавала его своеобразие, не похожесть на то с чем она была знакома, потому что её настойчивым желанием было выразить свой взгляд и ни в коем случае не перенять манеру и стиль от кого бы то ни было. И, естественно она ожидала, что рано или поздно, её труд будет замечен, но ей хотелось добиться совершенства, поэтому она, и не хотела спешить с опубликованием стихов. Положительный отзыв стимулирует, и Эмили принялась шлифовать свой роман, добавляя где-то реалистические подробности, где-то усиливая контраст между персонажами и прибавляя им острых черт. Казалось, всё её существо сконцентрировалось, чтобы передать настроения, эмоции и страсти на страницы романа. Она вся была в том мире, которое рисовало её воображение, полностью захвачена состоянием, где сплавлялось реальное и фантастическое. Она решила написать повесть, которая бы потрясла души обывателей и, чтобы никто из них не заподозрил, что написано девушкой, послушной дочерью пастора.

Младшая сестра хотела поведать людям о трудной доли гувернантки. Прирождённый педагог, Энн испытывала потребность поделиться с другими тем, что ей было известно, а как можно заинтересовать читателя, как не беллетрилизованной занимательной историей, где обязательно, как в жизни присутствует любовь.

Шарлотте требовалось облегчить свою душу, выплеснуть из неё на страницы повести ту боль, которая не давала ей покоя.

Летом, когда сёстры, гуляя среди розово-фиолетовых островков цветущего вереска читали друг другу отрывки своих романов, Шарлотта возмутилась тем, что героини у них, как обычно красивые, но в жизни есть девушки и женщины с совсем не броской внешностью, и даже немало вовсе некрасивых, но и у них есть душа, есть ум.

— Но такие персонажи читателям не интересны. Они не будут им сочувствовать и сопереживать, — ответили сёстры.

— А я вам докажу обратное. Я напишу роман о некрасивой девушке, — возразила Шарлотта.

Патрик Бронте продолжал исполнять свои пасторские обязанности. Как и прежде он был неутомим в получении новых сведений, новостей, знаний, но теперь уже читать он не мог, да и писать проповеди тоже. В чтении ему помогали дочери, особенно Шарлотта. Патрику Бронте на кафедре собора приходилось обходиться без конспекта. Старик с седой шевелюрой в чёрном костюме стоял за кафедрой, возвышаясь над пришедшими в храм. Его почти уже не видевшие глаза смотрели вперёд, а из уст вылетали твёрдые и непоколебимые христианские истины. Он много пережил и знал, что нужно говорить пастве, его речь была столь же зажигательна и энергична, как и раньше, но теперь она более впечатляла.

Патрик Бронте мог только различать силуэты, фигуры хорошо знакомых ему людей, если они стояли против сильного света. Слепота ограничивала его действия, мешала ему отвлечься от горя, которое причинял ему сын. Патрик Бронте был удивительно терпелив, безропотно неся свой крест. Дочери, жалея отца, искали доктора, который мог бы ему помочь. С этой целью в конце июля Эмили и Шарлотта поехали в Манчестер, там им порекомендовали опытного окулиста мистера Вайлсона, которого они немедля посетили. Но доктор не смог по их описаниям решить, нужна ли их отцу операция или нет, необходимо было обследовать пациента. Поэтому через месяц Шарлотта привезла отца на приём к мистеру Вайлсону. Он посчитал возможным провести операцию, надеясь на успех дела, поэтому порекомендовал им жилье и медсестру.

Двадцать шестого августа Шарлотта по просьбе отца присутствовала на операции, которая длилась минут пятнадцать. Доктору Вайлсону ассистировали ещё два хирурга, которые были удивлены твёрдостью и терпением пациента. После этого Патрик Бронте пролежал несколько дней с забинтованными глазами в тёмной комнате. Он терпеливо ждал результата, хотя Шарлотта замечала, что он утомлён и огорчён, из дома приходили нерадостные вести относительно Брануэлла. Ко всему прочему Шарлотту периодически мучала зубная боль. Несмотря на хлопоты и заботы Шарлотта в этой поездке начала свой новый роман «Джейн Эйр» о девушке, чья внешность не была прекрасной, к которой судьба была жестока, но она вынесла все её удары и сохранила сердечную доброту, чистую совестью. Шарлотта считала, что к тем, кто страдает, судьба должна быть милостива, и её героиня, конечно же, станет счастливой, справедливость не может обойти стороной людей с благородной и доброй душой.

Пока она ждала выздоровления отца, к ней возвратилась рукопись «Профессора», не принятая очередным издателем, романы её сестёр также были пока неудачливы. Но Шарлотта настойчиво продолжала посылать рукописи в другие издательства. С одной стороны она понимала, издатель исходит из коммерческих соображений и ему не очень выгодно печатать роман автора, который неизвестно принесёт прибыль или нет. Поэтому печалиться из-за этого не стоит. Но с другой стороны от неоднократных возвратов рукописи иногда она впадала в отчаяние. Если несколько издательств отклонили рукопись, то значит, что роман плох, повествование не интересно. «И всё же … Надо пытаться снова и снова!» — говорила себе Шарлотта.

Неожиданно представилась возможность открыть школу недалеко от Хауорта. Конечно, ей хотелось добиться в жизни чего-то значительного, иметь свой пансион, она так этого хотела, так стремилась осуществить! Но теперь… старый, почти слепой отец, сёстры слабые здоровьем и несчастный брат, который отравляет жизнь и себе и другим. Долг перед семьёй, превыше собственных желаний. Она не может их бросить, не имеет права. Она должна быть рядом с ними, её совести так спокойнее. И она отказалась.

Через месяц они вернулись домой. Патрик Бронте видел смутно, что доктор считал за успех операции, но пока, по совету окулиста, чаще закрывал глаза повязкой, не напрягая их.

У старенькой Табби, которой шёл семьдесят шестой год, тоже зрение значительно ухудшилась. Сёстры настаивали, чтобы часть своих обязанностей она переложила на помощницу, но она этому противилась и вытребовала себе право чистить картошку. Но она не понимала, что её подслеповатые глаза многое уже не замечали. Картошку она оставляла в глазках, но Шарлотта не могла позволить варить её в таком виде, а замечание делать старушке было и неловко и бесполезно, поэтому приходилось просить девочку помощницу, чтобы та прошлась по картошке ещё раз более тщательно и тихо поставила, не говоря об этом Табби.

Шарлотта хлопоча по дому, оберегая сестёр и отца от вечно пьяного Брануэлла не могла отдаться творчеству так, как жаждала её душа, проходили дни, недели, а то и месяцы, прежде чем продолжалось повествование. Частенько она писала по ночам в часы изнурительной бессоницы, сидя близко у очага.

Декабрь выдался очень суровым, особенно холода усилились к его середине. «Наверно Англия придвинулась ближе к Северному Полюсу и попала в арктическую зону», — невесело шутила Шарлотта. Вокруг тусклое небо, испускающее мириады ледяных иголок, по заиндевевшей земле носится студёный ветер, который безжалостно сечёт. Почти все домашние заболели, кашляют. У Энн обострилась астма, кроме того, что её донимает кашель ещё и дышать трудно. Шарлотту восхищает, как бедняжка терпеливо выносит болезнь, лишь вздыхает иногда. Сама она мучается от зубной боли, считая, что та вызвана этим жутким холодом. Патрик Бронте лежит уже вторую неделю с гриппом, он ослаб и часто кашляет. Как горько сознавать, что ты уже стар, твоё тело дряхлеет, в то время, когда дух ещё силён, но без посторонней помощи уже не обойтись. «Какое счастье, что Господь послал мне таких дочерей, а Шарлотта, как она заботлива, по истине пример христианской дочери, и как по-матерински печётся она о сёстрах и брате, а он… уже нет никакой надежды на его исправление. Несчастный мальчик, Бог его наградил многими талантами, но дал слабый дух, который не может справиться с соблазнами, у него нет энергии, которая смогла бы побороть влечение к пороку…», — грустные думы одолевали Патрика Бронте.

Недавно их посетил шериф, он приходил к Брануэллу требуя оплатить долги или проследовать с ним в Йорк. Как ни досадно было каждый раз за него и, как ни жаль зря потраченные деньги, но Шарлотта уплатила вместо брата, ведь долговая тюрьма его не исправит.

Зимняя стужа позади, весеннее тепло разлилось по земле, радуя её обитателей.

Сёстры Бронте повеселели, потому что «Грозовой перевал» Эмили и «Агнес Грей» Энн согласился напечатать издатель Т. Ньюби, правда, он потребовал, чтобы его расходы оплатили. Они столько ждали! Столько надеялись! Наконец, появилась возможность осуществить их мечты, наконец, их творения увидят свет! Сёстры решили рискнуть деньгами. Пришлось заплатить пятьдесят фунтов на опубликование книги с двумя романами.

Прошла возрождающая весна, повсюду пестрят летние цветы, зреют фрукты и ягоды.

Господин Ньюби не спешит выполнять свои обязательства. А Шарлотта получает очередной отказ, издательство Смита и Элдера, в отличие от других, очень вежливо и учтиво объяснило свое нежелание публиковать «Профессора». Тогда Шарлотта отправила им другой роман — «Джейн Эйр».

Солнечный август дарил обильный урожай, хлопот было много. Эмили и Энн дождались гранок своих романов, после чего процесс издания снова затих на несколько месяцев.

Случайно Шарлотта услышала, как почтальон спрашивал у её отца, шедшего в церковь, как найти Каррера Белла, на что Патрик Бронте ответил, что такой не проживает в их округе. После этого Шарлотта просила своих издателей писать не на имя Каррера Белла, а на её имя, так как иначе корреспонденция потеряется.

Служащий издательства Уильямс, которому в силу его обязанностей выпало прочесть «Джейн Эйр» был поражён и восхищён этим романом, и незамедлительно передал своё впечатление в бурных эмоциях Смиту.

В ветреный и непогожий день 19 октября, Шарлотта получила шесть копий своего изданного романа. Тихое ликование отразилось на её лице улыбкой. Хорошая бумага, чёткий шрифт, приятная обложка. Издатели выполнили свой долг, и успех или неудача романа теперь зависели только от его содержания. Шарлотта с нетерпением ждала, что скажет пресса. Критика последовала разная, но больше было всё же благожелательной. Публике пришёлся по вкусу роман о много выстрадавшей девушке, и книги быстро раскупались. Шарлотта надеялась, что к судьбе героини романа читатели не останутся равнодушны, но такого успеха не ожидала.

Сёстры держали в тайне от отца свои литературные стремления, чтобы в случае неудачи не огорчать его ещё и этим. Но теперь-то рассказать ему было уже можно. И Шарлотта сообщила отцу, что она написала книгу.

— Хорошо, моя дорога, ответил отец, — считая, что его дочь по-своему проводит досуг.

— Но мне хотелось бы, чтобы Вы прочитали её.

— Боюсь, дорогая, что для моих глаз это будет затруднительно.

— Но она уже не в рукописи, а напечатана.

— Дорогая моя девочка, Вы подумали, какой будет расход? Тут и сомневаться не стоит — будут потери, пока Вы продадите её, ведь Вы никому не известны и Ваше произведение может быть не замечено.

— Но, папа я не думаю, что будет убыток. Позвольте, я Вам прочитаю некоторые обзоры.

— Изволь, дочка.

Шарлотта села читать. По мере того, как она читала, лицо Патрика Бронте менялось, вначале тихое ожидание сменилось удивлением, потом радостно засияло, затем гордость за дочь пролилась удовлетворением не зря прожитой жизни.

— Вот папа, экземпляр, который я дарю Вам, — и Шарлотта осторожно вложила книгу в мягкие руки старика. — Когда у Вас будет желание, прочитайте, пожалуйста, мне интересно Ваше мнение.

К чаю дочери собрались в гостиной. Отец вышел, хотя и взволнованный, но довольный.

— Девочки, — обратился он к Эмили и Энн, — знаете, Шарлотта написала книгу, — услышав эти слова, дочери улыбнулись. — Она оказалась намного лучше, чем я предполагал, — с энтузиазмом произнёс Патрик Бронте.

Вся читающая публика пыталась разгадать, кто скрывается под именем Каррера Белла, и кто он мужчина или женщина, даже сами издатели нашумевшей книги не могли ответить на этот вопрос.

А жизнь обитателей пастората протекала по-прежнему однообразно и хлопотливо. Брануэлл отравлял жизнь и себе и домочадцам. Ему уже почти тридцать, иногда его трясёт, но не от холода, который почти нечувствителен для его проспиртовавшегося организма, который требует всё больше и больше этого проклятого зелья. Он уже не тот красавчик и умница Брануэлл, что был раньше. Лицо его, почти землистого цвета, частенько бывает оттёкшим, постепенно принимая форму неприятную и одутловатую. Временами в его пьяной жизни наступали просветы, он пытался что-нибудь нарисовать, то неудовлетворённый тем, как это у него получалось, опять принимался пить. Всё чаще впадал он в странное состояние, где ему виделись страшные и омерзительные существа. Он их жутко боялся, и в то же время его непреодолимо тянуло к ним. Ему хотелось понять, что это такое. Иногда они нападали на него, и он как мог, отбивался. Однажды ночью он чуть не поджёг свою комнату. Эмили из соседней спальни почувствовала запах палёного, и быстро прибежав к нему, увидела, что загорелась портьера, своим криком она подняла сестёр и отца и успела почти всё затушить сама. Приступы белой горячки Брануэлла оказались не самым страшным кошмаром для Бронте. Он замечал их сочувствующие и осуждающие взгляды, прорывающееся возмущение и жалость, негодование его пьяным видом или присутствием бутылки, противным запахом, которым весь он пропитался. Брануэлл нашёл другой способ одурманивать своё сознание, он стал курить опиум, его легче было принести домой, и не обязательно самому, курьер из «Чёрного Быка» мог положить пакетик опиума в карман. Не нужно ни фляжек, ни бутылок. Новое ощущение от принятой дозы ему понравилось, ни с чем не сравнить. Он будто попал в другой мир, где так приятно и сладостно. За новую порцию он был готов даже украсть что-нибудь из дома, благо была возможность, когда отец и сёстры отправлялись в церковь. Тем не менее Брануэлл всё ещё казался молодым и здоровым. Но слабость от духа перешла к телу, которое всё меньше могло сопротивляться болезням. А Брануэлл лечился только джином и опиумом.

Патрик Бронте опасаясь за сына, настоял, чтобы они ночевали вместе. Это прибавило ему бессонных ночей, зато он теперь знал, что вытворяет Брануэлл в своей комнате, и мог за ним присматривать.

Энн частенько задумывалась, почему люди с годами меняются до неузнаваемости. Ведь несколько лет назад Брануэлл был совсем другим. А как она восхищалась им в детстве, как гордилась им и сёстрами. Она так привыкла, что к ней всегда относились как к маленькой, младшей, привыкла сознавать, что она должна подчиняться старшим, потому что они всегда правы и знают и понимают обо всём лучше её. Но последние годы этот сложившийся с детства взгляд на мир взрослых не только поколебался, а практически был уничтожен. В семьях своих нанимателей Энн столкнулась с надменностью, гордыней, жестокостью, лицемерием, которые, с одной стороны лишали их уважения в её глазах, а с другой стороны она жалела своих эгоцентричных господ, как жалеют убогих, которые не виноваты, что родились такими. Она не понимала, как может Брануэлл перечить отцу, ведь тот так его любит и желает ему блага, как и они все. Милый, славный и терпеливый папочка мог быть строгим, требовательным, но последнее время всё чаще приходиться видеть его растерянным, наверное, он перебрал все методы воздействия на Брануэлла. Шарлотта, бедняжка так за всех переживает. Энн по ночам не раз слышала сквозь стену приглушённые рыдания старшей сестры. Пожалуй, она мало изменилась, всё так же заботлива и по-прежнему печётся обо всех. Нет, вот только с Эмили. Она, будто старается не противоречить ей. Да Эмили уже не та, а как раньше было славно. Когда Шарлотта работала у мисс Вулер, Энн и Эмили очень сдружились, и всегда и всюду были вместе, и Табби по дому помогали, и гуляли по торфяникам, и играли. Как было им тогда хорошо. Вспоминая то время, Энн печально вздыхала, чувствовала, это уже не повторится. Её дорогая Эмили уже не та открытая и искрення девочка, стремящаяся поделиться сокровенным с сёстрами. Она здесь со всеми и как будто сама по себе и сама в себе. Что повлияло? Долгие месяцы разлуки или ещё что-то ещё? Но почему у Энн нет той отчуждённости, какую она замечает у Эмили? И Энн, перед тем как заснуть долго стоит на коленях, сложив ладожки. Она молит Господа пожалеть их семью, дать силы отцу, исполнить заветные желания сестёр и её, смилостивится над заблудшим несчастным братом.

Господин Ньюби, обратив внимание на успех романа Каррера Белла, поспешил издать романы Эллиса и Эктона Беллов, таким образов они тоже увидели свет в декабре. «Грозовой перевал» вызвал вал разнородной критики и читательский интерес, а вот «Агнес Грей» раскупалась вяло. Некоторые возмущались тем, что мир «Грозового перевала» мрачен и даже ужасен, другие признавали необычный талант автора. Но находились такие, кто считал, что эти три романа вышли из под пера одного и того же человека. Многим не удалось понять и правильно оценить ни самобытность автора, ни философию «Грозового перевала». Недостаточный интерес был проявлен и к «Агнес Грей». Шумный успех этих романов был в будущем.

Новый Год начался с пьяных истерических приступов Брануэлла. Никому в доме покоя не было. Удручённый отец как мог, воздействовал на сына, но проку от этого мало. Все понимали, что будет только хуже, и с ужасом ожидали, когда и чем всё это кончится. Иногда Брануэлл, хныкающим тоном алкоголика сам признавался, что уже ничего не может изменить в своей жизни, и, что он конченый человек. Брануэлл губил себя и этим вызывал жалость и презрение, сочувствие и отвращение у родных, которых, не переставая, и днём и ночью мучил. Несмотря на домашний ад, который устроил своим сёстрам и отцу Брануэлл, они терпеливо выносили все его выходки.

В январе издательство «Смит и Элдер» выпустило второе издание «Джейн Эйр», на котором Шарлотта написала посвящение Уильяму Текерею, чей талант и творчество вдохновили Каррера Белла. Шарлотта стала получать кипы писем от восторженных читателей, адресованных автору романа.

Шарлотта переписывалась с сотрудниками издательства, утрясая дела, делясь своими размышлениями, принимая их советы или споря с ними.

Среди жителей Хауорта распространилась эпидемия гриппа, а некоторые заболели тифом. Сёстры, хотя и стеснялись навязывать своё общество чужим людям, но не могли не посещать больных и предлагали им свою помощь.

Энн еще в прошлом году засела за другую повесть, и всё свободное время посвящала этому труду. В эту зиму она снова простудилась, её лихорадка и кашель внушали опасения домочадцам. Процесс выздоровления длился долго. Шарлотта, ожидая прибыль от «Джейн Эйр» лелеяла мечту отвезти младшую сестру на отдых, который они уж теперь смогут себе позволить.

Патрик Бронте обращался в Отдел здравоохранения, по поводу плохих санитарных условий в округе, просил прекратить захоронения на старом, переполненном могилами кладбище, которое становиться одной из основных причин заболеваний обитателей пастората. Чиновники дали разрешение на открытие нового кладбище на склоне холма и подведению воды в дома жителей городка, но тех, кто заплатил налоги за новые условия, оказалось не так уж много и денег, которых удалось собрать не хватило для их осуществления.

Февральские события во Франции, смещение Луи Филиппа произвели впечатления на Бронте, они живо обсуждали эту новость. Шарлотта считала, что революции проверяют цивилизацию, при этом отбросы общества, как пена всплывают на его поверхности. «Восстания и сражения — острые болезни наций, и что их тенденция состоит в том, чтобы исчерпать, на их насилии, жизненные энергии стран, где они происходят. И, Слава Богу, Англия избегает подобных судорог, которые есть безумие, и которые теперь искажают Континент, но существует угроза в Ирландии, я искренне молюсь за мир и согласие на родине отца».

В апреле Шарлотта скромно отметила свой тридцать второй день рождения. «Молодость прошла безвозвратно, жизнь утекает, как вода сквозь песок, но всё же в ней удалось кое-что сделать», — думала о себе Шарлотта.

В мысль загляни, скажи, что видел.

Ныряй, не бойся (здесь темно).

Спустись (таинственно) на дно.

И принеси жемчужных мидий.

Была и я на этом дне

И возвратилась раньше срока.

Там солнце показалось мне

Так тускло, небо — так далёко.

Как мне хотелось там внизу

Услышать ветра мягкий ропот

И озорную стрекозу

Руками мокрыми потрогать!

Но среди мёртвой тишины

Холодно-правильного духа

Всё было сумрачно и глухо.

И мы с тобою не нужны.[3]

Глава седьмая. Утраты

Эмили страдала от того, что её творение так и не поняли до конца. Ограниченные обыватели, которым жизненные блага превыше всего, разве могут они узреть ширь просторов и бездонную глубину, которая открывается парящему духу грёз. На её лице мелькала презрительная усмешка, когда младшая сестра радовалась тем редким откликам, которые получила их совместная книга.

Разве эти скупые голоса, пусть даже благожелательные, достойны их таланта, её силы воображения? И, что значит мнения критиков, которые сами не способы ничего создать стоящего. Их мнение — пустословие. Замечания читателей, недовольных характером главного героя, говорят об их страхе перед сильной всемогущей личностью. Так стоит ли прислушиваться к ропоту невежественной и слабой толпы. Имеют ли они право судить её творение, в которое вложена её душа, а это значит и её саму? Нет, они недостойны творений Эллиса Белла, он им больше не даст возможности судить сплав его души и фантазии, и никогда они не узнают, кто скрывается под этим именем. Пусть сами придумывают объяснения и кормят себя собственными сказками, с неё хватит. Она вспомнила свои старые стихи, которые по прошествии многих лет снова созвучны её настроению.

Ни любопытства, ни тоски

Ни в ком не вызвал мой удел.

Никто не подал мне руки,

Никто в глаза не поглядел.

Мир тайных грёз и тайных бед

Не озаботил никого.

Промчалось восемнадцать лет

Со дня рождения моего.

Случалось: забывая спесь,

Душа молила об одном —

Чтоб душу любящую здесь,

Здесь, на земле, найти свой дом.

То было время страстных снов,

Но чувство не вошло в зенит.

И после долгих вечеров

Огонь зари почти забыт.

Иссяк фантазий дивных пыл,

Надежда обратилась в прах,

И дальше опыт мне открыл,

Что правды нет в людских сердцах.

О жизнь — как страшно было в ней

Зреть лицемерье, фальшь, разврат:

Бежать в себя и — что страшней —

В себе найти весь этот ад.

Эмили ещё больше замыкалась в себе. Она уверовала, что никто не в состоянии её правильно понять, а она может многое, ей по силам то, перед чем робеют и пасуют ограниченные обыватели. Возник замысел другого романа, где главный персонаж обладал такой мощной силой личности, что с полным правом мог именоваться сверхчеловеком, сродни богам. Даже физический недуг он смог побороть усилием воли. Все трепетали перед ним. Впрочем, как и перед Эмили сёстры и даже отец, хотя и в сравнительно меньшей степени, чем перед её героем. Мир фантазий и воображения переплетался с миром реальным. Эмили пытаясь изобразить своего нового главного персонажа, естественно перевоплощалась в него, и сама чувствовала в себе ту неуёмную силу воли, способную вершить свою судьбу и неподвластную никому, лишь только у Бога видений она в плену.

БОГ ВИДЕНИЙ

Пускай ревнивый разум рад

Представить счёт моих утрат,

Но скажет все твой яркий взгляд;

Твой глас ответит, почему

Я предпочла тебя ему.

Он в тёмном весь пришёл на суд,

Рассудок, враг моих причуд.

Ты, светлый ангел, тоже тут.

Ответь ему, как я могла,

Зачем я с миром порвала.

Зачем избитою тропой

Не шла я следом за толпой,

Но путь прокладывала свой,

Ни славы не прельстясь венком,

Ни наслаждения цветком.

Когда-то я молилась им —

Строптивым божествам мирским,

Но грош цена мольбам таким —

Случайны были и скудны —

И оказались не нужны.

И я, не пожалев о том,

Рассталась с ветхим алтарём,

Ушла, чтоб быть с тобой вдвоём —

С тобой, бессмертный мой обман,

Мой раб, мой спутник, мой тиран!

Ты раб мой — мне не привыкать

Тобой, послушным помыкать.

Ты раб — храни мою печать!

Ты друг — в ночи и среди дня

Ты тайна дивная моя.

Родная боль, что мучит, жжёт

И, исцелив от всех забот,

Из слёз алмазы достаёт.

О мой тиран — зачем слепой

Рассудок борется с тобой?

С тобой надежде нет крушений

И вере нет разуверений.

Храни меня, о Бог Видений!

Мой Бог, ты знаешь, почему

Я предпочла тебя всему.

Энн и Шарлотта замечали изменения, происходившие в характере сестры. Порой у неё прорывалось чувство превосходства над остальными, она стала более самоуверенной и даже надменной. Энн, послушная дочь и сестра, не могла спорить с Эмили, да ту ей и не переубедить и не доискаться до причин, если уж у Шарлотты ничего не получается.

«Эх, сестричка, сестричка, — думала младшая сестра об Эмили, — что же ты нас чураешься. Боже, как хочется, чтобы ты стала прежней. Как трудно с тобой сейчас… Как обстоятельства меняют людей! Разве я могла подумать раньше, что Эмили, такая родная и дорогая мне, которую я так хорошо понимала когда-то и могла предугадать всё, что она скажет или сделает, и объяснить мотивы и причины, побудившие её поступить так, а не иначе, теперь же совершенно ставит меня в тупик. Какая она стала после публикации „Грозового перевала“! Страшно подступиться! Конечно, мои любимые сестрички умницы, написали такие потрясающие романы. И уж кому обижаться, так это мне. Моя Агнес Грей не поразила читателей и мне немного обидно, что отношение к моему роману холоднее, чем я предполагала. Так хотелось рассказать о нелёгкой гувернантской доле, и я ожидала сочувствия своей героине. Но что поделать. Столько на свете замечательных авторов, образованных, начитанных, знающих нравы разных слоёв общества. Что уж удивляться, что мой роман произвёл не такое впечатление, которое мне хотелось бы, ведь я мало общаюсь, и мало повидала. И всё же я рада, ведь кому-то роман понравился, довольна, что его читают и критики спорят. Всё-таки не зря я старалась, не пропал мой труд. Как это замечательно сделать что-нибудь для людей, ведь пишу я не для себя, а для других. И, если моё творение хоть кому-то нужно, это уже счастье. Похоже Шарлотта со мной солидарна. А вот Эмили. Неужели она не понимает, что люди все разные и невозможно, чтобы все абсолютно восхитились нашими романами, тем более, таким как у неё. Конечно же, она ожидала большего и я её понимаю, история, написанная Эмили замечательна, но … всё же жутковата, поэтому неудивительно, что некоторые высказались неодобрительно. И, конечно грусно становится от подобных обзоров, но нужно знать взгляд со стороны. Тем более есть и положительные отзовы и немало… Ах, как хочется написать что-нибудь значительное, чтобы затронуть сердца читателей, чтобы персонажи произвели впечатление, запали в душу, чтобы над их поступками люди размышляли, сопереживали героям и, читая жили и страдали вместе с ними…»

Энн усердно писала свой новый роман, его объём почти в три раза превышал предыдущий. В июне она дописывала последнюю третью его часть. Энн заметно ослабела, потому что вела в основном сидячий образ жизни, и Шарлотта, отрывая от её неотложной рукописи, почти насильно выводила на столь необходимые её слабому организму прогулки. Наконец «Арендатор из Уайлдфелл-Холла»[4] был готов и отдан мистеру Ньюби, который уже занимался изданием романов господ Эллиса и Эктона Беллов.

«Джейн Эйр» успешно распространялась по Америке. Тамошний издатель предложил высокую цену за следующую книгу Каррера Белла. Английские издатели популярного романа пообещали, что они будут в дальнейшем иметь дело только с ним. Оказалось, что приблизительно в это же время Ньюби заключил договор с другим издательским домом в США и распространял слух, что «Джейн Эйр», «Грозовой перевал» и «Арендатор из Уайлдфелл-Холла» принадлежат одному автору, а именно Карреру Беллу и написаны им в разные периоды жизни и творческой зрелости, и, что последний роман является, по его мнению, лучшим из перечисленных трёх. Компаньону «Смита и Элдера» такой оборот дел пришёлся не по нраву и издатели «Джейн Эйр» пытались опровергнуть мнение мистера Ньюби, которое не разделяли, но, увы, доказательств у них не было.

Шарлотта поняла, что дальше скрывать от своих издателей подлинные имена авторов нелепо и это чревато всевозможными недоразумениями. Сёстры, посовещавшись, решили, что надо ехать в Лондон к издателям, чтобы те убедились, что авторы романов действительно существуют и их трое. В путь собрались Шарлотта и Энн, а Эмили категорически отказалась.

Переделав кучу домашних дел в один из июльских дней, и собрав некоторые вещички в небольшие коробки, сёстры отправили их попутной коляской в Кейли, а сами отправились туда пешком. Вечером того дня они ещё не успели подойти к станции, как налетел сильный ветер, пригнав огромную и жуткую черновато-синюю тучу. Вскоре бедные девушки пригнулись в страхе от громовых раскатов, грохоча прокатившихся над ними. В пугающе тёмной толще тучи брызнули слепящие зигзаги молний. Крупные капли дождя забарабанили по пыльной земле, убыстряя свой темп. Не прошло и минуты, как хлынул ливень, туча, разрастаясь вширь, серела и скоро заполнила собой всё пространство над головами спутниц. Маленькие зонтики им мало помогали и, когда они подошли к поезду, с их платьев стекала вода, и ноги хлюпали по лужам.

Из Кейли промокшие Бронте доехали до Лидса, а оттуда вечерним поездом отправились в Лондон. Туманным субботним утром они достигли столицы. Где-то около восьми сёстры добрались до не самой лучшей гостиницы, но Шарлотта другой не знала. Именно здесь она останавливалась, когда ещё в первый раз отправлялась в Брюссель. Наконец, сёстрам удалось привести себя в порядок, помыться и позавтракать. После чего они стали обдумывать план действий, составленный в Хауорте, как им быть дальше. Они решили, не откладывая отправиться в издательство.

Сбитые с толку суматохой большого города сёстры забыли нанять такси, как предполагали раньше, и, имея адрес, который находился всего лишь в полумили от гостиницы, где они остановились, отправились туда пешком. Шумные улицы пересекались многочисленными переулками, всюду сновали туда-сюда люди и коляски и приводили в волнение и отчаяние провинциалок, которые вынуждены то и дело останавливаться, чтобы переждать проезжающий экипаж и перейти дорогу. Наконец, они добрались до издательства. Шарлотта с письмом в руке, которое она получила сутки назад от мистера Смита вошла внутрь, спрашивая его. Он посмотрел на двух миниатюрных молодых женщин в чёрных платьях и у одной из них в руке заметил своё письмо. В изумлении он спросил:

— Откуда у вас письмо?

— Вы прислали его мне, — ответила тихо Шарлотта.

— Позвольте взглянуть, — мистер Смит взял письмо из её рук и воскликнул. — Оно адресовано Карреру Беллу, то есть мы ведёт переписку с мистером Бронте для Каррера Белла.

— Вы переписываетесь не с мистером Бронте, это мой отец, он пастор в Хауорте, а с мисс Шарлоттой Бронте, со мной, а я и есть Каррер Белл.

— Позвольте мисс, как это может быть? Разве Белл не мужчина?

— Нас три сестры. Это Энн, которую знают, как Эктона Белла.

— Чудеса, право слово. Ведь это замечательно! — почувствовав сенсацию, которая ещё больше привлечёт читателей, воскликнул мистер Смит.

Шарлотта быстро напомнила издателю содержание их переписки, так что все сомнения у него рассеялись окончательно. И он стал придумывать, как им с пользой для дела употребить их время пребывания в Лондоне, кого им следует навестить, с кем познакомиться, что и кого показать.

Мистер Смит хотел их познакомить с писателями и известными людьми, но сёстры протестовали, хотя и желали общения с интересными и умными поэтами и писателями. Скромность и стеснительность, быть может, и чрезмерная уже в их возрасте сковывала. Они по-прежнему хотели остаться неизвестными и отклоняли различные предложения любезного издателя.

Утомлённые дорогой и первыми впечатлениями от столицы они вернулись в гостиницу. Головная боль и усталость сваливала их с ног. Но им не пришлось отдыхать, к вечеру за ними заехала родственница мистера Смита, и настояла, чтобы они присоединились к ней. Шарлотта не могла обидеть людей отказом, которые считали их своими гостями, живо интересовались ими, и пытались их развлечь. Она захватила с собой нюхательную соль, которая обычно ей помогала хоть немного взбодриться. Оказалось, они должны были ехать в оперу, а у них не только с собой, но и вообще не было вечерних нарядов. Что же пришлось идти в их простых платьях.

В холле оперного театра собрались прекрасно одетые леди и господа, которые с некоторым удивлением взирали на двух скромных девушек, стоявших у дверей зрительного зала, пока ещё закрытых. Несмотря на усталость, у сестёр на душе было радостно, вокруг их такое великолепие, какого они никогда не видели. Уравновешенный характер Энн не позволял ей проявить свои эмоции, она казалась спокойной и тихой. Шарлотта чувствовала одолевающее её волнение и не жалела, что, несмотря на плохое самочувствие, она посетила этот красивый театр. Давали «Севильский цирюльник» Россини, который прошёл с блеском. Уставшие и довольные они вернулись в гостиницу.

На следующее утро мистер Смит прибыл к ним, чтобы забрать их в церковь, посетить службу, затем, он, вместе с матерью показал сёстрам достопримечательности Лондона, после чего они пригласили Бронте отобедать у них. В понедельник мистер Смит свозил сестёр в Королевскую академию, они посетили Национальную Галерею, отобедали у него дома, а к чаю поехали к мистеру Уильямсу. Во вторник утром гостьи покинули Лондон, нагруженные книгами, которые им дал мистер Смит.

Домой сёстры приехали измотанные круговертью столичной жизни. Даже сам вид их был болезненный. Худенькая Шарлотта казалась отощавшей, её лицо посерело и избороздилось морщинами. Энн тоже была изрядно обессилена. Столько впечатлений за эти несколько дней, да и дорога всё же их утомила.

Впечатление, которое оставили сёстры Бронте на тех с кем они общались, было довольно благожелательное. Все признавали искренность и правдивость их суждений. Когда они высказывались о произведениях искусства в их словах не чувствовалось лицемерия, а уж тем более высокомерия. Если они были с чем-либо не согласны, то не негодовали, а пытались убедить собеседника своими доводами.

Но дома их ждала та же печальная жизнь, которую отравляло поведение Брануэлла. Большую часть дня он спал, а ночью его мучила бессоница. В лучшем случае он лежал с открытыми глазами, погружённый в свои думы. Он не мог долго находиться в трезвом состоянии и не только от изъевшей его тоски и самобичевания, ведь он понимал, что жизнь его бесцветна, пуста и никчёмна, она проходит, а он так и ничего не добился. Стоит ли её ценить? Пусть уж побыстрее закончиться, и прекратятся тогда его мучения, да и сёстры и отец устали от него. Зачем ему такая жизнь? Зачем он им? Да они его ещё любят, ещё жалеют, хотя и стыдятся. Да, кем он был и кем стал! Он сам себе противен. Ему стыдно смотреть сёстрам и отцу в глаза, но, что он может сделать? Ему ничего не хочется, кроме того, чтобы уйти из этой реальности, не помнить о той единственной, которая заполнила его душу и опустошила её, не видеть глаз отца и сестёр. Забыться, забыться… — уже давно его единственное желание. Он не помнит и не хочет знать, что происходит с ним наяву, когда он проваливается в бездну, где кишат уродливые существа или парит среди диковинных сущностей. Этот мир его завораживает, позволяет забыть о всех неприятностях его жизни и он не хочет оттуда возвращаться. Поэтому остаток своих сил он тратит на поиски средств, позволяющих ему уйти от реальности.

— Мы со стариком провели ужасную ночь! — в очередной раз лепетал заплетающимся языком Брануэлл сёстрам.

Патрик Бронте по-прежнему пытался воздействовать уговорами и терпеливо сносил вспышки полубезумия, но разве сможет он, старый и больной совладать с бесами, которые одолевают душу его сына?!

Шарлотту ждало ещё объяснение с Эмили, которая бурным негодованием встретила весть, что издателям старшей сестры, а, следовательно, и всем остальным теперь известно кто скрывается под именем Эллиса Белла.

— Как ты могла?! Ну, как ты могла им открыть наш секрет, — повторяла Эмили с возмущением. — Ведь мы же договорились, ты обещала. Ведь, вы поехали, чтобы удостоверить, что авторов трое, но зачем было докладывать, что мы сёстры!

— Эмили, родная, это выскочило у меня нечаянно и как-то само собой, — пыталась оправдаться Шарлотта, уже мучаясь тем, что невольно огорчила сестру и не было никакой возможности исправить упущенное.

— Теперь Каррел, Эллис и Эктон Беллы не предстанут перед читателями в своём таинственном ореоле. «Они всего лишь женщины», — скажут одни. «Дочери пастора из глухой провинции», — будут говорить другие. «Что эти затворницы могут интересного написать? И стоит ли их читать», — выскажутся третьи. Любопытные обыватели захотят узнать о нас, сёстрах Бронте, будут искать факты и разные истории, копаться в наших семейных делах и выносить своё суждение, которое вряд ли сможет соответствовать действительности, в которой созрели наши души и разум, — говорила Эмили.

— Эмили, дорогая, я сожалею, что дала повод твоей печали. Сделанного не воротишь, а потом, что же в том плохого, что в Лондоне узнают о дочерях пастора, которые способны сделать что-то стоящее не хуже жителей столицы и даже завоевать не только их внимание, но и интерес читателей заокеанских стран, — Шарлотта пыталась переубедить упрямую сестру, но та оставалась при своём мнении.

В сентябре издательство «Смит и Элдер» перекупило право публикации сборника стихов Каррера, Эллиса и Эктона Беллов у мистера Эйлотта. Эта приятная новость была омрачена ухудшающимся состоянием Брануэлла.

Родные понимали, что век Брануэлла не продлиться долго. За лето он сильно сдал, неоднократно к нему вызывали врачей. Но чем они могли помочь? Надеялись, что молодой организм ещё потянет. Но они ошиблись. Ослабленный и отравленный алкоголем и опиумом он не смог побороть инфекции. В его проспиртовавшемся организме она проявилась не сразу. Никто не предполагал его скорой кончины. За два дня до того, как Брануэлл слёг окончательно, он гулял по Хауорту, заходил в «Чёрный Бык».

Брануэлл всю субботу лежал, не в состоянии подняться. Он не хотел жить, потому что почувствовал признаки болезни, которую не мог побороть. Зачем мучиться и продолжать жизнь, где уже нет места для надежды, а значит и желаний.

В эту ночь отец заснуть не мог, впрочем, ему последние годы редко, когда выпадала возможность спокойно отдохнуть. Брануэлл кашлял и хрипло дышал, иногда он что-то бессвязно бормотала. Время от времени он затихал, но спал или нет понять было трудно. Сёстры, как обычно тоже спали плохо, они боялись за брата и опасались пистолетного выстрела, ведь в одурманенную голову могла прийти любая бредовая мысль, которую он тут же пытался осуществить. На этот раз обошлось без сильного шума.

Рано утром двадцать четвёртого сентября они пришли его проведать, справиться, что ему нужно и не послать ли снова за доктором, который, придя вчера так и не смог прояснить, что же происходит с Брануэллом. Он отказался от завтрака, чувствовал, что скоро не зачем … скоро закончатся его земные страдания…

Брануэлл, словно чего-то испугался, всё его тело напряглось, он как будто сопротивлялся чему-то …, понимая, что не справиться и обессиленный затихал, а потом, словно собрав остаток сил, снова тужился, весь содрогаясь. Его взгляд был ясный и осмысленный, сознание не затуманено дурманом. Он понимал, что происходит, но вот хотел ли он по-прежнему покинуть этот мир… Явно читалось на его лице и в выражении глаз сожаление о своей загубленной жизни и просьба о прощении, обращённая к отцу и сёстрам за всё, что им пришлось пережить из-за него.

Двадцать мучительных минут длилась агония…Как странно и горько было глядеть на это бледное безжизненное тело, успокоившееся навеки… В карманах одежды Брануэлла нашли письма от его возлюбленной, оказалось, что он никогда не расставался с ними и держал их всегда при себе …

Какая-то непривычная тишина наполнила пасторский дом. Тихо и печально до слёз. Забылись все неприятности, которые доставлял Брануэлл. Осталось только сострадание к несчастному, только жалость к нему, только скорбь в сердцах его родных. Их утешала лишь вера, что он теперь в руках Бога, Всесильного и Всемилосердного.

Патрик Бронте был потрясён. Ах, как был несчастен бедный его мальчик! А он, старик семидесяти одного года пережил тридцатилетнего сына! Только Богу ведомо, почему так происходит!

Отец и сёстры молились за упокой души Брануэлла. Энн, истая христианка уповала на Божью помощь. Она жалела заблудшего и запутавшегося брата и верила, что он не мог не каяться в своих прегрешениях, а значит, будет Господом прощён и спасён и его душа, которая настрадалась на земле избежит адских мучений.

Кающемуся

Я ставлю с радостью свечу —

Ты каешься, скорбя;

Я с хором ангелов хочу

Благословить тебя.

Пусть говорят, что ты чудак,

Пусть свет тебе не мил;

«Блаженны плачущие» — так

Спаситель говорил.

Так вот тебе моя рука —

И унывать не надо:

Спасешья ты — и «велика

На небесах награда»!

Хрупкое здоровье Энн ослабло, небольшой кашель вновь возвратился. Смерть Брануэлла, хлопоты, связанные с его похоронами болезненно отразились на его близких. Да ещё переменчивая осенняя погода не благоприятно влияет на слабенькое здоровье сестёр. Шарлотту донимает головная боль и отсутствие аппетита. Целую неделю она пролежала в тоске и бессилии с тошнотворной лихорадкой. Наконец, ей стало получше и она, напрягает все свои силы, чтобы позаботиться об Эмили. Та ещё во время похорон брата простудилась, и ей становилось всё хуже. Кашель почти не прекращался. Шарлотта подозревала, что она скрывает боли в груди и боку. Старшая сестра боялась за младших и была угнетена состоянием их здоровья. Она печально размышляла: «Этот мир — не наше местожительство. Мы не должны завязывать человеческие связи слишком близко или делать наши привязанности слишком нежными. Ведь однажды кто-то из нас оставит близких. А это так тяжко переживать … Остаётся вера, что Бог восстанавливает здоровье и даёт силу всем, кто в этом нуждается».

После смерти Брануэлла Эмили ещё больше замкнулась в себе и практически не выходила из дома. Она отмалчивалась, когда Шарлотта или Энн пытались расспросить её о самочувствии или выражали беспокойство её здоровьем. Она с горечью сознавала, что ей не хватает присутствия её несчастного и всеми отвергнутого брата.

Стихи к -

Пусть ненавидят все и пусть

Спешат забыть тебя скорей,

Но я лелею в сердце грусть

О жизни сломанной твоей!

Ведь это ты был здесь сейчас —

И горьких слез поток из глаз

Единым словом прекратил,

Лицо улыбкой осветил.

И обратилась я к судьбе —

Пусть покаянье даст тебе!

Но что мои слова? Ты слаб —

Гордыни, лжи и боли раб.

И знай — душа твоя слабей

Измученной души моей.

За осуждения слова

Прости меня — я не права.

Должна ли в сердце чуять стыд

Лань, что от хищников бежит?

Волк, издающий смертный вой,

Виновен в том, что он худой?

Как зайца осуждать за крик? —

Ведь умирать он не привык.

Нет! Осуждения не жди —

Скажу: пусть на твоей груди

Земля лежит легко, как пух,

А небеса пусть примут дух!

Холодная, ветреная и сырая погода не способствовала улучшению состояния Эмили. Она же решила игнорировать свою болезнь, которая, к глубокому сожалению отца и сестёр, продолжала прогрессировать. Её упрямое нежелание принимать хоть какую-нибудь врачебную помощь и отказ от лекарств приводили родных в недоумение. Они переживали за неё, но не смели нарушить её запрет и тем самым расстроить её.

К чему вся эта суета и нелепая, по мнению Эмили, боязнь. Она сама всё преодолеет. Она сама сумеет пересилить хворь, да разве та может существовать, если её не замечать. Она по-прежнему в состоянии выполнять домашнюю работу. Нельзя поддаваться страху, который ослабит её волю. Могучей личности подвластно всё. Ей не нужны искусственные препараты и дополнительные средства для одоления недуга. Главное в человеке сила духа и крепкая воля. Надо быть беспощадной и несгибаемо идти к своей цели, переступая через любые препятствия, черпая силы лишь в единении с Природой. Человек может себя уважать, если он личность, если может мужественно вынести невзгоды и болезни, которые испытывая его выпадают ему.

Родным было больно смотреть на исхудавшую и бледную Эмили, слышать, как мучает её кашель, как тяжело она дышит и с трудом и с остановками преодолевает короткую лестницу, ведущую на второй этаж. Невероятный стоицизм Эмили восхищал и пугал их, вынуждая пассивно наблюдать, как она чахнет, потому что они боялись предложить помощь, которая вызовет у неё раздражение и гнев.

Всё-таки, не смотря на её возмущение, пригласили врача, но она заперлась в своей комнате и не пустила к себе. Шарлотта и Энн тогда, как могли, описали признаки болезни, и доктор выписал лекарства. Но усилия оказались тщетны, Эмили заявила, что никакой болезни у неё нет и соответственно лекарства принимать не собирается.

Родные не знали, как подступиться к упрямой Эмили, как убедить её в необходимости лечения. Им так дорога её жизнь, а она ею так упрямо пренебрегает. Шарлотта как-то подала ей письмо от мистера Уильямса, сотрудника издательства «Смит и Элдер», с которым она вела постоянную переписку, где он советовал прибегнуть к гомеопатии. При этом Шарлотта промолчала о своём мнении по этому поводу, чтобы не вызвать обратной реакции, но и это не помогло. Эмили, прочитав, сказала:

— Конечно, мистер Уильямс очень добр и намерения его, верю, самые лучшие, но он заблуждается, потому что гомеопатия — один из видов знахарства, которое я, как вы знаете, не приемлю.

Однажды Шарлотта получила от своих издателей свежий номер «Норт америкен ревью» с рецензией на «Грозовой перевал», которая была положительной и весьма приятной, и ей захотелось поднять настроение больной сестре. Она читала рецензию вслух, а Энн и Эмили сидели рядом и слушали. Открытое и искреннее лицо самой младшей сестры озарилось милой радостной улыбкой. А худая, жёсткая и угрюмая Эмили откинулась на спинку кресла, и на её бледном лице застыла пренебрежительная усмешка.

Прошёл октябрь, на исходе ноябрь, а состояние Эмили не улучшается, напротив ей становиться всё хуже. Но она по-прежнему не хочет слышать, что она больна и запрещает упоминать о болезни, потому что, как она утверждает, её просто нет. Родные не понимают, почему она отвергает очевидное. Один единственный раз она разрешила пощупать пульс. Подумать только сто пятнадцать ударов в минуту! А каково её дыхание? Одышка не даёт ей покоя, да ещё забивает кашель.

Предрасположенность молодых Бронте к чахотке, видно была наследственной. К сожалению, Природа не одарила их крепким здоровьем. Эмили же считала, что достаточно быть убеждённой в своей идеи, чтобы она воплотилась в реальность. И она упорно твердила себе, что она не больна, что всё, как прежде. Но силы её таяли, ей всё тяжелее и тяжелее стало стряпать, гладить и даже шить. Но она не давала себе расслабиться, и заставляла себя делать всё, как раньше.

Родные видели, она так плоха, что… вряд ли стоит надеяться… И, как всё закончиться известно только Богу.

У Энн тоже частенько побаливало в груди. В начале декабря к ней приезжали навестить её бывшие ученицы, две элегантные девочки. Они очень обрадовались, увидев Энн, весело обнимали и, обступив, цеплялись за шею, как дети. Но тревога за Эмили лишала Энн веселья.

Энн недоумевала, почему Эмили отвергает помощь? И разве разумно игнорировать болезнь? И, если Энн по примеру старшей сестры, постарается не замечать, какая замкнутая и нелюдимая стала Эмили, разве та перестанет быть таковой? Это всё равно, что пойти на прогулку в дождь, и убеждать себя, что дождя нет. И как бы себе не внушала, вернёшься в мокрой одежде, промокшая и озябшая. Несокрушимая вера Эмили в свои силы пугала младшую сестру. «Что мы, слабые создания можем без помощи Бога, ведь наше благополучие и здоровье зависит от стольких факторов, — думала Энн. — Каждый прожитый нами день, каждый час, даже миг нами непредсказуем и всё в воле Господа. Наша жизнь, нравится она нам или нет, проходит так, как угодно Создателю и только в его власти послать очередное испытание или спасти нас. И нам своим умом непознать божий промысел и от этого трудно понять, что важнее нашим душам. Конечно, хочется быть здоровой и счастливой, жить в достатке и довольстве, но, видимо это недостижимо. Иначе, какой смысл будет для души? В чем она закалится и как сможет выдержать испытания? Как преодолеет соблазны и возвысится? Мы должны терпеть то, что выпадает на нашу долю и просить Бога о милости…» И Энн просила Бога пожалеть её упрямую, больную сестру.

Патрик Бронте очень беспокоился за дочь, но она была непоколебима в своём упрямстве и не хотела слышать ни о лекарствах, ни о врачах, которых считала отравителями. Тем не менее, Шарлотта написала в Лондон знаменитому врачу и описала признаки болезни Эмили, надеясь получить от него полезный для сестры совет. Иногда Шарлотта делилась с отцом своими страхами за сестёр. Патрик Бронте лишь удручённо кивал и вспоминал тех, кого он потерял, и кто уже ушёл от земных страданий. Он теперь, когда Эмили так плоха, смирился, что дорогих его сердцу людей уносит в могилу неизлечимая болезнь. Как знать, может и права Эмили, что поступает так, ведь неизвестно, что нас ждёт в будущем. А, вдруг впереди у неё ещё худший жребий. Возможно, она права и ей решать, как поступать…

В одну из бессонных ночей, когда кашель особенно не отступал, Эмили вдруг осознала, что в какой-то степени новый роман повторял старый, но с другими персонажами, другими событиями, но дух и тема его были те же. Но она не унизит своё творчество повтором, пусть даже захватывающем. Только ради исключительных творений стоит жить.

Эмили недовольная своим начатым романом сожгла ночью рукопись. Она так ослабела, и ей так было плохо, что поняла, ей уже не написать дерзкого и смелого произведения, где бы воплотились её оригинальные идеи. Так значит впереди у неё смерть? Но этот удел ждёт каждого, вопрос только в том, когда наступает тот предел, за которым тебя уже нет.

Что мне богатство? — Пустота.

Любовь? — Любовь смешна.

И слава — бред и маета

Растаявшего сна.

Молюсь ли я? — Одной молитвы

Достаточно вполне:

«Брось сердце — это поле битвы —

и дай свободу мне».

Ещё раз повторяю вслух

Перед концом пути:

«Сквозь жизнь и смерть свободный дух

без страха пронести».

А, может она ещё поборется?.. Во вторник утром девятнадцатого декабря Эмили, не спеша, потому что иначе уже не могла, красиво причесалась, как всегда тщательно и просто одетая вышла в гостиную. Несмотря на свою твёрдость, она выглядела ещё хуже, прерывистое дыхание затрудняло её движения, говорить могла только шёпотом, а глаза приобрели какой-то странный, будто стеклянный вид. Отец и сёстры в отчаянии, неужели конец близок, но нет, не может быть. Её просили лечь на диван, но она упрямо отказалась, и старалась обслуживать себя сама.

Врач из Лондона прислал лекарства и туманный совет, которым трудно было воспользоваться. Шарлотта снова настойчиво предлагала Эмили лекарство, но та опять категорически отказалась принимать. Шарлотта чуть не расплакалась, но переубедить её не могла. Тихо сидела Энн за рукоделием, Эмили тоже шила, а Шарлотта писала письма. Эмили иногда бросала взгляд в окно, где под снегом лежала вересковая пустошь.

Сгустилась ночь вокруг меня

И снег слепит глаза.

А я проклятьем скована

И мне идти нельзя.

Деревьев ветви корчатся

Огромные в снегу.

Хоть вьюга скоро кончится,

Идти я не смогу.

На небе тучи чёрные,

Под небом белый снег.

А я — судьбе покорная,

И мне дороги нет.

Она терпела из последних сил, но они иссякли. После того, как пробило полдень, Эмили чуть слышно произнесла, обращаясь к Шарлотте:

— Если вы пошлёте за доктором, то я теперь согласна его принять.

Сёстры помогли ей лечь на диван и немедля выполнили просьбу больной.

Врач пришёл, но было уже поздно. Часа через два Эмили стала задыхаться, она в страхе водила глазами, скользя по лицам своих родных, но они не могли облегчить её предсмертных мук. Она словно сопротивлялась, напрягалась, но, в конце концов, будто решилась и хрипло выдохнула… Родные рыдали, она их покинула так скоро, а они надеялись, что Эмили будет с ними ещё долго.

Двадцать второго декабря 1848 года Эмили Бронте похоронили, она прожила тридцать лет и пять месяцев и теперь лежит под церковной плитой и ей теперь не страшны ни всепроникающий холод, ни пронизывающий ветер. За гробом печально следовали её отец и сёстры. Из семьи, где было восемь человек, их осталось трое. Горестную процессию замыкал Хранитель, преданный бульдог Эмили. Он смирно сидел на похоронах и в церкви по время панихиды. Когда же вернулись домой, то он улёгся у двери комнаты Эмили и стал тихо и жалобно скулить. Так, отказываясь от еды, он пролежал многие дни.

Шарлотта не может забыть последний день Эмили. Наблюдать, как она умирает, и при этом сознавать своё бессилие было ужасно. Родные уповали, что на всё воля Божья. И то, что Эмили ушла от них — это тоже желание Бога и место, где она теперь пребывает лучше, чем наш греховный мир. Её душа обрела покой …, и всё же жалко, что Эмили с ними уже нет.

Смерть Эмили поразила Энн, она снова почувствовала себя хуже. Скорбь и тоска увеличила слабость и кашель. В часы недуга она много размышляла и у неё родилась поэма «Трое вожатых», где поэт поочерёдно обращается к трём духам: Земли, Гордости и Веры. Уж не об Эмили ли она думала, когда писала о духе Гордости.

Дух Гордости, ты блеском глаз,

Как молнией, пронзаешь нощь.

В тебе — неистовый экстаз,

Почти божественная мощь.

Но отведи манящий взгляд,

Я вижу ложь и гибель в нём.

Твои глаза обман таят.

Я не пойду твоим путём!

.

(Дух Гордости отвечает)

Ничтожный червь! Так льни ж к земле!

Не сбросишь ты её оков,

Чтоб с бурей биться в чёрной мгле

Среди неистовства громов.

Тебе ль постигнуть ураган

И радости, что скрыты в нём?

Восторг неизъяснимый дан

Тем, кто идёт моим путём!

(Говорит поэт)

Поклонников твоих я знал,

Следил, как в роковые дни

К вершинам ты их увлекал,

Как смело шли с тобой они.

Их снизу в небе видел я,

В очах у них огонь твой зрел,

В них сила чудилась твоя,

Победным мнился их удел.

Их упоенье я постиг:

Превыше прочих смертных стать,

Вкушая радость каждый миг,

Твоё блаженство познавать.

От всех людских забот вдали

Природы пить нектар живой,

Внизу просторы зреть земли,

Красу небес над головой.

Но гибель сторожила их,

И видел я в кровавый час

Всё тот же блеск в глазах твоих,

Ты сильной их рукой не спас.

.

Как им спасенье обрести

И в буре злой не умереть?

Кто им поможет путь найти,

Что ты их научил презреть?

Ещё в конце лета, после окончания «Джейн Эйр», Шарлотта приступила к созданию нового романа, который назвала «Шерли» по имени одной из двух главных его героинь. Во время учёбы в пансионе мисс Вулер Шарлотта много раз слышала о бунтах луддитов, которые там бушевали в 1812–1814 годах. Шарлотте захотелось написать роман, где бы отразилась реальная жизнь. Она стала собирать материал, кроме того, она читала все рецензии, которые касались «Джейн Эйр» в том числе и те, где автора критиковали беспощадно, выискивая в них полезные для себя советы. Шарлотта не написала и половины своего труда, как пришлось прервать работу, — умер Брануэлл, затем заболели сёстры, особенно пагубно простуда отразилась на Эмили. Потом и она покинула свою многострадальную семью. Теперь непрекращающийся кашель и слабость у Энн внушают опасения её родным.

В январскую стужу Энн редко выходит из дома. Её бледность и болезненный вид бросается в глаза всем. Её самочувствие изменчиво, как погода, но чаще всего ей лучше по утрам, а вот днём и вечером обычно её лихорадит, по ночам же усиливается кашель. Да и у самой Шарлотты время от времени повторяются боли то в груди, то между плечами, не проходит хрипота. Она настойчиво лечится чаем с отрубями и пластырем. А Энн регулярно принимает противный и вонючий рыбий жир и карбонат железа. Патрик Бронте страдает за больных детей и скорбит о тех, кто его покинул, он тоже слаб, и находиться в полупростуженном состоянии.

Сёстры, не смотря на свои недуги, продолжают своё литературное творчество в те часы, когда самочувствие сносно. Шарлотта понемногу продолжает «Шерли», а Энн пишет стихи, которые рождаются от её впечатлений о том, что она видит вокруг, что чувствует при этом. Шарлотта частенько вспоминает Эмили и, как ей было трудно с ней. Свою героиню Шерли она пытается наделить чертами, которые по её мнению были присуще покойной сестре. Энн совсем другая, старшей сестре с ней легко и просто. Они часто вместе обсуждают болезнь Энн, пытаясь найти лучший способ, если уж и не восстановления здоровья, то, по крайней мере, продления жизни.

Февральское ненастье решено было переждать и Энн, ожидая весеннего тепла, не выходила из дома. Шарлотта страшилась усиления мороза и пронизывающего ветра, мечтая лишь о том, чтобы сестра вытерпела холодное время года, а потом летом ей станет лучше, но на следующую зиму она обязательно увезёт её на юг, где климат мягче. А пока явных улучшений не было, Энн по-прежнему бледная и вялая блуждала по комнатам, выполняя посильную работу.

Обитатели пастората скорбели по Эмили, им не хватало её. В доме царила печаль и невысказанный страх, что и Энн постигнет та же участь.

В марте потеплело, и Шарлотта стала выводить младшую сестру на прогулки. Обманчивая погода ранней весной с её колеблющейся температурой не очень благоприятно отразилась на самочувствии Энн. Кашель усилился, а силы уменьшались.

Наконец, к Энн приглашён доктор, который обследовал её со стетоскопом. Его вывод стал ужасной новостью для тех, кто знал и любил Энн, — её лёгкие поражены туберкулёзом и он прогрессирует. Доктор прописал ряд мер, которые должны были локализовать очаги поражения лёгких и не дать болезни распространиться.

Все понимали, в том числе и сама Энн, что она обречена, и всё же надеялись, что она ещё поживёт, ведь ей всего двадцать девять лет. Патрик Бронте молился, это единственное, что он мог сделать для неизлечимо больной дочери. Шарлотта благодарила Бога за то, что он даёт силы отцу и ей выдержать всё, что выпадает на их долю. Она поняла, и теперь знала: «Мы не должны искать утешение в собственной силе, а должны искать во всемогуществе Бога. Сила духа это прекрасно, но она сама должна заколебаться под нами, чтобы показать насколько мы слабы».

Подруга Шарлотты Эллен предложила ей привести Энн к ним погостить. Она надеялась, что другой воздух и диетическая кухня, а также компания доброжелательных людей улучшит её настроение, и будет способствовать восстановлению здоровья.

Сёстры обсуждали это предложение и решили отказаться навестить гостеприимную и любезную Эллен. Энн написала ей, прося сопровождать её к побережью, если Шарлотта не сможет с ней поехать. Шарлотта была против поездки Эллен и Энн, она боялась их оставить вдвоём, потому что опасалась, что её сестричка, которая уже сейчас слаба, может умереть, что тогда будет делать Эллен. Но добрая и отзывчивая подруга не испугалась этого и пообещала Энн, что обязательно поедет с ней.

Шарлотта считала, что поездку лучше совершить в июне, и верила, что если Энн доживёт до июня, то лето она переживёт. Ей так хотелось, чтобы сестра прожила подольше. У Энн на время отправления было другое мнение, она помнила, что июнь обычно бывает холодный, а июль — сырой, поэтому лучше ехать во второй половине мая, когда благоухает сирень и наступают тёплые деньки. Энн надеялась, что Шарлотта тоже поедет, ведь она такая худенькая и нуждается в перемене климата и впечатлений, чтобы улучшить своё здоровье.

Энн хотела жить, не смотря на все трудности, невзгоды и печали ей нравилось жить, ведь мир такой прекрасный и переменчивый, а люди такие удивительно сложные создания и каждый со своим особым миром внутри. Ей хотелось жить ещё и ради того, чтобы не огорчать отца и сестру и Табби, ведь так невыносимо терять любимых и родных, она это прекрасно знала. Ещё недавно она надеялась, что выздоровеет и, что ей удастся принести людям пользу, достичь высокой и благородной цели. Ведь у неё столько планов в голове, столько хотелось сделать и воплотить замыслов… «Но, увы, Бог распорядился иначе, — грустно думала она. — …Если честно, немного жаль …многое не успела…, а может оно уже и не нужно и главное осуществлено …не знаю… Бог лучше меня ведает о том … Напоследок, перед смертью мне очень хочется увидеть море. Ещё раз посетить Скарборо, где я впервые увидела пенистые волны, которые приворожили мою душу…»

Апрельское похолодание ухудшило самочувствие Энн, но Шарлотта, помня состояние Эмили, считала, что у Энн ещё нет тех признаков, что быстро проявлялись у её покойной сестры и, что последние дни Энн далеко впереди. Но доктор предупредил родных больной: «не стоит питать иллюзий в отношении восстановления её здоровья и не следует менять её местожительство. Напрасно всё это». Тем временем сама Шарлотта продолжала испытывать боли в груди, хотя и значительно слабее, а также у неё не проходила хрипота. Лечилась она горячим уксусом.

В начале мая уже было обговорено, что Шарлотта поедет с Энн, потом к ним присоединиться Эллен. Они планировали пробыть в Скарборо не меньше месяца.

Хотя погода улучшилась, но это не вызвало положительных изменений в здоровье Энн. Её одолевала слабость, временами мучили сильные боли в груди. Она сильно похудела, и её руки походили на детские. Выглядит она очень изнурённой. Энн теперь каждый день гуляет с Шарлоттой. Идут они очень медленно, младшей сестре мешает одышка и слабость, которые делают их прогулки короткими и утомительными.

Крёстная мать оставила Энн небольшое наследство, так, что она теперь могла себе позволить отдых у моря. Шарлотта написала в Скорборо, желая нанять жильё. Слабеющая, чуть ли с каждым днём и осунувшаяся Энн внушала опасения Шарлотте. Как она перенесёт дорогу? Патрик Бронте хотел ехать с младшей дочерью, но теперь решил остаться в Хауорте и желал, чтобы Шарлотта непременно поехала с Энн, раз та этого хочет.

Шарлотта мечтала: «О, если бы Бог пожелал дать силы и здоровье Энн, насколько мы могли бы быть счастливы вместе!»

Эллен приехала в Лидс и на станции тщетно несколько часов прождала Шарлотту и Энн. Не дождавшись их, на следующий день она отправилась в Хауорт. В то время как она подъезжала к пасторату, к фаэтону, который ждал у ворот, несли Энн, которая упала в обморок. Табби, стояла тоже в воротах и чуть не плача прошептала, наклоняясь к Шарлотте:

— Милая, на её лице уже лежит печать смерти.

У Шарлотты защемило сердце и на душе стало как-то тяжко и горестно, ведь и она тоже заметила это.

— Табби, дорогая, мы должны ехать, Энн хочет к морю. Сама знаешь, что просьбу у…, — Шарлотта не договорила, еле сдерживая слёзы, поцеловала Табби, подбежала к отцу, простилась с ним и почти бегом поспешила к фаэтону.

Сёстры выехали из Хауорта в четверг двадцать четвёртого мая, хотя они планировали отъезд на сутки раньше, но в среду утром Энн стало так плохо, что отправиться в дорогу было невозможно, и никак нельзя было сообщить о задержке Эллен, которая теперь присоединилась к ним.

Первым пунктом их остановки был город Йорк, подъезжая к которому Энн окончательно пришла в себя. Довольная тем, что, наконец, они в пути и скоро она увидит долгожданное и манящее море, Энн повеселела, лицо её лучилось счастьем, а спутницы радовались заметному улучшению в её состоянии. По прибытии они по просьбе Энн направились в церковь. Они искренно благодарили Бога за его милосердие и помощь. В гостинице, перед тем, как лечь спать Энн, сжимая руки и, возводя очи к небу встала на колени и молилась…

На следующий день они прибыли в курортный городок Скарборо, что располагается на живописном северо-восточном побережье. Им удалось снять гостиную и две смежные комнаты с видом на море в небольшом чистеньком доме, в одной из лучших частей города.

Двадцать шестого мая Энн, преодолевая слабость и боли в груди, уже ехала по берегу на ослике, которого понукал седой старик, напомнивший ей отца. «Ах, как жаль, что с нами нет папы! Как здесь хорошо, даже дышится лучше, — думала Энн. — А какое море! Вечно меняющееся и вечно манящее, такое же таинственное, как вечно убегающие облака. Только до них не подняться, а море… вот оно, протяни руку и сквозь прозрачную колеблющуюся воду, увидишь волнистое дно». Иногда с помощью старика Энн слезала с ослика и шла рядом, рассматривая его. Она любила всех животных и всегда старалась для них, порой даже в ущерб себе. Энн гуляла по пляжу, осторожно и медленно ступая по песку и, вдыхая морской солёноватый воздух, её глаза лучилось от радости видеть этот милый и живописный край, полуулыбка играла на её устах в то время, как она бросала взоры на дорогой её сердцу пейзаж.

В воскресенье утром Энн хотела пойти со своими спутницами в церковь и ещё раз поблагодарить Бога и поклониться ему. Но те отговорили её, считая, что служба утомит её и для неё полезней остаться на берегу. Она подчинилась, но они видели, что её сердце стремиться к благодарной молитве Богу. Днём они втроём гуляли по пляжу. Энн попросила Шарлотту и Эллен посетить красивые места побережья без неё, а она будет гулять невдалеке. Энн хотела побыть одна, наедине с морем и Богом, полюбоваться меняющимися оттенками волн и поблагодарить всемилосердного Господа за радость, которую он ей подарил в последние дни её жизни. Она знала, совсем скоро покинет этот привычный и всё же не познанный её мир. Смерти она не боялась, потому что знала, душа бессмертна, она продолжит жизнь, только там, наверное, всё будет по-другому и совсем иначе. Она верила, Бог ей поможет преодолеть тот рубеж, который зовётся смертью и она будет жить, но как-то по иному.

Энн смотрела на яркую голубизну неба, на крутые изгибы ослепительно белых высококучевых облаков, на бегущие барашки колеблющегося моря, на песок, который пыталась облизать каждая набегающая волна. Почему всё это так притягательно, сколько бы не смотрела, не надоедает, а быть может завтра она этого уже и не увидит.

Вечером великолепный закат украсил округу. Стены замка на утёсе, о подножия которого бились упрямые буруны, золотились от лучей заходящего солнца. Вдали сверкали суда, будто слитки золота. Небольшие лодки, зазывая отдыхающих, плавно покачивались около пляжа. Трое спутниц смотрели в раскрытое окно и любовались живописным видом. Энн сидела в мягком кресле, устремив взгляд вдаль.

— Дорогие мои, — обратилась Энн к Шарлотте и Эллен, — пойдите в церковь на вечернюю службу, а я побуду здесь. Вы не беспокойтесь за меня.

— Милая Энн, как можем мы уйти. Ты так слаба и так дорога нам, что для нас большее удовольствие оставаться с тобой, — ответили Шарлотта и Эллен.

Пересев ближе к огню, Энн обратилась к сестре:

— Дорогая моя, может быть нам вернуться домой?

— Почему же, дружочек?

— Я боюсь, что доставлю вам хлопоты, ели здесь умру.

У Шарлотты оборвалось сердце. Эллен замерла. Шарлотта подошла к сестре, обняла её, украдкой вытерла слезинки.

— Ну, что ты такое говоришь, моя милая, дорогая Энн?!

— Я думала …

— Я поняла… Дорогая, не тревожься, лучше посмотри в окно, как красиво!..

Ночь прошла как обычно. Энн встала в семь утра, привела себя в порядок, оделась. Её спутницы не заметили никаких изменений ни в худшую, ни в лучшую сторону. На протяжении последних двух часов Энн тихо сидела за рукоделием или читала, иногда посматривая в окно, поэтому совершенно неожиданно для них прозвучало заявление больной. Приблизительно около одиннадцати Энн сказала следующее:

— Я думаю, что долго не проживу и, быть может, приеду домой ещё живой, если мы сейчас же начнём собираться в дорогу.

Вместо того, чтобы паковать вещи Шарлотта послала за врачом. Когда он пришёл, Энн тихим кротким голосом произнесла:

— Я Вас прошу сказать, как Вы думаете, сколько мне осталось жить? Прошу Вас сказать мне правду, потому что умирать мне не страшно.

Доктор замялся, как можно сказать правду молодой девушке, что ей осталось …почти ничего …

Энн настаивала спокойным, но твёрдым тоном.

— Мисс, мужайтесь …Ангел смерти уже прибыл …и жизнь скоро покинет Вас.

— Я благодарю Вас, доктор за правду, она мне необходима.

Энн сидела всё в том же мягком кресле, она уже никуда не торопилась и казалась безмятежной, как будто нет никакого горя, спешащего к ней и её родным. Жаль, только что с отцом она больше не увидится, им так и не удалось проститься. Она стала молиться, почтительно призывая благословение Господа на отца, Шарлотту, и на Эллен, к которой потом обратилась:

— Дорогая Эллен, прошу Вас, не покидайте Шарлотту насколько это Вам возможно… Я так благодарна Вам за Вашу доброту и внимание ко мне …, — после чего повернулась к сестре:

— Дорогая, любимая Шарлотта, Вы были всегда для меня примером, я много обязана Вашей доброте и вниманию. Благодарю, моя родная за всё, что Вы сделали для меня…

Шарлотта и Эллен чуть сдерживались, чтобы не разрыдаться. Они предложили ей лечь на диван и помогли, так как там ей будет лучше.

— Не волнуйтесь, мои, хорошие, — тихо проговорила она. — Скоро будет мне лучше, …благодаря нашему Избавителю…

Шарлотта не выдержала, не смогла сдержать слёзы.

— Шарлотта, храбрее. Будьте мужественны.

Энн уже почти не кашляла, она спокойно лежала, медленно и тихо говорила о Боге, о том, во что она верит… Снова посылали за доктором. Он заходил к умирающей пару раз, но …

Хозяйка квартиры уже была оповещена, что её постояльцев скоро ожидает утрата.

Около двух часов дня Энн отошла тихо, без борьбы. Когда Шарлотта закрывала затуманившиеся глаза умирающей, их хозяйка, заглядывая в полуоткрытую дверь, объявила, что обед готов. Жизнь и смерть, они рядом и неразделимы.

Шарлотта была безутешна, хотя видела всё идёт к тому, но надежда всегда теплилась в её душе, пока не настал последний миг в жизни её младшей сестры, всегда такой нежной, мягкой и доброй. В своём горе она не была одинока, его тяжесть и хлопоты, касающиеся похорон, разделила с ней её верная, неизменная подруга. Только на следующий день, во вторник Шарлотта смогла отправить письмо с печальной вестью отцу. В нём она ещё сообщала, что сделала все распоряжения относительно погребения, и оно состоится так скоро, что он не успеет добраться из Хауорта на похороны.

«Вот и маленькая Энн покинула меня…, — горестные думы не давали покоя старому отцу. — Как мне хотелось уйти вместо неё, чтобы она жила, такая славная. Но Бог решил забрать от меня и её. Почему? Почему я живу, а мои дети умирают… нет, жива ещё Шарлотта, и дай Бог проживёт ещё долго. Она тоже слабенькая и почти всё время болеет. Всемилосердный Боже, Ты знаешь, что делаешь, но, как же тяжко переживать своих детей! Я верю, Тебе это известно. Понимаю, я не должен роптать, на всё Твоя воля. Нам, своим слабым разумением не понять Твой выбор, прости нас, глупых и дай силы выдержать все испытания…», — горькие размышления Патрика Бронте плохо лечили его исстрадавшуюся за детей душу. Как ему не хотелось поскорее обнять Шарлотту и погоревать с ней вместе, всё же он предпочёл, чтобы она оставалась подольше на берегу моря, где сам воздух целебен, к тому же её горе разделяет с ней её преданная Эллен.

В конце июня подруги вернулись к своим домам. Шарлотту первыми встретили их собаки, радостно скуля и неистово размахивая хвостами. Шарлотта грустно улыбнулась: «Верно, ждут, что вслед за мной прибудут другие сёстры, которых они тоже продолжают любить. Нет, мои милые создания, никто уже из них больше не появиться на пороге нашего дома…», — и снова у неё полились слёзы, и тяжесть сковывает грудь, что дышать трудно.

В глазах отца и Табби светилась радость, что Шарлотта благополучно прибыла и сквозила печаль, что вернулась она одна. Они всплакнули, поминая усопшую. Дом был тих, комнаты пусты. Шарлотта вошла в гостиную, села на диван. Всего год назад все были живы, и Брануэлл, и Эмили, и Энн. А теперь каждый из них покоится в своём узком и тёмном подземном жилище и никогда, никогда не ступят на землю, никогда она больше не увидит их, и никогда она уже не услышит их голосов. Она теперь одна, нет рядом её милых сестёр. Как горько, как тоскливо и одиноко. Всё вокруг напоминало о тех, кого нет. Тягостно и томительно тянулось время, а печаль разъедала сердце, гложила душу.

Глава восьмая. Шарлотта

В Истоне Шарлотта простудилась, у неё была ангина и теперь её донимает озноб, сильная боль между плечами, да и кашель ещё продолжается. Она не говорит отцу об этом, чтобы его не огорчать. Но не только плохое самочувствие докучало её, а грустные размышления о прожитой и будущей жизни. Хотя она ожидала, что одиночество, тоска и воспоминания будут преследовать её и днём и ночью, не давая заснуть, все же тяжело их переживать постоянно. Как бы не было тягостно на душе у Шарлотты, она, тем не менее, считала, что ещё поборется, что надежда ещё жива, что она сможет преуспеть, не смотря ни на какие невзгоды и напасти, Бог ей поможет всё выдержать, как помогал до сих пор. Несмотря на беспокоившую её нервозность, она засела за «Шерли».

В августе Патрик Бронте снова переболел бронхитом. Шарлотта очень беспокоилась, ведь это единственный родной человек, который теперь у неё остался. Они оба стали ещё трепетнее относиться к здоровью друг друга.

В сентябре Шарлотта, несмотря на некоторое недомогание, её по-прежнему частенько знобило, закончила роман и отослала его в издательство. Отец почти поправился, но был ещё слаб и иногда его мучает тошнота. Шарлотта ждала в гости свою подругу, а та из-за различных домашних обстоятельств медлила с приездом. Временами на Шарлотту нападало раздражение, но она старалась его подавлять.

Сильно расхворалась Марта, молодая помощница Табби и лежала в кровати уже несколько дней, как однажды Шарлотта услышала крик своей старой служанки, доносящийся из кухни. Бедняжка лежала на полу, головой ударившись о кухонную решётку, оказалось, она упала, когда пыталась встать со стула, закружилась голова. Шарлотта бережно подняла грузную Табби и довела до постели. В последующие дни она заботливо ухаживала ни ними обеими и при этом выполняла всю домашнюю работу.

Наследство, которое было получено сёстрами от тёти по настоянию Эмили, как говорилось раньше, было вложено в железнодорожные акции, это дело казалось надёжным и прибыльным. Но, увы. Теперь эти акции обесценились, и Шарлотта потеряла деньги. Отцу сообщить эту новость ей было страшно, но и не говорить тоже нельзя, она надеялась, что постепенно подготовит его к новому удару. Здоровье Шарлотты по-прежнему оставляло желать лучшего, и к тому же её беспокоило мнение, которое вызовет в обществе её новая книга.

«Шерли» вышла в свет двадцать шестого октября 1849 года. Начинается она рассказом о трёх викариях, Каррер Белл описывает викариев, которых знала Шарлотта, да и другие моменты романа основаны на реальных прототипах и событиях. Теперь она хочет сосредоточиться на литературе, это единственное её лекарство от воспоминаний по утраченным близким. Теперь её интересует критика и отношение читающей публики к автору «Шерли». Но она по-прежнему не хочет, чтобы рецензенты знали, что автор женщина, и предпочитает, чтобы всё думали «Шерли» написана рукой мужчины. Действие романа происходило в Йоркшире, и читатели стали склоняться, что автор тоже проживает там же. Один читатель, бывший житель Хауорта, обосновавшийся в Ливерпуле, прямо так и утверждал, что автор живёт в Хауорте, так как обнаружил там много знакомого ему с детских лет, в том числе и диалект, который употребляли некоторые персонажи.

В письмах к подруге Шарлотта более откровенна и сообщает, о своём плохом самочувствии, которое почти постоянно мешает ей и уменьшает силы, которые ей так нужны. На вопрос подруги с кого из знакомых и родных она списывала характеры персонажей своего нового романа Шарлотта отвечает, что прямое копирование, по её мнению, противоречит правилам искусства и её собственному вкусу, поэтому не стоит искать прототипов героев романа в её окружении, каждый из действующих лиц «Шерли» воплотил в себя черты многих людей.

Из-за непрекращающейся слабости, головной боли и хрипоты Шарлотта решила ехать на консультацию к врачу в Лондон. По любезному приглашению господина Смита она согласилась остановиться в его доме.

«Шерли» бурно распродавалась, в большинстве своём критики благоволили к автору, и Шарлотта была очень довольна рецензиями.

К отъезду Шарлотта заказала у местной портнихи несколько платьев, которые должны были отвечать современной моде. В конце ноября она приехала в Лондон и окунулась в водоворот столичной жизни, по крайней мере, ей так казалось. Робкая и застенчивая от природы Шарлотта стеснялась членов семейства господина Смита, ей казалось, что его мать смотрит на неё со смесью уважения и тревоги, но её тихий и скромный характер и доброта растопили лёд недоверия, и она полюбила этих милых людей от всего сердца.

Вильям Мейкпис Теккерей, литературный её кумир пожелал встретиться с новым интересным автором. Но Шарлотту, как назло одолевали головные боли, отсутствие аппетита и слабость. За завтраком она почти ничего не съела и собиралась провести тихий день в уединении. Но к семи часам, к обеду ожидалось прибытие Теккерея. Ради своего любимого писателя она, превозмогая плохое самочувствие, вышла к обеду. Он встретил её цитатой из романа «Джейн Эйр», но Шарлотта от волнения и смущения не узнала свой текст. В растерянности она обратила свой взор на хозяев, те улыбались, глядя на неё и на знаменитого гостя. И тут до неё дошло, она вспомнила, ведь эти фразы придуманы её. И Шарлотта мило улыбнулась и сердечно поблагодарила Теккерея за внимание к её скромному творчеству. Её застенчивость и искренняя манера общения располагали к ней. Собеседники проникались уважением к миниатюрной женщине, имеющей своё мнение и суждение, будь то политика, искусство или литература. Беседовать с ней они могли охотно и долго. Но, к сожалению, продолжительные беседы, и тем более с мало знакомыми людьми, при которых она волновалась, сдерживая себя и не показывая вида, утомляли её слабый организм и возбуждали нервную систему, порождая головные боли.

Тем временем в «Таймс» вышла разгромная статья о её втором романе. Смиты и Теккерей опасались, что Шарлотта будет очень опечалена её содержанием и, как могли, оберегали её от этой информации. Но Шарлотта настояла, чтобы ей показали этот злосчастный обзор, и постаралась взять себя в руки и, хотя бы внешне, быть спокойной.

Хозяева взяли на себя обязанность показать Шарлотте достопримечательности Лондона. Кроме всего прочего она посетила музей, где хранилось старинное оружие, об этом её просил отец, который очень интересовался мечами и другими принадлежностями воинов времён Принца Альберта. Смиты неоднократно устраивали обеды, куда приглашали известных критиков и писателей или поэтов. Шарлотта всегда смущалась этим обществом и разговоры, которые велись её очень возбуждали, и потом она не могла всю ночь сомкнуть глаз, вставая с головной болью. Но из всех приглашённых самое большее впечатление на неё произвёл Теккерей, которого она считала титаном мысли и очень была расстроена, опасаясь, что, наверное, выглядела глупой в его глазах.

В середине декабря Шарлотта вернулась в Хауорт. Она подробно рассказывала отцу о тех с кем она виделась и общалась, что встретилась и возобновила знакомство со своей одноклассницей по Брюссельской школе. Патрик Бронте, очень интересовался старинным вооружением и неоднократно просил Шарлотту описать ему вид и достоинства щитов, лат, мечей и всего, что ей удалось увидеть из того, что хранилось в музеи и когда-то использовалось древними воинами.

Снова потекла однообразная жизнь, и лишь приход почтальона, который приносил письма от её милых друзей, вносил приятное разнообразие. Иногда господин Смит присылал книги, которые Шарлотте хотелось почитать, но их не было в библиотеке в Кейли, где за небольшую плату можно было брать книги на дом.

Наступила годовщина смерти Эмили, принеся с собой грустные воспоминания и угнетённое настроение.

Зима выдалась морозная, но здоровье Шарлотты не пострадало, как раньше. Отчасти помог морозный воздух, убивающий микробы, отчасти разумный совет столичного врача, использованный послушной Шарлоттой, дал хороший результат, отчасти присутствие её верной подруги Эллен, приехавший погостить в пасторат, приободрил молодую хозяйку.

Среди читающей публики разнёсся упорный слух, что Каррер Белл, это вовсе не мужчина, а дочь почтенного пастора Хауорта, известного всей округе. Почти все журналы уже знали точное местожительство автора «Джейн Эйр» и «Шерли». Шарлотта иронически сравнила себя со страусом, скрывающим голову в песке; она все еще прячет ее в пустоши торфяников Хауорта, но укрывательство — всего лишь самообольщение. Жителей Хауорта охватило волнение, они читали и восхищались романами Шарлотты, считая их самыми великими книгами. Обитатели Галифакса, Бредфорда и всего Йоркшира поглощали их с удовольствием. Когда Шарлотта узнала об этом, её бросило в холодный пот. Такого всеобщего возбуждения и внимания к своей особе её врождённой скромности пережить было трудно. Она считала, принимать всерьёз всё, что они говорят, значит быть глупой и тщеславной. И, тем не менее, всё же приятно осознавать, что те, кто тебя знал с детства, теперь довольны и гордятся твоим успехом. Даже находились такие, кто приезжал в Хауорт специально увидеть автора нашумевших романов. Где же можно увидеть молодую женщину, которая почти не бывает в обществе. Конечно же, в церкви. Дьячок много получил монет, чтобы указать на мисс Бронте, которая в скромном чёрном платье глубокого траура находилась среди прихожан.

Слава и известность, неожиданно свалившиеся на Шарлотту, а потом огорчение по поводу критической статьи мистера Льюиса в Эдинбургском журнале, где он рассматривал творчество Каррера Белла, как творение женщины, подчёркивая это, чего она не терпела, породила тяжесть в душе и упадок настроения. Да ещё и переменчивая погода со скачками атмосферного давления и сильными ветрами ослабили её переутомлённый организм. Она ждёт писем, переписка это единственная связь её с миром, с теми, кто ей дорог. Она ждёт весточек от мистера Смита, но далеко не каждый день их получает. Шарлотта тяготиться зависимостью от писем, но ничего не может поделать.

Тихие пустые комнаты её сестёр и брата, наводят тоску. Всё же ей очень трудно быть одной, ей теперь не с кем обменяться мнением, раскрыть свои замыслы и посоветоваться, не с кем посмеяться. По ночам в рёве ветра ей слышаться жалобные крики и стоны плачущих, любимых её родных, которых нет больше на свете.

Практически весь февраль был посвящён письмам матери. Отец, почему-то отдал дочери пакет с письмами покойной жены. Она писала ему, когда они ещё не были женаты. Он свято берёг их и перечитывал всю жизнь. При их чтении Шарлотту одолевали, то грусть, то умиление.

В Хауорт стекались паломники, желающие посмотреть на пейзажи, описанные в «Шерли» и познакомиться с автором. Сэр Джеймс и Леди Кей Шуттлеуорт были из их числа. В начале марта они предложили Шарлотте и её отцу погостить у них. Они жили на расстоянии, приблизительно дюжину миль по прямой, хотя, если ехать по дороге, то гораздо дальше, на гребне торфяников, которые возвышаются за Хауортом. Тем не менее, в такой редко заселённой местности они считались соседями. Чета Шуттлеуортов предложила Бронте посетить их дом на границах Восточного Ланкашира. Любые предложения, когда появлялась возможность переменить обстановку и встретиться с новыми людьми, всегда приветствовал Патрик Бронте и просил дочь не отказываться от них. После небольшого колебания она согласилась.

Поездка среди древних холмов и дремучих лесов к старинному величественному дому, которому было более трёхсот лет, доставила удовольствие ей. Тихие беседы в гостиной, отделанной дубом, у домашнего очага были приятны. Шарлотта нисколько не жалела, что уступила просьбе новых приятелей. Но они настаивали, чтобы она в этом году непременно приехала в их лондонский дом, когда они туда вернуться. Эта просьба Шарлотту не обрадовала. Теперь, когда Шарлотта побывала в Лондоне, он не манил её так, как несколько лет назад, когда поездка в столицу казалась сказочной мечтой, которая не имела шансов осуществиться. Кроме величественной красоты дворцов и храмов, она увидела такие убогие домишки, что даже в их провинциальном Хауорте подобных не было. А кроме роскошных дам и важных господ, ей довелось наблюдать и немало нищих в полуистлевшей одежонке, и вид их был столь жалок, что Шарлотта расстраивалась от сотрадания к беднягам. Таких оборвышей в их маленьком городке не водилось. Столичная атмосфера на неё действовала очень угнетающе. От смога у неё усиливалась головная боль, а лондонская суета и спешка утомляли.

Шарлотта много читает, потому что, во-первых, ей хочется много знать и понимать, а, во-вторых, она считает, что ей ещё необходимо совершенствоваться. Она делится своими размышлениями по поводу прочитанных книг с мистером Смитом, который продолжает ей присылать различные книги, которые превосходно удовлетворяют её вкус.

Весна выдалась дождливая и пасмурная, казалось, сырой воздух всё пропитал. Многих мучила лихорадка, в том числе и Патрика Бронте и Марту. Шарлотта страдала отсутствием аппетита, весенняя слабость привела к упадку духа. Она боялась ухудшения самочувствия, если снова поедет в Лондон. Патрик Бронте расстраивался от того, что дочь отказывается от предложения столь любезных господ. Он хотел, чтобы у неё было много добрых приятелей, которые могли бы ей помочь в случае жизненных невзгод, ведь он уже стар. Шарлотта понимала, что, так как сэр Джеймс врач, то смотрит на неё глазами врача, а значит, видит, что она не в состоянии перенести многолюдное общество и долго выдерживать усталость, но, по её мнению, он, как и любой доктор, хотя бы и самый квалифицированный замечает только внешнее проявление, притом, что только она сама знала, как её организм хрупок и слаб, и только её собственному сердцу известны те печали, которые её гнетут, и каково ей перебарывать это состояние. Но Шарлотта говорила себе: «…тот, кто избегает страдания, никогда не добьётся победы. Если я хочу улучшения, я должна бороться и быть выносливой…»

Надгробные плиты почернели от бесконечных дождей. Уже конец апреля, а влажная погода одаривает обитателей пастората болезнями. У Патрика Бронте продолжается бронхит, у его викария, мистера Николса-Белла сильная головная боль, которая передалась и Шарлотте, кроме того, у неё не проходит ангина и насморк, у Марты снова лихорадка и прибавились ещё приступы острых болей в области тройничного нерва. От всего этого огорчённая Табби не в духе.

Лишь во второй половине мая радостно засияло солнце, и Шарлотта возобновила прогулки по торфяникам. Но теперь, когда с ней нет её любимых сестёр, округа ей кажется пустынной и печальной. Каждый кустик вереска и черники, разлапистые ветви папоротника, пение жаворонка, всё напоминает ей об Эмили. Когда же Шарлотта смотрит в синеющую даль, на подёрнутые лёгкой туманной пеленой холмы и дымку горизонта, вспоминает Энн, которая любила наблюдать природу с высоты какого-нибудь холма, где открывался прекрасный вид.

Немало времени Шарлотта тратит на письма, отвечает ранее незнакомым ей людям, это те, кто восхищается её талантом, её романами, а также шлёт благодарные ответы авторам, которые любезно присылают ей свои книги.

В начале июня Шарлотта уехала в Лондон. Там она посетила Палату общин, а в Королевской часовне видела герцога Уэллингтона, которым ещё в детстве восхищалась; беседовала с Теккереем. Они сидели друг против друга в доме мистера Смита, и он попросил её назвать недостатки, которая она обнаружила в его произведениях. Шарлотта перечисляла то, что считала не очень удачным в его романах и при этом пыталась найти причину и объяснить, почему так вышло. Её собеседник яро защищался. Кончилось беседа их дружным примирением, мистер Теккерей пригласил Шарлотту отобедать у него.

В этот приезд она виделась с Льюисом, критиком, статья которого её так сильно огорчила. Но теперь она не могла на него сердиться, потому что он удивительным образом был похож на …Эмили. Поразительно, но его глаза, лоб, рот, нос, даже выражения лица напоминали ей покойную сестру и, глядя на него, у неё навёртывались слёзы. И ещё одно поразительное сходство она встретила в Лондоне. Молодая писательница, давно желающая с ней познакомиться, наконец, дождалась свидания. Шарлотта разговаривая с этой девушкой, которая явно волновалась, поймала себя на мысли, что лицо её знакомо. По прошествии нескольких минут она поняла — «это была Марта в каждой черте лица».

Пока Шарлотта гостила в Лондоне, в пасторате начался ремонт, и отец ей не советовал торопиться домой. Из Лондона Шарлотта поехала навестить свою подругу Эллен, а уже от неё со своими друзьями отправилась в Шотландию, в Эдинбург. Шотландия манила Шарлотту давно, и вот она узрела прелести этой страны, которая её восхитила. «Эдинбург, по сравнению с Лондоном, походит на яркую страницу истории, а последний, как большой унылый трактат политической экономии; а относительно Мелроз и Абботсфорд, сами эти названия звучат, как музыка и будто обладают волшебством…В особенности примечателен шотландский национальный характер, который даёт этой земле её истинное величие и очарование…».

В июле Шарлотта возвратилась домой, где её с нетерпением ждали отец, Табби и Марта и статья о её пребывании в Лондоне, которая насмешила её своим глупым тоном. Через пару недель Шарлотта получила свой портрет, который переслал ей Дж. Ричмонд, он рисовал её во время пребывания в Лондоне. Многие отмечали сходство портрета с оригиналом, но Патрик Бронте и Табби утверждали, что в жизни Шарлотта выглядит моложе, чем на портрете.

Патрику Бронте уже семьдесят три года и он всё чаше признаётся дочери, что его одолевает слабость. Шарлотта беспокоиться за него и не хочет покидать даже на короткое время, но она знает, что он будет огорчён, если она будет всё время сидеть дома и пренебрегать приглашениями друзей. Патрик Бронте понимает, что в одинокой жизни дочери подобное разнообразие живительно и необходимо, поэтому и настаивает, чтобы она посетила подруг, хотя ему совсем не хочется расставаться с ней.

Шарлотта соглашается вновь погостить у четы Кей Шуттлеуортов, которые, как и другие их гости всегда были рады её присутствию. Мягкий ласкающий голос Шарлотты произносил обдуманные слова всегда к месту и вовремя. Её уже громкая известность контрастировала с её маленькой фигуркой в скромном чёрном шелковом платье. Каштановые волосы, всегда гладко причёсанные очень ей шли. Карие выразительные глаза открыто и прямо смотрели на собеседника.

Большая часть времени была посвящена обозрению окрестностей и пейзажей Уэстморленда. Застенчивая Шарлотта страдала от головной боли, которую вызвало невотльное волнение от присутствия множества гостей. А их удивиляло, как она, внимательно наблюдая за формой облаков и изменением оттенков неба, предсказывала погоду. И всё же она была довольна тем, что повидала замечательный и живописный край Озёр и пообщалась с дружелюбными людьми.

В конце августа Шарлотта снова дома, а за окном бушует гроза, торфяники скрылись в дождевом тумане. Она любезно отказалась от приглашения мисс Вулер, она устала от поездок, пусть даже и интересных и познавательных, да и об отце надо позаботиться.

Мистер Смит пожелал переиздать работы Эмили и Энн с дополнениями, которые те сделали после первой публикации. Шарлотта принялась за редактирование. Она пересматривала черновики, расшифровывала непонятные записи, готовила предисловие, изменила орфографию речи старого Джозефа в «Грозовом перевале», хотя этот персонаж передавал диалект йоркширцев, внося тем самым своеобразный колорит, и был понятен читателям этой местности, тем не менее, Шарлотта решила сделать его речь более ясной и для других. Шарлотта считала работу над рукописями своей священной обязанностью. Перечитывая записи сестёр, она вновь ощутила острую боль утраты. Она вспоминала милых её сердцу Эмили и Энн, и опять стало невыносимо их отсутствие, снова тоска и одиночество сковали её дух. Если Шарлотта трудиться по вечерам над рукописями сестёр, то ночью она не может заснуть.

Какой разительный контраст между её пребыванием в Лондоне и Шотландии, где были друзья и любопытные, окружённая ими она быстро утомлялась. А в смертельной тишине родного дома ей не хватало общества её добрых приятелей. Вокруг пусто и ужасно одиноко.

Когда переменчивая осенняя погода балует похожими деньками, Шарлотта гуляет среди торфяников. Она обходит торчащие в разные стороны корявые ветви вечнозелёного вереска, и медленно идёт в сторону холмов, любуется журчащим небольшим водопадом, окидывает взглядом унылую, но привычную с детских лет, поэтому родную и милую округу. Здесь среди вздымающихся холмов воздух более свеж, ветер смешивает различные запахи: сырого мха, опавших и преющих листьев, слабый аромат последних цветов.

Кроме прогулок лечением и утешением для неё являются книги, которые продолжают присылать Шарлотте издатель и новые знакомые. Дни стали коротки, слабое зрение затрудняло чтение по вечерам и она проводит долгие часы за вязанием. Патрик Бронте огорчался тем, что Шарлотта скучает в одиночестве, поэтому она решила принять приглашение мисс Мартинео, с которой познакомилась в Лондоне и поехать к ней в Амблезид на недельку или дней на десять. Шарлотта хотела ещё заехать в Манчестер и повидаться с миссис Гаскелл, но та в это время была на юге Англии и пригласила её присоединиться к ней. Погостить в тихом загородном доме на юге страны в компании добрых и приятных людей было по вкусу Шарлотте, но она уже раньше обещала мисс Мартинео.

Десятого декабря 1850 г. вышло второе издание «Грозового перевала». После чего Шарлотта уехала в гости. Вскоре она почувствовала изменение настроения в лучшую сторону. Три месяца работы и погружений в грустные воспоминания прошедшей осенью породили жуткий упадок духа и изнуряющую депрессию. Смена обстановки и доброжелательные хозяева в течение недели улучшили её самочувствие. Шарлотта была в восторге от Гарриет Мартинео, своей новой приятельницы. Такую энергичную и трудолюбивую женщину ей ещё не приходилось встречать. Шарлотту восхищало смешение в ней разных качеств, то она деспотическая, то ярая демократка в манерах и привычках, а также в отношении обитателей дома; сочетание высокого интеллекта и доброты, выносливости и нежности.

Перед возвращением домой Шарлотта пару дней провела у своей давней подруги Эллен. Здесь Шарлотта чувствовала себя почти как дома. Беседы их продолжались допоздна, им хотелось поделиться друг с другом новостями, впечатлениями, узнать мнение. Эллен гордилась подругой и восхищалась той незаметной силе, с которой Шарлотта преодолевает свои слабости. Романы, написанные Шарлоттой и её сёстрами, приводило Эллен в восторг. Ей всегда казалось, что автор книг это некий почти таинственный человек, который знает такое, что неведомо ей. А, когда знаешь человека давно, известные его пристрастия, способности и характер, то какая уж тут таинственность. И, тем не менее, этот понятный, как думалось раньше человек оказывается автором романов. Первое время, когда Эллен узнала, что это написала её подруга, не могла совместить то, что ей было известно о ней и то, что было недоступно, то есть как это можно вот так сидя в пасторском доме написать такие интересные вещи, которые доступны только выдающемуся уму. Потрясение испытанное тогда Эллен было не последним. Вскорое стало известно, что сёстры Шарлотты, теперь, к глубокому её сожалению, покойные, упрямая молчунья Эмили написала историю любви страшную, но притягательную, а милая малютка Энн — два трогательных романа. Для Эллен, как и для многих людей знавших сестёр с детства понять это было непостижимо, хотя всегда замечалось, что они отличались от многих, но оказались особенные. Ведь ни сама Эллен, ни другие их знакомые или соседи не в состоянии написать ничего и близко похожего. Это осознание породило почтение к юным писательницам. И так Эллен с упоением слушала свою знаменитую и всё такую же скромную подругу и в свою очередь делилась с ней своими семейными проблемами, которые есть, увы, в каждой семье.

По прибытии в пасторат Шарлотта принялась за нудные домашние обязанности. Их верная Табби, которой уже исполнилось восемьдесят, лежала больная. Проклятая головная боль, бич Шарлотты снова к ней вернулась.

Мягкое снежное покрывало спрятало чёрные проплешины торфяников и ярко-зелёные кусты вереска. В этом белом, волнистом безмолвии была своя прелесть. Но стужа никого не радовала. Голодные воробьи подлетали к окну, выпрашивая крошки.

У Шарлотты возник замысел нового романа и, не смотря на приглашения мистера Смита посетить Лондон, она считала, что следует туда ехать после того, как она напишет следующую книгу. Но из-за плохого самочувствия и слабого зрения роман двигался очень медленно. Много времени Шарлотта уделяет чтению и не забывает друзей, посылая им ответы на столь желанные письма. Любезное обхождение мистера Смита и доброе отношение его матери к Шарлотте породили у Патрика Бронте, Табби, Марты, даже матери Эллен предположение, что он неравнодушен к Шарлотте, и она, возможно, вскоре переедет в Лондон. Хотела бы она этого? Какой смысл думать над вопросом, который не задан. Она видела … и, с сожалением понимала, что этого брака не будет. Они всего лишь друзья.

Наконец тепло пришло в Хауорт. Округа зазеленела и запестрела цветами. Солнечная погода наделяла надеждами и оптимизмом. Хотелось много узнать и много добиться.

Шарлотта согласилась навестить лондонских друзей после того, как у отца стал проходить бронхит, который его мучил несколько недель. Она просила своих гостеприимных хозяев, чтобы её пребывание там было тихим и спокойным, так как шумное общество угнетает её слабую натуру, и она делается больной. В конце мая Шарлотта уехала в Лондон.

Ещё до отъезда Шарлотта позаботилась об обновлении своего гардероба. Она ездила в Лидс и видела в магазине шёлк. Ей очень понравились красивые светлые тона, но такой шёлк оказался для её бюджета дороговатым, и она купила чёрный, более дешёвый. Шарлотта не считала за позор носить более дешёвые вещи, если её средства не позволяли большего. Делая все необходимые приготовления к отъезду, Шарлотта не забыла побеспокоиться о том, чтобы было, кому выполнять домашние дела.

Шарлотта приехала в среду, а в четверг днём друзья привезли её на лекцию Теккерея. Среди позолоченных стен салона на длинных диванах собрались «сливки лондонского общества». Восхищённые взгляды графинь и герцогинь, сидевших в первых рядах, были устремлены на лектора. Шарлотта была уверена, что знаменитый писатель, находясь в столь блестящем обществе, на этот раз её не заметит. Но она ошиблась. Как только она в сопровождении приятельницы вошла в зал, Теккерей тут же её увидел, подошёл к ней и поздоровался, обменялся рукопожатием, затем представил её своей матери, красивой пожилой леди, которая выглядела весьма моложаво. Когда Шарлотта со своей спутницей проследовали к своим местам, Теккерей прошептал что-то своим друзьям, указывая на Шарлотту, которая этого не заметила. После чего по залу пронёсся шумок: «автор „Джейн Эйр“» и многие головы повернулись, чтобы посмотреть на Шарлотту. Перед тем, как началась лекция, мужчина, который сидел позади неё попросил её разрешения представиться ей, так как он йоркширец. Шарлотта повернулась и узнала Карлайла, о котором она слышала историю много лет назад. Потом другой джентльмен обратился тоже с той же просьбой, затем она увидела доктора Форбеса, которого искренне рада была видеть. После окончания лекции Теккерей сошёл с возвышения и, подойдя к Шарлотте, спросил её мнения, чем очень её смутил. Этот случай послужил поводом для одного из эпизодов, которые Шарлотта поместила в свой новый роман «Виллетт».

Когда Шарлотта и её спутница направились к выходу, многие любопытные выстроились по обе стороны от них, образуя коридор, и наблюдали за Шарлоттой. Она же взволнованная таким бесцеремонным вниманием взяла под руку свою спутницу, которая ощутила дрожь в руке Шарлотты и стала опасаться хватит ли духу у мисс Бронте пройти мимо этой вереницы восхищённых и любопытных лиц.

На следующий день её повезли посмотреть Кристаллический Дворец, который имел «изумительный вид». В субботу она посетила художественную галерею, а в воскресенье Шарлотта с удовольствием послушала речь французского протестантского проповедника Д’обигна.

Тихой и незаметной жизни в столице ей достичь не удалось. Каждый день у неё были встречи или новые знакомства во время завтраков или обедов. Французская актриса Рэйчел её потрясла; богослужение в часовне испанского посла показалось Шарлотте нечестиво театральным; посещение роскошной галереи лорда Вестминстерского, а до него опять Кристаллического дворца утомило.

Шарлотта провела в Лондоне месяц, и за это время её головная боль и слабость не раз возвращались к ней. Из Лондона Шарлотта направилась в Манчестер и несколько дней пробыла в доме миссис Гаскелл. В конце июня установилась жаркая погода, и большую часть времени приятельницы провели в беседах у раскрытых окон. Шарлотта, утомлённая осмотром лондонских достопримечательностей была рада посидеть в тиши и обменять новостями и размышлениями с известной писательницей. В этот период единственной заботой Шарлотты было разыскать платок, подарок для Табби, которая желала одеваться в духе старой местной традиции, укрывая шею и плечи. Шарлотта предприняла большие усилия, чтобы отыскать то, что понравиться старушке.

В июле в пасторат приехала Эллен. Подруги давно не виделись, но постоянно переписывались. Для Шарлотты встречи с друзьями были счастливыми временем в её одинокой жизни.

С наступлением осени возобновилась головная боль Шарлотты. Обитатели пастората переболели гриппом, который её коснулся в меньшей степени. Превозмогая озноб, она заботливо ухаживала за больными, управлялась сама с бесконечными домашними делами. Роман писался медленно. Годовщина смерти брата и начала неизлечимой болезни Эмили, ввергают Шарлотту в который раз в уныние. Но она пытается побороть это отвратительное состояние.

В ноябре мисс Вулер посетила пасторат. Шарлотта была очень рада и в течение десяти дней, пока гостья не уехала, у неё было приподнятое настроение, что случалось редко в такие короткие, холодные и сырые дни.

В начале декабря умер Хранитель, старый пёс Эмили, он ушёл спать в сад и больше не проснулся. Шелковистый, вторая собака, теперь уныло бродит в тоске. А на Шарлотту, будто сговорившись, напали разные хворобы: помимо проклятой головной боли, ещё и тошнота и расстройство желудка, бессоница и простуда с насморком и болями в груди и боку, и пропал аппетит. Терпеливая Шарлотта сопротивлялась болезням, как могла, но, в конце концов, вынуждена была прибегнуть к помощи врача. Он приободрил её, мол, ничего страшного не происходит, она выздоровеет. Шарлотта и сама понимала, что именно упадок духа породил все эти недомогания. Она просила свою подругу снова приехать к ней, хотя бы на несколько дней. Конечно же, Эллен навестила Шарлотту, но и её присутствие не смогло значительно улучшить самочувствие больной. Патрик Бронте очень беспокоился, из-за ангины уже больше недели Шарлотта почти ничего не ела. Она уступила уговорам своей подруги, и та увезла её с собой на недельку.

Почти всю зиму Шарлотта проболела, одна хворь уходила, но вслед появлялась другая. Боль в горле сменилась болью и жжением в груди и в правой стороне. Но доктор успокоил Шарлотту, лёгкие не повреждены. Он утверждал, что причина её страданий в печени.

Шарлотта лежит в постели, её знобит, сон нейдёт. Она встаёт с кровати, кутается в шаль, зажигает свечу и садиться за стол писать. Она сосредотачивается, и мысль за мыслью бежит вдогонку. Только успевает скрипеть перо, выводя крохотные буковки. Но так бывает не всегда. Часто она сидит на своём стуле, смотрит в окно, как на тёмном небе мчатся грязно-серые облака и вспоминает. Это единственное развлечение в одинокие бессонные ночи. Но воспоминания приносят грусть, а грусть — тоску, а та уныние. Так безрадостно проходили многие часы, когда болезнь лишала её сил.

В начале весны Шарлотта получила известие о смерти её давней хорошей знакомой, проживающей в одной из английских колоний. Этой вестью Шарлотта была угнетена и снова продолжение романа приостановлено. Даже письма её стали редки и немногословны.

Мистер Смит решил переиздать «Шерли», и в конце марта Шарлотта послала перечень опечаток в романе мистеру Уильямсу.

К апрелю Шарлотте стало значительно лучше, но отец, который хорошо перенёс эту тяжёлую для дочери зиму, теперь заболел бронхитом. «Как будто всегда должно быть какое-нибудь несчастье» — с горечью говорила Шарлотта.

Ещё зимой, во время её бессонных раздумий, Шарлотта мысленно возвращалась в Скарборо, она решила, надо съездить на могилу Энни, посмотреть, как выполнили надпись на надгробной плите после её отъезда.

В начале июня Шарлотта приехала в Скарборо и остановилась у той же хозяйки, что и три года назад. Первым делом Шарлотта посетила кладбище и на памятнике обнаружила пять ошибок. Естественно Шарлотта сделала соответствующие распоряжения.

Шарлотта гуляла по песчаному берегу, любовалась по-прежнему прекрасным и манящим морем и пыталась отогнать печаль, которая неизбежно присутствовала здесь, где упокоилась её милая Энн.

Морской воздух, тёплые погожие деньки, приятный ласкающий ветерок, изумрудная вода, напитанная солями, благотворно повлияли на здоровье Шарлотты, которая с удовольствием провела бы здесь пару месяцев, но такой роскошный отдых она не могла себе позволить.

Через две недели Шарлотта возвратилась в пасторат, и вскоре заболел отец. Все её мысли теперь были направлены на заботу о нём.

В конце июля Шарлотта пишет мистеру Уильямсу и просит издателей отсрочить второе издание Шерли пока она не закончит новый роман. Шарлотта опасается за жизнь отца и почти не может работать над романом. К концу августа всё же Патрик Бронте поправился и приступил к своим обязанностям. Шарлотта пишет. Но осень снова принесла болезни и простуду, и Шарлотта и Табби пострадали от эпидемии. Потянулись тоскливые дождливые дни. Шарлотта просит Эллен навестить её, та приезжает и проводит у подруги несколько дней. После отъезда Эллен, Шарлотта пишет мисс Вулер, что все в пасторате были бы рады её видеть. Старая знакомая не может отказать бывшей ученице и коллеге. В то время когда, гостьи поочерёдно жили в пасторате, у Шарлотты настроение заметно улучшалось и ночью она хорошо спала. А обычно пустые и тихие комнаты, которые окружали её, действовали очень угнетающе. Её приглашают к себе друзья, но Шарлотта говорила себе: «с начала работа, а потом удовольствия». И ещё Шарлотте очень не хватает слушателей-редакторов, которые бы указали на достоинства и недостатки текста. Она пишет и сомневается, ей недостаточно её собственного мнения, нужен взгляд со стороны. Патрик Бронте просит, чтобы дочь не заканчивала роман смертью персонажей, он предпочитает, чтобы было, как в сказке «герои женились и жили бы долго». Но это не совсем соответствует тому видению развития героев, которое представляется Шарлотте и в то же время она хочет уступить отцу и не делать конец романа печальным. Она нашла выход, финальные слова романа предсказывают развитие судьбы его героев.

В конце октября Шарлотта отослала рукопись мистеру Смиту и с волнением ожидала его мнение. Скоро последовала критика на отдельные части романа и развитие характеров некоторых персонажей. Объясняя свой замысел Шарлотта, что-то оставляла, а что-то переделывала, дополняла. И вот в пасмурный субботний день ноября она закончила третью часть романа и отослала его издателям. Трепеща от страха, Шарлотта стала ждать реакцию читателей и критиков на роман «Виллетт».

Викарий мистер Артур Николлс-Белл, был он двумя годами моложе Шарлотты, и уже много лет служил помощником у Патрика Бронте. В один из декабрьских вечеров он пришёл, как обычно на чай. После чаепития Шарлотта, оставив отца и его викария, ушла к себе в комнату. Но вместо того, чтобы услышать стук входной двери, Шарлотта увидела, как мистер Николлс открыл дверь её комнаты и предстал перед ней смущённый и бледный. Она недавно стала догадываться, но точно ещё не знала, теперь же поняла, с чем пришёл этот человек…Он просил её руки. Что она могла сказать, что не чувствует к нему страсти, что испытывает лишь дружеское отношение. Но она не хотела выходить замуж с этим чувством, а с другой стороны …

— Говорили ли Вы с папой?

— Я не осмелился, мисс.

— Прошу Вас подождать до завтра, — тихо ответила Шарлотта и, подойдя к двери, открыла её.

Она вышла из комнаты вслед за мистером Николлсом, проводила его. Потом зашла на кухню. Там никого не было, Табби и Марта уже ушли спать. В камине тлели угли. Шарлотта села на стул и стала смотреть на мерцающие красноватые огоньки. Предложение сделанное ей несколько минут назад Артуром Николлсом произвело впечатление внезапно свалившейся проблемы. Как быть? Почему-то ей казалось, что отец не будет в восторге от этой новости. А она сама, что она думала, что чувствовала? Сказать, что предложение руки и сердца было ей противно неправда. Каждой женщине приятно осознавать, что есть человек, который желает видеть её своей женой. Но, вот хочет ли она быть замужем именно за ним?! Шарллота усмехнулась, она свыклась с мыслью остаться старой девой. И вот ей предлагают, быть может, нет, наверняка уже в последний раз стать женой, а потом, Бог даст и матерью. Как неожиданно! Артур, по-своему мил, но … А, если согласится, возможно тогда она избавится от одиночества и тоски, с которыми ей всё труднее справляться. Шарлотта колебалась, она не могла представить себя супругой Николлса и в то же время, вспоминая его кроткий умоляющий взгляд влюбных глаз, почти готова была согласиться. Сколько Шарллота не думала, но твёрдого решения пока не приняла. «Надо сказать отцу, — вспомнила она. — …Пусть он решит мой жребий. Я подчинусь его выбору», — Шарлотта вышла из кухни и взадумчивости неспеша стала подниматься на второй этаж. Немного помедлив, вошла в комнату отца.

— Папа, я помню, что Вы обычно очень неодобрительно относитесь к браку, — начала она, а Патрик Бронте с недоумением взирал на неё, не понимая, с чего вдруг она заговорила на эту тему. Шарлотта продолжила. — Но, ведь Христос говорил людям: «Плодитесь», а как люди могут размножаться без греха, как не в браке. Да, дорогой отец, я помню, вы говорили, что брак ответственное решение, на всю жизнь, и Вы знаете немало людей, которым брак принёс горе и страдание, но всё же…

— Дочка, да к чему вся эта твоя речь?

— Папа, — Шарлотта вздохнула. — Господин Николлс сделал мне предложение.

Патрик Бронте переменился в лице, сурово-негодующий взгляд говорил, как он посмел!

— Он тебе не пара! Кто он?! Обыкновенный ирландский парень, разве он сможет тебя понять, оценить! Твои книги читает вся Англия, они издаются за океаном, в Америке! Ты, знакома с известными, умнейшими людьми страны. Ты рассуждаешь об искусстве, литературе, о достоинствах и недостатках художников, писателей, поэтов! Но он же в этом ничего не понимает! Вы разные! Тебе будет не интересно с ним! А ему нужна простая бабёнка, которая стряпала бы вкусно, да за домом приглядывала, детишек рожала, нянчила их и ей больше ничего было бы не нужно. А для тебя такая жизнь была бы в тягость. Милая доченька, ты создана для большего, ты творец, художник слова! Твоим воображением рождается мир, судьбы персонажей, они не существуют, но в них веришь, как в реальных людей! Ты талантлива и должна реализовать своё призвание, дарованное богом… Выйдешь замуж, и когда будешь писать? Надо будет заботиться о муже, да я старый на твоей шее, да ещё древняя наша Табби, а ты, милая сама знаешь, каково твоё здоровье… Не стоит он тебя, не ровня тебе! …По уму, по способностям не ровня! …

Шарлотта не знала, как ей быть. Ей жалко было мистера Николлса, она понимала, как ему будет горько. Но она боялась и за отца, он так разволновался, что Шарлотта испугалась, как бы снова кровь не прилила ему в голову. И она решила уступить отцу, ведь он у неё единственный родной человек.

— Хорошо, папа, завтра я ему откажу.

В начале января Шарлотта уехала в Лондон по приглашению миссис Смит, она бежала от Николлса, которому сочувствовала.

Роман «Виллетт» вышел в свет в феврале 1853 года. Одобрение и недоброжелательство, в критике было всё. Но самым горьким для Шарлотты оказалось мнение мисс Мартинео, которую она нежно любила, и которая её невольно больно ранила своей резкой критикой.

В конце февраля Шарлотта получила портрет Теккерея в золочённой раме, который послал ей мистер Смит. «Он висит в компании Герцога Уэллингтона, и для контраста портрет недостойного человека работы Ричмонда», то есть её портрет, так скромно и иронично она пишет в ответном письме своему издателю, в котором исследует внешность Теккерея с великим мастерством физиономиста.

Выдалась морозная зима. Шарлотта частенько гуляет по белоснежному ковру, который скрыл черноту торфяников. Снег приятно скрипит под ногами, морозец пощипывает щёки и нос. Шарлотта отдыхает, как хорошо закончить рукопись и свободно вздохнуть. Новая книга гуляет по рукам читателей, которые к ней явно благожелательны. А, что ещё нужно писателю? Понемногу думать над созданием другой истории, которая вырастет в новый роман. Но это потом, а пока можно насладиться свободой от выполненного труда.

Мистер Николлс-Белл после восьми лет работы в здешнем приходе покинул Хауорт.

Весной нападки критиков на «Виллетт»[5] стали более резкие и враждебные, разбирались характеры персонажей, их развитие. Конечно же, подобные рецензии оставляли горький осадок в душе Шарлотты. Но всё же большинство читателей были тронуты судьбой Люси Сноу, главной героини романа. Шарлотта, задумав печальную повесть о девушке, которую судьба постоянно обдаёт холодом, даже специально выбрала ей соответствующую фамилию.

В апреле, после окончания хлопот, связанных с богослужением на Пасху, Шарлотта посетила миссис Гаскелл в их доме в Манчестере. Но гостья, приехавшая туда ранее и, с которой она не была знакома, смутила её и на следующий день Шарлотта встала с головной болью. Мисс Бронте всё труднее становилось бороться со своей нервозностью, которая причиняла ей страдание и порождала неловкость среди тех, кто это замечал. Других гостей она также чуралась и избегала беседы с ними.

В июне Шарлотта заболела гриппом и совсем измучилась от головной боли. Патрик Бронте написал миссис Гаскелл, которая по уговору должна была приехать в это время, чтобы она воздержалась от приезда, из-за болезни дочери, и навестила их, после её выздоровления.

Во второй половине сентября миссис Гаскелл приехала в Хауорт. Её поразил вид этого унылого городка с одной главной улицей, проходящей через крутой холм. Хауорт часто и справедливо называют деревней. Ещё более печальное зрелище представлял серый потемневший каменный дом, который окружало большое кладбище. Удивила её и тишина пасторского дома. Из кухни разноситься лишь бой часов, да слышно как гудит муха, летающая где-то. В интерьере комнат преобладает тёмно-красный цвет, который как бы согревает среди холодного и серого пейзажа. Жизнь обитателей пастората «походила на часовой механизм». Утром Шарлотта находится одна в своей комнате. В девять утра — завтрак, обычно Шарлотта сидит вместе с отцом в гостиной. Затем она помогает старушке Табби и Марте справляться с домашними делами. В два часа подают обед, для Патрика Бронте в его комнату.

В первый день приезда миссис Гаскелл гроза помещала ей полюбоваться

фиолетовыми цветами вереска, которые так красочно описывала Шарлотта. Не смотря на ещё совсем не холодную пору, в округе, да и в доме было уже довольно прохладно. И обитатели пастората наслаждались теплом камина. Пребывание миссис Гаскелл у Шарлотты было заполнено их беседами, день казался коротким, они не успевали обсудить все вопросы, которые их волновали, поделиться своим мнением и услышать ответное. Так хорошо эти две писательницы понимали друг друга, и общение было взаимно приятно.

Патрик Бронте относился к дочери, как, если бы она была ещё ребёнком, а ей уже шёл тридцать восьмой год. Но она терпеливо слушалась его. Когда же Шарлотта выходила из комнаты, гостья рассказывала ему о впечатлении, которое произвели её книги на читателей, которых она знала или слышала их мнение. Патрик Бронте не скрывал своего чувства гордости за одарённую дочь. Он просил её рассказывать и повторять ещё и ещё, стараясь запечатлеть всё услышанное в своей памяти.

В одной из многочисленных бесед гостья спросила у Шарлотты, откуда та взяла описание действия опиума для того, чтобы сделать эпизод в «Виллетт», не из своего ли опыта?

— Нет, милая Элизабет, что Вы! Я никогда не пробовала курить опиум, ни в каком его виде!

— Откуда же, душечка Вы узнали, как это происходит?

— У меня такая привычка. Если мне надо чего-нибудь описать, что мне неизвестно из практики, я начинаю думать, как мог бы развиваться этот процесс. Бывало я останавливалась и неделями не знала, как писать дальше. И тогда я думала, думала сосредоточенно каждый день, по вечерам, перед сном. Бывало проходило много дней подряд, пока однажды утром не просыпалась и понимала, как нужно это описывать, чтобы выглядело достоверно.

Во время прогулок по Хауорту и его окрестностям Элизабет удивлялась, что все мимо кого они проходили знали Шарлотту и нежно приветствовали, а она справлялась о здоровье членов семей, зная всех по именам.

В одной из бесед, касающейся темы жизни человека на земле. Шарлотта высказала мысль, в которой была уверена, что некоторым людям горести изначально предназначались. Кстати этим её выводом проникнут роман «Виллетт». В данном случае она имела в виду себя и привела пример. В прошлом июле она вместе со своими знакомыми, супружеской парой планировали пожить в Шотландии месяц. Туда всей душой стремились и они и Шарлотта. Но пробыть в Эдинбурге удалось только два дня, так как вскоре годовалый ребёнок спутников Шарлотты заболел и они, с таким же рвением с каким направлялись в Шотландию, теперь поспешили обратно в Йоркшир. Шарлотта не сказала, но имела в виду, что если человек рождён для страданий, то ни счастья, ни удовольствий он не получит. Она, видимо считала, что ей суждено страдать, а значит, не в её власти что-либо изменить в своей жизни и надо смириться с тем к чему тебя предначертал Бог. Похоже, именно так она думала о себе и с этих же позиций изобразила жизнь персонажей своего последнего романа.

Приятельницы, расставаясь, решили продолжить обмен ответными визитами.

— Дорогая Шарлотта, если Вы соскучитесь по суете, милости просим к нам, — сказала, улыбаясь Элизабет.

— А, если Вам, милая Элизабет, захочется тишины, помните, Вас ждут в пасторате, — промолвила Шарлотта.

Вскоре после отъезда миссис Гаскелл Шарлотта навестила мисс Вулер.

Зиму Шарлотта провела относительно неплохо. Но одиночество всё же одолевало её в долгие тёмные часы бесконечных холодных дней. Три с половиной года прошло, как последняя младшая сестра покинула этот мир, но Шарлотте по-прежнему не хватает её милых родных сестричек и Брануэлла, и это естественно, ведь она росла в компании своих сестёр и единственного брата. Всю жизнь они делились радостями и горестями, вместе придумывали разные истории. Потом встречались реже, но сознание того, что на каникулы встретятся, согревали их скучающие души. А сколько они претерпели от бедного несчастного брата! Как им тогда было тяжело, но оказалось, что ещё тяжелее и горше их утрата. И теперь она одна, ей так казалось, хотя в доме были и отец и Табби и Марта. Но ей одиноко. Как жаль, что её друзья живут далековато от неё, а как было бы здорово, если бы Эллен, и мисс Вулер жили в пределах пешей прогулки. Они бы чаще виделись, и ей было бы легче проводить эти тягучие зимние вечера. Утешает, радует и разнообразит её тихую жизнь переписка. Шарлотта беседует со своими друзьями, изливая на бумагу свои размышления по поводу прочитанных книг, их авторов, делиться своими мыслями о дружбе, о предназначении человека, о жизни, судьбе, о стойких людях, рассуждает о политике, пишет о разном, много и подробно.

В январе заболел Патрик Бронте и дочь сосредоточила своё внимание на отце, ухаживая за ним. Его зрение снова стало ухудшаться, и он страшно боялся слепоты. Патрика Бронте, всегда очень живо интересующегося политикой, очень расстроил ещё и конфликт между Россией и Англией, и союзником последней Францией. Царь, защищая интересы России, ввязался в так называемую Крымскую войну. Шарлотта, так же как и её отец, прежде всего, верили английским и европейским политикам и не одобряли действия России.

Шарлотта чувствует себя сносно, её самочувствие бывало и хуже, теперь же донимают в основном головная боль и расстройство желудка. В начале весны она навестила миссис Гаскел, потом Эллен и мисс Вулер. Три недели она провела с друзьями поочерёдно, но ей хотелось бы их видеть и говорить с ними ежедневно, но, увы, она и этим довольна, хотя всё же порой грустит.

В начале апреля после некоторой переписки с Патриком Бронте пасторат посетил возвратившийся в Хауорт мистер Николлс. Пастор обещал ему, что, как только его нынешнему помощнику подберут место, мистер Николлс снова вернется в приход Хауорта, более того поселится в пасторате. Патрик Бронте изменил свой взгляд на замужество дочери. «Ведь мне уже семьдесят семь, снова зрение слабеет, и сколько ему осталось, то ведает только Бог, — думал он. — И, что станет с дочерью, единственным выжившим моим ребёнком? Она итак мается от одиночества, и что же дальше? После моей смерти ей покидать родной дом и искать приют на чужбине? И стареть в одиночестве?.. Подходящая партия не складывается. Жаль, очень жаль, но что поделать. Мистер Николлс опять просит её руки, а может это её судьба? Кто знает? Всё-таки каждой женщине хочется иметь мужа, детей. А я своим упрямством лишаю её женского счастья. Что же пусть женятся, может, ещё успею увидеть внуков…»

Шарлотта понимала, что, вряд ли она воспылает страстью к мужу, но она выполнит свой долг и постарается быть хорошей женой, она почти была уверена, что чувство нежной привязанности она ощутит. «Судьба, которую провидение в Его совершенстве и мудрости, кажется, предлагает мне, не будет, я знаю, расцениваться как бриллиант, но я полагаю, что я вижу в этом некоторые крупицы реального счастья». Главное для Шарлотты то, что будущий супруг уважительно относиться к её отцу.

Мистер Николлс настаивал, чтобы свадьба состоялась этим летом, и лучше, по его мнению, в июне. Шарлотте же казалось, что это слишком скоро. Она ощущала смешение некоторой грусти и робких побегов надежды на благоприятные изменения в её жизни. Патрик Бронте усердно принимал посильное участие в хлопотах, относительно предстоящей свадьбы, он хотел успеть выдать дочь замуж.

В начале мая Шарлотта навестила свою приятельницу, миссис Гаскелл. Проведя у неё всего лишь три дня, она отправилась в Лидс за покупками к свадьбе. В пасторате в это время шёл ремонт и преобразования бывшей кладовки в кабинет для мистера Николлса. А он в это время страдал от ревматизма.

В июне продолжаются хлопоты. Кроме всего прочего Шарлотта пошила занавеси для комнаты будущего мужа, она выбрала их расцветку в тон обоям. С нетерпением и беспокойством обитатели пастората ждут прибытия нового члена семьи.

Двадцать восьмого июня по просьбе Шарлотты в пасторат приехали Эллен и мисс Вулер. На следующий день, двадцать девятого июня 1854 года состоялось бракосочетание Шарлотты и Артура Николлса-Белла. Патрик Бронте разволновался и объявил, что он останется дома и не пойдёт в церковь. Шарлотта попросила мисс Вулер, как старого друга передать её руку будущему мужу. Табби и радовалась и печалилась неизвестности будущей семейной жизни хозяйки, будто свою дочь выдаёт замуж, да и верно относилась она к ней как к своей, родной. У Марты лицо радостно сияло, она тоже любила хозяйку. Не успели молодожёны выйти из церкви, как молва о замужестве Шарлотты собрала вокруг огромную толпу.

Супружеская пара отправилась в путешествие, Шарлотта и Артур поехали в Ирландию на родину супруга. Дивный край привёл её в восторг. Она услышала много лестных похвал от родных и знакомых мужа в его адрес.

Друзья Шарлотты были довольны, наконец-то, она обрела женское счастье, наконец, она заживёт в семейной радости и благополучии.

С наступлением семейной жизни времени на размышления у Шарлотты стало меньше. Её муж, практичный, пунктуальный и методичный был весь день занят своими приходскими делами. То он шёл в школу, где преподавал, то посещал бедных, то исполнял обряды в церкви. И постоянно находились, какие то дела и для жены, которая с удовольствием помогает ему выполнять его духовные обязанности.

В октябре её навестила Эллен и мисс Вулер, которым Шарлотта была всегда рада. Она также ожидала прибытия и Элизабет Гаскелл, но ту задержали разные домашние обстоятельства.

В конце ноября после прогулки, когда Шарлотта с мужем любовались бегущим водным потоком, наблюдая, как пенящийся водопад мчится по камням, устремляясь вниз к подножию холмов, она простудилась и давнишние её хвори, озноб и ангина снова вернулись к ней.

В начале января супружеская чета Николлсов-Беллов посетила сэра Джеймса Кей Шуттлеуорта в Готорпе. Погостив там всего лишь пару дней, они вернулись домой, так как Шарлотту вновь стал одолевать озноб. Прогулка в тонких ботинках в такую пору не прошла бесследно.

Вскоре после возвращения новая напасть, её стало тошнить, и слабость мешала ей что-либо делать. Промучившись несколько дней, она позволила мужу вызвать доктора, который быстро определил причину недомоганий. Шарлотта, как она и подозревала, ждала ребёнка. О, как это известие всех обрадовало! Патрик Бронте закрылся в комнате, скрывая слёзы радости. Артур, как бы преисполнился внутреннего достоинства, стал серьёзнее и солиднее. Табби умильно улыбалась и утирла передником слёзы: «Наконец-то радость пришла в этот дом», — думала старая служанка. Шарлотта размышляла, как это таинственно и непостижимо носить в себе ростки новой жизни, будущего человека со своей неповторимой судьбой. Но какое это невыносимо болезненное состояние. Начисто пропал аппетит. Более того, от вида и запаха любой пищи её рвало. Как же это противно, когда постоянно выворачивает на изнанку. Она понимала надо есть, хотя бы для ребёнка, но как затолкнуть в себя еду, которая норовит тут же выскочить обратно…

Старенька Табби, ей уже стукнуло восемьдесят четыре года, заболела и как то резко ослабела. Она страдала за свою молодую и любимую хозяйку, которую знала тридцать лет, ведь она ничем уже не могла ей помочь. Старушка вскоре умерла.

Шарлотта, опечаленная смертью верной помощницы и домашней советчицы ещё больше упала духом. Марта утешала Шарлотту, говорила, надо потерпеть несколько месяцев, ради себя, ради ребёнка. Ребёнок родиться и все будет позади. Конечно, Шарлотта терпела, как всю свою жизнь, но она чувствовала себя такой слабой, утомлённой и разбитой, что порой не было никаких сил и уже никаких желаний. Только бы закончились изматывающая тошнота и мучительная слабость.

Ещё летом она задумала новый роман, он тоже должен был быть о судьбе женщины, судьбе трудной. Героиня преодолевает на своём пути к счастью всевозможные преграды и препоны, выдерживает различные удары и Бог одаривает её заслуженной наградой, достойной её. Роман «Эмма» писался очень медленно. Не только недомогания Шарлотты, но и её семейные дела тормозили развитие повести. А теперь Шарлотта вынуждена лежать в кровати.

Артур, как мог, помогал преодолевать жене её немощь, ухаживал и заботился. Прошёл февраль, идёт март, а Шарлотту не покидает упрямая изнурительная тошнота и проклятая слабость. Она раньше была худенькой, а теперь… около трёх месяцев она так мало ела из-за непрекращающейся тошноты, что совершенно ослабела. Шарлотта истощена борьбой с недугами. Ах, если бы ей хватило сил продержаться, ведь приступы тошноты, мучившие её ежечасно на протяжении этих долгих месяцев всё же закончились. Когда пошла третья неделя марта Шарлотта, как бы стала бредить, но сквозь бред утомлённой и измученной женщины, обитатели пастората услышали просьбу о еде, наконец, у неё появился аппетит, она хотела есть! Шарлотта просила лекарств, которые придали бы ей сил, и впадала в забытьё. Пробуждаясь на краткие мгновения и приходя в себя, она видела, как муж молит Бога, чтобы он продлил её жизнь, как отец прячет заплаканное лицо. «О, мои родные, не печальтесь. Я не собираюсь умирать. Бог не оставит нас, не разлучит так скоро. Ведь нам было так хорошо вместе…», — говорила она и снова теряла сознание…

Под утро в субботний весенний день тридцать первого марта 1855 года остановилось уставшее сердце Шарлотты Бронте-Николлс-Белл, а вместе с ней и сердце ребёнка, не успевшего родиться.

Глава девятая. Одиночество отца и посмертная слава дочери

На своём стуле с неудобной прямой спинкой сидит почти ослепший от горя Патрик Бронте.

— Дорогая, миссис Элизабет, — обращается он к Гаскелл, которая приехала на похороны Шарлотты. — Уважьте последнюю просьбу старика.

— О, мистер Бронте, конечно, говорите, я сделаю всё, что в моих силах.

— Да, это по вашим силам. Вы знали хорошо Шарлотту, были дружны с ней. Вы знаете, какая она была… Она столько страдала, столько терпела, и несмотря не на что достигла успеха…, в захолустном Хауорте, среди пустошей торфяников расцвёл её талант… Дорогая миссис Гаскелл, напишите о Шарлотте книгу, ведь она была такая …, — Патрик Бронте вынужден замолчать, его душили слёзы…

Элизабет Гаскелл проходя мимо портрета сестёр, написанных Брануэллом, задержалась… «Никого из них уже нет в живых. Как горько и печально! Во истину пути Господни неисповедимы. Кто мог предположить, что старый отец переживёт всех своих детей! Боже, дай ему силы вытерпеть такую беду! А на портрете колонна разделила сестёр не только на холсте, но и в жизни. Как символично и провидчески размещены они на полотне. Свет падает на Шарлотту, которая пережила младших сестёр и вкусила немного известности. Понимал ли Брануэлл, когда рисовал или нет…» Всматриваясь в картину, миссис Гаскелл старалась заметить признаки ранней смерти у юных Эмили и Энн в тени, куда невольно поместила их изображение рука художника. Те задумчиво всматривались вдаль, не ведая о своей ранней кончине.

Миссис Гаскелл, обратилась к Артуру Николлсу с просьбой отдать ей письма Шарлотты.

— …Я собираю материал для книги о знаменитой писательнице…

— Шарлотта была, прежде всего, дочь пастора и жена пастора, — ответил он, считая кощунственным отдавать на публичное обозрение личные переживания близкого для него человека.

Элизабет Гаскелл посетила друзей Шарлотты, мисс Вулер, Эллен Нассей, лондонских издателей и знакомых, ездила Брюссель, общалась с четой Эжеров и другими.

Через два года вышла книга Элизабет Гаскелл «Жизнь Шарлотты Бронте», куда она поместила письма, Шарлотты, которые ей удалось разыскать и, которые устами героини рассказывали о её печалях, недомоганиях, раздумьях и желаниях. В том же 1857 году опубликован роман Шарлотты «Профессор», который ранее она безуспешно пыталась издать. Через три года читающая публика получила фрагменты романа «Эмма», который писательница не успела закончить.

А ещё через год, на восемьдесят четвёртом году жизни умер Патрик Бронте. Все эти шесть лет Артур Николлс заботился об отце покойной жены. Викария не назначили пастором в Хауорт и он уехал на родину в Ирландию, захватив с собой письма, подвенечное платье Шарлотты и некоторые другие вещи, как драгоценную память о ней. После смерти Патрика Бронте многие вещи их семьи были подарены друзьям детей или проданы с аукциона.

Шли годы, романы и стихи сестёр Бронте издательство «Смит и Элдер» продолжали переиздавать до 1870 года. Несмотря на достаточно дорогостоящие книги, росло число поклонников таланта Эмили, Энн и Шарлотты. После того, как закончились авторские права, другие издатели могли выпускать книги Бронте более дешёвыми и доступными многим слоям общества. К концу века интерес к произведениям сестёр не только не угас, но всё больше увеличивался. Романами сестёр зачитывались, ими восхищались, критики писали уже не статьи, а книги. Тщательно изучалось их творчество, биографии. Появились подражатели. В конце 1893 года в офисе мистера Батилера Вуда, директора библиотеки Брэдфордских Общественных Библиотек состоялась собрание любителей творчества сестёр Бронте, на котором постановили сохранить литературные и другие их реликвии и обеспечить доступ публики к ним. Так возникло Общество Бронте, самое старое литературное общество в мире. В 1895 году был арендован верхний этаж банка Йоркшира в Хауорте и устроен там общественный музей. К январю 1896 года Общество насчитывало уже 260 членов и в течение последующих нескольких месяцев около десяти тысяч посетило музей. Прошёл век девятнадцатый, наступил двадцатый, а Общество Бронте продолжало процветать. Мистер Генри Боннелл из Филадельфии, большой поклонник творчества Бронте, перед своей смерть в 1926 году передал обществу большое собрание первых изданий, рукописей, писем и других вещей. Его вдова решила выполнить заветное желание мужа, как только пасторат освободиться сделать из него своего рода Мекку для любителей таланта сестёр Бронте. В 1928 году пасторат был куплен и с тех пор там музей семьи Бронте. Закончился двадцатый век, наступил двадцать первый, а Общество Бронте продолжает существовать, теперь это профессиональная, с собственным штатом организация, которой управляет совет. Около трёх тысяч его членов живут в разных странах мира. Пасторат теперь всемирно известный музей и посещают его около ста тысяч человек в год.

Повесть «Отель Стэнклифф», придуманная Шарлоттой и Брануэллом в 1838 году, опубликована только недавно. Готовятся выйти в свет ранние произведения Эмили и Энн, «Хроники Гондала», а также детская история трёх сестёр «королевство Ангрия». Найдена миниатюра работы Шарлотты, когда она вместе с подругой Эллен гостила у миссис Худзон и, напрягая свои слабовидящие глаза, изобразила любезную хозяйку. Считалась, что миниатюра утеряна ещё сто лет назад. Этот маленький портрет теперь оценили приблизительно в десять тысяч долларов США.

Мария и Патрик Бронте родили умных талантливых детей, из них три сестры, пройдя жизненные невзгоды и испытания, подарили миру свои творения. Бог поместил их в такие обстоятельства, где должен был развиться ими тот дар, которым он их наделил. Эмили, Энн, Брануэлл и Шарлотта пришли на землю с определённой миссией, их задача была создавать образы, которые бы заставляли людей задуматься. Для выполнения своей миссии Брануэлл оказался слаб, он не смог выдержать, преодолеть трудности, которые его должны были закалить, сделать мыслящим творцом и, когда это Создателю стало ясно, Брануэлл покинул земной мир. А сёстры претерпели всё, что им выпало, они несли свой крест тихо и безропотно. У них сформировались разные характеры, различное видение и их произведения тоже не похожи. Когда же ими было высказано всё самое главное, что они могли поведать, Бог их забрал. Судьба человека, его предназначение на земле далеко не всегда совпадает с его желаниями. Конечно же, все Бронте хотели быть счастливыми, им, впрочем, как и всем остальным людям, хотелось подольше пожить и не болеть. Но судьба у них была иная. Сёстры Бронте с детства мечтали стать писательницами и, не смотря ни на что, создали такие произведения, что по прошествии столетий их помнят, и читают в разных странах и на всех континентах нашей планеты. При жизни они не вкусили ни богатства, ни счастья. Всемирная известность и слава пришла после смерти. Жаль, что они не познали всего того, что заслужили. Выдержав жизненные испытания их бессмертные души, обессмертили их имена.

6–8,12–13 окт. 2003 г., 21–29 янв., 4,8,10 февр. — 14 апр., июнь 2004 г.

Примечания

1

Пер. Николая Шошуна

2

в русском издании «Учитель»

3

пер. Яков Фелдьман

4

в русском издании «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла»

5

в русском издании «Городок»

Content

Ирина Ярич
Бронте

Глава первая. Патрик Бронте

Глава вторая. Школа в Коуэн-Бридж

Глава третья. Дети

Глава четвертая. Разочарование

Глава пятая. Любовь, разбивающая сердца

Глава шестая. Публикации сестёр и падение брата

Глава седьмая. Утраты

Глава восьмая. Шарлотта

Глава девятая. Одиночество отца и посмертная слава дочери

Примечания