Анна и Сергей Литвиновы

Продавец вечности

Продавец вечности

Когда в доме дочь-подросток — все время на пороховой бочке. Вот и сегодня жена доложила:

— От Валюхи табаком пахнет.

Савва уже засекал свою деточку с папироской. Матери тогда не сказал, взял слово, что больше не будет. Обманула, значит.

— И что с ней делать? — причитала супруга. — Я картинку рака легких в интернете нашла, показываю, а она мне: «Мать, у тебя самой — рак мозгов». Дверью хлопнула и умчалась.

Супруга, Леночка, если злилась, выглядела чертовски хорошенькой, Савва всегда умилялся. Он в нее и влюбился — когда пришел в поликлинику на укол, а совсем юная медсестричка ругалась, что у него ягодица излишне напряженная.

Сейчас тоже обнял, шепнул в ушко:

— Да и пусть гуляет. Пойдем пока побесимся.

Но Леночка отпрянула:

— Вечно ты с сексом своим! Не до того!

— Что мешает?

Она взглянула словно на умалишенного:

— Не могу я! Когда дочь в пропасть летит. И денег в доме нет!

Умела жена нагнетать. Какая там пропасть — училась Валюшка прилично, по мужикам не шлялась. Да и с деньгами в семье не хуже, чем у других, недавно машинку посудомоечную купили. Но Леночка всегда недовольна. И никогда не забудет подчеркнуть, что она теперь в семье — главная кормилица.

Еще недавно ничто в жизни женушки не предвещало блестящей карьеры. Леночка тарабанила в роддоме простой медсестрой, получала прожиточный минимум, радовалась редким шоколадкам от пациентов. Но недавно перевели ее в синекуру — пеленать, выдавать детишек счастливым родителям. Пятьсот рублей за девочку, тысяча за мальчика, а иногда и по пятерке совали. Жена зазналась неимоверно. Раньше был для нее «самым умным» и даже «Бисмарком», а теперь — «Кому твоя жалкая наука нужна!».

Древнерусская история и впрямь кормила не щедро. Но раньше Ленка ценила: график свободный. Савва всегда может дочку из садика подхватить, на больничном с ней посидеть. Гордилась, когда в любой компании он побеждал в умном споре. Всем хвасталась, что муж придумывает удивительные авторские туры по родимой стране. Нынче все не так. Подавай ей Египет, олл инклюзив, автошколу, машину, а на его любимую отраду — книги — пылесборники! — деньги тратить нечего.

И сексуально привлекательны, видите ли, только успешные мужчины.

Но Савва Леночку любил и потому все ее закидоны терпел.

Вот и сейчас он покорно убрал руку с пышного, горячего бедра и пошел крутиться по хозяйству. Заварил для жены чаю, принес ей к телевизору плед. Спроворил ужин.

Дочь явилась в три минуты одиннадцатого. Леночка выразительно взглянула на часы и хмуро потребовала:

— Дыхни.

Хотя и так понятно: от одежды дочкиной тянет терпким одеколоном, а от нее самой, на весь коридор, — клубничной жвачкой.

— Ты понимаешь, дура, что кожа желтая будет? Зубы в коричневых пятнах? — завелась Леночка.

Но юная, цветущая дочь лишь презрительно хмыкнула и швырнула в лицо матери сумочку:

— Докажи сначала! Нет у меня никаких сигарет!

— А если найду? — улыбнулся Савва.

В наглом взгляде дочки на долю секунды промелькнуло смятение. Но тон остался вызывающим:

— Попробуй.

Он в сумку даже заглядывать не стал. От жены (та показывала на дочкину куртку) отмахнулся и внимательно посмотрел на Валечку:

— Слово даешь, что не куришь?

Она весело отозвалась:

— Конечно, папуля!

— Хорошо.

Савва сходил на кухню, принес из аптечки пульсоксиметр — жена недавно притащила с работы: контролировать, чтобы в дом ковид не прокрался. Велел:

— Давай палец.

— И что мне твоя прищепка?

— Не прищепка, а прибор нового поколения. Специально для тебя приобрел. Определяет даже малейшую концентрацию угарного газа. Куда эффективнее древней иммунохроматографии.

Блефовал откровенно, но дочка стушевалась, отдернула руку.

А Савва добил:

— И сигареты я знаю, где прячешь.

Он отодвинул упрямицу, вышел в подъезд, вызвал лифт. Валька маячила сзади, кусала губы.

Отец дождался, пока подъедет кабина, зашел, сунул руку в полость между лифтовым пространством и потолком. Легко нашел в пыли пачку тоненьких, девчачьих, папиросок.

— Откуда ты узнал? — в ужасе спросила дочь.

Савва не стал объяснять, что сам когда-то там прятал. Усмехнулся:

— Дедуктивный метод. И, кстати: у нас в серванте джин к Новому году стоит. Я в курсе, что бутылка давно открыта и ее водой доливают. К празднику в лучшем случае вместо сорока градусов десять останется.

Дочка сжалась. Супруга побагровела. Савва сказал:

— Не переживай. Нашу дочку все-таки не зря Валентиной зовут. Имя для самых крепких, здоровых и жизнестойких. Не будет Валюшка пить и курить, правда ведь?

Дочка, не веря в спасение, мышью проскользнула в свою комнату. Леночка с восхищением произнесла:

— Да, ты все-таки Бисмарк.

И немедленно добавила ложку дегтя:

— Но только если такой умный — почему такой бедный?

* * *

Леночка давно пыталась приспособить витавшего в облаках супруга к какому-нибудь денежному делу. От некоторых экспериментов удавалось отбиться, в других участвовал. Но везде, где иные преуспевали, — даже почти что в «профильном» репетиторстве оболтусов, — терпел крах. Однако Леночка не теряла надежды.

И после вчерашней разборки с дочкой-подростком осенила супругу очередная идея:

— Будешь родителей новорожденных по поводу имен консультировать!

— Как ты себе это видишь? — перепугался Савва.

— Да очень просто! Выписку люди часа по два ждут, и кто там только не крутится — все бизнес вертят. Шары надувные в небо выпускают, фотографии делают, памперсами торгуют. А ты своим умом зарабатывай. Предлагай, как лучше назвать, чтоб ребенок счастливым вырос.

Отбиться не удалось, и следующим же утром Савва под присмотром супруги отправился в роддом, как на казнь. Леночка убежала в святилище, а новоиспеченный консультант остался в тесном холле, где отцы и прочие родственники ожидали выписки наследников.

Народ в основном сидел в телефонах, коробейников отгонял. Кому здесь нужны его советы да еще платные? Но он вспомнил укоряющее лицо жены, тяжко вздохнул и обратился к самой дружелюбной на вид, немолодой, но подтянутой даме:

— Э-ээ, добрый день! Скажите, у вас внук или внученька?

Та наградила уничижительным взглядом:

— Добить решил?

— Чего? — растерялся он.

— Из жизни бы вычеркнуть этот день! Бабкой сделали! И ты тут еще соль на рану!

— А я был бы рад, — пробормотал Савва.

— Сгинь, — цыкнула женщина.

Может, отцы добрее?

Но первый же устроил допрос:

— Вы на каком основании консультируете?

— Я историк. Знаю значения имен. Святцы. В чем-то на астрологию опираюсь.

— Лицензия у вас есть?

— Э… для моих услуг лицензия не нужна.

— А кассовый чек выдаете?

— Давайте я вас бесплатно проконсультирую. Вы как хотите ребенка назвать?

— Макс. Но полное имя не Максим, а Максимилиан.

— Означает «самый большой». С одной стороны, неплохо. Но сразу возникает коннотация с Робеспьером.

— С кем?

— Автор «Господства террора». Убийца сотен тысяч человек.

Распахнулись двери, с младенцем на руках явилась его Леночка и голосисто позвала:

— Копейкин!

Жадюга всколыхнулся, кинулся, протянул руки к свертку. Леночка ребенка не отдавала, улыбалась. Она произнесла со значением:

— У вас мальчик. Красавчик. Здоровенький.

— Тыщу плати! — хохотнул кто-то из очереди. — А лучше пять.

— Опять вымогательство! — побагровел папаша. — Что у вас за организация? Сплошная коррупция!

Леночка фыркнула и молча сунула ребенка Копейкину.

Женский голос из толпы укорил:

— Зря ты. Вековая традиция.

— Я по контракту уже все оплатил, — отрезал папаша.

— Дай хоть консультанту соточку, — снова высказалась та же дама.

— Ему не денег, а в шею надо! Гадостей мне наговорил! — окончательно взъярился Копейкин.

Савва подкатил к сердобольной женщине:

— Давайте вас проконсультирую. По поводу имени для ребеночка.

Женщина взглянула весело:

— А чего голос такой загробный?

Врать не стал:

— Неприятно к людям приставать.

— Так и не приставай!

— Деньги нужны.

Она авторитетно отрезала:

— Таким образом точно не заработаешь. По профессии кто?

— Историк. Специализация по Древней Руси.

Женщина хихикнула — обычная реакция обывателя — и спросила (в тысячный, наверное, раз у него интересовались):

— На хрена тебе это нужно?

Раньше он пытался рассказывать — про строгую красоту «Слова о законе и благодати» и сейчас почти детективный сюжет «Повести о Петре и Февронии Муромских». Но взглянул в глуповатые ярко-синие глаза женщины и промолчал.

Та посмотрела оценивающе:

— Интеллигент, значит. Костюмчик тебе, кстати, идет. А звать как?

— Савва.

Она развеселилась:

— Как ты сказал? Саван? Себе-то что такое имя дурацкое выбрал?

— Это родители выбирали. И оно не дурацкое. Означает старец или мудрец.

— Да, Савушка, с тобой не соскучишься. Хочешь, на работу к себе возьму? Двести косых в месяц.

— А что делать?

— Вечность продавать.

— Не понял…

— Бизнес, конечно, грязный. И морально непросто. Но чтобы в штат попасть, люди по пять лет ждут. А тебя возьму вне конкурса. У нас чокнутых много. Вдруг тоже приживешься.

* * *

Когда муж больше года в параличе, уже не так и страшно, что помирает. А те, кто осуждают за жестокосердие, пусть попробуют сами денно и нощно, без помощников, тягать, переворачивать, подмывать, кормить через трубочку, впихивать таблетки и с ангельским ликом сносить вечно дурное расположение духа.

Супруг, честно сказать, и в здоровом состоянии был тот еще подарочек. Но семью кормил, подарки дарил, руку не поднимал, потому Марьяна терпела. И даже когда паралитиком стал, в благодарность за все хорошее старалась не тиранить. Почти. Но уж после того, как призвали, наконец, страдальца на вечный покой, перед собой лицемерить не стала. Закрыла покойному глаза — руки не дрожали. Переодела кофту — ту, что муж в агонии обслюнявил, сначала отнесла в стиралку, но потом передумала и швырнула в мусор. Подошла к зеркалу, легонько подкрасила глаза, положила на губы сдержанный блеск. Хватанула рюмочку за помин новопреставленной души и без всякой дрожи в голосе пошла звонить, сообщать экстренным службам о прискорбном событии. Ритуальщиков беспокоить не стала — говорят, стервятники на свежий труп сами слетаются. И хорошо. Пусть побольше понаедет — последних распоряжений супруг, в паралитической скуке, наоставлял немало.

Как и предупреждали знающие люди, первый похоронный агент явился через пятнадцать минут — задолго до «Скорой». Толстый, шумный, настойчивый дядька сразу начал совать под нос эксклюзивный договор, полный цикл услуг навязывать.

Марьяна охолонила:

— А вы мобильную связь в гроб предоставляете?

— Чего?

— Муж велел: чтобы обязательно встроенные динамики. Телефон с усиленной батареей. На двести часов, и заряд должна держать минимум год.

Бодряк хмыкнул:

— А на фига? Раз умер дома, значит, всяко вскрытие будет, там точно добьют. Не останется у него технической возможности позвонить.

— На фига — это не вам, а мне решать, — отрезала Марьяна. — И раз не можете оказать услугу, нечего тогда про полный цикл трепаться.

Но толстяка не прогнала — пусть остается, конкуренцию создает.

Очень быстро подтянулись и другие — мадам в черном бархатном пиджаке с алой гвоздикой в петлице, трепетный, тонкокостный дядечка с лицом школьного учителя, гламурный молодой человек с наглым взором и помадой на губах куда ярче, чем у нее. Марьяна всех приветила, отвела в мужнин кабинет, велела вести себя тихо, ждать. Сама пока что встретила докторов, полицию, провела к смертному одру. Отвечала машинально на вопросы представителей власти и ломала голову: черное платье с длиной чуть выше колена — это траур или уже легкомыслие?

Ей всего пятьдесят четыре, она заслужила право немного побыть веселой вдовой. Как воздаяние за годы скучной семейной жизни, ангельского терпения и аскезы.

Когда спровадила докторов, полицейских и тело супруга (санитары выторговали тысячу рублей за дезодорацию и десять тысяч за макияж), отправилась в кабинет. Лица у агентов красные, вид взбудораженный — явно все это время ругались. Но драки вроде не устроили, мебель цела.

Но хотя друг другу конкуренты, цены снижать отказались тоже дружно. Да еще причитают: мол, нельзя, чтобы транспорт у одних, а ресторан — у вторых. Горланят в три глотки, каждый своим эксклюзивным договором размахивает. Только тихоня в костюмчике в общей склоке не участвует.

— Тогда конкурс устрою, — решила Марьяна. — У кого из вас оркестр есть?

— У меня имеется! Духовой! — радостно отозвался толстяк.

— Боже! Какое дурновкусие! — закатил глаза рафинированный.

— Зачем вам этот пережиток прошлого? — укорила дама в бархатном пиджаке. — Похоронная музыка несовместима с православным отпеванием!

— Мне не духовой нужен, а чтобы скрипки, — вспомнила Марьяна. — Супруг какой-то «Эйр» хотел. Это Бах, что ли. Или Бетховен. Точно не помню.

Похоронщики примолкли, в недоумении уставились друг на друга. В наступившей тишине из дальнего угла гостиной донеслось:

— Бах. «Эйр», она же Сюита номер три. Исполняет струнный оркестр. Скрипки, альты, виолончели, контрабас. Лучше шестнадцать человек, но шестерых вполне хватит. Можно студентов консерватории позвать. И стараться будут, и возьмут недорого.

— А этого, как его… Альбинони, — вспомнила Марьяна еще одну мужнину волю, — смогут?

— Для Альбинони, конечно, идеален орган. Но есть прекрасные вариации, когда главную партию исполняет солистка. Или гобоист. — Без запинки оттарабанил культурный.

Прочие поглядели в его сторону с ненавистью.

— Цена вопроса? — спросила Марьяна.

— Студенты вечно голодные, — сдержанно, сообразно скорбному поводу, улыбнулся скромник. — Тысяч за пятнадцать сговоримся.

— А гроб с окошечком у тебя имеется в прайсе? — вспомнила еще одно пожелание супруга Марьяна.

— Откуда у него?! — взорвалась дама в бархате. — Он из частной лавочки! Только ящики небось деревянные! А у нас — ассортимент. Связи! Государственная структура!

— И вообще, не видно, что ли: лопух! С таким тело будете с утра до обеда ждать! На кладбище уже к ночи приедете! — подхватил багровый толстяк.

Но Марьяна только усмехнулась:

— Баста, карапузики. Пусть лопух, зато стараться для меня будет.

Худосочные и не приспособленные к жизни, не совсем в ее вкусе. Но после мужниных отекших, вялых пальцев на артистичные кисти похоронного агента она смотрела почти с вожделением.

* * *

В нищете супруг не оставил, и торговаться за каждую рюшечку на гробе Марьяна не собиралась. Но культурный (нет бы пользоваться моментом и впаривать самое дорогое из прайса) со смущением в голосе предложил:

— Мой служебный долг — развести вас на максимум, но я хотел предупредить: цены в прейскуранте завышены минимум втрое. Не связывайтесь с ритуальным агентством. Все услуги возможно заказать самостоятельно. Автобус напрямую в транспортной компании, гроб — у производителя.

Марьяна взглянула внимательно:

— Твой-то интерес в чем? Хочешь от своего агентства слевачить? За комиссионные от гробопроизводителей?

— Нет, нет! — возмутился тот. — Я ничего ни от кого не получаю. Просто перед вами неудобно. Такое горе, мужа только что потеряли. А тут мы — на вашей беде наживаться.

— Тебе что до моей беды?

— Ну… вы такая красивая и беззащитная женщина, — смутился интеллигент, — не могу я на вас бизнес делать. Хоть и обязан.

— Да, — фыркнула она снисходительно, — ты бизнес вряд ли сделаешь. Кто тебя в агенты-то взял?

— Первый заказ. Испытательный срок.

Марьяна вырвала из его рук многостраничный прайс-лист, быстренько пролистала, наморщила нос:

— Хм. «Рытье могилы класса люкс, двадцать семь тысяч рублей» — это, конечно, сильно.

— Вот и я говорю, — подхватил он, — яму вырыть — это максимум тысяч пять. Требовать двадцать семь — подлый расчет на то, что вы от горя ничего соображать не будете.

— Не волнуйся. Я способность соображать не утратила, — заверила Марьяна. — Но по производителям бегать и копейки выгадывать у меня времени нет. Так что доставай договор, или что там у тебя, будем выбирать. Давай начнем с гроба. Муж хотел, чтоб обязательно красного дерева и ручки бронзовые. Такой в прейскуранте имеется?

* * *

Набрала в итоге всякого-разного по классу люкс на две странички.

Костюмчик — от масштабности заказа он выглядел совсем растерянным — подвел итог:

— Два миллиона восемьсот тридцать две тысячи. И… это ресторан еще пока не включен.

— Ясный перец, помины на сто персон где-то во столько же встанут! — хохотнула Марьяна.

— Я вынужден просить у вас авансом, — закраснелся скромник. — Всю сумму.

— Ща.

Муж свою будущую кончину обсуждал со странным, мазохистским удовольствием, и уже давно велел Марьяне: запастись наличными загодя, ибо оплату по карте похоронные агенты вряд ли примут, а бегать по банкам, когда в доме смерть, не с руки. Сумма, что казалась новичку огромной, вдову совсем не смутила: всего-то три пачки по сто тысяч в каждой. Можно, для ровного счета, ещё пару венков заказать. Но принести деньги не успела. Шла мимо своего будуара — и встала. Это что ж за дела?!

Марьяна прекрасно помнила: сразу после кончины мужа, еще до того, как в доме явился первый похоронный агент, она святилище свое заперла и ключ бросила в карман домашних, черно-траурных, брючек. А сейчас — дверь открыта. И замок, похоже, взломан — через него идет огромная, кривая царапина. Кто посмел? В квартире, конечно, много постороннего народа побывало — «Скорая», полицейские, санитары. Но она, хотя старательно изображала вдову в прострации, бдила зорко: чтоб из гостиной, где мертвое тело, никто не выходил. И в коридор (дверь туда оставалась открытой) постоянно поглядывала. Никого там не было, агенты склочничали в мужнином кабинете и оттуда не высовывались. Или она пропустила?

Ладно. Она вошла в спальню, отодвинула картину с Венерой Милосской, осмотрела сейф. Вроде заперт и цел. Достала ключ. Замок, заботливо смазанный ещё мужем, приятно щелкнул — и Марьяна в изумлении застыла перед открытой дверцей. В сейфе оказалось пусто. Ни денег, ни украшений золотых.

Вот, значит, как! Она вернулась к агенту-интеллигенту, сухо спросила:

— Тебя как зовут?

— Савва. Савва Сторожевский.

— Скажи мне, Савва, вы когда в кабинете отношения выясняли, из него кто-то выходил?

Пауза. Он смутился.

— Ну? — нахмурилась Марьяна.

— Д-дама. Дама в костюме.

— Куда ходила?

— Сказала, что э-э… поправить прическу.

Мужчина встретил ее пронизывающий взгляд и поспешно добавил:

— Только я думаю, что она ходила не в туалет.

— Почему?

— Когда спор из-за клиента… из-за вас… начался… остальные двое от души за заказ боролись. А эта, хотя вроде и орала громче всех, заключать с вами договор не собиралась. Вообще.

Савва замолчал. Взглянул испуганно, исподлобья.

— С чего взял? Давай, не тяни! — поторопила Марьяна.

— Ну… мне сразу показалось, по всему поведению: она с другим резоном в вашу квартиру явилась. К двери несколько раз подходила, приоткрывала и в коридор выглядывала. А когда шум начался, — потупился он, — я так понял, в момент, когда тело вашего супруга покойного выносили, пробормотала про туалет и шныркнула прочь из комнаты.

— Вот почему я ее не видела! — в азарте вскричала Марьяна. — Сама тогда в подъезд выходила: санитаров до лифта проводить, супруга на прощанье облобызать. Она, видать, и проскочила!

— А что случилось?

Вдова в удивлении отметила: интеллигентская растерянность с похоронного агента разом слетела, лицо увлеченное, почти решительное.

— Деньги из сейфа пропали. Пять миллионов. И вся ювелирка.

— Та-ак, — протянул он нараспев, будто заправский следователь. — Замок сломан?

— То-то и странно, что нет. Я ключом отперла. А вот дверь в комнату мою, похоже, вскрыли отмычкой или еще чем. Я в этом не разбираюсь.

— Позволите взглянуть?

— Смотри.

Она пожала плечами, повела за собой. От великолепия ее будуара — с золотой лепниной на потолке, антикварной двуспальной кроватью на витиеватых ножках и искрящейся хрусталем люстрой — скромник Савва аж зажмурился, но быстро взял себя в руки. Осмотрев входную дверь, он констатировал:

— Замочек здесь символический. И отмычка, насколько понимаю, простейшая.

— Спасибо, утешил! — огрызнулась Марьяна.

— Но даже самый несложный сейф открыть гораздо сложнее.

Он подошел деловитой походкой, оглядел и уверенно заявил:

— Следов взлома нет. Здесь точно не отмычка. Использовали родной ключ. Ну, или его дубликат. Вы ничего не теряли?

— Ну, мой — всегда при мне, — продемонстрировала Марьяна.

— А дубликат? — взглянул он испытующе.

Вдова поморщилась:

— А про дубликат, мой милый Савва, я наверняка утверждать не могу. Однако могу тебе сообщить, что у мужа имеется дочка от первого брака. Очень ушлая, расчетливая особа. Он, слепец, ее агнцем считал, всячески в наш дом приваживал, хотя я и протестовала.

— Может быть, дама в бархатном пиджаке на нее чем-то похожа? — вкрадчиво спросил Савва.

— Да ни черта она не похожа. Но Люська сама бы и не стала мараться. А вот асоциальную личность на грязную работу нанять — для нее вообще не вопрос. Дама без принципов.

— Если женщина в бархатном пиджаке исполнитель, мы и на заказчика легко выйдем.

— Как?

— У меня имеются четыре фотографии предполагаемой воровки, — похвастался Савва. — Две профиль, две анфас. Сделал тайно. Можно пробить по соответствующим базам.

— Ты, что ли, детектив-любитель? — насмешливо взглянула Марьяна.

— Я историк. А в развитии событий — особенно в нашей стране — немало детективных загадок. Вот и поднаторел. У меня еще вот что есть, — он триумфально извлек из кармана и продемонстрировал целлофановый пакетик на застежке. — Волос ее. Когда увидел, что странно себя ведет, с пола подобрал. На всякий случай. Как возможный образец ДНК.

— Да, Савва, ты крут! — похвалила вдова.

А дурачок — вместо того чтоб пользоваться моментом, цену себе набивать — беззащитно улыбнулся:

— Я не для крутости, а просто для собственного удовольствия за людьми наблюдаю. Но прежде пригождалось только для мелочей всяких. Вычислить, например, где дочка сигареты прячет.

Из-за дочки Марьяна расстроилась, но вида не подала.

— Полицию вызывать я не буду.

Он опешил:

— Пять миллионов и золото преступникам отдать?!

А вдова снисходительно отозвалась:

— Не такой уж ты и внимательный. Я тебе что сказала? Дочка мужнина — та еще стервь. У меня давно подозрение имелось, что папаша ей ключ от моего сейфа вручил. Думаешь, я б в такой ситуации деньги там оставила?

— Но вы ж сами сказали! Было пять миллионов!

— Не миллионы, а бумага цветная. Специально заказывала фальшивки в хорошем качестве. А золото — копии и бижутерия. Пойдем со мной. Я тебе настоящий сейф покажу.

— Зачем? — закраснелся он. — Просто принесите деньги, я здесь подожду.

Но вдова жарко облизнула губы:

— Нет уж, Савва. Боюсь я теперь одна — раз в доме вор побывал. Пойдем. Будешь моей защитой.

Из будуара, через коридор, прошли в мужнину спальню. Когда-то очень кобелиная, обшитая дубовыми панелями комната давно превратилась в филиал комфортной больничной палаты. Бархатные портьеры сменили на эргономичные жалюзи, чучела совы, кабана и лисы — охотничьи трофеи супруга — обернули в пленку, массивный диван заместила ортопедическая кровать с пультом управления, кожаное кресло — инвалидная коляска.

Постель еще хранила контуры мужниного тела, терпко пахло нашатырем — когда благоверный начал кончаться, Марьяна честно пыталась привести его в чувство. Савва, явно непривычный к местам, где побывала смерть, заробел совсем уж очевидно — смех, а не похоронный агент. Чтоб разогнать торжественную и гнетущую атмосферу, вдова плюхнулась в инвалидное кресло, щелкнула кнопкой пульта, врубила While my guitar gently weeps, объяснив:

— «Битлов» муженек любил.

— Встаньте, пожалуйста! — взмолился Савва.

— Почему?

— Плохая примета!

Она отмахнулась. Ловко подцепила ноготком панель, что покрывала подлокотник, объяснила:

— Ключ там лежит. Тот еще Гобсек был. Уже еле дышал, а богатства свои каждый день проверял. Поглядит на них — и будто сил прибавляется.

— Он же вроде парализованный был?

— Минимальная подвижность сохранялась. Руку мог приподнять, и два пальца работали, — поморщилась Марьяна. — Ими ключ и держал. А отпирала я, конечно.

Она всунула ладонь в узкое пространство, заворчала:

— Черт! Опять, видно, за обшивку завалился. Знаешь, какой однажды скандал устроил? И воровка я, и ограбила его. А ключик маленький, плоский, просто в щелку юркнул.

Марьяна продолжала безуспешно искать, Савва все больше хмурился. Наконец женщина с растерянным видом вытащила из полости руку и прошептала:

— Нету. Но как? Кто мог?

— Ваш муж, возможно, перепрятал?

— Э…

— Чисто физически у него такая возможность имелась?

— Ну… он своими крюками ключ всегда доставал… Но только ведь два пальца, и то с ограниченной подвижностью. Часто ронял, злился. Как спрятать-то мог?!

— Он оставался один в комнате?

Марьяна отозвалась со злобой:

— Когда он там оставался! Вертелась с ним круглые сутки! Ни на шаг от себя не отпускал. Если не дрых, даже в туалете меня контролировал!

— Но вы же иногда спали?

— Здесь. При нем. — Она злобно пнула еврораскладушку, что стояла подле постели. — От каждого кашля вскакивала, то одно ему подай, то другое!

— В какой-то промежуток времени вы, от усталости, могли заснуть крепко, — возразил Савва.

— На хрена ему от меня ключ прятать?! В чем смысл? Есть свидетельство о браке, завещание. Я все равно его наследница, основная. Дочке он только дом на Кипре отписал.

— Значит, тогда ключ не нужен. Можно просто вызвать специалиста и сейф вскрыть.

— Нет. Нельзя! — взвизгнула она.

— Почему?

— Да потому что! В завещании про сейф ни слова. Так я забрала — и все мое, шито-крыто. А эти слесари небось будут акт составлять и содержимое описывать. А по закону — дочка тоже наследница. С ней, что ли, делить?

Савва поглядел на нее брезгливо, и Марьяна совсем уж разозлилась:

— Думаешь, не заслужила? Легко мне было? Больше года бревном лежал! Ни поссать, ни посрать, ни перевернуться сам не мог!

— Можно, я осмотрю кресло? — кротко попросил Савва.

— Нет там ничего, — в отчаянии выкрикнула она. — Я все обшарила!

— Вы на взводе. После стресса, — сказал он участливо. — Позвольте я взгляну сам?

Савва присел на корточки, ощупал своими музыкальными пальцами подлокотник, достал телефон, включил фонарик, внимательно оглядел полость и вдруг попросил:

— Пилочка есть для ногтей? Ну, или ножик маленький?

— Нашли? — просияла Марьяна.

— Тут какой-то конверт. Приклеен на скотч.

— Да ладно! Где?

Она подскочила и аккуратничать не стала — схватила, рванула. Вытащила фотографию и охнула.

Савва бесцеремонно разглядывал снимок из-за ее спины. В расслабленном тропическом интерьере, на фоне океана и пальм, двое. Марьяна в облегающем платье и худощавый, черноволосый латинос в льняном белом пиджаке. Стоят рядышком, позируют.

— Кто это? — потребовал он ответа.

— Рауль, — прошептала Марьяна. — Саксофонист. С круизного лайнера… Муж… считал, что у нас с ним что-то было. Хотя мы оба просто любили танго. Познакомились на капитанском вечере… танцевали несколько раз. Потом здоровались, конечно. Несколько раз ужинали за одним столом. Супруг всегда присутствовал. Он и сфотографировал нас!

— А круиз долгий был? — невинным тоном поинтересовался похоронный агент.

— Две… две недели.

Она неожиданно разрыдалась. Савва не утешал. Подошел к окну. Осмотрел массивный дубовый шкаф. Заглянул в прилегающий к комнате туалет.

Марьяна, продолжая всхлипывать, в мелкие клочки разорвала фотографию, выкрикнула истерически:

— Скотина! Как он достал меня ревностью своей! Даже сейчас, уже дохлый, — и все равно напомнить надо, подгадить! Сука. Я вспомнила. Дня три назад жарко ему, видите ли, стало. Кондиционер, майка легкая — все не то. Потребовал окно открыть на полную, подкатился и дышал. А меня на кухню погнал за водой со льдом. Видно, и выкинул ключ в тот момент. Теперь все, не найдешь.

Савва нахмурился, нерешительно спросил:

— А ваш покойный супруг вообще склонен был к спонтанным поступкам?

— К спонтанным? — нервно выкрикнула она. — Издеваешься? У него все по полкам, органайзеры, планы.

— А во время своего недуга… он сохранял рациональность?

— Крыша у него, конечно, ехала, инсульт-то обширный. Но счета, скупердяй, по-прежнему проверял. Слюнями все зальет и блеет: «Как может пачка влажных салфеток стоить пятьсот рублей?»

— А она может? — простодушно спросил Савва.

— В «Азбуке вкуса» и за тысячу бывает! — запальчиво отозвалась Марьяна.

Но почему-то покраснела.

— Что вообще в сейфе? — перевел разговор похоронный агент.

— Его коллекция — он эксклюзивные охотничьи ножи собирал. Очень дорогая. Ну, и денег сколько-то. Миллионов пятнадцать, наверно.

— В завещание это не включено?

— Нет. Нотариусу я уже звонила — еще до того, как вы все явились. Последнюю волю муж не менял, распоряжения только про недвижимость. Про сейф — ни слова.

— Тогда зачем ему выкидывать на улицу ключ? — задумчиво спросил Савва.

— Мне досадить! Чтоб не наслаждалась, когда он сдохнет, а за деньги билась! Я-то с ним пусь-пусь, вась-вась, хотя могла б на сиделку скинуть, но такая сволочь разве будет благодарной? Обязательно хоть раз в неделю да скажет: «Что, ждешь не дождешься, когда я помру?» Или требовал еду его пробовать. Боялся, что отравлю.

— Он засек вас с Раулем?

— Ничего он не видел! — отозвалась она запальчиво. Запунцовелась, но твердо повторила: — Обычный корабельный флирт. Муженек тоже официанток щупал дай бог.

И вдруг напустилась на Савву:

— Что вы-то тут все разглядываете, щупаете?

— Мне кажется, — задумчиво произнес похоронный агент, — никуда ваш муж ключ не выкидывал. И в другое место в квартире перепрятать не мог. Даже если вы крепко заснули, коляска инвалидная в дверной проем все равно не пройдет.

— Да, точно…

— Значит, ключ здесь. В этой комнате.

— Но зачем ему надо это? — всплеснула руками Марьяна.

Савва взглянул внимательно:

— Он сколько, вы сказали, парализован был?

— Почти четырнадцать месяцев, но при чем здесь это?

— Вы наверняка устали за ним ухаживать. Покрикивали. Может быть, зло срывали.

— Ну… я старалась, конечно, себя в руках держать. Но иногда нервы сдавали. Это правда.

— А раньше — когда супруг был здоров — не имелось у вас привычки посмеиваться над ним?

— Да это он, наоборот, вечно до меня докапывался! Типа, сам элита, а я так, дворняжка. И книжки не те читаю, и фильмы неправильные смотрю. Не так одеваюсь, не так крашусь. Все не так!

Савва кивнул и снова зашагал по комнате. Он не спешил, останавливался, морщил задумчиво лоб. Марьяна больше не препятствовала — ждала, смотрела с надеждой.

На подоконнике похоронный агент обнаружил упаковку одноразовых перчаток и спросил:

— Это зачем?

— Мне ему задницу, что ли, голыми руками было вытирать?

Под кипой перчаток пестрел корешок книжной обложки. Савва заинтересовался:

— Чье?

— Мое. — Марьяна смутилась.

— Я взгляну?

— Ну, это я так, чисто время убить.

На обложке мускулистый красавец и скромная юница. Похоронный агент раскрыл любовный роман на середине, с выражением зачитал:

— «Его чувственные губы, квадратная челюсть, сумасшедшие кубики бицепсов, трицепсов и остальных мужских мышц просто сводили ее с ума».

Он не удержался и хихикнул. Марьяна зло сказала:

— И он тоже… Издевался.

— Вам не очень дорога эта книга? Позволите ее потрепать? — попросил Савва.

— Да хоть в окно кидайте, — фыркнула она и добавила со значением: — При нем-то да — только читать. А теперь — другие возможности имеются. В реале. Более интересные.

Савва ее реплику оставил без внимания. Перетряхнул книгу, заглянул под корешок, слегка надорвал обложку. Никакого тайника не обнаружил, но задора не утратил. Пробормотал:

— Он, значит, себя элитой считал… Мужчина. Кормилец. А оказался полностью в вашей власти. Думаю, это тяжело.

— Лучше спросите, каково мне было!

Он отозвался с сочувствием:

— Догадываюсь. Марьяна, скажите: что самое неприятное, когда за лежачим ухаживаешь?

— Подгузник менять, — поморщилась она.

— А где вы хранили их?

— Тут, в ящике. — Женщина показала на выдвижную часть книжного шкафа.

Мебель дорогая, темного дерева. Савва, словно между делом, спросил:

— Что раньше тут держали?

— Ну, это мужнин был. Всякая мелочь. Карты игральные. Нарды. Бинокль.

— Понятно.

Он сел в инвалидное кресло, легко разобрался с управлением, подкатил к шкафу и спросил:

— Технически ваш муж мог его выдвинуть?

— Думаю, да.

— Давайте вместе осмотрим, — позвал он.

Выдвинули ящик, тщательно перебрали все оставшиеся подгузники, заглянули в проемы и щели. Пусто.

— Все равно что на дне морском искать, — в отчаянии вздохнула Марьяна.

— Не скажите. Он не спрятать хотел, а какое-то послание вам оставить. Символическое. Мы просто пока не можем понять, какое.

— Естественно, вы не понимаете, — сказала она язвительно, — он, конечно, после инсульта с придурью стал, но не настолько тупой, чтобы ключ от сейфа в подгузники пихать.

— Хорошо, — легко согласился Савва. — О чем ваш муж больше всего переживал, когда оказался заперт в комнате?

— Что путешествовать больше не может, — вздохнула Марьяна. — Все мечтал: хоть куда-то, хоть как. Думали за границу выбраться, в безбарьерную среду, но тут ковид, как назло.

— А когда путешествовали, сувениры из поездок привозили?

— А то! В гостиной, целый шкаф.

— В этой комнате ничего нет?

— Фотки только. Во втором ящике.

Она достала один из альбомов, пролистала, показала пустую страничку.

— Отсюда и взял. Тут мы с Раулем были.

— В ящике только альбомы?

— Господи, да смотри сам! Сыщик, блин, доморощенный. Тычется — то туда, то сюда!

— Могу уйти.

— Куда ты пойдешь — если я даже за гроб заплатить не могу?

Савва осторожно извлек альбомы. Просматривать не стал — разместил кипой на полу и спросил:

— А что за шкатулка здесь?

— Так. Разная дрянь.

— Я открою?

— Да пожалуйста.

Похоронный агент снова уселся в инвалидное кресло, положил на колени древний, чуть ли не девятнадцатого века, ящичек с резной крышкой и извлек из него зеркальные солнечные очки — ветхие, все в царапинах.

Марьяна прокомментировала:

— Это его первые. Импортные. У спекулянтов покупал за какие-то бешеные советские деньги. Еще когда в институте учился.

— Символы эпохи, значит, хранил…

— Чего?

— А это? — Савва взвесил в руках самодельный, потемневший от времени портсигар.

— От деда его рухлядь. Тот, что ли, политзаключенным был, сам сделал в каком-то ГУЛАГе.

Следом Савва извлек тоже старенький, исцарапанный стеклянный шар. Внутри — Эйфелева башня, елочка. Встряхнешь — белые хлопья кружатся, словно снежинки.

Лицо Марьяны разгладилось.

— Это я ему подарила. В первой нашей поездке. В Париж. Давно было, еще при динозаврах, в девяносто восьмом. Мы только поженились, а тут кризис, у мужа все сбережения в ГКО заморозились, бизнес подвис, но я все равно упросила, хоть в двух звездах. Он упрямился, но поехал. И весело получилось, хотя реально копейки считали. Вина дешевого купим, багет горячий. Пьем — и целуемся. А этот шарик дурацкий он на Монмартре увидел, все разглядывал, переворачивал, снег туда-сюда гонял — так понравилось ему. Но не купил: целых сто франков, дорого казалось. Но я в день отъезда пораньше встала, сгоняла, за свои карманные взяла и уже в самолете ему вручила. Довольный был!

— А этот шарик разбирается? — подобрался Савва.

— Только попробуй! — побагровела Марьяна. — Хватит уже мне тут все ломать!

Но он резко дернул верхнюю часть, снежинки разлетелись по комнате, вдова вскрикнула… А на плиточный пол с громким звоном выпал ключ.

— Боже! Тот самый! От сейфа! — завопила вдова.

* * *

Савва вернулся домой за полночь, но обе его девочки не спали.

Леночка встретила в коридоре, лицо суровое. Металлическим голосом спросила:

— Тебе сразу чемоданчик собрать? Или попробуешь оправдаться?

— Не в чем мне оправдываться. Был на работе. Сложный клиент. Только что закончили.

Она подошла поближе, повела носом, скривилась:

— Антонио Бандерас! Electric seduction! Мускус и пачули. Боже, какая пошлость!

— Я бы на твоем месте радовался. Не самый плохой запах, учитывая специфику моей работы.

Лена приблизилась, встала на цыпочки, взяла его за подбородок и зловеще сказала:

— Румяненький. Глаза масляные. Кто там у тебя скончался?

— Муж.

— Ясно. Клиентка, значит, вдова. Как в анекдоте: время проводил медленно и печально?

— Фу, Лена!

Дочка тоже выскочила в коридор, увидела отца в костюме, при черном галстуке, и начала ржать:

— Ой, пап, ты самый элегантный в мире похоронный агент. И лицо у тебя впервые — как у успешного человека.

Она покосилась на мать и злорадно добавила:

— Зря ты его тиранишь. Он сам от тебя уйдет. Злыдня.

— Что вы опять не поделили? — вздохнул Савва.

— По химии двойку принесла, — умирающим голосом доложила жена. — И еще смеет пять тысяч у меня клянчить!

— Зачем тебе деньги? — обернулся он к дочери.

— На кофточку! Со стразиками!

Савва достал из внутреннего кармана внушительную пачку — всю сдачу, почти сто восемьдесят тысяч, что счастливая вдова вручила ему «на чай».

— Ох, ничего себе! — Суровое Леночкино лицо мигом разгладилось.

Он протянул две купюры Валюшке:

— На. Наряжайся.

Еще десять тысяч взял себе:

— На книги.

Остальное отдал жене:

— Держи. Как ты там говорила: всех нас кормишь, а мы за твой счет живем?

— Савва, — Леночка глядела со страхом, — что ты, правда, сделал с этой вдовой?

Он сдержанно улыбнулся:

— Да ничего особенного. Просто примирил ее с вечностью.

У каждой смерти свои недостатки

I

Иной раз человек даже не представляет, кто о нем в этот момент думает.

Или — обращает на него внимание.

Или — обсуждает его действия.

Но так бывает.

Особенно когда гражданин — заказан. А обсуждают его — наемные убийцы.

Один из них выглядел совершенно мирно. Никто из припозднившихся прохожих, проходящих через двор дома, расположенного по столичной улице Звездной, даже представить себе не мог, за-ради чего на самом деле полумаргинальный тип отирается тут, на лавочке близ детской площадки. Малыши, которые днями оккупировали песочницу-горку-качели, теперь сидели по квартирам, капризничали над своей вечерней трапезой и вперивались в мерцающие сполохи мультиков на экранах телевизоров и планшетов. Поэтому мужчину не тревожили ни мамочки, ни няньки. Сидел он мирно в одиночестве на скамеечке, попивал что-то из пластиковой литровой бутыли, предусмотрительно спрятанной в пакет — классическая картина вечернего отдыха деклассированного элемента. И только очень внимательный наблюдатель мог бы заметить, что в бутылке у гражданина никакое не пиво, а простая вода, даже не газированная. Глаза же его с каждым глотком вовсе не пьянеют и не разбегаются, лицо не расплывается — напротив, остается жестким и собранным, а взгляд — внимательным.

В ушах гражданина торчали капельки беспроводных наушников, но не попсу, не рок и не рэп он слушал, как бы скрашивая себе вечернее пьянство. Ничего он, честно говоря, не слушал вообще — ждал сообщения, или лучше сказать, доклада, от своего напарника.

Меж тем смеркалось, и в восьмиэтажном доме-утюге сталинского образца, во дворе которого обосновался гражданин, зажигались за занавесками вечерние огни. Мужик добродушно прихлебывал из своей бутылочки, посматривал на подъезды, на окна да иногда на сквозивших по двору девушек и дамочек. И вот в один момент — темнота к тому моменту уже опустилась на двор и на город, зажглись фонари — в наушниках раздался гудок вызова. Убийца коснулся уха, установив соединение.

— Он припарковался у гаражей, — проговорил голос, — идет к тебе. Серый костюм, портфель.

— Ты тачку не глуши, — безмятежно откликнулся «пьянчуга». — Я скоро подойду. Ты где конкретно стоишь?

— Там же, у гаражей.

А тут и «объект» нарисовался: типичный офисный работник, менеджер высшего звена, в прекрасных «ллойдовских» туфлях, дорогом костюме, полураспущенном галстуке, с винтажным кожаным портфельчиком. Он шел, спрямляя дорогу, от гаражей, которые помещались в глубине двора, к своему подъезду. Дома его поджидала верная супруга по имени Ксения, бокал, два или даже три хорошего белого вина или пива (чего конкретно, он пока не решил, но уже предвкушал): в холодильнике имелось и то и другое, а также игристое.

На беду, путь его пролегал мимо детской площадки, на лавочке близ которой угасал какой-то чухан. Тот даже не оглянулся на приближающегося «мэнагера». У него были крепкие нервы, он уже четвертый вечер следил за объектом и точно рассчитал, когда тот пройдет мимо.

Объект миновал скамейку и подставил убийце ничем не защищенную спину — не считать же защитой прекрасно скроенный костюмчик от «Хьюго Босса».

Убийца встал и окликнул его. Не потому, что посчитал зазорным стрелять в затылок или спину. Нет, в затылок, напротив, было бы как раз надежней. Просто хотел еще раз убедиться — собственными глазами, что перед ним та самая, заказанная жертва. А то мало ли какие ошибки бывают.

— Егор! — крикнул он объекту.

Тот инстинктивно обернулся.

Узнав его в лицо и убедившись, что человек в костюмчике — тот самый, убийца дважды спустил курок.

Егор не успел даже почувствовать боли. В этом смысле его смерть оказалась именно такой, о которой просят на литургии православные христиане: безболезненной и непостыдной.

На воскресную службу его иногда вытаскивала жена, и он запомнил эти строчки, неоднократно провозглашаемые дьяконом в молитве под смешным именованием «ектенья». Ксения все пыталась вымолить у Господа сына или дочку — лучше бы пошла на ЭКО или к суррогатной мамаше. Именно об этом почему-то оказалась последняя мысль Егора. И о том, что будет теперь Ксения куковать совсем одна, даже без детишек… На этом его разум потух.

Вряд ли кончину Егора можно было назвать, как просят в той же ектенье православные, «мирной» — но у каждой смерти свои недостатки.

Сознание успело покинуть его, когда тело опустилось на гравий дорожки близ детской площадки — но убийца на всякий случай произвел контрольный выстрел в голову.

А потом сунул пистолет с глушителем во внутренний карман затрапезной курточки, подхватил пакет с бутылкой (было бы крайне неосмотрительно оставлять на месте преступления воду с образцами своей ДНК) и быстрым шагом удалился по направлению к гаражам, где ждал его в машине напарник.

II

Бывают иной раз случайности, которые обесценивают самое тщательное планирование.

Сводят на нет любую, самую осмотрительную подготовку.

Прямо-таки в прах и пепел повергают выстроенное, казалось бы, без сучка и задоринки здание.

Убийца знал: место преступления не попадает в поле зрения ни одной камеры. От взглядов из дома оно скрыто разлапистой липой (исполнитель не поленился, предварительно прошелся по подъездам и посмотрел в окна, выходящие во двор). К тому же он изменил внешность: красная бейсболка с длинным козырьком прекрасно оттягивала на себя взгляд, а запущенную бороденку можно будет немедленно после акта сбрить.

Но кто мог знать, что именно в момент убийства по двору будет проходить старший оперуполномоченный ГУВД Москвы капитан полиции Иван с говорящей фамилией Коршунов, служащий в УУР (управлении уголовного розыска), и как раз в отделе, что расследует тяжкие преступления против личности! Да капитан ведь по жизни и не должен был находиться в описываемое время в означенном месте! Двор дома номер четыре по улице Звездной лежал в стороне от его традиционных служебных и личных маршрутов. Впервые решил он, холостяк, пожаловать в гости к девушке, с которой познакомился две недели назад на вечеринке. Она проживала в соседнем доме, под номером шесть, по той же улице. Он уже сводил ее в кино, а потом в кафе, и теперь им предстоял пресловутый «третий дринк», на который она пригласила его к себе домой и после которого Иван не без оснований надеялся на взаимность.

Шёл он от метро, неся в сумке коробку конфет и бутылку мартини, к которому девушка питала слабость (дарить цветы он считал пошлостью и неоправданной растратой), решил срезать путь через двор дома под номером четыре, где никогда раньше не бывал — и вот поди ж ты!

Невзирая на мерный городской шум, доносящийся с улицы Звездной, задыхающейся от трафика, капитан очень хорошо расслышал и идентифицировал звуки выстрелов из пистолета с глушителем, похожие на хлопки откупориваемого шампанского. Больше того: он видел собственными глазами, как гражданин в красной бейсболке, с бороденкой и пакетом из магазина «Магнит» стреляет в грудь хорошо одетого господина с портфелем, а потом производит контрольный выстрел в голову.

И тут Коршунов поступил наиболее правильным в создавшейся ситуации образом — за что впоследствии был отмечен в приказе по главку и награжден денежной премией. Он не стал кричать «стой!» или «держи убийцу!» — тем более что не имел при себе никакого оружия, а пытаться задержать наемника, вооруженного пистолетом и, возможно, имеющего сообщника/сообщников, при помощи приемов боевого самбо (которым, конечно же, владел Иван) было авантюрой чистой воды. Не стал он и пытаться оказывать помощь потерпевшему, тем более что выглядел тот непоправимо мертвым.

Капитан скрытно последовал за душегубом, стараясь не выходить на свет фонарей, держаться в тени лип и тополей и не шуметь. И он прекраснейшим образом заметил, как убийца возле капитальных гаражей садится в поджидающее его транспортное средство, а именно неприметную «Дэу Нексию», и ясно разглядел ее номер.

«Нексия» газанула по направлению к улице Звездной, а Коршунов немедленно позвонил дежурному по городу, назвал свое имя, должность, звание и кратко доложил о совершившемся преступлении.

III

О том, что происходило далее, капитан узнал лишь наутро — после того, как он проверил состояние жертвы (тот был очевидно мертв), дождался приезда дежурной бригады и даже навестил-таки (с двухчасовым опозданием) свою новую знакомую в доме номер шесть по улице Звездной. К слову, рассказ о только что произошедшем в соседнем дворе преступлении имел у нее заслуженный успех и полностью в итоге оправдал его опоздание. В результате покинул знакомую Иван только утром — но в это ответвление истории мы не станем углубляться, потому что к сюжету рассказа оно если и имеет отношение, то лишь самое опосредованное.

А с «Нексией», на которой убегали душегубы, произошло сразу после убийства следующее. Она через Ростокинскую эстакаду выехала на набережные Яузы. Именно там, на пересечении с улицей Лосиный вал, ее попытался тормознуть получивший ориентировку от дежурного по городу экипаж ДПС. «Нексия» законное требование остановиться проигнорировала и продолжила движение. Стражи порядка включили «люстру» и начали преследование.

— Водитель «Нексии», госномер такой-то, немедленно прижмитесь вправо и остановитесь!

Применять табельное оружие не стали — в попутном направлении следовало множество машин, по тротуарам расхаживали праздные москвичи.

Но пытаясь оторваться от преследования, «Нексия» проскочила на явный красный на перекрестке с Лефортовским бульваром. От нее попытался увернуться грузовик «Манн» (перевозивший строительный мусор), ехавший в поперечном направлении, однако все-таки задел автомобиль. Машину преступников завертело на месте, и она, каким-то чудом не задев больше ни единого авто, ткнулась в гранитное ограждение набережной.

Дэпээсники тормознули у тротуара и в азарте погони, с табельным оружием наголо подскочили к «Нексии». Душегубы в машине серьезно не пострадали. Понимая, что сопротивление бесполезно, оглушенные в результате ДТП, они вышли с поднятыми руками и были немедленно повержены на землю, а потом закованы в наручники.

Во время погони убийца даже не успел скинуть пистолет с глушителем, из которого сорока минутами раньше застрелили гражданина Егора Петровича Горчакова. «Макаров», в обойме которого не хватало трех пуль, был изъят и описан в протоколе.

IV

Теперь же мы перенесемся на некоторое время вперед.

Переместимся и в пространстве — окажемся в морге, где судебно-медицинский эксперт производит вскрытие гражданина Егора Горчакова. Так как для нас нет ничего запретного или невозможного, сообщим также, что на вскрытии присутствует изрядно посодействовавший задержанию убийц капитан Коршунов. Неудивительно, что именно он, ставший благодаря счастливому случаю непосредственным свидетелем убийства, возжелал лично довести дело до логического конца и употребил все свое влияние, связи, а также толику интриг, чтобы оперативное сопровождение дела было поручено не просто его отделу, но конкретно ему.

— На месте происшествия обнаружены три гильзы от «макарова», но сами пули не найдены.

— Значит, они остались в теле.

Судмедэксперт одну за другой извлек из трупа три деформированные пули. Первая застряла в заднем ребре покойника, вторая — в позвоночнике и третья — в теменной кости. Опер собрал их, помятые, в пакетик.

— Отправим на баллистическую экспертизу, но на вид соответствуют пулям «ПМ» и, стало быть, оружию, обнаруженному в машине убийц.

Экспертиза заканчивается, и служитель морга вопрошает:

— Можно отдавать тело родственникам для захоронения?

— Да, отдавайте. Ничего больше этот гражданин нам не расскажет.

После того как все официальные лица покинули морг, служитель взял трубку, набрал номер и, сверяясь с бумагами, коротко продиктовал кому-то адрес потерпевшего:

— Улица Звездная, дом четыре, квартира сорок пять.

V

И только теперь мы встречаем второго главного, наряду с опером Коршуновым, героя нашего рассказа.

Он лежит в кровати рядом с прекрасной женщиной и спит, приобняв ее. Но звонит телефон, он просыпается, коротко и тихо отвечает в трубку: «Слушаю». Ему что-то говорят — и он готов действовать. Он встает и начинает одеваться.

Спящая женщина влажным спросонья голосом вопрошает:

— Милый, ты куда?

— Леночка, я на работу, — коротко отвечает он, накидывая на плечи белую рубашку.

— Жаль, — мурлычет она и снова засыпает. — Возвращайся скорей, я буду тебя ждать.

Выходя из квартиры, полностью одетый товарищ сталкивается с девушкой-подростком лет четырнадцати.

— Ты куда это, пап? — подозрительно вопрошает она.

— На работу.

— Пол-одиннадцатого. Не поздновато ли?

— Вот и я о том же, — усмехается герой, явно имея в виду, что дочь припозднилась с гулянки. — Ладно, завтра поговорим.

И выходит из квартиры.

VI

Последуем же за ним и окажемся близ того дома, где произошло убийство. Наш герой, в чуть менее прекрасном костюме, чем у убитого — но все равно хорошо сидящем и даже стильном, — и строгом черном галстуке входит в тот самый подъезд, куда направлялся ныне покойный, но в роковой день так и не дошел.

Он поднимается на восьмой этаж и звонит в квартиру номер сорок пять.

— Кто там? — раздается из-за двери напряженный и усталый женский голос.

— Ксения Степановна, у вас скончался муж? — Голос звучит с вопросительной интонацией. Молодой человек говорит не слишком громко, но очень внятно, и женщина по ту сторону двери прекрасно слышит его.

После затянувшейся паузы ей ничего не остается, кроме как ответить:

— Да.

— Примите искренние соболезнования в связи с постигшей вас утратой. Вам теперь надо уладить все необходимые формальности, и я приехал, чтобы помочь вам. Я похоронный агент, меня зовут Савва Сторожевский.

— Я никого не вызывала. — Разговор по-прежнему идет через запертую дверь.

— Да, я знаю. Но мы лучшие в своем деле, организуем достойно и тактично. Абсолютно все хлопоты возьмем на себя. Давайте вы откроете дверь, и мы с вами все обсудим.

После паузы щелкает замок, и на пороге является вдова. Она в черной водолазке и черной юбке, слегка растрепанная, заплаканная и несколько нетрезвая.

— Проходите.

Савва попадает в квартиру. Она большая, видимо, четырех- или даже пятикомнатная, с высокими потолками и прекрасно обставленная. Но пока что жилище остается за кадром, потому что вдова приглашает похоронного агента на кухню. Там беззвучно мерцает телевизор, возвышается труба наглухо заваренного мусоропровода, а на столе притулилась наполовину опорожненная бутылка вина и бокал, на дне которого плещется красная жидкость. На углу кухонного стола стоит фотографический портрет погибшего Егора, украшенный черным крепом.

— Вина хотите? — спрашивает хозяйка.

— За помин души покойного обязательно.

Ксения достает с полочки еще один бокал.

— Позвольте, я поухаживаю за вами. — Гость щедрой рукой доливает женщине в ее фужер. Немного оставшегося напитка плескает себе. Бутылка кончается, и Савва аккуратно ставит ее на пол рядом с мусоропроводом.

— Ничего, у меня есть еще, — кривовато усмехается женщина. Ей, как и покойному, около сорока, но горе и общая неприбранность на ней, конечно, сказались, высветив морщинки в углу рта и возле глаз.

— Вечная память Егору Петровичу, — недрогнувшей рукой поднимает бокал Савва. — Пусть земля ему будет пухом. Не чокаемся.

Он выпивает до дна, вдова следует его примеру.

Савва достает из щегольского портфеля бумаги.

— Давайте обсудим детали.

VII

В то же самое время опер Коршунов ведет допрос убийцы.

— Понимаете, вы изобличены полностью. Пистолет в машине, из которого только что стреляли. На нем — ваши отпечатки. В обойме недостает трех патронов. А из тела погибшего извлечены три пули. И экспертиза, конечно же, установит, что выпущены они были из вашего пистолета.

— А кто видел-то? — хрипло переспрашивает убийца.

— Да не нужно никому ничего видеть! Судья с такими уликами закатает вас на максимум. А там, глядишь, и мораторий на смертную казнь отменят. Так что велика вероятность, что и вас — как вы покойного Егора Петровича Горчакова — бах, и в затылок. Ах да, вы стреляли не в затылок, а в грудь, а потом в лицо. Но вас все равно в затылок шлепнут, такой уж у наших расстрельных команд обычай.

— Не бей на понт, начальник.

Как бы не обращая внимания на эту реплику, капитан Коршунов продолжает:

— Есть только один прекрасный способ получить снисхождение. Чтоб не исключительную меру к вам применили и не пожизненное, а лет семь-восемь, а то и пять. Всего-то надобно: назвать фамилию-имя заказчика. Или заказчицы.

— Не было никакого заказчика.

— Напомню, что вас задержано двое, гражданин Мятлев, и я ведь с тем же самым вопросом и к подельнику вашему, Сороткину Максиму, обращусь. И тогда меж вами начнется состязание на скорость. Кто мне первым имя заказчика назовет, тот и в выигрыше будет в этом творческом соревновании. А второй, проигравший и не успевший, пойдет по всей строгости закона. Итак, имя заказчика? Или заказчицы?

Убийца молчит.

Опер достает фотографию.

— Не она ли?

С фото смотрит Ксения, вдова Егора Горчакова…

VIII

…которая в то же самое время беседует с похоронным агентом Саввой Сторожевским на кухне своей квартиры. Одна пустая бутылка из-под красного стоит на полу, вторая, наполовину распитая, — на столе. Рядом с бокалами — документы, которые подписала вдова. Она уже изрядно нагрузилась.

— Ах, Савва-Савва, — пьяненько философствует она, — вы ведь, мужики, и понятия не имеете, что такое одиночество. Когда ты сидишь одна, совсем одна, и только ждешь его. Боишься лишний раз позвонить, эсэмэску написать, потревожить, и думаешь: а где он сейчас? Что делает? Может, у другой? И она его ласкает, целует? Думаешь: а не отравиться ли? Или — его отравить?..

— Вы разве с покойным плохо жили?

— Жили и жили! Как все живут! По-разному!.. Но уж теперь-то я точно буду знать, где он каждую минуту находится. Какое кладбище, вы говорите? Богородское?

— Троекуровское гораздо ближе к вам и в смысле пробок намного доступнее.

— Да… — философствует она, — теперь-то я останусь уж совсем-совсем одна… В пустой квартире и никому не нужная… — Она собирается с духом и произносит иным, «деловым» тоном: — Так что ты говоришь: ему нужен костюм?

— Да, будет разумно, если вы сразу отдадите мне ту одежду, в которой хотите его видеть во время прощания.

— А гроб будет открытый?

— Да, мы сделаем так, чтобы след от раны на лице был совершенно незаметен. У нас прекрасные специалисты.

— Пойдем костюм выбирать. Наверное, нужен черный?

Они перемещаются в спальню. Вдова шествует нетвердо, слегка оступается, и Савве приходится ее поддержать.

В квартире оборудована, по последнему слову моды, гардеробная комната — смежная со спальней. Там много барахла. Одна треть пространства принадлежит покойному, две трети — вдове.

— Рубашка, наверное, подойдет вот эта. Строгая, белая. Я подарила ему на прошлый Новый год. И галстук, конечно, тоже черный — хотя он черные не любил, но все равно в гардеробе держал. Смеялся: похоронные… Вот, в этом он отца своего хоронил… И костюм вот этот…

Она снимает со штанги плечики с костюмом, вдруг прижимает его к себе и зарывается в него лицом. Плачет:

— Им пахнет…

А потом роняет костюм и начинает рыдать горько, навзрыд, закрыв лицо обеими руками.

Савва стоит на расстоянии шага, но ничего не предпринимает. Тогда она бросается к нему и начинает в буквальном смысле плакать ему в жилетку, омачивая слезами рубашку и лацканы пиджака. Похоронный агент несмело приобнимает ее и похлопывает по плечам. В его прикосновениях нет ничего сексуального. А вдова вдруг хватает его голову обеими руками и начинает исступленно целовать лицо и губы.

— Мне это так нужно… — в полузабытьи шепчет она.

Но Савва отстраняет ее и делает шаг назад.

— Не надо, Ксения, — говорит он очень трезво. — Потом вы будете очень жалеть.

IX

Проходит еще какое-то время, и вот мы уже видим поминки по Егору.

Дело происходит в кафе, приглашенных много, человек пятьдесят, а то и семьдесят. На отдельном столике — портрет покойного с черным бантом в углу фото, перед ним — шкалик водки, накрытый черным хлебом.

Главное место за столом занимает, естественно, вдова. Рядом с ней — руководители фирмы «Камни-Кол», в которой работал покойный. Это латиноамериканец-красавчик по имени Мигель, подле него — русская жена и еще одна сотрудница компании, красавица-блондинка Настя. Мигель прекрасно говорит по-русски, лишь с небольшим акцентом.

Рядом с этой сиятельной парой — дама лет пятидесяти, холеная и властная. Ее зовут Молена, и она самая важная здесь персона, потому что представляет фирму-партнера из Колумбии. Она поставляет на наш рынок драгоценные камни, а реализует их компания, в которой Егор Горчаков был одним из руководителей. Дама практически не изъясняется на нашем языке, рядом с нею русскоязычный толмач и помощник Кирилл.

Присутствует на тризне и Савва — не в качестве гостя, а как распорядитель. Он следит за тем, чтобы поминки прошли достойно, оговоренные блюда и напитки вовремя появлялись на столах. По ходу дела он представляется наиболее важным гостям — Мигелю, Насте, колумбийской гранд-даме Молене, ее переводчику Кириллу — и раздает им свои визитные карточки.

Слово берет Молена, представительница фирмы-поставщика из Колумбии. Она говорит по-испански, но рядом с ней — Кирилл, который переводит ее заупокойный спич. В нем звучит по адресу Егора: «Прекрасный, честный, благородный… Надежный, умный, мотивированный… Быстро принимающий решения, инициативный, по-хорошему творческий…» — и другое заупокойное бла-бла-бла.

Кто-то рядом с Саввой шепчет: «Золотое правило загробной речи: все реальные качества героя заменяй антонимами. Если лентяй — трудолюбивый. Если вор — честный и бескорыстный».

— А Егор был лентяем или вором? — переспрашивает другой любознательный гость.

— Он был деятельным, но бескорыстным, правильно говорят в заупокойном слове, — с иронией, переходящей в сарказм, поясняет злоязыкий коллега.

Савва обращает внимание на эту реплику.

Постепенно поминки становятся все менее принужденными, превращаясь в классическую русскую пьянку.

Похоронный агент — он держит себя здесь хозяином — в кухонном коридоре отчитывает метрдотеля:

— …И если ваша официантка не может удержаться от хиханек-хаханек, улыбочек или пустого кокетства, вы должны, как старшая по залу, призвать ее к порядку — или вовсе отстранить от работы. Это поминки, а не свадьба и не корпоратив! Вы хорошо меня поняли?

— Да, Савва Васильевич, — лепечет метрдотельша.

А рядом, в укромном уголке, творится удивительное: улучив момент, Мигель зажимает в угол вдовушку Ксению и начинает покрывать ее лицо страстными поцелуями.

— Мигель, не здесь, я тебя прошу… — бормочет она, высвобождаясь. — Не здесь и не сейчас…

Эту картину замечает Савва, но тут же отворачивается и отходит в сторону. Он думает, что это его совершенно не касается, да и видит парочку наверняка в последний раз в жизни.

Но в этом он ошибается.

X

Тем временем в той же самой допросной, что и прежде, опер Коршунов разговаривает со вторым из подозреваемых в преступном сговоре с целью убийства — Сироткиным:

— Вы не стреляли, на спусковой крючок не нажимали. Да, сидели за рулем, да, увезли убийцу с места преступления. Поэтому, конечно, лет семь-восемь строгого режима вам обеспечено. Но если назовете имя заказчика преступления — или заказчицы — к вам судья проявит снисхождение. К тому же тут вы соревнуетесь со своим подельником. Вдруг он первый это имя произнесет? Тогда вы уж точно как организатор пойдете, а это терроризм, срока огромные… Да вы прямо вслух можете не выговаривать. Только кивните. Это она?

Капитан демонстрирует фото вдовы, Ксении.

— Ты мне тут телегу не вози, начальник.

— Или, может, он? — Коршунов показывает карточку Мигеля, партнера и (возможно) любовника Ксении.

XI

Мигель же спустя какое-то время звонит Савве.

— Господын Э-сторожевски? — вопрошает он с неистребимым испанским акцентом. — Мьенья совут Мигель, ми поснакомьельись вами на похоронах господына Егорра Горрчакова…

— Добрый день, я, конечно, помню вас. Чем могу служить?

— Мнье ньеобходима вваса профессиональная помосс.

— Что случилось?

— Ммоя зена умьерла.

XII

Проходит несколько часов, и Мигель вместе с Саввой обсуждают в его загородном доме детали предстоящей тризны.

Дом спроектирован и обставлен в латиноамериканском стиле, с внутренним двором и бассейном, с глазурованной плиткой на полу и на стенах.

Однако совсем по-русски на комоде возвышается портрет блондинки (той самой Насти, что присутствовала на поминках по Егору) — с траурным крепом и стопкой, накрытой ломтиком черняшки.

В результате долгого общения Савва уже перестает воспринимать испанский акцент Мигеля — да и мы здесь не станем больше копировать особенности его речи. В конце беседы, когда подписаны документы и оговорены детали, а стороны уже достаточно сблизились, Савва задает личный вопрос:

— От чего умерла ваша жена?

Мигель отвечает сухо:

— Несчастный случай.

Савва чувствует, что вдовец не сильно расположен к разговору, но все-таки упорствует в своем любопытстве:

— А что случилось?

— Она утонула. — Мигель резко встает, давая понять, что он не намерен больше обсуждать эту тему.

XIII

Новые похороны. Поминки происходят в том же самом месте, с той же самой дамой-метрдотелем и теми же официантками. Да и состав примерно тот же, только вдобавок присутствует публика попроще: друзья и родственники покойной. А за главным столом все те же, за вычетом Насти, которая пребывает теперь здесь в виде траурного портрета.

А рядом, конечно же, ее супруг, теперь вдовец — Мигель. И дама-колумбийка по имени Молена, которая до сих пор не уехала к себе на родину, и ее переводчик-помощник Кирилл, и некоторые другие сотрудники. Ничего удивительного: Мигель, Настя (его покойная жена) и покойный Егор работали в одной фирме. Однако похороны почему-то посетила и вдова Ксения, хотя она домохозяйка и непосредственного отношения к компании не имеет.

«Что за эпидемия смертей в небольшой компании? — задается вопросом Савва, который тоже присутствует на тризне. — И почему сюда вдруг прибыла Ксения?»

XIV

Вскорости мы понимаем, с какой стати Ксения вдруг оказалась на поминальной трапезе по Насте. Видим ее в постели в той самой спальне, где она вместе с Саввой выбирала погребальный костюм для похорон своего убиенного мужа Егора.

Только сейчас она лежит на кровати с совсем другим мужчиной. Это красивый, молодой и стройный Мигель.

Он просыпается и мягко ее целует. Она открывает глаза, мурлычет:

— Чертовски хочется есть… Ты замучил меня, страстный латинский любовник.

— Приготовить тебе тосты? — вопрошает Мигель.

— Боюсь, у меня дома ничего нет, даже хлеба.

— Спустимся в кафе?

— Ох, что скажут мои соседки!

— Ме вале верга.

— Что, что ты сказал?

— А тебе не наплевать на них?

XV

И вот парочка уже сидит за столиком в уличном кафе, которое находится в доме, где проживает Ксения, — только расположено оно не во дворе, где детская площадка (и где наемник поджидал Егора), а с противоположной стороны — шумной Звездной улицы.

Любовники беспечно вкушают омлет, пьют капучино с круассанами и не замечают, как возле кафе останавливается мотоцикл. Седоков на нем двое, оба в коже и шлемах. Их лиц не видно. Водитель не выключает мотор. Человек, сидящий сзади, быстрым движением поднимает автомат и выпускает очередь по Мигелю. Звенят разбитые чашки, расплескивается кофе. В ужасе вскакивает Ксения.

Несколько пуль попадают в латиноамериканца, и его отбрасывает на асфальт. Падает стул. Растекается лужа крови.

Боевик прячет автомат, и парочка на мотоцикле газует по Звездной улице в сторону Ростокинской эстакады.

Ксения бросается на грудь к Мигелю, плачет, зовет — но все напрасно: мужчина мертв.

Женщина стала вдовой второй раз.

XVI

Опер Коршунов умел складывать два и два. Да и более сложные умозаключения производить. Три смерти подряд его, разумеется, заинтересовали. Хотя дело об убийстве Мигеля пока еще не объединили с делом о смерти Егора, он чувствовал, что это не за горами.

Оставалась также непонятной природа гибели Насти, супруги Мигеля.

Она утонула в субботу в собственном бассейне. Никого больше в доме не было. Супруг Мигель весь день пребывал на работе, в вышеозначенной фирме «Камни-Кол». У него имелось крепчайшее алиби, подтвержденное десятком сотрудников и изображениями с видеокамер.

Результат вскрытия показал, что Анастасия ударилась головой — видимо, о дно бассейна, — потеряла сознание и захлебнулась. В ее крови и желудке содержался алкоголь: она выкушала в одно лицо около полулитра крепкого. Вдобавок, соседи и сослуживцы уверяли, что дамочка частенько проводила свой досуг у бассейна с бокалом для коктейля. Последний оказался, кстати, на бортике искусственного водоема — как и переносной холодильник со льдом, баночками тоника и бутылкой джина.

После второй смерти, держа в уме расстрел Егора Горчакова, можно было подумать о марьяжном интересе со стороны убийцы.

Но третье убийство — Мигеля, которое, как и в случае Егора, носило все признаки заказного — навело капитана Коршунова на мысль, что дела покоятся на мощном бизнесовом фундаменте.

Он поднял информацию по компании «Камни-Кол», в которой служили все трое погибших: Егор, Мигель и женушка его Настя. Ничего противозаконного за фирмой не числилось, но он хорошо знал: столь похвальная чистота в бизнесе возможна лишь потому, что кто-то владетельный умело прикрывает фирму. Или — предприниматели заносили и заносят куда надо изрядные суммы.

Он проконсультировался со своим приятелем из параллельного главка — Управления экономической безопасности и противодействия коррупции. Тот подтвердил догадки Ивана:

— Схемы, по которым к нам в страну камешки ввозят, очень мутные. Наверняка жертвы с кем-то не поделились. А может, крысятничать начали, своих латиноамериканских поставщиков кидать, недокладывать им, образно говоря, мяса… Иными словами: часть заранее оговоренной прибыли себе зажимать… А латиноамериканские партнеры решили с ними разобраться…

Коршунов сразу подумал о недавно прибывшей из Колумбии мадам Молене.

XVII

Хотя дела обо всех трех смертях — Егора Горчакова, Анастасии и Мигеля Рамиреса — официально не объединили, капитан Коршунов постановил для себя рассматривать их все вместе. Так сказать, вкупе. Или, как говорил один его не слишком образованный коллега, в купЕ. Итак, «в купЕ» оказывались три трупа: Мигель, Настя, Егор.

Исполнители первого убийства найдены и изобличены. Заказчик — пока неизвестен.

Возможно, он — тот же самый, кто заказал Мигеля.

Но тех, кто Мигеля исполнил, пока не обнаружили.

Коршунов еще раз просмотрел записи с камер видеонаблюдения. Мотоцикл с двумя седоками в коже попался в их поле зрения дважды: сначала на пересечении улиц Звездной и Батюшкова, потом — на Ростокинской эстакаде. К сожалению, камеры «стреляли» мотоциклу не в спину, а в лоб, поэтому номера различить не удалось. А потом железный конь словно растворился в столичном трафике, как и не было его. Убийцы завезли транспортное средство в лес в Лосином острове, забросали ветками? Или сожгли? Все может быть.

Можно было, конечно, пойти по следу двухколесного коня: мотоциклов «Хонда Си-Би-300-Ар» наверняка в Москве немного, установим владельца — и?.. Выясним у него, что «мотик» угнан? Под заказ, под преступление, за день до, а теперь сожжен?

Коршунов решил внимательнее присмотреться к смерти Насти. Ведь ее гибель вообще пока не рассматривали в качестве возможного убийства, никто не пытался искать злоумышленников.

Он просмотрел записи с видеокамер, расположенных близ коттеджного поселка, в котором проживали Настя и Мигель Рамирес.

Вот камера, установленная на дороге, ведущей от поселка через лес в сторону столицы.

Утром, и впрямь, нет еще и девяти, по трассе по направлению к Москве удаляется «Ренджровер», за рулем которого Мигель.

Время смерти Насти — ориентировочно два-три часа дня.

И вот оно: в 13.35 по направлению к поселку следует мотоцикл.

Тот самый, или очень похожий. «Хонда Си-Би-300-Ар».

И за рулем — тоже очень знакомая фигура. В глухом шлеме и в коже. Одна.

А вот другая камера. Теперь та, что установлена на улице поселка, за четыре дома до особняка Мигеля и Насти.

На ней — нет, не мотоцикл. Но в 13.52 мелькает — буквально на одну секунду — человек в коже. Он без шлема, но в бейсболке. Очень похож на ту фигуру, что сидела за рулем мотоцикла во время расстрела Мигеля. И на ту, что просквозила, оседлавши железного коня, в 13.35 в день убийства Насти по лесной дороге.

И Коршунов понимает: где-то он этого гражданина уже видел. В другом месте.

XVIII

Капитан просматривает видео с поминок — и с первых, по Егору Горчакову, и со вторых, по Насте Рамирес.

Отмечает тех, кто засветился на обеих тризнах (за вычетом Мигеля, которого тоже убили): Молену, ее переводчика Кирилла, а также того чувака, который говорил о том, что в похоронных речах надо использовать антонимы истинному положению дел, и еще человек около десяти. И — Савву Сторожевского.

Печатает на бумаге сканы — портреты каждого. Сличает с фото того человека, что направлялся по улице поселка к дому Насти Рамирес.

И с фото наездников «Хонды», стрелявших в Мигеля.

Он решает вызвать на допрос и Молену, и переводчика Кирилла, и похоронного агента Савву.

XIX

Прошло время, и убийца Егора в допросной комнате уже не выглядит таким самоуверенным и наглым, каким он представал перед капитаном Коршуновым в первый раз.

— А что вы скажете по поводу этой особы? — спрашивает опер и показывает фотку.

Душегуб колеблется.

— Говорите же! Или хотя бы просто кивните.

— Да, это она.

— Она — что?

— Она заказала нам убийство Егора Горчакова.

На карточке — фото дамы-колумбийки, которая дважды присутствовала на похоронах: Молены.

XX

А вот Молена живьем: она заказывает у Саввы перевозку тела Мигеля на родину в цинковом гробу.

Она говорит по-испански, толмач Кирилл переводит.

Савва предлагает:

— Мы можем устроить для российского персонала фирмы «Камни-Кол» и всех, кто знал покойного в нашей столице и работал с ним, прощание в католическом храме Непорочного Зачатия в Москве.

— Нет, это излишне.

— И мы возьмем на себя все формальности, связанные с перевозкой тела покойного через государственную границу, — подобострастно кивает Савва.

— Это обсудим чуть позже.

Они подписывают документы.

Молена что-то говорит переводчику по-испански.

Толмач Кирилл обращается к Савве:

— Дайте мне ваш телефон.

Похоронный агент безропотно протягивает мобильник толмачу, и тот прячет его в карман.

— Не беспокойтесь, скоро получите обратно. Позвольте.

Он быстро и профессионально обыскивает Савву, кивает Молене:

— Он чист.

Тогда она берет агента под руку, и они вдвоем выходят из помещения, где базируется компания «Камни-Кол».

Оказавшись на улице, Молена молвит по-русски, с акцентом, но довольно чисто — примерно как Мигель:

— Русский язык я выучила, но не всем об этом надо знать… Иногда полезно изображать тупую иностранку… Когда ты такой непонятливый предстаешь перед партнерами, можно случайно узнать, кто и как тебя обманывает…

Они идут с Саввой рядышком по улицам города, и она говорит:

— Мне нужно, чтобы вы предусмотрели в гробе покойного потайное отделение — размером около одного кубического метра: например, тридцать сантиметров на тридцать, и еще раз на тридцать. Все риски и хлопоты по поводу груза, который мы там разместим, мы возьмем на себя. То есть сами будем договариваться по этому поводу с таможней — и на нашей, и на вашей стороне.

— Осмелюсь узнать: какой конкретно груз вы там хотите расположить?

— А вам не всё равно?

— Нет, не всё равно. Потому что от этого зависит сумма гонорара, который я у вас запрошу. И мне нужно знать, какую форму должен иметь этот тайный отсек.

— Это будут НЕ камни, НЕ наркотики и НЕ радиоактивные материалы.

— Значит, деньги.

Молена чуть заметно кивает.

— Тогда, — констатирует Савва, — это секретное место может быть длинным и плоским.

— Сделайте, как сочтете нужным, и ваш гонорар составит пятьдесят тысяч американских долларов.

— Сто тысяч.

— Семьдесят пять.

— Хорошо, по рукам. Но нам понадобится больше времени для подготовки гроба.

— Больше суток я вам дать не могу.

— Дайте мне два дня и ночь, и мы устроим всё в лучшем виде.

— Договорились.

XXI

Спустя какое-то время та же Молена на собрании фирмы «Камни-Кол», где присутствуют люди, знакомые нам по двум поминкам, представляет — через переводчика — нового руководителя. Им оказывается как раз тот чувак, который на одной из поминальных трапез намекал, что покойное руководство нечисто на руку.

— После того, — вещает Молена (с помощью толмача), — как из наших дружных рядов безжалостная судьба вырвала Егора, Настю и Мигеля, мы должны сфокусироваться на полном доверии новому руководству. И я рада представить вам нового исполнительного директора вашей компании — господина Евгения Карамышева!

Дружные аплодисменты всех собравшихся.

Карамышев по-деловому и с достоинством раскланивается во все стороны.

XXII

А в то же самое время капитан Иван Коршунов прогуливается по улицам Москвы вместе с похоронным агентом Саввой Сторожевским.

Беседуют они в стороне от посторонних ушей, вполне дружески, и Иван замечает:

— В отсек тридцать на тридцать на тридцать поместится примерно три миллиона американских долларов.

Савва кивает:

— Или пятнадцать миллионов евро, если бумажками по пятьсот.

XXIII

А дальше мы видим — крупным планом — запечатанный цинковый гроб с телом расстрелянного Мигеля.

Его провожает Савва Сторожевский.

Гроб вдвигают в грузовой отсек авиалайнера.

Лайнер взлетает на подмосковном аэродроме.

Гроб летит в темноте, среди других вещей и посылок.

Наш взгляд чудесным образом проникает внутрь ящика с трупом, и мы замечаем под обивкой пачки с деньгами: те самые пресловутые три миллиона долларов, о которых говорил Иван.

XXIV

Сам же Коршунов в это время находится в помещении тюремного типа, где он раньше допрашивал пойманных наемных убийц, и разговаривает с переводчиком Молены по имени Кирилл.

— Значит, — заявляет он довольно дружески, — после того, как наемники, убившие Егора, были задержаны, вы решили взяться за заказ Молены сами. В самом деле! Зачем колумбийским деньгам на сторону уходить. Пусть лучше у вас лично в кармане оседают.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Как о чем? О том, что вы, для начала, Настю Рамирес утопили. Дали ей по голове тупым и тяжелым предметом и в бассейн скинули.

— Это провокация. Не надо вешать на меня ваши ментовские висяки.

— Вас соседка Насти по коттеджу опознала. Мы вам с ней, если желаете, очную ставку устроим. И она вам (и нам) расскажет, как вы в калитку гражданки Анастасии Рамирес входили в минувшую субботу, ориентировочно в четырнадцать часов по московскому времени. И костюмчик на вас был мотоциклетный, кожаный, в котором вы в тот день перед двумя видеокамерами засветились.

— Бред!

— Кстати, спустя три дня вы в нем же и на том самом мотоцикле оказались возле кафе на Звездной улице, где расстреляли Мигеля Рамиреса. Сколько, интересно, вам Молена заплатила? Да вы не молчите, не глядите букою — гражданка Молена ведь уже задержана и показания прекрасным образом дает. Про заказ на два убийства рассказывает, что хотела через вас разместить, да только вы сами пожелали его исполнить.

XXV

Иван несколько забегает вперед (да и слегка шантажирует преступника признательными показаниями Молены). Как раз в то время, когда идет допрос Кирилла, Молену останавливают на выходе из московского офиса компании «Камни-Кол».

— Госпожа Молена Гальего-Хименес, в соответствии со статьей девяносто первой Уголовно-процессуального кодекса России, вы задерживаетесь по подозрению в совершении преступления.

— Какое же это я, интересно, преступление совершила?

— Предусмотренное статьей сто пять, пункт два-а Уголовного кодекса Российской Федерации.

— Я не знаю этих ваших статей, в чем меня обвиняют?

— В умышленном убийстве двух и более лиц.

— Бред какой-то! Вызовите моего адвоката! И представителя консульской службы!

Несмотря на все протесты, Молену сажают в машину и увозят.

XXVI

Тем временем Иван Коршунов звонит кому-то из своего служебного кабинета:

— Алло? Это Интерпол? Могу я поговорить с национальным бюро Интерпола по Колумбии?

XXVII

Савва Сторожевский находится на аэродроме.

Спешат пассажиры, над его головой садятся и взлетают самолеты.

Летит и борт с телом Мигеля в сторону Колумбии…

Летит тело, под ним — деньги.

А если хорошенько рассмотреть, то среди аккуратненьких стопок долларов, которые следуют вместе с трупом Мигеля по направлению к Колумбии, можно заметить крошечное электронное устройство. Проще говоря, «жучок», который позволит прознать, кто конкретно получит гроб с валютой, куда его затем транспортируют, а также кто в итоге получит деньги: а значит, как был организован бизнес Молены и компании «Камни-Кол»…

Отключение

Крис подъехал к воротам своего особняка.

Обычно он садился сзади, и пока автопилот вез его из банка домой, успевал подремать, или послушать музыку в наушниках, или и то и другое, вместе взятое. Работать в машине с документами не любил — в последнее время даже очень ровный и бесшумный ход электрической «Теслы» начал его слегка укачивать. Чай, не молод, недавно пошел пятый десяток. Да и не мальчик, чтобы в машине работать, не волонтер на побегушках, а старший вице-президент.

«Сезам, откройся!» — мысленно скомандовал он воротам. Они послушно стали раздвигаться. Автопилот подкатил по подъездной дорожке ко входу, Крис вышел, а лимузин самостоятельно отправился занимать свое место на придомовой парковке.

Хельга должна была, конечно, почувствовать его приезд и, как у них заведено, встретить его на пороге, но не тут-то было.

«Что-то случилось», — подумал Крис и по старинке, голосом, окликнул Хельгу.

Послышались шаги. «Слава богу, жива».

И вот Хельга нехотя спускается к нему со второго этажа. Смотрит в сторону, взгляд суровый, губы поджаты.

«Гнев, ревность, оскорбленное достоинство», — почувствовал он букет эмоций, которые в этот момент испытывала супруга.

— Что случилось? — вопросил он, используя традиционный, миллионы лет существующий способ человеческого общения — речевой аппарат.

— Ничего особенного, — ответила она также по старинке — шевеля губами. Но глядела искоса.

— Перестань! Даже не хочешь меня поцеловать?

— А оно тебе надо?

— О’кей, я вижу, что я в чем-то, по-твоему, провинился — давай это обсудим, но для начала я приму душ, потом мы поужинаем, а уж затем поговорим.

— Ты же у нас в семье главный, поэтому опять поступим так, как ты хочешь.

Во время этого диалога Крис успел распустить галстук, бросить его на стул и скинуть пиджак.

— Ладно, начнем прямо сейчас. Говори, в чем я, по твоему мнению, провинился.

— А ты сам ничего не хочешь мне рассказать?

— Честно говоря, нет.

— А кто вожделел сегодня прямо с утра эту новенькую из клиентского отдела? Как ее там? Каролина? Толстая корова — а ты ее хочешь!

«О черт! Не успел поставить блок!»

— Хельга! Ну мы же тысячу раз говорили с тобой! И ты прекрасно знаешь, что мужчины устроены совершенно иначе, чем вы, представительницы прекрасного пола. У нас порой помимо нашей воли вдруг вспыхивает неконтролируемое желание, и это на самом деле ничегошеньки не значит, никоим образом не меняет моего к тебе отношения, а именно глубочайшей любви, преданности и верности.

— Ах, верности! Ну, да, конечно! Именно верности! Только ты при этом Кэрри — так, кажется, ее называешь, и в глаза, и мысленно — не только взглядом оглаживал, но еще и ладонью по толстой заднице пошлепал. А она вместо того, чтобы по роже тебе дать и в комиссию по харассменту заявить, только смеялась и грудь тебе в смелом вырезе демонстрировала, а ты туда был готов весь, с головой, нырнуть!

— Еще раз повторяю: это моя мужская природа, древняя, как весь наш мир, и я иногда бываю над ней не властен.

— Вот именно, иногда. И другое ведь было нынче иногда. На Джулию, подружку твою и первого вице-президента, на совещании у управляющего с вожделением глядел. Разве нет? Скажи, нет?

Крис поморщился и развел руками, в смысле: «А что я вообще мог с этим поделать?!»

А супруга совсем распалилась:

— Зачем я вообще нужна тебе, скажи?! Если ты так легко в своих фантазиях от меня отрекаешься, только и мечтаешь закувыркаться то с одной, то со второй, то с третьей!

— Ох, черт возьми, Хельга. Я не хочу и не буду перед тобой оправдываться. Я — ничего — плохого — не сделал, — раздельно проговорил Крис. — А мыслепреступление даже в делах о государственной измене, как ты знаешь, может быть лишь отягощающим обстоятельством, а никак не решающим доказательством вины. И, поверь, я тебе НЕ изменяю. Если разобраться, даже в мыслях того нет.

— Ага, а глядеть целый день с вожделением на зад и груди Кэрри, а потом на ножки Джулии, а еще на соблазнительный ротик секретарши Магды — это, в твоем понимании, совсем НЕ измена.

Разговор велся в традиционном формате, голосом, и Крис по ходу дела успел расстегнуть и снять белую рубашку, зайти в ванную, бросить ее в корзину с бельем и остаться в одной майке, соблазнительно обтягивающей его накачанные грудные мышцы и плечи. Когда он вернулся в гостиную, то почувствовал и понял, что это не он сам, а Хельга думает о его рельефной груди и мощных плечах, и среди пожара ревности, отсвет которого он продолжал мысленно чувствовать, невольно начинает вожделеть его. Но теперь Крис, в свою очередь, чувствовал себя оскорбленным ее подозрениями и хотел проучить благоверную. Во всяком случае, не идти на поводу у ее вдруг возникших желаний слишком скоро.

— Хорошо, — сказал он, — если тебя так задевают мои случайные мысли и чувства, за которыми никогда ничего не следует, давай друг от друга отключимся? Хотя бы на время. В конце концов, и родители наши, и деды-прадеды, и еще тысячи и миллионы наших пращуров жили безо всякого подключения друг к другу и прекрасно без того обходились. Любили друг дружку, строили совместную жизнь, детей рожали…

На самом-то деле со стороны Криса это был шантаж чистой воды. Он ценил возможность, которую дарована ему согласно Семейному кодексу — быть подключенным к Хельге. Ведь это приносило ему бездну наслаждений — таких, каких он никогда ни с кем не испытывал, ведь Хельга первая и единственная, к которой он подключался. Вот и сейчас: завидев ее мысленное стремление к нему, он немедленно послал к черту возникшее было желание ее проучить. Нет, он использует эту возможность, и немедленно.

Крис подошел к жене и обнял, почувствовал внутри нее, как его руки коснулись ее талии — и в то же время своими собственными органами чувств ощутил ее нежную и волнующую талию под своими руками. Два этих ощущения, его собственное и ее, как бы отражались эхом и умножали, одно — другое. Она сбросила с себя его руки и отодвинулась, играя — он чувствовал эту игру и заводился от нее.

Крис сделал шаг вперед и схватил жену, обняв обеими руками плотно, мощно, изо всех сил. Ей был по нраву этот твердый натиск, и она понемногу стала слабеть, растекаться — он почувствовал эту слабину. Тогда уже он отстранился от нее и ощутил ее порыв: броситься к нему. Он взял ее за руку и очень нежно, бережно повлек к дивану в гостиной. Зубчатая и режущая красная ревность в ней потихоньку уступала место страсти, и то, новое ощущение казалось таким же огненным и алым, но не скрежещущим, а гораздо более мягким, словно океанские волны. Он стал расстегивать халатик Хельги, коснулся ее обнаженной груди — и почувствовал в себе томительный толчок вожделения. ЕЕ вожделения, которое было если не сильнее его собственного желания, сконцентрированного в одном лишь месте, то гораздо более протяженного, распространенного по всему телу, от кончиков пальцев ног до подушечек пальцев рук.

Одновременно чувствовать себя и как мужчина и как женщина, получать двойное наслаждение, одновременно и сильное, грубое, и долгое, расплавленное, протяженное — так обычно рекламировали прелести подключения среди семейных пар, и черт возьми, маркетологи были правы — несмотря на свои слабые угрозы отключиться друг от друга, Крис никогда бы в реальности не хотел, чтобы они осуществились. Вот и в этот раз: он ощутил острое, как меч, и яркое, словно вспышка, собственное содрогание, потом почувствовал, как его наслаждение отражается в жене, а после стал ощущать гораздо более растянутое по времени и пространству нежное чувство, которое владело ею, и оно все длилось и длилось. Он повернулся и устроил ее голову на собственном плече, как она больше всего любила.

Вдруг с улицы раздался сильнейший взрыв. Содрогнулся дом. Как был обнаженный, Крис подскочил к окну. За ним последовала Хельга, прижалась сзади к его спине. С того места, где возвышалась ближайшая к ним вышка, поднимался в небо столб черного дыма. И одновременно он понял, что сигнал, идущий от Хельги, вдруг пропал внутри него.

Из окон особняка, который располагался на возвышенности, была хорошо видна улица, пустынная в этот предвечерний час начала лета. Вдруг по ней пробежали двое, мужчина и женщина. Парень несся впереди, девушка чуть отставала. Оба были с пистолетами-автоматами (где только достали?) и рюкзачками за плечами. У мужчины на голове красовалась запрещенная экранирующая каска, которые обычно контрабандой поставляли с Кариб. Ее мозг защищала самодельная бейсболка, густо простроченная серебряными нитями. Инсургенты бежали во всю прыть. В конце улицы парнишка оглянулся, подбадривая отставшую девчонку, и стало видно, какое у него юное, безусое лицо.

— Сопротивление, — одними губами прошептала Хельга.

Крис ощущал удивительную свободу, но далеко не только потому, что недавно был во всех смыслах единым с женщиной, а теперь полностью, и физически, и ментально, отключился от нее. Нет, восхитительным было другое чувство: наступает тот краткий промежуток, когда думать можно о чем угодно и говорить что угодно, никто эти мысли и эти слова не запишет, не запротоколирует и не подошьет, куда следует.

— Ради этого они и стараются, — сказал он вслух, думая о сопротивленцах, — краткого мига нашей и своей свободы.

— Смертнички, — коротко резюмировала Хельга.

По улице тем временем в том же направлении, в котором убегали инсургенты, пронеслось два дрона национальной гвардии. Они мчались явно быстрее, чем бежали партизаны. Следом — машина полиции. Если ничего не случится, силы правопорядка настигнут мятежников довольно быстро. Но, может, бойцов сопротивления где-то ждет машина?

Крис заметил, что думает об инсургентах с невольной симпатией.

От нее следовало избавиться в своей голове до той минуты, когда снова включат Сеть.

Полчаса, а может, даже час у него есть.

— А ты заметила? — вопросил Крис по-прежнему стоявшую рядом нагую супругу. — Раньше они почти сразу же накрывали район вспомогательной сетью. Вызывали дроны с роутерами, вешали их в воздухе на время, пока взорванную вышку не починят, и готово дело.

— Сейчас, говорят, со специальных самолетов выпавшие из Сети квадраты накрывают. Или со спутника, не знаю точно.

— Ты в это веришь? Почему-то мы с тобой сразу после взрыва друг от дружки прекраснейшим образом отключились и один другого не чувствуем.

— Может, власти это делают специально? Чтобы мы после взрыва расслабились и стали думать или обсуждать что-то запрещенное.

— Ты и впрямь веришь, что они настолько мудры и всесильны?..

— Тш-ш.

— Скорее можно поверить, что у них рук и средств не хватает, чтобы все разрывы Сети устранить. Вон, теперь чуть ли не несколько часов проходит, пока Сеть восстановят. Совсем не так, как лет десять назад, когда ее через пяток минут поднимали. Явно не справляются. Может, слишком много взрывов? Мы же не знаем, что происходит в других округах и штатах…

— Крис, хватит уже об этом.

— Почему б не поговорить? Сети ведь нет.

— Откуда ты знаешь? Почему ты так в этом уверен?

— Но я же чувствую! И скажи: прекрасно все-таки хоть иногда ощутить себя отключенным.

— Ага, чтобы спокойно помечтать о своих бабах.

Разговаривая, они отошли от окна, он натянул трусы и стал собирать разбросанную одежду. Хельга накинула халатик на голое тело. Крис вскипел, оттого что разговор опять коснулся больного и супруга снова обнаружила свою ревность.

— Да при чем здесь бабы? Я о другом! Разве тебе не тошно быть под постоянным контролем — утром, днем, ночью и вечером?

— А у нас есть выбор?

— Знаешь, иногда мне кажется, что ради свободы я тоже готов пойти взрывать эти вышки.

— Не смей даже думать! — возвысила она голос. — Даже думать забудь — ради себя самого! Нас обоих!

Издалека раздались автоматные очереди. Одна, потом другая. Им ответили одиночные выстрелы — инсургенты явно экономили патроны.

Супружеская пара вернулась к окну, они стали выглядывать — но все равно ничего не было видно. Особняки и холмы загораживали обзор.

В сторону, где раздавались выстрелы, пролетела с мигалкой машина «Скорой помощи».

Под аккомпанемент отдаленной стрельбы пара поднялась на второй этаж.

Хельга хотела скрыться в ванной, но Крис удержал ее.

— Знаешь, я хочу тебе сказать… Глупости, конечно, но именно сейчас, когда нас никто не слушает: я люблю тебя. Одну тебя.

Ее глубоко тронули его слова, но она не подала виду.

— А про меня ты и так всё знаешь, — она словно мимоходом и как бы легкомысленно чмокнула его в щеку.

— Да, кстати, Джулия со Стэном подтвердили, что будут у нас в субботу. Джул намекнула, что они о чем-то хотят серьезно поговорить.

— Хорошо. Устроим барбекю.

Они почти не заметили, что перестрелка прекратилась.

Когда Крис принимал душ, слышал, как по улице в обратном направлении пронеслась с воем сирены «Скорая».

«Возможно, кого-то из полицаев подстрелили», — подумал он, и эта мысль доставила ему радость — которую он, в отсутствие Сети, не стал даже пытаться маскировать от незримого всевидящего ока.

* * *

В субботу Джулия и Стэн возникли на пороге не как обычно, с дарами в руках, а стали доставать припасы из сумок, когда уже вошли в дом.

— Вино контрабандное, с Кариб, — громко провозгласил Стэн. — Настоящее, из винограда. И стейки — мясные, из убиенной коровы, а не выращенные в пробирке.

— Тш-ш, — испугалась Хельга, переменившись в лице.

— Да брось, соседушка! — по-прежнему громко продолжал гость. — Неужели ты думаешь, что им там, наверху, есть дело до наших стейков и вина? Поверь мне, правительство сосредоточено на гораздо более важных вещах, и просто нет времени и сил отвлекаться на подобные пустяки.

— Все-таки контрабанда… — пробормотал Крис, но Стэн только отмахнулся.

Джулия подбавила несерьезу, прошептав:

— Стэн знает, что говорит… Все-таки человек на такой должности…

Крис подумал: в сущности, он не знает, какую-такую должность занимает Стэн — он не ведал ничего о муже своей сослуживицы, за исключением того, что тот «работает на правительство».

И все-таки, по настоянию Хельги, которая ни в коем случае не хотела светиться под открытым небом на виду у соседей с настоящими бифштексами и подлинным виноградным вином, мясо муж стал готовить не в барбекю во дворике, а дома, в духовке. И сели обедать, из тех же соображений, не на заднем дворе, а в гостиной.

— Ах, божественный запах настоящего мяса! — воскликнул Крис, втягивая носом воздух.

— Хватит эту тему педалировать, — вполголоса приказала ему опасливая Хельга.

Расселись; стали пить и есть; неподдельный «медок» и бифштексы ударили всем в голову.

Разговор соскользнул на скользкий ледок интимных отношений. Хельга хорошо видела (глазами супруга), что ее муж посматривает на свою сослуживицу Джулию с вожделением — да, пытается всячески замаскировать это чувство, он слишком ответствен и любит ее, Хельгу, чтобы причинить ей боль — но тем не менее. Она отмечала и своими глазами, и зрением мужа — длинные ноги гостьи-соседки, ее тонкие лодыжки, красивые запястья, длинные пальцы рук, глубокий вырез, в котором скрывались два соблазнительных полукружья. И в то же время она понимала — хотя и не была, конечно, подключена к явившемуся гостю и не имела с ним никакой связи, но ощущала это своей женской интуицией: Стэн ведь тоже испытывает к ней вожделение. Да и ее к нему тянуло: такой здоровенный, сильный, немножко неповоротливый, словно медведь или лось. И муж в то же самое время считывал ее подспудную тягу, хмурился от этого, ревновал, и Хельге было особенно приятно ощущать его ревность.

— А сейчас — сюрприз-сюрприз! — вдруг воскликнула Джулия и кивнула в сторону мужа.

Тот без дальнейших пояснений понял, о чем она, и достал из внутреннего кармана блейзера свернутую во много раз тонкую серебряную сеть. Когда Стэн развернул ее, оказалось, что суммарная площадь составляет около четырехсот квадратных футов, с ячейками размером примерно четыре на четыре дюйма каждая. Стэн бросил Крису вполголоса: «Помоги!» Хозяин на лету понял его мысль, и они вдвоем стали укреплять сетку под потолком гостиной.

У тех двух стен, где были окна — одно на улицу, другое в сад — зацепили за карнизы, у противоположных — за большую фотографию в изысканной раме, изображавшую хозяев в обнимку в одном из круизов, и за каминную трубу.

Хельга смотрела на приготовления мужчин скептически, но Джулия подошла к ней, дружески обвила руками, поцеловала в щеку и прошептала: «Все будет хорошо». А потом отпрянула от нее и предложила, задорно поблескивая глазками:

— А теперь давайте подключимся друг к дружке все вчетвером.

— Это ведь запрещено, — пробормотал Крис, хотя (Хельга прекрасно чувствовала это) сама идея ему чрезвычайно понравилась, да и он заранее все понимал. Иначе ради чего, спрашивается, с таким энтузиазмом сразу бросился помогать Стэну.

— Все будет в порядке, — поддержал свою жену гость. — И никто ничего не узнает. Подумаешь, одна гостиная, триста квадратных футов, вдруг вылетит из-под контроля. Никто не будет разбираться, уверяю вас. Решат, что просто забарахлил датчик.

— Да как же потом? — воскликнула Хельга. — Ведь у нас обо всем, что здесь произойдет, останутся воспоминания. Их-то мы куда из головы денем? Ведь им все равно будет видно!

— Есть хороший способ, — благоразумно заметила Джулия, — когда ты сделала нечто действительно предосудительное и совсем-совсем неположенное, надо замещать в голове это воспоминание чем-то другим, тоже очень ярким и, возможно, недозволенным, но запрещенным в меньшей степени. У меня, например, такое дежурное, резервное воспоминание, которое я им подсовываю, когда что-то действительно хочу скрыть, — как Стэн овладел мною в примерочной кабинке магазина. Помнишь, милый? Я попросила помочь застегнуть купальник, ну, а он…

— А я не скажу, какое воспоминание резервное у меня, — гоготнул ее супруг. — И оно другое.

— Ах ты, маленький паршивец! — в шутку замахнулась на него Джулия.

— Нет, скажу! Однажды я овладел тобою, моя дорогуша, прямо в воде на общественном пляже в Дайтон-бич. Вокруг было полно людей, но мы стояли по плечи в океане, и никто даже представить не мог, чем мы там под водой занимаемся. Если б только ты, дорогая, не заорала, никто бы ничего и вовсе не заметил.

— Короче, — захлопала в ладоши гостья, — садитесь, я научу вас, как подключаться друг к другу вчетвером. Все довольно просто.

— А вы уже делали это? — вполголоса спросила ее хозяйка.

— Конечно. Нечасто и только еще с одной парой, но, самое главное, никто ведь ничего в итоге не прознал и никаких неприятностей у нас не было.

По велению Джулии все расселись вокруг круглого стола в гостиной.

— Подайте друг другу руки, — скомандовала она и взяла в свою правую ладонь Хельги (она была холодной и слегка влажной от робости и неизвестности), а в левую — длань Криса, который немедленно сжал ее; она чуть поморщилась и прошептала ему: — Легче, легче.

Другой руке Криса досталась мощная кисть Стэна, а тот, в свою очередь, взялся за подрагивающую холодную ладошку Хельги. В итоге они образовали вокруг стола человеческую цепь, связанную через четыре пары рук. Крис и впрямь почувствовал исходящее от ладони Джулии что-то; ему почудилось — это вожделение.

— Мы примерно как на древних гравюрах, — хихикнула Джулия. — Помните, пару столетий назад, в конце девятнадцатого века, спиритизмом занимались, духов вызывали? Давайте я буду вашим медиумом.

— Медиум — это что? — хриплым голосом вопросил Стэн, и Крис готов был поклясться, что тот тоже испытывает желание — но, слава богу, не к нему, а к сидящей рядом с соседом и держащей его за руку Хельге.

— Медиум, — со смешком пояснила Джулия, — это ваш проводник в мир новых, неизведанных ощущений.

— Подключаемся друг к другу, дамы и господа, — подхватил мысль жены Стэн.

— А теперь — молчание, — отдала приказание Джулия. — Закрываем глаза, касаемся друг друга лишь кончиками пальцев и потихоньку проникаем в мысли и чувства.

Сначала слегка закружилась голова, но потом Крис, помимо уже привычных чувств своей жены (а в них сейчас преобладало жгучее любопытство и, да, желание изведать неизведанное), ощутил мысли и чувства Джулии (а там было обращенное к нему: так овладей же мной, красавчик, наконец!) и мощное желание Стэна, адресованное к Хельге.

— О боже! — воскликнул он, наклонил голову и впился в губы Джулии поцелуем. Краем глаза он видел, как Стэн сжимает в объятиях Хельгу…

…После этого вечера у Криса остались самые мощные воспоминания, которые он никак не мог изгнать из своего мозга и которые Стэн посоветовал ему использовать всякий раз, когда Крису понадобится заместить что-то иное, совсем уж неположенное, нелегальное, совершенно запретное и преступное. Память о том, что было, оказалась настолько яркой, что мгновенно вымывала из головы любые неподобающие мысли.

А потом, когда они, все вчетвером, тихо лежали — кто на диване, а кто и прямо на ковре — насытившиеся, и потихоньку попивали вино, Джулия вдруг отставила бокал, хлопнула в ладоши и проговорила:

— На самом деле, господа, прекрасная любовь друг к другу была лишь прелюдией перед тем, что нам предстоит осуществить.

* * *

Главная мысль заключалась в том, что коль скоро все жители Государства находятся под постоянным контролем Сети, преступность в стране стремится к нулю. Да, еще случаются спонтанные убийства на почве, как пишут в протоколах полисмены, «внезапно возникших неприязненных отношений». Но преступления настоящие, те, которые следует предварительно хорошенько обдумать, спланировать, подготовиться, постепенно сошли на нет, потому что пресекать их стали еще на самой ранней фазе, когда только слабое намерение вдруг возникало в мозгу у того или иного индивидуума. Поэтому и особенной защиты ни правоохранители, ни, скажем, банки и ювелирные лавки не выстраивали. Ведь если захочет кто-нибудь обнести, к примеру, магазин с золотыми и бриллиантовыми украшениями, возьмет револьвер (это пожалуйста, продажа огнестрельного оружия в Материнском Государстве разрешена, надо ведь защищаться от спонтанных проявлений агрессии). Но не успеет он и десяти шагов сделать в сторону искомой лавки, как налетят на него дроны, понаедет полиция и нацгвардия, потому что преступное намерение заранее прочитает в его мозгах всевидящая Сеть. А носить прошитые серебряной нитью бейсболки или экранирующие шлемаки, как это делают бойцы сопротивления, — это далеко не выход, ведь если вдруг сигнал от какого-то гражданина пропадает на срок более двух часов (это Стэн популярно объяснил), к нему немедленно выдвигается группа экстренного реагирования.

Джулия и Стэн еще и еще раз поведали Крису с Хельгой, как можно скрыть свое преступное намерение — едва только мысль о нем в сознании всплывает, надо немедленно вспомнить что-то яркое и запретное (но не нелегальное, не противозаконное). К примеру, случай любви вчетвером.

Но долго с таким грузом и постоянным контролем за собственными мыслями тоже не походишь. Поэтому решили действовать немедленно, а именно в ближайший понедельник.

Воскресенье, совершенно пустой день, когда банк, к сожалению, не работал, Джул со Стэном посоветовали Крису и Хельге провести в объятиях друг друга. Вспышки от взаимных оргазмов, сказал он, бывают настолько ярки, что операторы устают от них и зачастую просто отключают слежку за такими парочками.

А взаимная ревность после их субботнего приключения заставит их атаковать друг дружку с возобновленной, подростковой силой. Ну, и, конечно, о деле не только говорить, но даже думать им строжайше воспрещается.

* * *

Сговориться хотя бы вдвоем о чем-то противозаконном никому и никогда не удастся — именно на том и была построена система безопасности Городского банка, в котором служили на ответственных постах Крис и Джулия: мистер старший вице-президент и миссис первый вице-президент.

В субботу, после своего греховного приключения вчетвером, валяясь на ковре в гостиной под серебряной экранирующей сетью, они обо всем сговорились. Но им надо было не выдать ни себя, ни других ни одной своей мыслью. Потому и постановили действовать немедленно, как только начнется ближайший банковский день. Всё утро понедельника, пока Крис брился, принимал душ, пил кофе с сэндвичем с ореховым маслом, как только являлась ему мысль о том, что они условились грабануть свой собственный банк — а она всплывала практически постоянно! — он немедленно забивал эту фантазию (как и посоветовал Стэн) картинкой из их субботней оргии.

Картинки эти были настолько ярки и в то же время запретны, что они напрочь стирали в сознании все мысли о том, что Крису совсем скоро предстоит. И все равно: подспудно он боялся — хотя и об этом тоже не должен был даже секунду думать! — что уже на стоянке банка, когда автопилот поставит в положенное место его «Теслу», к нему подскочит патруль нацгвардии и электронный голос объявит о том, что он арестован за намерение в совершении преступления, и зачитает его права. А еще он опасался, что Стэн, который, как все знали, работает на правительство — причем неизвестно даже, в каком качестве — просто провоцирует его с Хельгой, и вся история затеяна для того, чтобы их двоих погубить. Но об этом тоже нельзя было размышлять, и чтобы забить в голове рассуждения, он снова и снова вызывал в памяти яростно эротические и ревнивые картинки их совместного субботнего «пати».

Могла ведь выдать себя и Джулия — кто знает, насколько успешно она воспользуется методом замещения, который так пропагандировал ее муж, и сколь сильно на нее подействовал их совместный свальный грех, как удачно сумеет она вытеснить из своей хорошенькой и умной головки мысли о преступлении. Но и об этом тоже нельзя было думать — гораздо лучше о том, как свершилось давно желанное, и он наконец проник в Джулию, а она лежала под ним и протяжно застонала.

Он вышел из машины на пустынной подземной парковке, измотанный своими видениями, потный, несмотря на мощный кондиционер в машине, разбитый и с чувством бесплодного вожделения.

Крис прошаркал к лифту и поднялся в залитое солнцем лобби.

— Доброе утро, Джейк! — поприветствовал он охранника.

— Доброе утро, Крис! — Они давно были с охранником на «ты», показной демократизм царил в банке, да и в Материнском Государстве в целом. «Хотя какого черта я, выучившийся на магистра и имеющий годовой доход больше двадцати миллионов, должен стоять на одной доске с парнем, который еле-еле одолел среднюю школу, живет со старухой-матерью в двухкомнатном кондоминиуме и накачивается по субботам дрянным пивом!» Вот это была правильная мысль, подходящая — не про то, что им предстоит совершить, и, слава богу, не про секс.

Охрана и нацгвардия и в лобби Криса не поджидала. Он поднялся на свой этаж.

Они с Джулией сидели в разных кабинетах и, по договоренности в субботу, не должны были сталкиваться сегодня — вдруг страх, который испытывали оба, при встрече взаимно умножится, и Сеть сможет засечь его?

Но выходя из лифта на своем этаже — тридцать седьмом, предпоследнем, выше только пентхаус председателя правления, — Крис все-таки инстинктивно повернул голову направо: там был кабинет Джулии, и за стеклянным матовым стеклом угадывался ее силуэт. Сердце при виде размытого изображения засбоило, пропустило один удар.

Крис повернул налево и вошел в собственный кабинет. Инстинктивно заперся — чего он обычно никогда не делал.

«Джулия-Джулия! О, как ты в субботу шептала мне: ах, какой ты мощный! Какой сильный! Как мне приятно обнимать твое твердое тело! Интересно, врала? Какая разница! Главное, что она делала все с далеко идущей целью, и, самое главное, чтобы моя любовница сейчас не облажалась».

Ровно в 9.15, как и было уговорено меж ними в субботу, под серебряной сетью в гостиной дома Криса и Хельги он вошел в систему банка. Транзакции за рубеж на сумму более одного миллиона — тем более в Карибскую республику — разрешались только при одновременной активации ключей безопасности и электронных подписей, от двух ответственных сотрудников банка. Крис активировал свою подпись и ввел реквизиты получателя. «Ну, же, Джул, я жду».

Нетерпение, ожидание и предвкушение оказались гораздо сильнее, чем когда он ждал, когда Джулия пустит его в себя.

«Где ты, Джулия? Уже 9.17». Он постарался преобразовать свое ожидание в нечто сексуальное, как будто бы ждал ее на свидании, порезвиться в онлайн-флирте с раздеванием. Реквизиты получателя заполнены: совместный счет Криса и Хельги в Национальном банке Свободной Карибской республики. В субботу, под сенью экранирующей сетки, они решили, что первыми будут они с Хельгой. И расходный ордер готов: 998.545 биткоинов, или ровно 10 миллиардов американских долларов. «Где ты, Джул?» И он подумал: «А хотел бы я бросить Хельгу и навсегда сойтись с Дж.?» — эту мысль можно было додумывать, она безопасна. И он сразу, без колебаний, ответил себе: «Нет, не хотел бы, она другая, и с ней все будет по-другому, а я не хочу перемен, во всяком случае, у себя в постели».

И тут она наконец явилась — вошла в программу. Нет, она не установила с Крисом электронную связь, не поздоровалась, не поприветствовала его. Просто своей высочайшей подписью первого вице-президента подтвердила транзакцию.

«Уф!»

У Криса уже был заготовлен второй ордер, на ту же сумму, и перевод в тот самый банк на Свободных Карибах, только на счет Джулии и Стэна. И он его подписал. Джул, разумеется, тоже.

Второй десяток миллиардов отправился из родного банка на Карибы.

Как они будут отходить, заранее не сговаривались. Когда Крис шел по коридору, он заметил, как его подельница выходит из своего кабинета и нажимает кнопку лифта. Он чуть-чуть притормозил и представил себе фигуру Джул совершенно без одежды, как он видел ее в субботу: длиннющие ноги выглядели сейчас, на десятиметровых каблуках, еще длиннее, взгляд притягивала немного тяжеловатая попа (теперь он знал ее секрет: небольшой целлюлит), чуть выше — стройная сухая талия и чересчур широкие плечи бывшей пловчихи. Возможно, для маскировки и отвода глаз Сети от главного было бы разумно нагнать ее, войти вместе с нею в лифт, а там начать раздевать — но нет, он не хотел все усложнять.

Крис улыбнулся секретарше Магде на ресепшене, похлопал по плечу проходившего мимо волонтера, дождался, пока сообщница уедет, и на другом лифте спустился на парковку. След от красного «БМВ АйИкс-тридцать», на котором ездила миссис первый вице-президент, уже простыл. Крис уселся в свою «Теслу».

«Труба» на Карибы отправлялась через час. У него еще полно времени.

* * *

В то же самое время Хельга у себя дома все раннее утро понедельника занималась тем, что продавала оба дома — их собственный и подельников, Джулии со Стэном. Когда они совещались в ее гостиной в субботу, чуть прикрыв свою наготу кто футболкой, кто рубашкой на голое тело, ее муж великодушно высказался в том смысле, что по сравнению с кушем, который они возьмут в банке, стоимость особняков пренебрежимо мала и можно их попросту бросить. Но Стэн сказал, что это окажется крайне подозрительным — их четверых все равно, конечно, рано или поздно станут искать, но если они оставят на произвол судьбы собственные коттеджи стоимостью под пятьдесят миллионов каждый, то разыскивать их примутся гораздо раньше, по горячим следам.

Чтобы ввести в заблуждение Сеть, Хельга придумала для самой себя, своего мозга и сознания, крайне соблазнительную легенду, якобы между нею и соседом Стэном неожиданно вспыхнула всепоглощающая страсть и он предложил ей бросить всё, мужа, имущество, и бежать вместе с ним. Куда? Как можно дальше, хоть на Аляску. Ведь Стэн тоже давно мечтал кинуть навеки свою супружницу, эту гулящую Джул, которая у него в печенках сидит со своим неподобающим поведением, вот только искал родственную душу — а теперь нашел в лице Хельги и готов умчать ее из яркой и солнечной Флориды в суровое ледяное царство.

«А хотела бы я на самом деле, — вопросила саму себя Хельга, оторвавшись от своих мечтаний, — так поступить?» И перед ее мысленным взором нарисовалось, как они со Стэном, огромным, мощным — она едва доставала ему до плеча — входят куда-нибудь в изысканный ресторан в Анкоридже — есть же в Анкоридже изысканные рестораны, где их нет? Как он помогает ей разоблачиться от верхней одежды, скидывает свою доху из искусственного меха в руки хостес, а потом все в зале смотрят на них, такую необычную пару: он огромный, неповоротливый, истинный северный медведь-гризли, с умными, хитрыми глазками и мгновенной реакцией, и она, белокожая крошка с маленькими пальчиками, которую он смог бы при желании легко держать на ручках и баюкать, как младенца.

«Может так случиться? А почему бы и нет? Я прожила хорошую, длинную, милую жизнь с Крисом — отчего бы теперь не прожить вторую, совсем другую — со Стэном?»

И, подогревая себя этими фантазиями, она выставила оба дома, и свой, и соседский, Стэна с Джулией, на электронный аукцион, на срочную продажу, без осмотра, с дисконтом в пятьдесят процентов, если особняки будут куплены немедленно, прямо к десяти утра понедельника. На подобное предложение сразу клюнули — цены на недвижимость в Материнском Государстве шли вверх уже третье десятилетие подряд, с момента развертывания Сети над всем континентом.

После успешной продажи домов Хельга добавила к своему с Крисом счету в Национальном банке Свободной Карибской республики 22 миллиона долларов, а к счету Джулии и Стэна — 28 миллионов (их дом был ближе к пляжу, да и площадью поболее).

* * *

В те же самые часы утра понедельника Стэн занимался эмиграцией всех четверых — или, проще говоря, бегством.

Поездки на Карибы, деловые или туристические, были давно запрещены. Однако дипломатические отношения между государствами существовали, и каждое утро, ровно в 10.30, с пристани отправлялся на Карибы один вагон по трубе, построенной еще до провозглашения островной республикой свободы и независимости. В 10.45 вагон прибывал в Гавану, а ровно в 11.00 — следовал обратно. Ездили в нем обычно дипломаты и высокопоставленные чиновники с обеих сторон.

Невозможно представить, что кто-то, да еще на высоком уровне, возьмется за подделку документов. Такого злоумышленника Сеть должна была расколоть в первые же пять минут. Однако Стэн успешно ставил в своем сознании блоки из ярчайших и недозволенных эротических образов — вот он, стоя на ковре в гостиной соседей, держит крошку Хельгу на весу, поддерживая за попу и помогая совершать поступательные движения… Но эти мысленные видения, которые искусственный интеллект и операторы Сети прежде всего должны были прочитать в его голове, не помешали ему за утро понедельника создать три электронных дипломатических паспорта на имя Хельги, Криса и Джулии. У него самого подобный уже, естественно, имелся.

Он же оформил всем четверым липовую командировку на Карибы со служебной визой.

В 10.25, делая вид, что они совершенно незнакомы друг с другом, все четверо вошли в вагон «трубы», идущий на Карибы.

Вместе с ними в числе пассажиров оказалось еще человек семь. Все как один — мужчины, женщины, испаноговорящие, чернокожие — принадлежали к высшей касте правительственных чиновников Материнского Государства.

Слава богу, никто из четверки ни статью, ни одеждой среди этих путешественников не выделялся.

Едва они отлетели от берега, общенациональная Сеть пропала, но тут же подключилась местная сетка в вагоне, которая, как знал Стэн, передает в режиме реального времени всю инфу на спутник. Поэтому никто из них не расслаблялся и не предвкушал, как они станут тратить украденные деньги. Крис пробавлялся эротическими видениями, причем, чтобы не наводить Сеть на Джул и Хельгу, которые путешествовали рядом, но были якобы незнакомы, вспоминал разные приключения из старших классов школы. Джулия, которой с утра кусок в горло не лез, ее даже вырвало в туалете банка перед самым делом (потому она и опоздала совершить транзакцию), мечтала о добром запотевшем бокале мохито, а потом еще и «куба либре», и здоровенном омаре. Стэн развлекался тем, что считал годовые проценты от десяти миллиардов — не конкретизируя в уме, почему именно от такой суммы. Хельга же просто мечтала о том, как загорает в шезлонге под теплым солнышком и все ее тело словно покрывается горячей золотистой корочкой.

В 10.45 они сошли из трубы в Старой Гаване.

В первый момент прибытие их оглушило. Далеко не только потому, что солнце светило еще ярче, чем в пункте отправления, и все краски тоже казались гораздо более яркими, и обоняние ласкали десятки новых запахов, кричали и носились разноцветные птицы. Главное, что они почувствовали: Сеть исчезла. Та Сеть, которая была невидима, неосязаема, бесплотна; которая сопровождала их всю жизнь с самого рождения; которая была всепроникающей и всеведущей — ее больше не стало. И от этого возникла необыкновенная легкость — будто невидимый столб, который давил на каждого из них, рассыпался в прах. Теперь можно было думать о чем угодно, мечтать о чем угодно, и фантазировать, и планировать, и развлекаться мысленно, как только тебе заблагорассудится. И это означало удивительную свободу.

Одновременно не стало мысленной связи с партнером, и от этого каждый из них ощутил двойственное чувство: с одной стороны, как будто потерялся, словно мамочка бросила посреди ярмарки или торгового центра, и непонятно, что теперь делать одному. Но, одновременно, это означало еще одну, дополнительную степень свободы: твои мечты, фантазии и мысли больше не смогут никого задеть или оскорбить.

Продравшись сквозь толпу зазывал, которые наперебой предлагали вновь прибывшим услуги отелей, ресторанов и частного извоза, обе пары подельников оказались на площади, где распрощались друг с другом легкими кивками (бог его знает — пусть Сети нет, но правительственные агенты здесь, на вокзале, вполне могут следить за прибывшими из Материнского Государства) и разошлись в разные стороны.

* * *

Прошло три месяца с момента их прибытия на Карибы.

Изначально, еще тогда, на ковре гостиной дома Криса, они условились, что на Карибах разойдутся в разные стороны и затаятся. Не станут вести вызывающий образ жизни и заниматься избыточным, гипертрофированным потреблением.

Стэн и Джулия сказали (еще в ту роковую субботу, когда они вчетвером решились столь глобально изменить свою жизнь), что они, пожалуй, отправятся в Доминикану. Крис и Хельга, в свою очередь, поселились в новом семизвездном отеле на Варадеро. Больше пары не виделись.

Гигантские деньги, украденные у Городского банка, парочка стараниями банковского служащего Криса раздробила на сотни небольших счетов в тех банках, что были разрешены в Свободной Карибской республике. Образ жизни они вели совсем не вызывающий. Валялись вдвоем на пляже, подолгу купались в море. Несколько раз ездили на катере на рыбалку, ходили под парусом. Крис плавал с аквалангом, Хельга принялась осваивать верховую езду. Порой брали машину напрокат — чертовски странно было ездить без автопилота, с бензиновым двигателем — и путешествовали в Гавану или близлежащие городки. Вести паразитический образ жизни и ни капли не работать оказалось исключительно сладким занятием.

Никто их не искал, никто ими не интересовался.

Жить без Сети первое время казалось странным, но потом они привыкли. Сначала даже наслаждались, в разговорах играли друг с другом, нагромождая фантазии, за каждую из которых на материке могли бы получить по двадцать лет тюрьмы без права на досрочное освобождение: какие способы казни они бы применили к Президенту, как напали бы и взорвали Сенат или Капитолий или как сожгли бы священный звездно-полосатый флаг Материнского Государства.

У спекулянтов они покупали сигары, сигареты и даже русские папиросы, наслаждались в ресторане отеля не запрещенным здесь натуральным мясом и виноградным вином.

Но острота свободы постепенно ушла, притупилась. Крису стало не хватать подключенности к Хельге. Он все чаще чувствовал себя одиноким, заброшенным и попытался компенсировать подключение откровенными разговорами. Жена сперва, особенно под воздействием вина и табака, шла у него на поводу. К примеру, он спрашивал: «Как ты относишься к тому, что мы творили тогда со Стэном и Джул? Ревнуешь?» — И она серьезно отвечала: «Но мы же оба это выделывали, значит, квиты». Но вскоре, когда супруг затевал все те же разговоры: «А ты могла бы бросить меня и уйти к Стэну?» — она только смеялась: «Конечно! Еще бы! Запросто могла!»

И он прекратил вызывать супругу на откровенность. По вечерам занимался джоггингом на бесконечном варадерском пляже, а по пути мучился вопросами: любит ли его Хельга по-прежнему или они переступили некий рубеж, за которым к былой жизни уже не будет возврата?

И вот однажды вечером, когда он достиг самой дальней, восьмимильной отметки ежедневного бегового маршрута и поворачивал, чтобы устремиться назад, к гостинице, его окликнул знакомый голос:

— Привет, дружище!

— Стэн! — обернулся к подельнику Крис. — Боже мой! Как же я рад тебя видеть! — Он и вправду был ему рад: хоть кто-то из его прежней жизни, да еще тот, с кем можно не лукавить; тот, кто знает его самые черные тайны. — Как ты здесь?

— Да вот, прогуливаюсь после ужина.

— А Джул?

— Программа визита не предусматривает сопровождающих лиц, — выкрутился темнила Стэн, ничего толком про свою жену (и мимолетную любовницу Криса) не рассказав. — А ты не хочешь прервать на пару минут свой впечатляющий марафонский забег? Выпить со старым приятелем глоток-другой освежающего?

— Конечно! Я угощаю!

— А ты, я смотрю, дружище, за последнее время разбогател, — иронически ухмыльнулся сообщник.

Они уселись в кафе на берегу. Крис размотал худи, завязанное на поясе, и набросил его на плечи: с моря дул ветерок, обвевая разгоряченное пробежкой тело.

Немедленно подскочил услужливый официант. Стэн заказал себе двойной бурбон с колой и со льдом, физкультурник Крис — литр воды и мохито.

— Как вы? Как устроились? Как живете? — с жаром принялся расспрашивать Крис, но довольно скоро из уклончивых ответов Стэна он понял, что тот вовсе не собирается что-то откровенно ему рассказывать.

Что ж! Быстро, залпом хватив свой мохито, Крис заказал второй и спросил:

— А ты не жалеешь, что мы все это устроили?

— Я нет. А ты, старина?

— Я тоже нет. Только… — Ему хотелось сказать, что он скучает по родине, по Материнскому Государству, а иногда даже по Сети, а особенно по тому, что больше нельзя подключиться к Хельге и снова испытать блаженное погружение во все извивы ее чувств. Но он сразу подумал, что Стэн, разумеется, никак не заслужил столь глубокой откровенности. Поэтому он переменил направление разговора: — Я только удивляюсь, как легко нам удалось все совершить! И никто ничего не заподозрил. Нам все сошло с рук!

— Ты, дружище, не говори «гоп», пока не перепрыгнул. Кто знает, как работают ищейки Материнского Государства. Вроде им сюда, на Карибы, ход заказан. Но, может, есть те, кто работает под прикрытием. Вдруг нас вычислят. Так что я бы на вашем месте не расслаблялся. И встреч со мной и Джулией больше не искал.

Мохито, да после физической нагрузки, ударил Крису в голову, и он вдруг пьяновато ляпнул:

— А я бы повторил.

И он сам, и Стэн хорошо поняли, что он имеет в виду: тот субботний вечер, оргию на ковре.

— Все возможно, дружище, — потрепал его своею лапой за плечо Стэн, — но не прямо сейчас.

— Ладно. Я понимаю, конечно, что вы двое все то, что было с нами в тот вечер, затеяли специально, ради успеха нашего предприятия. Но я нисколько не против. И не жалею. Вот только мне правда странно, что нам настолько легко всё удалось: раз — и мы сговорились; два — и денежки, гигантские денежки! — улетают из банка сюда, на Карибы.

— А это все по одной простой причине. — Стэн тоже заглотнул свой коктейль и сделал официанту знак: повтори, мол. — По той самой причине, что Сети, — он выдержал впечатляющую паузу, — попросту не существует. Да, ее нет.

— Как нет? — ошеломленно вылупился на него приятель.

— А вот так, — хохотнул беглый госчиновник. — Нет, и все.

— А как же… Всем внушают, все говорят…

— Дас ист нюр Пропаганда, — почему-то по-немецки припечатал Стэн. А потом перевел для ясности: — Просто пропаганда.

— Да как же? — совершенно потерялся Крис. — А подключение? Ведь я же чувствовал свою Хельгу? А ты, наверное, Джул? Как же подключение происходит, если Сети вовсе нет?

— Подключение имеет место. А вот глобальной Сети, которая следит за каждой ничтожной мыслишкой, — нет. Да ты представляешь, какие огромные ресурсы нужны, какие суперкомпьютеры, чтобы все эти наши мысленные образы и желания считывать, а потом расшифровывать и анализировать! Да это ни одно государство, даже самое богатое, включая наше Материнское, не потянет. Поэтому глобальная и всеобъемлющая Сеть, следящая за всем и вся, — не что иное, как выдумка, фейк. Гениальный ход государственной пропаганды. Все граждане поверили, теперь ходят и боятся, что, если они подумают не то или не так, за это строго накажут. Потому и преступность в стране столь низкая. А у тех, кто решает вдруг воспарить, вроде нас с тобой, все и получается без сучка без задоринки. Люди просто, как писал один старый русский писатель по фамилии До-сто-ев-ски, считают самих себя тварями дрожащими и не осмеливаются. А те, кто вдруг осмелился — сразу выходят в дамки. Как мы с тобой и примкнувшими к нам Джул и Хельгой. В общем, давай, старина, — он снова потрепал приятеля по плечу огромной ручищей, — расплачивайся за нас обоих, как обещал, раз ты такой богатый, и разойдемся, разъедемся в разные стороны. До новых, как говорится, встреч.

* * *

Два дня спустя в Лэнгли старший оперативник, изучая очередной отчет агента-нелегала под кодовым именем «Кварц», недавно успешно инфильтрованного в Карибскую республику, спросил у своего босса (который в тот момент пребывал в благостном настроении), зачем «Кварц» старается (судя по его собственному отчету) уверить объектов будущей вербовки, что Сети в Материнском Государстве вовсе не существует.

— А что ты хотел? — хохотнул босс. — Чтобы эти преступники решили, будто они Материнское Государство, а также нашу всеобъемлющую Сеть взяли и так легко обманули своими эротическими фантазиями? И они такие сильные-смелые, двадцать миллиардов долларов ни за что ни про что из крупнейшего банка в стране увели, а Сеть этого даже не заметила? Нет, мой дорогой, «Кварц» ведет игру с этой наивной парочкой совершенно правильно. Ведь что мы в результате имеем: «Кварц» с женой — двое спящих агентов, плюс те двое простаков, которых они на Карибы завезли. А как ты думаешь, сколько других, подобных якобы беглецов осели в последнее время на Карибах?

— Полагаю, что много.

— Вот именно! Их будет все больше и больше, наших людей на как бы свободных островах, и, соответственно, все более сильным будет становиться наше влияние… Ты ведь знаешь, какова конечная цель всей этой игры?

— Революция, или переворот, в наших интересах, в Свободной Карибской республике, — отчеканил старший оперативник. — И последующее ее присоединение к Материнскому Государству.

— Вот именно, — хмыкнул босс. — И покрытие всех Кариб сверху совместной с нами и всеобъемлющей Сетью.

Девушка и пианист

В девяностые годы Россия голодала, но Маши потрясения не касались. Папа — партийный функционер и мама — работник торговли ловко подстроились под новую реальность. Вовсю приватизировали, хапали, но вкладывали не только в золотые унитазы, но и в любимую дочку.

Маша пока не решила, кем станет: певицей или актрисой, поэтому к ней ходили лучшие в Москве педагоги и по вокалу, и по сценическому движению. Девушка участвовала в конкурсах красоты, снималась в эпизодах и первых в стране рекламных роликах, дорого одевалась, а всем гостям обязательно показывала свое прекрасное портфолио.

Карманных денег для дочери родители не жалели, и вокруг Маши вечно вилась толпа прихлебателей. Все на одно смазливое лицо и вели себя одинаково: восхищались, подлизывались, пытались затащить под венец. Только одноклассник Денис из прочих выделялся.

Парень был одаренным пианистом, жил бедно и собирался поступать в консерваторию. Маша беднягу от неразумного решения усиленно отговаривала:

— Кому сейчас твоя музыка нужна? Оркестры закрываются. В кабаках будешь выступать? Иди лучше бизнес делать! Или про белые розы пой.

— «Белые розы» забудут, а классику люди будут слушать всегда, — уверял Денис.

— Ага. Мои предки отгрохают особняк, я попрошу у них белый рояль, и ты придешь к нам тапером во время званого ужина.

Денис не обижался:

— Для тебя я где угодно сыграю. — Опалял жарким взглядом, прижимал к себе, целовал.

Маше Денис нравился. Может, действительно за него замуж выйти? Но папа с мамой презрительно именуют одноклассника «босотой» и мезальянс явно не одобрят. Да и самой скучно — быть при скромном музыканте, когда у твоих ног весь мир.

Московскую школу Маша не окончила — родители отправили доучиваться в Лос-Анджелес. Она немедленно загорелась Голливудом. Взялась активно учить английский, ходила на актерские курсы, обзавелась агентом, общалась с нужными людьми и даже устроилась официанткой в ресторан, куда иногда заглядывали перекусить продюсеры. Все время казалось: роли в кино — совсем рядом. И принц прекрасный вот-вот встретится.

У родителей тем временем начались неприятности. У матери отобрали сеть магазинов, отец и вовсе попал под следствие. Маша вяло предложила вернуться в Россию и помочь, но предки взвились:

— Даже думать не смей! А то и тебя закроют!

Она послушалась и не поехала. Под отца активно копали. Мама с горя начала пить.

Деньги от родителей поступать перестали. Маше пришлось отказаться от йоги, курсов актерского мастерства, уволить агента и впахивать в ресторане чуть ли не круглыми сутками. Круг веселых и беззаботных знакомых тоже как-то быстренько рассосался, когда она не смогла больше ходить по дорогим ночным клубам и перестала устраивать вечеринки.

Однажды, когда Маша еле ноги волочила после тяжелой смены, из Москвы позвонила пьяная мама. Сообщила, что был суд, отцу дали десять лет, имущество конфисковали, счета арестовали. Из всех накоплений осталась единственная квартирка.

А вечером по телевизору она увидела своего бывшего одноклассника Дениса. Маша помнила его вечно голодным, нестриженым и нескладным. Но сегодня, в черном фраке, с богемными, стильно уложенными кудрями, он выглядел истинным денди. Russian diamond[1] Denis собрал аншлаг в Карнеги-холле, где играл Чайковского под аккомпанемент Нью-Йоркского филармонического оркестра. А на поклонах он горячо благодарил супругу, которая дает ему вдохновение — камеры мгновенно переместились на не слишком красивую, но чрезвычайно ухоженную даму в первом ряду.

Первым порывом было: немедленно мчаться в Нью-Йорк, падать Денису в ноги, объяснять, как она была не права. Но Маша вспомнила холеное, умиротворенное лицо супруги, сопровождавшей одноклассника, и поняла: бесполезно. Она опоздала.

Прошло еще пять лет. Денис стал звездой мирового уровня.

Маша не добилась ничего. Когда ей исполнилось сорок, она вернулась в Россию. Встреча с родителями радости не принесла. Отца выпустили, но поломали его конкретно. Теперь они с матерью упоенно квасили вместе. Находиться с ними в одной квартире было невозможно, и Маша уехала на юг. На небольшие свои накопления она собиралась купить однушку где-нибудь в отдалении от туристических троп, сидеть на балконе, смотреть на море, слушать музыку и вспоминать Дениса.

Маша планировала осесть в Сочи, но город ей не понравился: ни стиля, ни харизмы, а понтов больше, чем в Калифорнии. И если из окна хоть сантиметр моря виден — цена сразу запредельная. Может быть, тогда в горы, на Розу Хутор? Но и тут по карману ей оказались разве что халупы с удобствами во дворе.

«Хороший у меня итог жизни, — совсем запечалилась Маша. — Ни мужа, ни детей. И заработала — только на барак».

Риелторы советовали умерить аппетит и отправляться куда попроще — в Лазаревское, в Лоо. Но Маша в море уже разочаровалась. Пляжный отдых ей теперь казался голливудским фильмом — ярким, примитивным и простеньким. А в гармонии снежных вершин чувствовался лоск авторского кино. Так и виделась сцена: прямо у подножия Каменного столба белый рояль, и тонкие пальцы Дениса танцуют по клавишам.

Маша продолжала бродить по Розе Хутор. От державных особняков вдоль реки Мзымты забиралась все дальше и дальше от центра. И почти на границе с лесом наткнулась на небольшой деревянный коттедж «а-ля избушка» — желтенький, ладненький, светлый. То, что она и хотела: глушь, тишина, совсем рядом строгая красота гор. И на заборе как раз табличка «продается».

Может, позвонить — вдруг денег хватит? Или хозяин согласится в рассрочку продать? Она достала телефон — но набрать номер не успела.

Боковым зрением увидела: со стороны леса, бесшумно, но зловеще к ней подбирается огромный пес. Породу Маша знала — самоед, вроде должен быть дружелюбным. Но глаза у этого дикие, злющие, шерсть вместо белой — грязно-серая, свалявшаяся. Пес остановился метрах в трех, прижал уши и зарычал.

«Сейчас кинется!» — в страхе подумала Маша.

Будь она прежней, восемнадцатилеткой, маменькиной дочкой — заревела бы от страха. Но что толку рыдать, если теперь защитить ее все равно некому? Поэтому, хотя внутренне замирала от ужаса, она сделала шаг вперед и сердито, по базарному крикнула псу:

— Чего выступаешь? Я тебя трогаю? На твою территорию захожу?!

Не сводя глаз со свирепой морды собаки, Маша присела на корточки и подобрала камень. Самоед ощерился, зарычал еще утробнее.

Она замахнулась, но камень бросать не стала, сквозь зубы произнесла:

— Я тебя не боюсь.

И вдруг увидела: из темно-карего собачьего глаза в уличную пыль скатилась слеза.

— Испугался? — презрительно усмехнулась Маша.

Хлопнула калитка. Из коттеджа наискосок к ней бежал дед, размахивая клюкой, на ходу выкрикивая:

— Джек! Сейчас прибью! А ну, назад! Пшел, пшел!

Пес увидел палку, грозно рыкнул на прощание и скрылся в лесу. А дед напустился на Машу:

— Ты чего здесь ходишь одна?

Ее, после пережитого, начало колотить. Она жалко улыбнулась в ответ:

— Да я гуляла просто.

— Гулять в парке водопадов надо! Или на Роза Пике! — продолжал разоряться дедок. — А тут бы Джек в клочки тебя порвал! Спасибо, я увидел!

— Да я его… вроде укротила почти, — похвасталась Маша.

— Укротила! Повезло тебе просто, что я вовремя вышел. Джек — нехороший пес, совсем одичал. В лесу живет, на людей нападает. Меня только боится — получал уже. Ну и помнит, что я с хозяином его общался.

— А кто у него был хозяин?

— Да вот здесь жил, — дедок махнул на избушку, — плохой человек, гнилой. Захотелось ему перемен — и сюда из Москвы явился. Дом построил, горами потешился, собаку пригрел. Потом надоело — и дальше по свету скакать. Жилье на продажу выставил, а пса бросил.

— Сам уехал, а собаку не взял?

— Сказал, на новом месте новую заведет.

— Ничего себе! А сейчас в этом доме что?

— Риелторы пытались под курортников сдавать, но не пошло дело.

— Почему?

— Глушь. Достопримечательности далеко. Автобуса нет.

Маша усмехнулась:

— Подумаешь! Зато дом красивый. Уединение, лес рядом. Воздух какой!

— Красивый он только с виду, а построен криво-косо. Еще и хозяйской руки нет, — вечно то протечки, то канализация воняет. И Джек еще: под забор приходит, воет, туристов раздражает. Так что нет больше желающих арендовать. Пустует дом, ветшает. Хозяин каждый год цену сбрасывает.

— И сколько сейчас?

Дедок назвал сумму. Ничего себе — целый дом по цене однокомнатной квартиры!

— Я его куплю, — пообещала Маша.

* * *

Маша всю жизнь прожила в «муравейниках», горячую воду в трубах и прочие удобства воспринимала как должное, поэтому частный дом ее ошеломил. Каждый день новое приключение: то сколопендра заползла или рой летучих муравьев залетел, то свет погас, то пол провалился. До магазинов неблизко, машины нет, все необходимое таскай на своем горбу. Да и проклятый пес — наследство от бывшего хозяина — нервировал. Джеку явно не нравилось, что в его бывшем жилище завелась какая-то дамочка. Днем не показывался, но по ночам выбирался из лесу, устраивался под окном спальни и выл — негромко, тоскливо, надсадно.

— Да вызови ты ловцов каких-нибудь! Или хоть охотников найми! — увещевал соседский дед. — Пусть пристрелят его.

Но Маша твердо отвечала:

— За что его стрелять? Я понимаю: обидно ему. Потерплю.

Она упорно пыталась подружиться с собакой. Закупила мешок корма, обязательно ставила под калиткой плошку с едой и питьем. Но Джек к угощению не притрагивался — все доставалось бродячим котам.

Соседи принимали Машу за очередную эксцентричную москвичку. Явно ждали: поначалу будет всем восторгаться, бродить по горам, рисовать пейзажи, но очень быстро заскучает и смоется обратно в столицу.

Но уезжать ей было некуда. Все сбережения ушли на дом, жалкие остатки стремительно утекали на занавески, постельное белье, постоянный мелкий ремонт. Нужно было искать работу.

Куда только устроишься в курортном поселке? Аниматором, детей приезжих буржуев развлекать? Администратором, по двенадцать часов в день за стойкой, размещать гостей и выслушивать их претензии? В магазин продавцом?!

В Лос-Анджелесе она одно время работала — поющей официанткой. Разносила кушанья, а пару раз за вечер подходила к микрофону. Но в Розе Хутор подобной профессии не имелось, а просто певицей Машу ни в один ресторан не взяли.

В итоге получила место на самой обочине сектора luxury — в дорогом СПА-салоне. Ей выдали красивую форму, оформили скидку на маникюр с массажами и выдали бесплатный ски-пасс. Работа, правда, оказалась скучнейшая: набирать клиентам ванны (хвоя, бишофит, морская соль), помогать в них забраться и подавать полотенца.

Салон располагался при пятизвездочном отеле, и публика здесь собиралась изысканная. «Бентли» на парковке и бриллианты на часах кружили головы. С клиентками-дамами сотрудницы общались холодно-вежливо, зато перед клиентами-мужчинами стелились. Кто плавал мельче, старался за чаевые. Остальные надеялись очаровать, поразить, влюбить, женить.

Маша поневоле втянулась во всеобщий марафон. Перед каждой сменой она тщательно укладывала волосы, красилась. Полотенца подавала с голливудской улыбкой, всегда старалась сказать клиенту приятное, чем-то порадовать.

Но тягаться со свежими, юными коллегами оказалось нереально. Изюминки-чертовинки в ней не имелось, апгрейда, омоложений-подтяжек Маша не делала, острое словцо к месту ввернуть не могла, кокетничать не научилась. Заезжие богачи равнодушно давали на чай, но никто не смотрел на нее с вожделением — воспринимали ее как персонал, безмолвную «подай-принеси».

«А ведь могла бы с Денисом по всему миру ездить! Сама бы сейчас по крутым салонам ходила, а все мне прислуживали!» — переживала Маша.

Собственное жалкое положение ее задевало, тем более кругом столько богачей: в люксовых отелях живут или в собственные огромные особняки приезжают.

Ей тоже хотелось вести расслабленную жизнь рантье — слушать на балконе записи фортепьянных концертов в исполнении Дениса, пить белое вино со льдом и снисходительно хвалить помощницу по хозяйству за вкусный ужин. Но вместо этого на работе весь день на ногах, да еще дома то полы приходится драить, то унитаз мыть. А когда вдруг розетка ломалась или котел работать переставал — вообще хоть плачь.

Сосед помогал, но ворчал:

— Некогда мне! Мужа себе найди, пусть он возится.

— Ой, а у вас «мужья на час» есть? Ну, фирмы такие, где можно помощь по хозяйству заказать?

— У нас не столица, а курорт. Рес-пе-кта-бель-ный. Нормальный местный никогда не пойдет прочищать канализацию, если можно работать лыжным инструктором.

— Да мне не обязательно нормального, — развеселилась Маша. — Лишь бы гвоздь умел забить.

— Ну, алкаша приваживать я тоже не позволю, — отбрил дедок. — И так одна-одинешенька на окраине живешь. — Он задумался. — Есть у меня один знакомец — Василич. Человек хороший, но блаженный.

— Это в каком смысле? — испугалась Маша.

— Живет один, в лесу. Говорит, что язык птиц понимает: разговаривает с ними — они в ответ что-то чирикают. Но руки золотые.

— Представляю, как от вашего протеже пахнет, — сморщила нос Маша.

— У него сруб рядом с водопадом, — усмехнулся сосед. — И моется там, и вещи свои стирает.

— А зимой?

— До белых мух в своей времянке сидит. Только когда совсем морозы, в Сочи перебирается. У него там квартира.

— Ну-у… зовите вашего аборигена.

Когда Маша увидела Василича, решила: настоящий йети — длинные волосы, борода, усищи, рубашка из холстины, лицо обветренное, ручищи огромные, натруженные. Но глаза (пусть прятались под огромными бровями-кустами) глядели осмысленно. И Ванессу Мэй он попросил выключить.

— Почему? — удивилась Маша.

— Не люблю суррогаты, — поморщился гость.

Она улыбнулась, поставила Первый концерт Чайковского (за роялем, конечно, Денис). Абориген кивнул:

— Нормально, — и отправился воевать с подтекающим котлом.

Потом выпили чаю. Василич не чурался застольной беседы.

— А правда, что вы прямо в глухом лесу живете? — первым делом спросила Маша.

— Правда.

— Убеждения? — Она подмигнула: — Или от кого-то прячетесь?

Он пожал плечами:

— Ни от кого не прячусь, но людей не люблю.

— Почему?

— Вечно у вас театр: то одна декорация, то другая. И самому актерствовать надо. А в лесу — все настоящее: яркие краски, тишина, никто тебя не трогает.

Она прищурилась:

— А живете на что? Натуральное хозяйство?

— Пчелы есть. Апельсины, мандарины, кумкват сажаю. Травы собираю, грибы. Покупателей хватает.

— Все равно должна быть причина, чтоб отшельником стать. Вас по бизнесу кинули? Или любовь несчастная?

— Нет никакой причины. Я просто никогда особо не умел общаться с людьми, но долго пытался: учился, работал, тусовки-вечеринки. И вечно через силу! Сижу в кафе, ем эрзац-еду, дышу дымом. А годам к сорока наконец решил: зачем через себя переступать? И сбежал, построил хижину. В пяти километрах от ближайшей цивилизации чувствую себя просто отлично.

— Но как же без цивилизации? А готовить? Книжку вечером почитать? Или если вдруг к врачу срочно надо?!

— Газовая плитка. Генератор. Квадроцикл. А в телевизоре или ванне-джакузи я не нуждаюсь.

Он взглянул проницательно:

— А вот вы, по-моему, точно сбежали от несчастной любви.

Маша никому на Розе Хутор не рассказывала про Дениса, и Василича-йети видела впервые в жизни. Но она так давно ни с кем не говорила — о себе! На работе вечное чирик-чирик ни о чем, с соседями — тоже только о текущем.

Поэтому не удержалась и выложила — как на духу.

— Это тот Денис, который сейчас Чайковского играл? — уточнил новый знакомец.

— Да, да! Это мой одноклассник! Он так меня любил, а я оказалась дурочкой!

— И вы надеетесь, что можно обернуть время вспять? — улыбнулся Василич. — Заполучить Дениса?

— Не знаю, на что надеюсь, — печально вздохнула Маша. — Просто сижу на балконе, слушаю, как он играет, и мне очень хорошо.

— В следующий раз я вам диск Евгения Кисина принесу.

— Откуда он — в вашем натуральном хозяйстве?

— Закажу.

— Спасибо.

Маша встала из-за стола. Настроение испортилось.

— Сколько я вам должна?

Он пожал плечами:

— С девушек не беру.

Машу ужасно раздражала эта местная фразочка. Деньгами не возьмет, зато приставать будет.

Но йети, оказалось, не только язык птиц понимал, но и ее мысль тоже смог прочитать. Он усмехнулся:

— Приставать не собираюсь. Куда мне со звездой Денисом тягаться!

Вот — рассказала на свою голову!

Она поджала губы и вышла проводить своего «мужа на час» за калитку. Время еще не позднее, даже не смеркалось, но из лесу вдруг показался Джек.

Маша к тому времени собаку почти приручила. Погладить себя самоед по-прежнему не позволял, но на нее рычать-щериться перестал. А на гостя — оскалился. Потом прижал уши и начал угрожающе подступать.

— Осторожнее! — перепугалась Маша.

Но абориген, отстранив ее своей лапищей, молча стоял и ждал приближения пса.

— Он вас порвет! — пискнула хозяйка.

Но суровая поступь Джека становилась все неуверенней. Яростный лай поменял тональность и обратился в скулеж. Однако пес не отступал — продолжал, будто под гипнозом, приближаться. Когда он оказался в шаге от них, Василич приказал:

— Сядь.

Джек повиновался, понурил башку.

— Хозяином себя мнишь? — вкрадчиво спросил Василич.

Пес опустил голову еще ниже, уткнул подбородок в уличную пыль.

— Дом теперь не твой, — мрачно изрек лесной житель. — И не смей сюда больше приходить.

Огромная собака поспешно вскочила и бросилась к лесу. Когда пес убегал, он обернулся и, Маше показалось, поглядел на нее с обидой.

— Зачем вы его прогнали? — спросила она аборигена. — Этот Джек очень несчастный. Я его подкармливаю.

— Он вас благодарит? Дом охраняет?

— Н-нет. Только воет по ночам.

— Значит, никчемный, невоспитанный пес. Нечего ему тут делать.

Маша расстроилась:

— И больше он не придет?

— Может, и придет, — усмехнулся гость и добавил: — Если я разрешу.

Он повернулся — и двинул в ночь. К лесу.

«Выпендрежник провинциальный», — сердито подумала Маша.

Она вернулась в дом, налила себе бокал вина, погромче включила Чайковского и вышла на балкон. Светила луна, где-то вдалеке ухала сова. Маша ждала: во второй части концерта, когда скрипки запоют особенно жалобно, Джек обязательно начнет подвывать.

Но сегодня Чайковский и Денис закончили выступление в тишине, и без сопровождения собаки музыка показалась Маше пресноватой.

* * *

Когда Розу Хутор накрыло снегом, Маша вспомнила про бесплатный ски-пасс, который ей выдали на работе, и решила осваивать горные лыжи.

Знакомый инструктор показал основы, но ставить технику отказался:

— Извини, Маша, у меня каждый час работы золотой.

— Давай платить буду.

Он фыркнул:

— Твоей зарплаты и на день не хватит.

Пришлось потихоньку, с детских склонов, кататься самой. Но спортом она сроду не занималась — и возраст, и реакция не та. Пару раз прилично грохнулась, однажды сшибла ребенка и еле спаслась от разъяренной мамаши. Уже решила было бросить эту затею — но вдруг на склоне к ней подкатил Василич и предложил:

— Давай научу.

Выглядел он довольно позорно — комбинезон советских времен, шапочка физкультурника тоже из прошлого века, лыжи какие-то деревянные. Но объяснял толково и терпеливо, только очень уж нудно. Как застряли на самом простом склоне «Шале», так на нем и катались бесконечно. Даже на «Б-52» ее не пускал. Поправлял постоянно, придирался.

Маша ворчала:

— Тиран вы. Собаку мою выставили, разогнаться нормально не даете.

Василич усмехался:

— Разогнаться всегда успеешь. А за Джека своего не волнуйся. Он у меня.

— Где?!

— В Сочи. Я зимой там живу.

— И зачем он вам?

— Перевоспитываю. Учу, как надо дом охранять. Когда исправится — верну.

Маша искоса взглянула на своего спутника. Похоже, запал на нее Василич! С чего бы иначе — возился с ней на горных склонах? О собаке заботился?

Она виновато подумала: «И вообще хороший человек — надежный, порядочный. Совсем не блаженный. Так жаль, что я не могу его полюбить».

Новая жизнь и новые знакомства не помогали — она по-прежнему с тоской вспоминала Дениса. Бесконечно прокручивала в голове времена, когда он ее обхаживал, а она (вот глупая-то была!) отговаривала его от музыки, советовала бизнесом заниматься. И замуж выйти отказалась.

«Упустила счастливый билет — вот и работай теперь в службе сервиса. Катайся с каким-то питекантропом».

… На престижном курорте текла активная светская жизнь, и однажды на концертном зале «Роза-Холл» появилась афиша: с единственным концертом выступит Денис.

Маша, в преддверии его приезда, потратила остатки сбережений и залезла в долги. Достойный наряд, прическа, мейк-ап, билет в первый ряд, тщательно подобранный букет. Она постоянно ловила его взгляд и бешено хлопала. Денис улыбался — как умеют только артисты, общей улыбкой — одновременно для нее и для всех остальных. Маша подарила ему цветы, но ее стильные ромашки с васильками сразу потерялись в ярких красках богатых корзинищ и охапок.

«Может, он в СПА придет?» — надеялась она.

Но Денис — хотя ей ровесник, сорок с приличным хвостиком — лечиться даже не думал. Каждый день спускался из своего люкса в «Роза Ски инн», сразу надевал лыжи и садился на подъемник. Жена — уже другая, совсем молоденькая — музыканта в поездке сопровождала, но кататься, по счастью, боялась.

И тогда Маша решилась. Взяла на работе отгул, выпросила у ребят из проката новенький горнолыжный костюмчик и уже с девяти утра стояла у подъемника — караулила Дениса.

Тот появился в десять — свежий, счастливый, адски обаятельный. Изящным движением встал на лыжи, подкатил и приложил к считывателю ски-пасс.

Маша решительно оттерла какую-то ушлую молодую красотку, села в кресло подъемника прямо рядом с ним и смущенно произнесла:

— Привет.

— Здравствуйте, — вежливо отозвался он.

«Неужели даже не узнал?» Но глупо ведь говорить: «Я та самая Маша! Ты на мне жениться хотел!»

И она решила начать издалека:

— Все-таки хорошо, что ты не стал заниматься бизнесом.

— Что? — переспросил Денис рассеянно.

— Ты оказался прав. Хорошую музыку будут слушать всегда, — пробормотала она.

— Золотые слова, — снисходительно отозвался музыкант и отвернулся.

Солнце сияло, снег блистал. Маэстро не было никакого дела до немолодой уже и неяркой женщины, которую он, похоже, принял за навязчивую поклонницу.

«И что мне ему говорить? — с горечью подумала Маша. — Звать выступить в своем — ха-ха! — особняке? Интересно, какой Денис запросит гонорар…»

Они больше не разговаривали. Поднялись на вершину трассы «Шале», сделали пересадку, поехали на гондольном подъемнике дальше и высадились на самой вершине, у Розы Пик. Маша здесь бывала — втайне от Василича каталась по пологому «Явору». Но Денис — уверенно двинул на красную трассу «Каскад».

Маша растерялась. Она боялась крутых спусков, да и учитель категорически запрещал. Но разве можно было вот сейчас, просто так — взять и расстаться?!

Денис съезжать не спешил — предвкушал скорость и свист ветра в ушах. Нужно ехать первой, тем более что костюмчик выгодно обрисовывал стройную еще фигуру.

И Маша смело ринулась вниз. Поворот, «плуг», поворот… скорость выше, а контролировать ее все сложнее. Относительно пологий вначале спуск превращался в пропасть, в обрыв. Она попыталась затормозить, но не смогла. Нога подвернулась, и Маша полетела — сначала просто с горы, а потом куда-то дальше, по светлому коридору, под радостную музыку Чайковского.

* * *

Очнулась она в больнице. Палата одноместная, кровать ортопедическая. У постели — букет цветов. Рядом на стульчике — дежурная медсестричка.

— Что со мной? — прошептала Маша.

— Ерунда, — с напускной бодростью отозвалась медичка. — Три небольших переломчика. Зато смотрите, какие цветы вам прислали. Это от того известного музыканта, что у нас выступал!

— А там… карточки нет?

— Есть, — со значением отозвалась девушка.

Маша разорвала конверт зубами: «Поправляйтесь быстрее. Лечение и все расходы я оплачу. С уважением, ваш попутчик по подъемнику Денис».

Значит, он так ее и не узнал! Маша заплакала. Рыдала об особняке, который обернулся избушкой. О любви, что она прохлопала. О жизни, прошедшей настолько бездарно.

А Денис в это время пил глинтвейн на террасе своего люкса и никак не мог вспомнить: кого же ему напоминает эта женщина с печальными глазами и неухоженным лицом, чье лечение он благородно оплатил.

* * *

В больнице Маша решила не залеживаться. Рука оставалась в гипсе, сломанные ребра побаливали, но она отчаянно рвалась домой.

Василич ее поддерживал. И когда наконец назначили выписку, пообещал забрать из больницы. Маша слегка смущалась, что он явится в крутую клинику в своих примитивных одеждах и, конечно, без машины. Но лесной житель произвел фурор. Приехал ни много ни мало за рулем снегохода, причем не один — на пассажирском сиденье свернулся клубком и вцепился лапами в обшивку самоед Джек.

— Василич! — ахнула Маша. — Вы сумасшедший!

Джек увидел ее и сломя голову бросился навстречу. Встал на задние лапы, передние положил ей на плечи и бережно, почти нежно лизнул в нос. Глаза его, — Маша поверить не могла, — улыбались.

— Джек, милый, — она обняла псину и захлюпала носом. — Ты все-таки признал меня! Наконец-то!

— Все, не разводим сентиментальность. Поехали.

Василич подошел, взял ее вещи и уложил в багажный отсек. Потом помог ей усесться на снегоход, а Джеку велел:

— Рядом.

И пес послушно бежал подле снегохода прямо до Машиного дома. А когда въехали во двор, он от нее не отходил, глядел умильно и постоянно рвался лизнуть руку.

— Что вы с ним сделали? — изумленно спросила она Василича.

Тот серьезно ответил:

— Я же обещал его перевоспитать. Сделал. Передаю. Только не балуй его, в дом не приваживай. На улице конура есть.

На чай Василич напрашиваться не стал. Съездил в магазин, забил холодильник продуктами, велел отдыхать-восстанавливаться и отбыл.

Маша осталась одна. Погода отличная — небо синее, солнце ослепительное. Еды полно, вся техника в доме функционирует, больничный оплатили. Целыми днями она сидела в кресле-качалке на балконе и загорала под приличным уже солнцем. Смотрела на горы, слушала Шопена, ела вкусности. То и дело запускала ладошки в шерсть Джека — никакой, конечно, конуры во дворе, пес теперь всегда находился с ней рядом.

Только радости все равно не было. Она бесконечно прокручивала в голове недавнюю встречу с Денисом. Когда оказались рядом на подъемнике, тот ведь посмотрел на нее пристально — явно вспоминал, где мог видеть. Почему было не сказать просто: «Я Маша!» Зачем-то начала всякую чушь нести…

Неужели она настолько ужасно изменилась, что Денис не признал в ней девушку, которой объяснялся в любви? Звал замуж? Умолял быть вместе в горе и в радости?!

Но даже если не признал — как мог не понять, что она ринулась по страшной трассе из-за него? Больничный счет оплатил, букет прислал, но неужели сложно было навестить — хоть разок?! Обидно, но пора смириться с реальностью. Похоже, не нужна Денису ее любовь.

И Маша начала — с кровью — выдирать его из своего сердца. Убрала в шкаф все плакаты. Перестала слушать диски. Старалась как можно реже вспоминать, но постоянно лезли в голову их поцелуи, его влюбленные взгляды, жаркие объятия. Оставалось только утыкаться лицом в холку Джека и всхлипывать. Пес терпеливо выносил рыдания, а когда хозяйка успокаивалась, аккуратно слизывал ей слезы.

Маша боялась, что окажется никому не нужной со своими переломами, но — хоть и жила на отшибе — гости почти каждый день наведывались. Соседи заглядывали, Василич из Сочи приезжал, девчонки с работы забегали — веселили, делились сплетнями, а ближе к концу февраля сообщили: на Розу Хутор с очередным концертом едет Денис.

— Маш, ты пойдешь?

Неужели она опять сможет его увидеть? Сердце затрепыхалось, но ответ вырвался сам:

— Нет.

— Тебе еще ходить тяжело, да?

— Нормально мне ходить. Просто не хочу.

Девочки, конечно, не ведали об их отношениях и настаивать не стали, а вот Василич с насмешечкой спросил:

— Билет на своего пианиста купила уже?

Маша помотала головой.

— И почему же? — усмехнулся он.

Она ответила с вызовом:

— Я решила, что вы правы — Евгений Кисин лучше.

Василич окинул ее неземным, проницательным взглядом и больше о грядущем выступлении Дениса не говорил.

В день концерта Маша — из принципа! — классику вообще не слушала. Включила молодежных «Imagine dragons» и с раннего утра отправилась во двор чистить снег. Управляться с лопатой из-за гипса было неудобно, но держать метлу одной рукой получалось нормально. Снег, правда, чистился плохо, взвихривался, рассыпался, Джек пытался ловить снежинки, Маша хохотала. За веселой работой оба не заметили, как скрипнула калитка.

Джек опомнился первым. Виновато взглянул: «Извини, мол, прохлопал» — и в ярости бросился на вошедшего во двор мужчину. Тот вжался в забор, вскрикнул:

— Уберите собаку!

— Джек, назад!

Самоед послушно отступил, но едва гость попробовал сделать шаг — зарычал, оскалился.

Мужчина застыл на месте. Замерла и Маша. Она стояла против солнца и только сейчас разглядела: у калитки опасливо косится на Джека и переминается с ноги на ногу мужчина ее мечты, Денис.

Она бросилась к нему, пролепетала:

— Как… как ты меня нашел?

Он усмехнулся — как-то нехорошо, криво:

— Твои друзья подсказали.

— Мои друзья? Кто?

— Не важно. Маша, нам действительно надо поговорить. Только можно, пожалуйста, без этой собаки?

Он брезгливо взглянул на самоеда и объяснил:

— Не люблю больших. У нас той-терьер.

— Джек, домой, — велела она.

Пес наградил гостя ненавидящим взглядом, но молча повиновался.

— Лихо ты с ним, — уважительно похвалил Денис.

Маше еще недавно казалось: как только бывший одноклассник ее узнает — сразу молния, яркая вспышка, запах озона. Говорить — не наговориться! А случилось — и даже непонятно, как себя вести с этим чужим, в общем-то, человеком.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросила она.

— Напомнить хотел. Вообще-то это ты меня когда-то послала. Разве не так? — Улыбка у него все-таки очаровательная.

— Да, я… — забормотала Маша. — Но я глупая была, молодая совсем. Считала: весь мир мой и все принцы. А ты со своей музыкой казался таким скучным! Я поступила подло, непорядочно. Я виновата.

— Правда, что ли, ради меня с красной трассы поехала?

— Ага. Я так расстроилась, что ты меня не узнал! Хотела внимание привлечь — хоть так.

— Маша. — Он взял ее руки в свои. — Я мог бы не говорить тебе этого… Но твой друг меня убедил, что я должен.

— Да что еще за друг, нет у меня здесь друзей!

Денис насмешливо поднял бровь:

— А как же снежный человек? Такой суровый, с бородой, в телогрейке.

Она отчаянно покраснела. Кто дал Василичу право в ее дела лезть?!

А Денис продолжал:

— Ну, должен так должен, мне не жаль. Признаюсь, как на духу: тогда, в девяностых, тридцать лет назад, мне элементарно нечего было жрать. Разгружал ночами вагоны, а хотелось заниматься музыкой, брать индивидуальные уроки, купить себе нормальный инструмент, иметь жилье, где я смогу практиковаться. Воровать я не умел, поэтому оставалось одно: увиваться за девчонками из богатых семей и надеяться на деньги их родителей.

— За девчонками? — Ее голос сразу сел. — То есть не только за мной?

Денис парировал:

— У тебя тоже хватало кавалеров. Но ты их коллекционировала из интереса, а я — ради великой цели. Ради музыки. И я искренне благодарен тем, кто поддержал меня… на первых порах.

— Ты… ты просто хотел меня использовать? А когда я тебе отказала — нашел другую?

— Да. Родители моей первой жены пять лет содержали нашу семью и оплачивали мое образование.

Она глядела на него и не верила.

Наконец Маша пробормотала:

— А зачем же я всю жизнь о тебе мечтала?

— Понятия не имею. Мне и в голову не могло прийти, что ты меня до сих пор помнишь, — виновато произнес Денис. — Тогда, на подъемнике, увидел — вроде лицо знакомое, но решил: показалось. Я был уверен, что ты давно меня забыла и прекрасно устроила свою жизнь.

Увидев слезы в ее глазах, он торопливо сказал:

— Маша, пожалуйста, только не плачь! Прошлого не воротишь. Я женат. Да и смешно склеивать разбитую посуду. Тем более спустя тридцать лет.

И тут молния в ее голове все-таки сверкнула. В ушах громыхнул гром, и после вспышки-встряски мир вокруг стал настолько красивее, слаще, ярче!

— Денис, — проникновенно произнесла Маша, — какой ты умный. Какой ты смелый.

Увидев испуг в его глазах, она развеселилась:

— Да не бойся, я не пытаюсь тебя соблазнить. Ты действительно поступил круто, что пришел и сказал мне все это! А то я бы до старости продолжала слушать твои диски и рыдать! — Маша не удержалась и добавила: — И, кстати, Женя Кисин — играет гораздо лучше.

* * *

Денис не сомневался: на его концерт Маша все-таки придет, хотя бы для того, чтобы попрощаться — теперь уже навсегда.

Но контрамарка, что он ей дал, пропала — кресло в центре первого ряда долго оставалось пустым, и только в антракте туда перескочила какая-то толстуха с задних рядов.

А вечером в ресторане к нему подошел мужчина. На первый взгляд он ничем не выделялся из общей гламурной тусовки — костюм с иголочки, новые ботинки, свежая стрижка, чисто выбритое лицо, приличные часы. Единственное, что слегка резало взгляд: чувствовал себя человек явно неуютно, словно впервые в жизни прилично оделся.

Денис присмотрелся — и узнал. Да это же тот самый человек, который накануне явился к нему в гостиницу, открыл имя девушки, лежащей с переломами, и потребовал все ей объяснить.

Музыкант протянул руку первым. Преобразившийся в хомо сапиенс пещерный житель ответил крепким пожатием.

Денис кивнул на его костюм:

— Ради нее старался?

— Да. — Новый знакомый неумелым жестом попытался ослабить галстук.

— И что?

— Ничего пока. Жду. Волнуюсь.

И тут в зал впорхнула Маша. Выглядела она сегодня совсем юной, счастливой, глаза сияли. Окинула взглядом зал — и бросилась к ним.

Денису кивнула, а снежному человеку строго сказала:

— Нормальная одежда тебе идет, но бороду мог бы оставить. И зачем ресторан? Ты тусовки не любишь, я от них тоже отвыкла.

— Ничего, — усмехнулся абориген. — Я потерплю. А ты снова втянешься.

Он бережно обнял свою спутницу и повел к столику.

А Денис весело крикнул вслед:

— Будете жениться, звоните! На свадьбе сыграю бесплатно.

Она обернулась:

— Ловлю на слове! Тем более ты сам когда-то обещал — сыграть для меня где угодно.

Любимый неизвестный

Пока никто из ее знакомых не верил в масштабы эпидемии. Народ сочувствовал итальянцам, планировал летние отпуска на морях и радовался, что можно смыться на удаленку.

Но когда уборщица в их подъезде начала мыть пол в маске, Полина поняла: надо бежать.

Коллеги не разделяли ее тревог. Считали: ковид — просто вариант гриппа. А в Италии катастрофа случилась лишь потому, что народ беспечный и много стариков. Но Полина предчувствовала беду. И пока ее отдел — дистанционно — обсуждал типажи актеров для нового рекламного ролика, она ставила видеоконференцию в фоновый режим и залипала на сайтах недвижимости. Съемки все равно не состоятся. А когда из столицы ринутся спасаться все, цены на домики в деревнях уже взлетят вдвое.

Ближнее Подмосковье Полина не рассматривала — хотела убежать от центра заразы хотя бы километров на триста. Да и чем дальше от столицы, тем дешевле. А ей надо экономить. В активе имелся сын-пятиклассник, в пассиве — ипотека. Бывший муж помогал исключительно советами (как правило, идиотскими).

Приличный дом вдали от цивилизации отыскать оказалось непросто, но Полина смогла. Деревенька пряталась в отдаленном уголке Тверской области. Хозяин предупредил: сначала будет очень разбитый асфальт, а потом еще тридцать километров грунтовки. Магазина нет — только автолавка приезжает три раза в неделю. Зато на самом берегу Селигера. И фотографии сказочные: древесно-солнечная избушка со ставенками. Из трубы прихотливо извиваются завитки дыма, озеро серебрится в двух шагах.

— Только печь топить самой придется, — предупредил хозяин. — Вы готовы?

Она заверила, что легко научится. Лучше греть руки у собственного очага, чем ходить по городу в маске, резиновых перчатках и шарахаться от каждого прохожего.

Бывший муж ее план высмеял:

— Рафинированная столичная рекламщица едет месить грязь в деревне. А как же маникюр?

Выручалочка уже неделю сидела в самоизоляции.

Дорога вымотала всю душу и исцарапала у машины днище. Но деревня очаровала. Дровяные, черные избы здесь мешались со старинными, еще девятнадцатого века, каменными домами. По единственной улице бродили куры, козы и собаки без поводка. Хозяин — огромного роста бородач — предоставил в их пользование велосипеды и лодку.

Полина пообещала Андрюшке обязательно вместе походить по разрушкам, полазить на болоте, помочь сделать деревянный меч и съездить в длительный велопробег за чипсами.

Полина — как большинство работающих мам — вечно себя корила, что уделяет ребенку мало внимания. И на изоляцию в деревне у нее имелись большие надежды: все время с Андрюшкой вместе, будут вдвоем на лодке кататься и на велосипедах и книжки читать. Однако в реальности общаться получалось еще реже, чем в Москве.

Рекламное агентство страшно боялось, что сотрудники станут в дистанционном режиме заниматься личными делами, да еще и зарплату получать. Поэтому наставили множество ловушек-рогаток. Утром-вечером обязательно совещания, кучу отчетов написать — по давно законченным рекламным кампаниям. К тому же специальная программа — счетчик времени — стояла на компьютере. С девяти до девятнадцати отлучаться не разрешала. Сгонять на кухню разогреть обед и покормить Андрюшку — уже есть риск попасться.

Поначалу она сына одного гулять не отпускала — только до автолавки. Но хозяин заверил: деревня — тишайшее место, здесь даже двери никто не запирает. И Андрюшка постепенно начал нарезать круги — с каждым днем все шире и шире. На день рождения папа откупился — презентовал сыну дорогущий телефон с четырьмя объективами, и с каждой прогулки одиннадцатилетний фотограф приносил неплохой улов — самый-самый первый подснежник, удивительного цвета закат, чайку в полете.

Полина — вместо свободы — постоянно ощущала себя в цейтноте. Готовые котлеты — как раньше — покупать было негде. Приходилось сначала рецепты в Интернете искать, а потом долго и нудно готовить самой. Другие отвлекающие факторы тоже присутствовали. Соцсети. Фитнес по скайпу. Любимые сериалы. С книжечкой поваляться хотелось. Или просто меланхолически смотреть на огонь, тем более что растопить очаг — целое приключение. За неделю спалили все запасы салфеток и туалетной бумаги.

Интернет в деревне оказался слабенький. На школьных онлайн-уроках Андрюшку постоянно выкидывало, а играть с друзьями по Сети — как в Москве — вовсе не получалось. Книжек он почти не читал, телевизор не любил и поэтому почти целый день болтался на улице.

Соседка бабка Тамара — бывшая учительница начальных классов и старуха без церемоний — однажды даже мораль взялась Полине читать:

— В самоизоляции сидишь, а ребенок брошенный.

Но Полина отбрила:

— Я здесь работаю, а не отдыхаю.

Андрюшка тоже бросился на защиту:

— Мне не скучно. А мама у меня лучшая в мире.

И старуха пристыженно умолкла.

* * *

Перед сном — когда сын, как обычно, сидел в телефоне — Полина заглянула ему через плечо. И в изумлении увидела: на экране не монстры с оружием, как обычно, но печатный текст, причем довольно мелкими буквами. Прищурилась, прочитала заголовок: «Клады Селигера».

Улыбнулась:

— Хочешь золото хана Батыя найти?

Хозяин уже поведал ей легенду: будто в Серебряном озере Селигере захватчик, дабы не замедлять ход войска, утопил все свои сокровища.

Андрюшка серьезно ответил:

— Не, сокровища тут реально есть. Даже бабка Тамара серебряный подсвечник в огороде откопала.

Открыл галерею, показал фотографию: весьма жалкая вещица. Почерневший от времени, кособокий и очень сомнительно, что серебряный. Но разочаровывать сына Поля не стала. Рассказала в ответ, как в детстве они лазили по подвалам старинных домов и нашли однажды золотую ложечку. Ну, или почти золотую.

Андрюшка напомнил:

— Ты, кстати, обещала, что будем вместе тусоваться! А сама все выходные на диване валялась.

— Ну, рыбонька моя! — взмолилась Полина. — В лесу снег лежит. Давай подождем, когда хоть чуть-чуть потеплеет!

— Ладно, — вздохнул сын. — Может, пока у папы металлоискатель выклянчить?

— Выклянчить-то можно. Но как в нашу глушь доставка доберется? — улыбнулась Полина.

И вернулась к собственным заботам. А сын продолжал грезить о кладе. Ходил на форумы про Селигер, читал о легендах озера, отыскивал старинные карты и сравнивал их с Гуглом, искал места, где раньше были деревни, желательно зажиточные.

А Полина радовалась, что ребенок при деле. Начальство зверствовало. Заказчики из агентства разбегались (мало дураков в разгар карантина заказывать рекламу). Льготные кредиты бизнесу только по телевизору обещали. Злость и неуверенность в завтрашнем дне шеф срывал на сотрудниках. Полине уже дважды влетало: за то, что вошла на онлайн-совещание с опозданием. Но пришить себя к экрану на целый день она не могла. В туалет надо сбегать, кофейку заварить, на Андрюшку прикрикнуть, чтобы во время школьных уроков в телефон не играл. А сегодня во время очень скучной речи босса она вспомнила, что забыла занести в дом дрова. На улице — дождь, слякоть. Если не просушить поленья хотя бы часа три, очаг вечером вообще не растопишь.

Метнула взгляд на экран: начальник продолжает вещать. Поставила звук на максимум, сунула ноги в калоши и бросилась во двор. Добежать до поленницы и обратно — вопрос пары минут. Но, разумеется, сработал закон подлости. Едва ворвалась в дом, услышала голос шефа:

— Полина Васильевна. Так что вы скажете?

Речь на совещании шла про поиск необычных креативных решений — в условиях ограниченного бюджета. Поэтому Полина с ходу выдала «домашнюю заготовку»:

— У населения сейчас стресс. Плюс резкое снижение покупательской способности. Поэтому я считаю: нужно обязательно использовать приемы из арсенала психологов. В каждом ролике повторять: «Все наладится. Все будет замечательно». Как-то так.

По ухмылкам коллег сразу поняла — попала в «молоко». Начальник зловеще молвил:

— Да, Полина Васильевна. Вы хорошо выразились. Вся ваша работа — это именно «как-то так».

И в этот самый неподходящий момент в комнату ворвался Андрюшка. Заявил громко и недовольно:

— Мам! У меня носки кончились.

Выключить звук она не успела, и сослуживцы еще больше развеселились.

А шеф трагически изрек:

— Отлично вы устроились. Я бы тоже так хотел. Получать зарплату, но при этом заниматься своими делами.

Нервы у Полины сдали. Она кинулась к сыну, зашипела:

— Пошел вон отсюда!

Андрюшка отшатнулся. Побледнел. Выскочил из комнаты.

Полина оправдывалась перед начальником — а в кухне тем временем что-то хлопало. Через секунду шваркнула входная дверь. «Вот зараза. Подставил меня — и гулять умчался».

Начальник закончил их терзать в начале восьмого. Полина со счастливым лицом выключила компьютер, вышла на крыльцо. Моросил мелкий, но радостный, в предчувствии близкого лета, дождь. По озеру шла волна, галдели чайки. Легко было представить: никакой пандемии нет, и она сейчас — на берегу моря, где-нибудь в Турции, а не в российской глубинке.

«Зря я Андрюшку обидела, — покаянно подумала Полина. — Надо хоть картошки ему на ужин пожарить, давно просит».

Но прежде чем чистить, не удержалась. Нарезала стильными ломтиками сыр, налила в бокал вина. Выпила на террасе. Неодобрительный взгляд соседки проигнорировала.

Вернулась в дом. Закрыла шкафчик на кухне. Только сейчас заметила: хлеб исчез. Весь. Целая буханка. Слегка встревожилась. Из дома, что ли, решил удрать? Набрала номер Андрюшки — телефон вне зоны действия. Сеть пропала (как здесь часто бывает) или специально выключил?

Взглянула на часы: восемь вечера.

Потом сердито посмотрела на телефон. Приказала аппарату:

— Звони!

Она никогда не считала себя экстрасенсом, но ловить волну сына умела. И сейчас горячо попросила его:

— Прости меня, пожалуйста. Я была не права. Я не сдержалась. Я виновата.

И в ту же секунду телефон зазвонил.

Сын. Голос радостный:

— Мам! Я тут такое нашел!

А дальше раздался какой-то вой… потом сдавленный выкрик ее мальчика. Треск. И полная тишина.

— Андрюшка!

Телефон отключился.

Дрожащей рукой Полина набрала его номер — отозвался автоответчик. И еще раз. И снова. Что случилось?!

Выбежала на крыльцо. Солнце садилось. По свинцово-серому небу неслись клочья перистых облаков.

Где его искать? Куда бежать?

От дома — как в сказке — ведут три дороги. Одна к пруду, две в лес. По всем маршрутам Андрюшка ходил.

За забором надсадно скрипнула дверь, во двор выглянула бабка Тамара.

Полина кинулась к ней:

— Вы Андрюшку не видели?

— А вы поссорились, что ль? — Старуха взглянула проницательно.

— Видели или нет? — Голос матери сорвался на визг.

— Видела. Он в лес побежал, — соседка махнула влево. И добавила с укором: — В слезах дите. Сказал: «Уйду от нее. Навсегда уйду». А ты сидела спокойно, вино пила.

Если бы он просто ушел, ладно! Все из дома убегали, и все возвращались. Но с Андрюшкой явно что-то случилось — слишком уж неожиданно оборвался их разговор!

Небо неумолимо серело, подступала ночь. В Москве только заяви, что пропал ребенок, полиция примчится немедленно, а тут — куда кидаться?

И соседка масла в огонь подливает:

— Зря ты ему одному везде гулять разрешала. У нас спокойно, конечно. Но Васька Рябой опять запил. А он, как глаза зальет, буйный. И Дмитрич — только месяц как из тюрьмы. За убийство сидел.

— Мне наш хозяин сказал! Что тут безопасно!

— Днем и в деревне — да, — назидательно молвила бабка. — А у тебя дите плачущее в шесть вечера выскочило. И ты только в восемь очнулась.

Полина понимала: глупо оправдываться, да и время терять нельзя. Но соседка словно заворожила. Мать забормотала:

— Так получилось! Начальник разнос устроил!

— Сын, кровинка родная, никакой работы не стоит, — парировала старуха. — Пьете, гуляете. А дети погибают.

— Вы про что? — Голос у Полины сел.

— Так летом этим. Туристы из Москвы приезжали с палатками. Родители там тоже, — она поджала губы, — заняты были. Водкой. А ребенок сам по лесам ходил. Вот Щербатый его и забрал. Погиб мальчик. Не слыхала, что ли? Даже по телевизору показывали. По всем каналам.

— Хватит, Тамара, чушь нести! — прогремело за спиной.

Полина обернулась. К ней торопился хозяин. В подступавшем сумраке его бородатое лицо выглядело зловещим.

«И это он мне посоветовал — разрешить Андрюшке гулять одному?!»

Но поздно себя винить — надо действовать.

Сдержала слезы, выпалила:

— Помогите сына найти. Он в лесу гулял. Десять минут назад позвонил, сказал: что-то нашел. Дальше вскрикнул — и все. Связь оборвалась.

Кустистые брови хозяина сдвинулись к переносице.

— Сейчас не отвечает телефон?

— Нет, — всхлипнула она.

— В полицию, что ли, сообщать? — чирикнула соседка.

— А, толку с них! — отмахнулся бородатый. И велел Полине: — Пошли!

Схватил ее под руку и потащил за собой — в подступавшую ночь, в стремительно чернеющий ельник.

Шагал быстро, на ходу говорил скрипуче, быстро — словно щепки отлетали под ударом его топора:

— Полиция без толку. Две машины на район, и те на ковиде. Самоизоляцию проверяют.

— Но как мы можем искать вдвоем в целом лесу?! Надо хотя бы людей позвать! — нервно выкрикнула Полина.

— У нас людей — старики да пьяницы. Сначала каждому объяснить, а пойдут в итоге полтора человека. Только время зря потеряем.

— А Щербатый — это кто? — Поля поневоле подделалась под его лапидарный стиль.

— Бабьи сказки, — нахмурился бородач. — Просто несчастный человек. Да и мертвый он уже тридцать лет.

— Так кто он такой?

— Фронтовик. Инвалид. Без ноги. С войны злым пришел, людей сторонился. Дом поставил в лесу. Жил один, бобылем. К нему пытались заглянуть — по-соседски, — никого к себе не пускал. Мальчишки если лезли — поглазеть или яблоки воровать — солью по ним палил. А после того, как помер, в его доме много кукол нашли. Детских. Разных. И все — с отрубленными ногами. Оттуда слух и пошел, что маньяк. Хотя живых он сроду не обижал. Даже кур сам не мог резать — отца моего просил. А куклам — да, мстил. За жизнь свою конченую.

— А ребенка… летом… у вас правда убили? — всхлипнула Полина.

— Не убили. Утонул. На мелкой воде играл и захлебнулся. Родители пьяные были, ничего не заметили. Когда откачивать бросились, поздно было.

Взглянул проницательно:

— Андрей гулять ушел или еще куда?

— Ну… — Поля замялась.

Как признаться постороннему человеку, что сама велела родному сыну убираться?

— Говори, — хмуро велел хозяин.

— Какая разница? — запальчиво спросила она.

— Есть разница. Если просто заблудился — одно. А если из дома убежал, по-другому действовать будем.

Поля не представляла, как им действовать, — вдвоем против ночи и дремучего леса. Накатили отчаяние и безнадега.

— Брал он с собой еду или нет? — возвысил голос хозяин.

Полина пробормотала:

— Взял. Буханку хлеба.

— Ясно.

Лес стал абсолютно черным. Бородач включил мощный фонарь. Теплый луч окрасил тропинку умиротворяющим, почти солнечным светом. Но Полине стало еще страшнее.

Она осторожно спросила:

— У вас всегда при себе фонарь?

— А как иначе в деревне? — хозяин взглянул с удивлением.

— Я лично только вечером беру, — парировала она. — И вообще, куда мы идем?!

Ее спутник скупо улыбнулся:

— Логика. Я в детстве тоже от мамки убегал. Километра два прошел, устал. Дождь еще, ветер — как сегодня. Но домой-то возвращаться обидно. Вот и решил заночевать. В домике у Щербатого. Он как раз по этой дороге. Может, твой сын тоже там? Тем более Андрюха бывал в нем, путь знает.

— Он один ходил так далеко?

— Андрей сказал: вы разрешаете. Точнее, вам все равно, — уколол хозяин. — Парень там фотографии делал. Ему нравилось разные ужасы снимать. Кукол без ног. Паутину. Паук — вроде как прямо в глаза смотрит. Протез и кружка жестяная рядом, прямо натюрморт. Страшно, но глаз не оторвать. Способный малец.

Полина задохнулась от раскаяния и страха. Ничего себе новости! Сын мало того, что один лазил по заброшкам, так еще и снимал какие-то гадости? А она все голову ломала: почему Андрюша во сне часто ворочается, вскрикивает? Списывала на то, что растет. Что вечерами по телевизору вечно то «Зловещие мертвецы», то еще какая-то жуть. А ее ребенок, оказывается, делал мрачные, депрессивные снимки. А ей демонстрировал только благостные фото подснежников…

Зато с посторонним дядькой был откровенным.

Ладно, потом себя будем корить. Сейчас главное — совсем другое.

Она нервно произнесла:

— Что с ним могло случиться — если разговор прервался?

— Да просто сигнал пропал. Обычное дело для нашей глуши.

Тон бодрый, фальшивый.

Полина еще больше забеспокоилась.

Не доверяла она этому дядьке. Но других помощников все равно не имелось.

В свете фонаря показалась избушка. В окружении мрачных елей. Черная, с проплешинами мха. Крыша провалилась. Окна щерятся осколками. Сроду ее робкий, домашний мальчик — даже если он сбежал из дома — не остался бы здесь ночевать. Или она совсем не знает своего сына?!

Бородач приложил палец к губам и решительно направился к зловещему зданию.

Вошел первым, Полина за ним.

Груды хлама, пол местами провалился. Запах плесени, пыли и тлена.

Свет фонаря шарил по полу, высвечивал груды пожелтевших газет и пустые бутылки.

А потом прямо в центре безжалостного луча Поля увидела новенький телефон ее сына. С безжизненным черным экраном и разбитым стеклом.

Она закричала, и вопль раскатисто разнесся по лесу. Эхо на Селигере — как нигде, крикнешь «ау» — отзвук еще раз пять услышишь.

Хозяин грубо закрыл ей рот ладонью, рявкнул:

— Молчи!

Она в гневе отпихнула его руку, но ничего сказать не успела. Зато услышала: в доме — ритмичный, приглушенный рокот.

Бородач уверенно двинулся на звук. Пнул ногой наполовину отвалившуюся дверь, вошел из сеней в комнату и высветил фонарем сладко спящее на рваном одеяле пьяное тело. Усыпанное веснушками и какими-то рытвинами лицо, огненного цвета волосы, грязный, ветхий камуфляжный бушлат.

«Васька Рябой», — догадалась Полина.

Хозяин присел на корточки, грубо встряхнул алкаша.

Рыжий в полусне матюкнулся. Но продрал глаза, разглядел бородатого, забормотал:

— Эй, че за наезд опять? Ты че приперся сюда? Я тя не трогаю!

Ее спутник прихватил мужичка за шкирку, легко приподнял, с силой швырнул обратно, прогремел:

— Мальца здесь видел?

— Ну.

— Ты его испугал?

— Гы-гы, — весело заржал пьяница. — А че он на моей территории? Шарит, колупает, поспать спокойно не дает?

— Что ты сделал ему?

Бородач снова приложил рыжего — теперь спиной о трухлявую стену. Силушка немереная — домик, показалось, затрясся, охнул. Мужичонка тоже возмутился:

— Да чего ты дерешься? Я пальцем его не трогал! Чисто пугнуть хотел. Подкрался. Завыл. Сказал: «Я — Щербатый, пошел прочь из моего дома!» Он как заяц прыснул!

— Когда это было?

— Да хрен знает! Меня сморило сразу.

— Ему одиннадцать лет всего. Коз-зел! — с ненавистью выдохнула Полина.

Алкоголик не растерялся, взглянул нагло:

— Сама коза. Не следишь за ребенком, он и шляется.

— Куда пацан побежал, ты видел? — строго спросил рыжего бородач.

— На фига мне смотреть?

— Если домой — мы бы встретили его по пути! — умоляюще взглянула Полина.

— Не. Он вроде со страха прямо в лес чесанул, — заявил пьяница.

Бородач достал из кармана телефон.

— Сигнал есть. Сейчас жене позвоню. Пусть поглядит — вдруг пришел малец?

Но супруга хозяина (Полине показалось, не без злорадства) отозвалась, что окна в доме «ма-асквичей» темные.

И природа тоже будто издевалась. Конец апреля, а подморозило, как зимой. Капли дождя сменились белыми мухами, ветер завывал, прохватывал даже здесь, под крышей. Каково в лесу сейчас? Даже если Андрюшка прихватил спички, развести костер в такую погоду он вряд ли сумеет. А если хищники?!

Бородач словно прочел ее мысли:

— Здесь только зайцы и лоси. И кабаны — но они человека не трогают. Только когда свиноматку спугнешь.

— Зимой в деревню волки приходили, — всунулся алкоголик.

Бородач цыкнул:

— То зимой. А сейчас полно народу понаехало. Распугали всех.

— Я звоню в полицию. — Полина дрожащими руками вытащила мобильник.

— Подожди, — остановил бородач. — Ты телефон сына подняла? Дай. Вдруг работает?

Он взял из ее рук аппарат, «оживил» экран, открыл последние вызовы. Полина заглядывала через плечо.

Исходящий звонок Мамусику, в двадцать ноль семь.

А в восемнадцать тридцать семь — полчаса спустя после того, как Андрюшка убежал, — ему звонили с незнакомого номера.

— 980 — это какой регион? — нервно спросила Полина.

— Наш. Тверской, — отозвался хозяин.

— А раньше с этого номера звонили?

Бородач прокрутил список вызовов, кивнул:

— Да. Вчера днем. Позавчера. И третьего дня тоже.

У сына здесь, получается, есть знакомый! Андрюшка с ним каждый день общался. А ей — ничего не говорил!

— Тут, в деревне, народу ведь немного. Вы не знаете, чей это номер? — с надеждой спросила она.

— По памяти не скажу. Да я и не звоню по деревне. С нашей связью проще дойти.

— Дайте мне, — втиснулся алкоголик.

Взглянул на экран и неуверенно произнес:

— А это не Дмитрича телефон?

Полина немедленно вспомнила:

— Дмитрич — это который за убийство сидел?

— Да он не хотел. Просто силу не рассчитал, — «утешил» пьяница.

А хозяин решительно произнес:

— Все, хватит. Пошли в деревню.

— А в полицию позвонить?

— Да дома небось твой Андрей. Чего людей зря тревожить.

Она взглянула в спокойное лицо бородача — и поняла, что он просто ее успокаивает. Или скорее обманывает.

* * *

Андрюшка — дурацкое слово. Почти как хрюшка. Но маме нравилось, и он терпел. А ее в ответ называл «клушка». Разумеется, не вслух.

Хотя мама клушкой не выглядела. Красиво стриглась, была худая, носила джинсы. Изо всех сил старалась казаться «своей девчонкой». Вставляла, к месту и не к месту, словечко «по ходу». Когда он играл в компьютер, заглядывала через плечо и расспрашивала о правилах «Brawl Stars».

Но Андрей понимал: на самом деле маме на его мир пофиг. Ей гораздо интересней работа, глупые сериалы, бабские журнальчики.

И здесь, когда оказались вдвоем, отрезанные от мира, ничего не изменилось. Любой разговор неизменно превращался в мораль. Начинали про клады или киберспортивные турниры, но заканчивала мама неизменно: учебой. Что надо выбирать свой путь. Читать книжки. И прочая скукотень.

Даже лучше, что ей вечно не до него. Печально, конечно, когда рядом нет дружбанов, а Интернет паршивый, но в одиночку бродить по лесам и фотографировать интереснее, чем слушать матушкин вынос мозга.

Местный народ поначалу его не привлек. Ватники, сапоги резиновые, вечно возятся — соседская старуха с курами или в огороде, мужик, что им дом сдал, как маньяк, то с топором, то с бензопилой. Да и его деревенские сторонились. Шипели в спину: «Москвич… Принес нам коронавирус!»

Только улыбчивый дядька по имени Дмитрич оказался приветливым. Сначала попросил сто рублей, а когда Андрей ответил, что нету, не обиделся. Стал расспрашивать, откуда приехали и кем мама работает. Рассказал про Щербатого — одноногого духа. И про то, что вроде в его доме клад закопан.

А когда Андрей шел домой, его перехватила соседка, бабка Тамара. Проскрипела:

— Ты с Дмитричем осторожней. Он только что из тюрьмы вышел.

И поведала жуткую историю: что убил улыбчивый мужик одинокую тетку в соседней деревне Кривая Горка. Долбанул по голове топором, тело сбросил в прорубь, а деньги, что нашлись в доме, пропил.

— А сколько было денег? — поинтересовался Андрей.

— Семь тыщ. Вся пенсия.

М-да. А у него телефон — за двадцать. Дмитрич и его запросто прибить может.

Андрей буркнул:

— Оки.

— Чего? — насупилась бабка.

— Вы, случайно, не английский в школе преподавали?

— Нет. Малышей учила.

А потом вдруг улыбнулась:

— Пойдем ко мне. Чайку выпьем.

Делать все равно было нечего, поэтому пошел. Комната смешная, везде цветастые салфеточки, подстилочки, на стене коврик висит. Запах непривычный, затхлый.

Бабка налила ему чаю, поставила кусковой сахар, метнула на стол кривобокие булочки, похвасталась:

— Сама испекла.

Андрей с сомнением надкусил, но оказалось неожиданно вкусно, не сравнить с мамиными экспериментами. Смел штук шесть. И бабкины истории под плюшки хорошо пошли. Особенно порадовало, что насчет клада старуха подтвердила. Будто несчастный инвалид Щербатый жил впроголодь, а все деньги где-то в доме спрятал. Одно только непонятно: почему деревенские сами не нашли, если одноногий помер давно и дом стоит заброшен?

Бабка Тамара отозвалась:

— Так искали. Все лазили, и я тоже. Но, похоже, там хитрый тайник. Смекалку надо проявить, чтоб обнаружить. Можем вместе поискать.

— Вай нот?

— Чего?

— Давайте сходим, конечно.

Думал, бабуля как мама — пообещает, но не пойдет. Но та уже на следующий день повела его в лес.

С мамой любая прогулка — всегда только сплошной разговор. А бабка Тамара говорила только по делу. И показывала много прикольного. Как собирать березовый сок. Отличать след зайца от следа лисы. Искать дорогу — по солнцу, по звездам, по компасу.

А назавтра и хозяина, что им домик сдал, на чай позвала. Велела «развлечь мальца». Тот организовал рыбалку. Попались им с десяток плотвичек — кот старухи Тамары сожрал их в один присест, — но деревенская жизнь для Андрея стала окрашиваться яркими, почти пиратскими красками.

Новыми знаниями он пытался делиться с мамой, но та только веселилась. Считала его ребенком и трепачом. Он ей след горностая показывает — маман в ответ:

— Андрюшка, не валяй дурака! Это ежик прошел.

С болот таинственные звуки несутся — глухарь (или мошник, по-местному) токует, — а мама уверяет:

— Это дятел.

Ну, дятел так дятел. Он обиделся — и больше ничего не рассказывал. Пусть со своими книжечками и журнальчиками на диване лежит.

Так и жили: у нее свой мир, у него — свой.

А что сегодня отвлек ее от работы — так ведь не нарочно!

Подумаешь: носки попросил. И за это ему — «пошел вон». Бабка Тамара даже коту своему так не говорит. Поэтому уйти из дома Андрей действительно решил. Надоела мать. Лучше в Москве, с отцом.

План был простой: поймать попутку, доехать до ближайшего города Осташкова. А там — сесть на автобус, и в столицу.

Одного не учел: что с коронавирусом все с ума посходили. На селигерских грунтовых дорогах транспорта и так мало, а сейчас только две машины за полчаса мимо проехали. И обе не остановились.

Но мальчик упрямо продолжал топать вперед. Вскоре зазвонил телефон. Маме бы он не ответил, но то была бабка Тамара. Спросила весело:

— Ты куда умчался на ночь глядя? Клад, что ли, искать?

— Нет, — хмуро ответил Андрей. — Я в Осташков.

Бабка хмыкнула:

— Хорошая идея. Тридцать километров, все лесом. А попутка не возьмет, все «короны» боятся.

— Ничего. Пешком дойду.

— А в Осташкове что?

— Сяду на автобус, в Москву поеду. Деньги на билет есть.

— Кто тебя туда пустит? Сейчас особый режим. Детей на улицах ловят, даже если они в магазин пошли. И автобусы ночные отменили. Один только ходит. Днем.

План существенно осложнялся.

Но Андрей вспомнил мамино лицо, перекошенное от ярости, и уверенно отозвался:

— Плевать. Доберусь как-нибудь.

— Ты где сейчас? — спросила бабка.

— Какое-то Задубинье прошел.

— Молодец. Почти пять километров. Ну, иди дальше. А я вот дома сижу, фотографии старые разбираю. Нашла Щербатого — еще молодого, до войны. Красивый, веселый, улыбается. И знаешь, что вдруг вспомнила? Приходила я к нему — за пару недель до смерти. В дом-то он никого не пускал, в сенях обычно стояли. Говорили. А тут прямо с порога орать начал: пошла, мол, прочь, не тревожь. Я спорить не стала. Что поделаешь, коли человек блаженный. Сделала вид, что ухожу, но потом тихонько вернулась. На цыпочки встала, в окошко заглянула. А он в сенях, на левой стене от входа, сразу у двери, пещерку выдалбливает. Примерно в метре от пола. Вот я и подумала: «Может, там тайник и есть?»

* * *

Ветер разгулялся, завывал, кренил сосны. Мобильный сигнал исчез окончательно. Даже экстренный вызов сделать не получалось. Полина не стала ждать бородача — бросилась в деревню сама. Бегом. Мчалась по раскисшей грунтовке, разбрызгивала грязь, в лицо били дождевые капли, смешивались со слезами.

Хозяин ее не преследовал, да Полина о нем и забыла. Одна мысль в голове: что с Андрюшей? Где он? Материнское сердце — вещун, подсказывало: сын жив. Но как его искать? Ни малейшего проблеска…

Вдали показались тусклые огоньки — деревня. Выглядела она вымершей, опустелой. Если ее сейчас встретят темные окна — все. Жить больше незачем.

Но показалось — из трубы их временного обиталища вьется дымок. Прибавила скорости, увидела: свет горит. И разрыдалась еще горше.

* * *

Рассказ о кладе сильно менял дело.

И Андрей решил вернуться. Чем идти неведомо куда, лучше найти тайник.

Дом Щербатого он давно облазил вдоль и поперек, трухлявые доски пола вынимал, стены простукивал. Но в сенях не искал. Думал: там сокровища хозяин уж точно прятать не станет.

Поэтому быстренько составил новый план: сейчас к Щербатому. Дальше — к бабке Тамаре. Можно и ночевать у нее остаться. А мама пусть побесится. Поволнуется. Не будет его в следующий раз гнать.

Хотя и устал, обратно, к дому Щербатого, бежал. Не терпелось проверить, окажется ли в тайнике клад. Утереть всем деревенским нос. Ну, и разбогатеть хотелось.

Грохнул дверью, что висела на одной петле, влетел пулей в сени. Слева от входа, говорите? В метре от пола?

Включил в телефоне фонарик, начал азартно простукивать стену. И очень быстро наткнулся на полость. Смог сдвинуть бревно, засунул внутрь руку — и ощутил под ладонью прохладу металла. Но что именно в тайнике, понять на ощупь не мог, а заглянуть не получалось — слишком узкая и темная щель.

Начал раскачивать бревно — не поддается. Колотил доской — не идет. Только когда нашел разбитый, заостренный с одного края кирпич, смог подвинуть. И увидел тускло сияющее, потемневшее от времени блюдо. А в нем — горсть старинных монет.

С полминуты восторженно разглядывал. А потом кинулся звонить. Самому дорогому человеку. Маме.

* * *

Полина обнимала Андрея, целовала, ерошила ему волосы, плакала. Он героически сносил все новые и новые приступы нежности. Терпеливо ждал, пока мама угомонится. Наконец посмотрит на старинное блюдо. И послушает рассказ о его приключениях.

Но она все всхлипывала и всхлипывала.

Тогда Андрей вспомнил: в холодильнике есть водка. Отстранил разнюнившуюся женщину. Нашел на дальней полочке шкафа рюмку. Налил. Вынул из банки пару маринованных огурцов, выложил на блюдце. В порыве вдохновения украсил натюрморт веточкой петрушки. Подал матери. Велел:

— Успокой свои нервы.

Это она ему так говорила, в раннем детстве. Когда плакал.

Мама собралась было возражать, но потом взглянула сыну в глаза — и молча повиновалась.

Выпила залпом, похрустела огурчиком, сразу зарумянилась, всхлипывать перестала.

Андрей — скупо, по-мужски — доложил:

— Я клад нашел. Вот. По ходу, золото. Там проба стоит. И еще монеты были. Но их я растерял.

Мама с интересом оглядела блюдо. Взвесила его на руке. Прищурилась на пробу. Протерла краешек находки спиртовой салфеткой. Попробовала на зуб. Улыбнулась:

— Может, и не золото. Но все равно очень красивое.

— А еще я телефон разбил. — Он повесил голову.

— Не разбил. — Ее глаза сияли. — У него только защитное стекло треснуло. Новое поставим. На, держи.

И протянула ему аппарат.

— Ты была у Щербатого в доме? — изумился Андрей.

— Да, — приосанилась мама. — Вместе с хозяином ходили. С привидением заодно разобрались. Это местный алкаш. Он там спал, а ты спугнул его, когда клад искал.

— Блин. Просто алкаш? А я испугался, — честно признался мальчик.

— Да я уж поняла, что испугался. Раз бежать бросился через лес, — усмехнулась она. — Как ты не заблудился?

— Ориентироваться теперь умею, — похвастался он. — По звездам. И еще знаю: где чайки кричат, там и озеро. Поэтому быстро вышел. Только ноги опять промочил. А носков нету.

— Ничего. Завтра постираем. Снимай мокрые. И давай сюда водку! — велела она.

— Напиться решила?

— Пока нет. Пятки тебе разотру. Коронавирус кругом, больницы переполнены. Болеть нельзя. Да и некогда. На Селигере кладов еще много. Надо их все найти.

Она уже обещала ему: искать приключения вместе и вообще жить его жизнью.

Но сейчас Андрей взглянул в ее лицо и понял: мама больше не обманет.

А старуха соседка стояла у забора, смотрела в незашторенное окошко москвичей и улыбалась.

Когда делала тайник, планировала найти клад вместе с юным соседом. Но когда мальчик сбежал из дома, пришлось срочно все переигрывать. Но в итоге даже лучше получилось.

И мамаша небось теперь задумается.

Только пацан расстроится, когда узнает, что блюдо не золотое.

Персей собрал друзей

Гипермаркеты напирали со всех сторон, но Мария не сомневалась: их маленький продуктовый будет стоять вечно. Людям нравится, когда магазин прямо в доме: и в тапочках зайти можно, и с продавцом поболтать.

Половину покупателей она давно знала по именам, и это скрашивало будни, напоминало родной поселок, откуда давным-давно уехала покорять столицу.

Если заявлялись новички, продавщица всегда настораживалась. Одна на весь зал, доступ к товарам открытый, воровать легко. Крали всего чаще не бомжи и не дворники — а с виду приличные тетки. Поэтому незнакомых женщин встречала с особым подозрением.

Сегодня вечером народу толпа. Новый год отгремел, гостей проводили, салаты подъели — и потянулись. За «топливом» и общением.

Как очередная покупательница вошла, Мария даже не успела заметить. Только у кассы разглядела и фыркнула: надо же так вырядиться! Не старая, а одета, как в прошлом веке. Платье ниже колен, пальто с пелеринкой. Перчатки дурацкие — на половину пальцев, словно из старинного фильма. Да еще собачка на руках — маленький пудель с печальной мордой, усы обвисли. В корзинке — набор нищеброда. Яблоки сезонные, творог однопроцентный. Низкокалорийная булочка. И бутылка воды.

«А под пальто небось печень трески спрятала. Или коньяк». Мария покосилась на экран видеонаблюдения, но тот, зараза, как всегда, не работал.

В поселке родном нормально было бы спросить: «Вы кто, откуда к нам пожаловали?» Но Москва фамильярных отношений не терпела, поэтому пришлось следствие обходными путями вести.

Мария предложила даме:

— Собачку на пол поставьте, неудобно ж вам!

Хоть заметно будет, если у покупательницы карман оттопыривается.

Та взглянула затравленно.

— У вас на двери табличка — с животными нельзя.

— Да ладно, такой песик хорошенький.

— Спасибо.

Она опустила пуделя на пол. Вроде под пальто ничего не прячет. Но вид нервный, губы кусает. Начинающая, что ли, воровка?

Покупательница выложила на кассу товар и виновато попросила:

— Вы только не пробивайте сразу. А то у меня наличных мало.

Вон оно что. Но в столицах живых денег и нет ни у кого.

— Мы карты принимаем.

Смутилась.

— З-забыла я карту.

Проверенным своим Мария всегда давала в кредит, но на незнакомых правило не распространялось. Новенькой не хватило тридцати рублей. Решила отказаться от яблок. Очередь терпеливо ждала. Пес незнакомки умильно косился на распродажную колбасу. Наконец, та удалилась. На глазах слезы.

Будь Мария в родной глуши, обязательно бы обсудила печальную даму с другими покупательницами. Или хотя б сама задумалась, что у той за беда? Но в столице, как квартирная хозяйка говорит, «всем на всех класть».

Так что вспомнила про бедняжку только в начале двенадцатого ночи, когда заперла магазин, вышла под колкий дождь, а к ней бросился пуделек. Подскакал, лапы поставил. Да это ж тот самый! Запомнил, хитрец, кто колбасой распоряжается.

Мария поискала глазами — вот и покупательница незадачливая. Сутулится на детской площадке, под грибочком песочницы укрывается от ледяных капель.

В Москве в душу к людям не лезут. Но замерзнет ведь, дура!

Мария подошла, спросила сурово:

— Чего здесь торчишь?

— Идти некуда.

— Коллекторы выгнали?

Та насупилась.

— Сама ушла. Видеть его не могу.

— Кого?

— Дениса.

— Это кто?

— Муж.

Мария взглянула недоверчиво — замужние перчатки без пальцев обычно не носят.

Уточнила:

— Законный муж?

— Да.

— Отсидевший, что ли? — вырвалось у нее.

Дама обиделась.

— Почему отсидевший? Нормальный.

— А из-за чего поругались?

Смутилась. Носком ботильончика уличную грязь ковыряет:

— Я сама виновата.

Мария хмыкнула:

— Прям так виновата, что без денег из дому ушла? Или Денис твой кошелек отобрал?

— Ничего он не отбирал. Я просто не могла его видеть. Больше ни секунды.

— По морде, что ли, дал? — заинтересовалась Мария.

— Нет, конечно. Но лучше бы он меня ударил.

Что вот за слюни интеллигентские! Мария примирительно молвила:

— Ладно. Повыделывалась, померзла — и хватит. Езжай обратно. Холодно, да и Рождество скоро, нельзя ссориться. Сейчас я тебе такси вызову.

— Нет, — упрямо вздернула подбородок. — Не поеду.

— Дам я тебе денег! Потом на карту скинешь.

— Не в этом дело. Я к нему не вернусь.

Сама синяя уже от холода и пудель мокрый насквозь, мелко дрожит.

— Буду новую жизнь строить.

— А как ее строить без денег? — хмыкнула Мария.

— Не зна-аю, — вздохнула тяжко. — Дождусь утра. Подруге позвоню, попрошу приютить.

— Все у вас в Москве через одно место, — не удержалась продавщица. — Если подруга есть — чего утра ждать?

Молчит.

— А собаку с собой зачем взяла?

— Миклуша мне дороже денег.

Тут Марии совсем смешно стало.

— Что за кличка дурацкая?

— Потому что кудрявый. Как Миклухо-Маклай.

— Это кто?

— Этнограф и путешественник.

— Вот ты дурная! Ладно. Пошли. У меня переночуешь.

* * *

Снимать в Москве отдельное жилье можно, если в «Газпроме» работаешь. Продавцам с охранниками по доходам только общага. Как Мария устроилась — целый угол в отдельной квартире, — это прямо считалось совсем хорошо. А когда соседка отвалила на новогодние каникулы в свой Красноярский край, совсем шикарно стало. Колян и Палыч (из соседней комнаты) замучили острить, что надо срочно любовника.

Но она вместо любовника — смех! — странную тетку притащила, да еще с пуделем.

Палыч заслышал, что в коридоре голоса, высунулся:

— Машка, ты с кем?

Увидел промокшую гостью (пальто от дождя обвисло, кончики пальцев в половинках перчаток посинели от холода, на руках взъерошенный пудель), присвистнул:

— Ой, ё.

— Владислава, — с достоинством представилась чудилка.

— А пес у ней Миклухо-Маклай, — добавила Мария.

И сама не удержалась, начала ржать — очень уж смешно у Палыча лицо вытянулось.

Промерзшую даму с собачкой отвели на кухню. Чай, шерстяные носки, псу банку тушенки пожертвовали. Женщина раскраснелась, бормотала в смущении:

— Вы ж мне совсем посторонние люди…

На улице мерзла с видом героическим, а сейчас вдруг расклеилась — плечи трясутся, слезы градом. Обычно равнодушный до всех Колян притащил одеяло, укутал. А Палыч сурово сказал:

— Кто обидел? Убью гада.

Гостья зарыдала еще пуще, а Мария поспешно сказала:

— С мужем поссорилась. Завтра помирятся, не бери в голову.

У самой бывало: все навалится, днем как-то держишься, нервы в зубы, а вечером потом в рев. Но стопку жахнешь — и отпускало. А Владиславе уже и водки, и слов сколько ласковых, и Миклуша нескладный ей руки лижет, но никак не успокаивается. Икать начала, бормочет виновато:

— П-простите. У м-меня нервы.

Руку в карман платьишка сунула, достала коробочку. В ней желтые таблетки. Вынула две дрожащими руками, просит:

— М-можно воды?

— Что это такое? — насторожилась Мария.

— В-валерьянка.

— Мы в школе училку доводили, она тоже пила! — заржал Колян.

Палыч подал стакан, сказал снисходительно:

— Интеллигенция.

Лекарство подействовало. Рыдания прекратились, и Мария заторопилась спать — завтра на работу к восьми.

Постелила гостье на диване, Миклуше бросила на пол пальто старое и велела обоим «не шуршать».

А посреди ночи проснулась от странного: будто кто-то встал совсем рядом и дышит в лицо. Дернулась, открыла глаза — Владислава над ней нависает. Руками в постель упирается, лицо дикое.

Мария струхнула:

— Эй, ты что?

Да еще и Миклуша в угол забился, скулит зловеще.

А гостья бормочет:

— Спасаемся! Там. Там…

И тычет пальцем в окно.

А что там может быть, если пятый этаж?

На всякий случай посмотрела — конечно, никого, только дождь наконец снегом сменился.

Владислава в руку Марии вцепилась, пальцы прямо стальные, тянет.

— Бежим, бежим скорее! Там Горгона!

Мария на всякий случай еще раз взглянула — даже близко никаких в комнате чудищ.

Вот-те на! Блаженную в своем жилье пригрела!

Мария вырваться пытается, но у Владиславы откуда-то сила немыслимая открылась. Прижала ее к постели, кричит:

— Не смотри на нее! Не смотри!

Сама зарылась головой в простыни, но и Марию не отпускает, вопит:

— Нельзя глядеть на нее! В камень обратит!

Мужики по соседству зашевелились — услышали. Мария извернулась, стукнула в стену ногой — спасайте, мол.

Палыч первый ворвался, свет включил. Владислава вдруг просветлела лицом, ахнула:

— Персей! Ты пришел!

Отпустила, наконец, Марию, бухнулась перед охранником на колени, ноги ему обнимает.

— Только щит, щит зеркальный не забудь!

Палыч кинулся безумную поднимать, а она вдруг задергалась:

— Спасите! Змеи! Они ко мне тянутся!!!

— С чего «белочке» быть? Рюмку ж только выпила, — озадачился Палыч.

— Вяжи ее, — приказала Мария.

Но гостья сильная оказалась — хрен возьмешь. Только когда Колян подбежал, втроем скрутили простынями. Уложили на постель, а безумная извивается, бьется, на губах пена.

— «Скорую», может? — предложил Колян.

— Так в дурку ж увезут, — нахмурился Палыч.

— И хозяйка узнает, — добавила Мария.

Владелица квартиры вечно искала повод, чтоб цену повысить.

— Где ты нашла ее? — спросил Палыч.

Пришлось рассказать правду.

— Вот ты дура, Машка, — обалдел Колян. — Я думал, хотя бы знакомая какая. Как можно невесть кого в дом вести?

Владислава, наконец, угомонилась. Голова откинута, глаза закрыты, лицо страдальческое.

Ну, точно, как родной батя-алкаш — напьется, побуйствует и дрыхнуть.

Палыч сказал задумчиво:

— Но вообще странно. Если она псих — то всегда должна дурной быть. Но вечером-то все с ней нормально казалось.

— И когда в магазин ко мне пришла — тоже хоть и чудна́я, но нормальная, — кивнула Мария.

— Может… это… бесы в ней? — предположил Колян. — Они как раз ночью наружу выходят. В колдовское время. Да еще перед Рождеством.

— Насчет бесов я не знаю, — задумался Палыч, — а вот что она за такие таблетки пила?

Наваждение с гостьи спало — лежала тихо-тихо, лицо счастливое. Дышала ровно, улыбалась во сне.

— Персея видит, — хихикнула Мария.

Палыч решительно подошел, развязал путы. Не проснулась. Перевернулась на бок, положила руку под щеку.

— Откуда она таблетки брала?

— В кармане платья бабанерка, — отозвался Колян.

— Кто?!

— Ну, коробка, где «колеса» лежали.

Мария буквально на днях ценники на новый товар выписывала, поэтому укорила:

— Вот ты темнота. Бонбоньерка — это для конфет. А у нее была таблетница.

— Да какая разница? — примирил Палыч.

Снял со стула аккуратно развешанное платье, встряхнул. Коробочка выпала. Все трое внимательно уставились на таблетки. Мария сказала без уверенности:

— Может, на экспертизу отвезти?

А Палыч решительно бросил одну в рот. Прежде, чем успели остановить, разгрыз.

— Все. Сейчас и к тебе Персей придет, — предрекла Мария.

Но глотать неведомое Палыч не стал. Выплюнул две половинки на ладонь, понюхал.

— Как по мне, правда, валерьянка.

А Колян все про свое:

— У нас в поселке был такой. Днем нормальный, а по ночам бесы его терзали. В церкву сводили, батюшка над ним почитал — все прошло.

На часах — почти три. Мария скривилась:

— Да какая разница, сумасшедшая или бесы? Простите, парни, что гимор на нашу голову навлекла. Хотите, прямо щаз ее выгоню?

— Не надо, — Палыч заботливо укрыл беднягу. — Пусть спит. Я завтра выходной. Присмотрю за ней.

— Пошли тогда? — позвал товарища Колян.

— Стоп-стоп, — перепугалась Мария. — Я с ней в одной комнате оставаться боюсь!

— Хороши у тебя гости, — усмехнулся Палыч.

И милостиво добавил:

— Ладно. Лягу рядом. Посторожу.

Мария раньше Палыча вообще за мужика не считала — слишком старый, а сейчас вдруг разглядела: еще очень даже ничего. Да и какой заботливый оказался!

Остаток ночи прошел без приключений. В семь у Марии затрезвонил будильник. Накрылась, как обычно, подушкой, дремала. Зато Владислава пробудилась. Подскочила на постели, увидела рядом Палыча, в одеяло пытается укутаться, квохчет:

— Как?.. Почему вы тут?

Палыч тоже смутился, штаны поспешно натягивает.

Мария отбросила подушку, выключила будильник. У гостьи лицо перепуганное.

— Что ночью было?..

— А что должно быть? — вкрадчиво спросила хозяйка.

Владислава потупилась.

— Я… я нормально себя вела?

— Не совсем, — мрачно отозвалась Мария. — Хоть бы предупредила, что с головой у тебя непорядок.

Гостья сразу стала белой, лицо отчаянное.

— Я кого-то… обидела? Ударила?

Палыч кинулся утешать:

— Никого ты не обижала! Наоборот. Порадовала старика. Персеем меня назвала! Я картинку в Интернете посмотрел — не только бог, но еще и красавец, прям приятно!

А Мария потребовала:

— Рассказывай. Ты, что ли, с дурки сбежала?

Владислава взмолилась:

— Нет! Как вы подумать могли!

— И на учете не состоишь?

— Нет.

Мария и Палыч переглянулись. Гостья смутилась.

— Я понимаю. Выгляжу странно. И другие многие считают, что с приветом. Но я нормально в жизни устроена! Школу закончила. Музучилище. Работаю. А галлюцинации только неделю назад начались. И я их даже не осознаю!

— Это как? — нахмурился Палыч.

— Ну, я просто проснулась утром. А мой Денис как-то странно смотрит. И говорит: «Извиниться не хочешь?» Я не понимаю: «За что?» Он показывает: на шее красные пятна. Я, оказывается, ночью бросалась на него. Задушить пыталась.

— Прямо задушить? Да ладно, — недоверчиво протянул Палыч.

Марии это тоже показалось странным.

— Может, врет твой Денис?

— Так у меня потом еще было, — тяжко вздохнула Владислава. — Диня даже видео снял. Как я с ножом на него шла. И посуду била.

Палыч и Мария переглянулись.

— А это каждую ночь с тобой? — спросил он.

— Нет. Иногда только. Но Денис сказал, что с него хватит. Условие выдвинул — или к психиатру, или развод. Вчера поставил перед фактом: записал к врачу, и я обязательно должна пойти. А я расплакалась — и ушла.

— Без денег, — напомнила Мария. — Настоящая психичка.

А Палыч вдруг спросил:

— Твой Денис москвич?

— Какое это имеет значение? — спросила Влада в запальчивости.

Но и Мария заинтересовалась.

— Квартира, где вы живете, — она кому принадлежит?

— Моя.

— Рыночная стоимость?

— Не знаю точно, — растерялась та. — Трехкомнатная. В кирпичном доме.

— Ха, тогда ясный пень! — осенило Марию.

В их магазин приносили бесплатную газету, и недавно как раз статья: риелторы черные у беспомощных жилье отжимают. Поят до полусмерти — чтобы в бессознательности дарственную написали. Или женятся на таких вот нескладных, доводят до гробовой доски — а потом вступают в наследство.

Так что Мария сразу выстроила версию.

— Никакая ты не сумасшедшая. Муженек твой, видать, та еще сволочь. Ты свою валерьянку где держишь?

— Д-дома. На тумбочке у постели.

— Ну вот. Он тебе туда отраву и подкладывает.

— Но зачем? — побледнела Владислава.

— Чтоб сама себя придурочной считала. Тогда и врачам будет легче диагноз поставить.

— Так я вчера разгрыз ее таблетку, — напомнил Палыч, — и не буянил.

— Ну, видно, какие-то — валерьянка, а какие-то — нет.

— Не может Денис так поступить! — решительно сказала Владислава.

— Мужики — те еще козлы. Они все могут, — заверила Мария.

А Палыч спросил:

— У тебя это видео, где ты с ножом, есть?

— Н-нет. Мне Диня на своем телефоне показывал.

— Может, монтаж?

— Нет, — вздохнула горько. — Я там. И лицо мое. И одежда. И квартира наша. Только я бы никогда не стала вред причинять. Тем более человеку своему любимому.

— Ты давно замужем? — участливо спросил Палыч.

— Г-год.

— Где познакомились?

— Н-на концерте симфоническом.

— Угу, я читала, — хмыкнула Мария. — Мошенники специально в консерватории ходят. Таких лопушинок с квартирами цеплять.

— Но мы прекрасно жили! — вскричала Владислава. — Денис… любит меня! Он не желает мне зла! Наверно, правда надо лечиться…

Палыч сказал:

— Я блог одного психиатра читаю. Хочешь, протестируем тебя по науке?

— Ну… давайте.

— Скажи нам сама. Ты — сумасшедшая? Только не торопись, сначала подумай.

Влада отнеслась к заданию серьезно. Долго шевелила губами. И наконец сказала:

— Ну… я, конечно, чудить могу. В шестнадцать лет из дома уходила. Музыку иногда слышу… но ее многие композиторы слышат. Бывает, что слезы из-за какой-то ерунды — и остановиться никак не получается, пью тогда валерьянку. Ночами часто уснуть не могу. Мысли в голове вертятся, никак их остановить не выходит. Но что Дениса убиваю — такое даже представить невозможно.

— Да не пыталась ты его убить. Муженек тебя подставляет. Однозначно, — вынесла приговор Мария.

Владислава совсем стала в цвет простыни.

Схватила с пола своего Миклушу, зарылась лицом в собачью шерсть.

Мария вздохнула. Палыч скорбно отвернулся. Жаль дурочку. Ведь не старая — еще и полтинника нет.

Гостья безнадежно произнесла:

— Подруга то же самое говорит, что со мной все в порядке. Денис, мол, специально из меня психичку делает. А мне с ним развестись надо. Но я не могу…

На постель закапали слезы.

Палычу — Мария прям видела — очень хотелось прижать ее к себе, начать утешать. Но крепился.

А продавщица задумалась. Чего-то не сходилось.

Ладно. Подсыпает дурь. Хочет, чтобы Влада себя сумасшедшей считала. Но врачи-то не дураки. Положат ее на обследование в психушку. Там никаких своих таблеток нельзя. Родственников вроде бы тоже не пускают. На что он надеется? Докторов подкупить?

Но муж явно мутный. И Мария предложила выход самый простой.

— Выстави своего Дениса! А не будет уходить — мы тебе поможем.

— Нет, — перепугалась гостья. — Не надо!

— Ну, тогда иди, сама выгоняй.

Сжалась, лицо испуганное.

Палыч вступился:

— Машка, ну что ты пристала к ней? Не видишь, что ли: в аффекте человек.

И предложил:

— Давай мы так сделаем. Таблетки у нее отберем, я их выкину. И пусть поживет с нами пару дней. Посмотрим, правда она псих или нет.

— Нормально ты в чужой квартире распоряжаешься! — хмыкнула Мария.

— Нет-нет! — вскричала Влада. — Я не могу вашей добротой злоупотреблять. Я сейчас уйду. Мне неудобно!

Снова своего Миклушу хватает, глаза жалобные. Палыч смотрит с укором.

Куда ей правда идти? Будь подруга хорошая — сразу бы к той отправилась, а не мерзла ночью на лавочке.

Мария сжалилась:

— Ладно, не зверь я. Живи, пока место есть. Только не бесплатно. Чтоб к восьми ужин из трех блюд и всю квартиру пропылесосить.

Она убежала в свой магазин. Влада приказ восприняла всерьез, хотела немедленно браться за уборку, но Палыч не позволил. Убедил вернуться в постель. Уложил рядом нескладного Миклушу. Принес с кухни горячего чаю с вафлями.

Чудилка поглядывала боязливо, и он подкатывать даже не пытался. Отечески (хотя ненамного и старше) расспрашивал про житье-бытье. Она торопилась, смущалась, сбивалась с одного на другое, всхлипывала. Губы дрожат, глаза красные.

— Все, хватит, — прервал разговор Палыч. — Поспи-ка ты. А то и правда на сумасшедшую похожа.

— Я уже и боюсь засыпать, — взглянула виновато.

— Не волнуйся. Я тебя охранять буду, — заверил он.

Обняла собаку, пару раз вздернулась, уснула.

Лицо спокойное, мирное. Вряд ли ей сейчас будут Горгоны мерещиться.

Палычу очень хотелось помочь нескладной, но такой беспомощной и милой женщине. Да и когда еще охраннику доведется настоящую загадку расследовать?

Еще вчера приметил — Владислава без сумочки. Но в кармашках платья набито полно всего. Вроде бы и паспорт проглядывал.

Он еще раз прислушался к ее безмятежному дыханию. Сунул руку в карман. Вот он, документ. Будем надеяться, что живет там, где прописана. И Денис окажется дома — праздники сейчас.

* * *

Шел Палыч вроде поговорить, но настрой, сразу дать в морду. Хоть никогда его не видел, не нравился ему этот Денис. Нормально, что ли — поселиться в чужой квартире примаком, да еще и в психушку хозяйку пытаться сдать?

А Владу как вспоминал — сердце сразу щемило. У них в поселке была примерно на вид такая массовик-затейница при Доме культуры. Пусть ржали и называли малахольной, а жалели. Помогали. Он и сам огород той вскапывал и терпел, как она ему в благодарность стихи читала.

Но в поселке — старушка. А Влада — женщина в самом соку. Только подать себя не умеет. Сделать бы так, чтоб распрямила плечи. Переодеть из платья старомодного в одежку нормальную. Взять пива, посидеть вместе, поговорить за жизнь.

Совсем размечтался — но себя оборвал. Кто он (ни кола, ни двора) — и она — столичная штучка при квартире. А уж как увидел пресловутого Дениса — совсем пригорюнился. Оказался тот лет сорока, но сразу видно: сволочь без вредных привычек. Морда свежая, тело в мускулах. Глаза синие, чертов Ален Делон. Услышал, что Палыч от Влады, такой прямо сразу обеспокоенный стал.

— Боже! Где она?

— Не важно.

— То есть как это не важно? Я ночь не спал! Все больницы обзвонил!

— Да ладно. Ты ж сам ее выгнал.

Денис сузил глаза.

— А ты, что ли, подобрал?

Палыч уже и примеряться начал, как сподручнее врезать в челюсть. Но муженек виновато хлопнул себя ладонью по рту.

— Что я несу. Прости, брат. Очень волнуюсь за нее. Будь человеком. Скажи, где Влада? Я сейчас же ее заберу.

— Не поедет она к тебе, — с наслаждением сказал Палыч. — Слишком ты ее обидел.

Синие глаза злобно блеснули.

Но в бутылку не полез. Сказал печально:

— Да. Я понимаю. Влада расстроилась. Тяжело признавать, когда у тебя проблемы. Но я ведь как лучше хочу.

— Как лучше — это в дурку?

— Какая дурка? — возмутился Денис. — Частного доктора нашел. Пять тысяч прием.

— Она, что ли, правда тебя убить пыталась? — проницательно взглянул Палыч.

— С ножом бросалась! И душила! — охотно подтвердил тот. — Пойми, она опасность представляет. Не только для других — для себя тоже.

— Какая там опасность — с тростинки, — пожал плечами Палыч. И перешел в наступление: — Врешь ты все. Сам травишь ее и еще дурочкой пытаешься выставить.

— Я? Травлю? — Удивление в наглых буркалах плескалось неподдельное.

— Кто ей таблеточки желтенькие дал? С виду как валерьянка. А что там внутри? Наркота?

— Да что ты несешь, урод! — позеленел Денис. — Владка — мне самая близкая на всей земле!

— А зачем она тебе нужна, красавчик? Чтоб жить было где?

И еле успел отскочить — муженек решил влепить первым. Палычу в спортивные залы ходить некогда, но на работе (чем еще в охране заняться?) железо тягал. Отжимался, да и «груша» в дежурке висела. Поэтому удар блокировал и в ответ зарядил от души. Из идеально ровного носа закапала кровь. Денис взвыл.

— Ах ты, гад!

Кинулся в новую атаку, и Палыч чуть было не пропустил. Но снова смог увернуться. Вывернул противнику руку, с удовольствием дал пинка, уронил на пол, прижал коленом. До чего приятно, когда синеглазый красавчик скулит от страха!

Но тот, сволочь, ни в чем не признался. Хоть фотографию ему Палыч и разбил, стоял на своем: любит. И к врачу уговаривал пойти только потому, что за нее саму боялся. Да еще и видео показал то самое. Влада — несчастная, с полуприкрытыми глазами — действительно держала нож. Наступала с ним в руке безмолвно, страшно, как Панночка из старого фильма.

— Невменяемая она! — причитал муж. — Я что. Вдруг себя зарежет? На твоей совести будет.

Палыч оставил его скулить. Захлопнул молча дверь и ушел.

Когда вернулся, Влада по-прежнему спала — безмятежно, крепко. Миклуша (смех, а не охранник) лежал у нее в ногах, перевернулся кверху брюхом и нагло похрапывал.

Палыч тихонько притворил дверь в комнату и отправился готовить. Ужина из трех блюд Машка не дождется, но фирменную свою яичницу (в ней сыр, ветчина, помидорки, перчик болгарский) сварганил. И салат настругал из всего, что нашлось в холодильнике.

Влада появилась, когда он вдохновенно переставлял салфетки из пачки в хрустальный хозяйский бокал — чтобы совсем как в ресторане вид.

Она первым делом спросила с тревогой:

— Я нормально себя вела?

— Дрыхла ты. Как сурок, — усмехнулся Палыч. — Яичницу кладу?

— Ой, давайте. — Раскраснелась. — Я такая голодная!

Ни одна еще женщина перед его фирменным блюдом не устояла. Вот и Влада начала: «Какой вы молодец, не то что я — ничего не умею, только людям проблемы создаю».

Палыч поглядывал внимательно — кому жалуется? Папе — или все-таки мужчине?

Но пару взглядов, обращенных на его мощный, обтянутый тельняшкой торс, приободрили. Хотя до синеглазого Дениса ему, конечно, как до луны.

Чудилка с удовольствием съела огромную порцию яичницы, подчистила кусочком хлеба остатки салата и сказала:

— До того странно! Вы мне чужой совсем. А чувствую себя словно дома.

— Ты тоже мне как родная стала. Едва знаю, а отпускать не хочу. Эх, был бы дворец у меня! Но имеется только мазанка в станице Брюховецкой. Давай туда поедем? Фермерское хозяйство откроем. Сыры будем варить. Или кукурузу выращивать.

— Какой уж из меня фермер! — Влада рассмеялась переливчато, добавила строго: — И я ведь замужем.

Палыч не стал хвастать, что разбил ее супругу лицо (хотя приятно грело).

Влада отодвинула пустую тарелку.

— Надо мне, наверно, идти. Глупо прятаться от проблем.

— Никуда ты не пойдешь, — сказал уверенно. — Сначала дело до конца доведем.

— Какое дело? — смутилась она.

— Понять надо, кто ты на самом деле есть. Сегодня ночуешь здесь. А мы наблюдать будем, с чего ты бесишься. От головы дурной или все-таки с таблеток.

Опасался, что откажется, ускачет к своему кобелю, но нет. Только пробормотала:

— Спасибо вам… Палыч.

Весь остаток дня, словно заправские супруги, хлопотали по хозяйству. Влада, мурлыкая под нос неведомые ему арии, вытирала пыль. Палыч драил полы. Вместе выгуливали Миклушу. По прихоти гостьи приготовили элитное блюдо «ризотто» — получился, впрочем, самый обычный плов с грибами.

Мария, когда вернулась со смены, взглянула хитро.

— Палыч, да ты прямо похорошел! Бог практически. Как его там, Владка? Персей?

Гостья, вчера совсем жалкая, нескладная, сегодня выглядела почти счастливой. Щечки круглые, румяные.

Мария сказала:

— Дениса твоего надо на вампирство проверить.

— На что? — ахнула музыкантша.

— Да энергию он с тебя сосет, похоже, — авторитетно сказала продавщица. — Вырвалась из-под его влияния — другим человеком стала.

Палыч тоже подхватил:

— Вчера тебя жалеть хотелось. А сегодня — я б тебе стих написал. Если б умел.

— Эк ты заговорил, кобель! — развеселилась Мария.

Влада, бедняжка, совсем смутилась.

Сели за стол, Колян принес бутылку запотелую. Музыкантша от водки отказывалась, но, когда в холодильнике нашли апельсиновый сок и набодяжили ей коктейль — сдалась, выпила. И хотя вроде другой социальный слой, в компанию их прекрасно вписалась. Хихикала, когда Мария травила байки из своей магазинной жизни. Подпевала нежным голоском Лепсу.

Когда бутылку уговорили, продавщице захотелось откровенности. Строго взглянула на гостью, спросила:

— А ты правда своего Дениса любишь?

— Люблю, — вздохнула Влада.

— Гонишь ты все, — фамильярно возразил Колян.

Гостья добавила:

— Но мне, конечно, странно. Что Денис во мне нашел? Он такой удивительный. Сильный, красивый, умный. Кто я — и кто он?

— А кто он, кстати? Где работает? — спросил Палыч.

— Тренер по фитнесу, — гордо представила гостья.

— Тоже мне, должность, — фыркнул Колян.

А Мария подумала: действительно, ненормальная! Москвичка. Квартира, диплом, внешность более-менее. Но какой-то тренер смазливый полностью волю ей подавил.

— Ладно, пупсики, — взглянула на часы, поднялась. — Пойдемте бай-бай. Персей, ты с нами сегодня ночуешь?

Но Палыч отказался:

— Я у себя лягу. Позже. Завтра на смену. Еще форму гладить. И Миклуша невыгулянный.

— Ой, — хмельно расхохоталась Влада, — а я и забыла про него!

— Иди отдыхай, — ласково сказал охранник. — Мы с твоим псом поладили, вдвоем сходим.

— Но все равно будь на стреме, — попросила Мария. — Вдруг опять Горгона придет?

— Не придет, — заверил Палыч. — Таблетки я выбросил.

Ночь прошла спокойно. Утром все разбежались по работам. Владислава снова порывалась уйти, но Палыч убедил: надо остаться еще на денек. И если психическая болезнь больше не проявится, тогда уж можно будет Денису предъяву делать.

Влада расстаралась: вечером всех ждал ужин в итальянском стиле. И пусть пицца слегка подгорела, а паста карбонара очень смахивала на макароны по-флотски, Мария все равно растрогалась:

— Раньше как общага было, а теперь прям дух в квартире жилой!

А Палыч строго спросил Владу:

— Где продукты взяла?

— В магазине. — И покраснела.

— У тебя ж денег нет, — напомнила Мария.

— Так у подруги заняла. — Та виновато захлопала глазами. — Специально для этого с ней встречалась. Не могу ж я в чужой квартире совсем нахлебницей!

— Дениса тоже навестила? — нахмурился Палыч.

— Нет, что вы! Я же вам слово дала! Вчера ведь договорились — сначала надо удостовериться. Поэтому ему не звонила даже.

— Спасибо тебе, — тихо сказал Палыч.

— За что? — удивилась она.

— Что слово держишь. И за ужин.

Мария (итальянское шампанское пьянило почти как водка) развеселилась:

— Владка, вот ты у нас умная. Скажи, как жену Персея зовут?

Гостья смутилась.

— Андромеда.

— А как они познакомились?

— Ее хотели принести в жертву страшному чудовищу Кету, а Персей спас.

— Ну точно, как у нас! — обрадовалась продавщица.

Владислава рядышком с Палычем сидит, улыбается робко.

Колян хохотнул:

— Может, нам Персея с Андромедой в одну комнату переселить? А я, Маш, к тебе под бочок?

— Нужен ты мне, дрыщ! — осадила она.

Так что улеглись, как и вчера: девочки в одной комнате, мальчики — в соседней.

А вскоре Мария проснулась от испуганного собачьего лая.

Опять! Да еще хуже, чем было! Влада, встрепанная, стоит посреди комнаты. И в руках у нее нож.

В окно светит луна, на тумбочке ночник, и видно прекрасно: лицо у гостьи безумное, глаза полуприкрыты. Миклуша кидается на нее, пытается за ногу укусить.

— Владка! Брось нож! — заорала продавщица.

Но та только крепче вцепилась в рукоятку музыкальными своими пальцами. Размахивает оружием во все стороны, бормочет:

— Они везде! Со всех сторон на меня!

— Палыч! — Мария забила кулаком в стену.

Мужчины прибежали.

На Кольку безумная замахнулась — едва успел отпрыгнуть. Но увидела Палыча — оружие опустила. Прошептала:

— Мой Персей.

Он вырвал нож у нее из рук, бросил на пол.

Колька наготове с простыней.

— Вяжем?

Но Палыч подхватил свою Андромеду на руки, помотал головой:

— Не надо.

Отнес в постель, сел рядом.

Мария пискнула:

— Я боюсь.

Но Палыч показал ей кулак, и продавщица умолкла.

Влада сначала металась в постели, что-то бормотала. Мужчина одной рукой ее удерживал, второй гладил по голове, спине, и бедняга вскоре утихла. Заснула.

Зато у Марии — сна ни в одном глазу. Зашептала:

— Не могу я так больше!

Сосед взглянул грозно.

— Ничего. Сегодня потерпишь. А завтра съедем мы.

— Мы? — обалдела продавщица.

— Мы с Владой. Квартиру снимем.

— Смотрю, ты сам спятил. Зачем тебе ненормальная? — ахнула Мария.

— Нормальная она, — усмехнулся Палыч. — Я, кажется, догадался.

* * *

Нина и Влада считались подругами. Но как с детства повелось — одна в облаках витает, а другая ее презирает — так всю жизнь и продолжалось.

Нине всегда смешны были Владкины мечты, терзания и сомнения. Кому нужны в наше практичное время музыка, стишки, слова красивые? Зачем в платья одеваться и ботильоны обувать? Но дурочку все равно не переубедишь.

Сама Нина окончила медучилище, устроилась в коммерческую клинику, активно там зарабатывала всеми возможными способами и снисходительно посмеивалась, когда Влада жаловалась: что на книги или ноты у нее ползарплаты уходит.

Нина не сомневалась: ее не от мира сего подруга закончит свой век в старых девах.

Но однажды уехала в отпуск, а когда вернулась — гром посреди ясного неба. Владка представила ей мужа. Да какого! То был просто удивительный. Идеальный мужчина.

Что отобьет Дениса, Нина решила сразу. Каким боком здесь Влада, если подруга ухватила того самого, единственного из миллиардов? Созданного богом специально для нее?

Однако ж понимала: сама тоже не принцесса, и Дениса ей приманивать нечем. Владка — та хотя бы в собственной «трешке» жила, родители рано умерли. А Нина — в двухкомнатной. С мамой, отцом и братом.

Пришлось поинтриговать, побороться. Но Нина своего добилась.

А когда смогла наконец затащить чужого мужа в постель, стала дальнейшие планы строить. Надо Владку окончательно извести. Но как?

Нашла по знакомству колдунью, та дала зелье — не помогло.

Решила попробовать по-другому. Была однажды в гостях, незаметно открыла конфорку газовую — тоже не сработало. Подруга унюхала. Ее не заподозрила. Списала на собственную рассеянность.

Ладно. Значит, всевышний от убийства отводит. Но избавляться от никчемной Влады все равно нужно. Любым возможным способом.

* * *

Не хотелось Палычу допрашивать Владу, но как еще правду узнать? Когда проснулась — несчастная, бледная, — сразу налетел, начал вызнавать про подругу. Как давно знакомы? Какие у той отношения с Денисом?

Влада уверенно утверждала: Ниночка — самый близкий человек, на нее всегда можно положиться. С Денисом подружонка знакома. Держит дистанцию. Но в гостях у них бывает частенько. Иногда приходит и когда Влада на работе.

— А кем работает подружка твоя?

— Ниночка медсестра.

— Где?

— В институте неврозов.

Палыч сразу уши навострил.

— Это не она тебе валерьянку назначила?

— Она, — простодушно захлопала глазами. — Сказала, старое и верное средство. Нервы хорошо успокаивает. Но таблетки я сама покупала. В аптеке.

— Точно у нее не брала ничего?

— Ну… однажды снотворное. Я иногда совсем заснуть не могу, а без рецепта ж не купишь.

— И откуда у медсестры снотворное?

— Так Ниночка всегда устраиваться умела, — по-доброму улыбнулась Влада. — Она с главным врачом дружит. Та ей рецепты выписывает. Для друзей, а иногда на продажу.

— И ты до сих пор ни о чем не догадалась? — ахнул Палыч.

* * *

Какой дурак придумал указ сделать почти все лекарства по рецептам, Нина не знала, но была ему благодарна.

Народ-то привык бесконтрольно употреблять, а достать больше негде. И главному врачу подработать надо. Вот Нина и стала посредником. «Пробивала» потенциальных клиентов — чтоб не подстава, не наркоман. Брала рецепт. Выкупала (каждый раз в новых аптеках) лекарства. И продавала страждущим втридорога.

Обычно просили для сна, от тревоги, от атак панических.

А однажды пришла мамашка молодая, стала жаловаться: ребенок шесть лет, гиперактивный, ни минуты спокойно не сидит, учиться не хочет, постоянно истерики, игрушки ломает, других детей бьет. Нужно американское средство — строго учетное, по «красному» рецепту.

Нина заказ исполнила. И невинные с виду таблеточки — желтенькие, как валерьянка — очень ее заинтересовали. Расспросила про лекарство невролога-подельницу, почитала в Интернете. Довольно опасная оказалась вещица. Основное действующее вещество — наркотическое. Буйных детей и правда усмиряет. Но чуть дозировку нарушишь — получите галлюцинации угрожающего характера. Да еще — в отличие от прочих сильнодействующих совсем не горькое на вкус, так как разработано специально для малолетних.

Галлюцинации — это очень, очень эффектно.

Так и родился план: попробовать и без того странную Владку окончательно с ума свети.

Денису жена-дурочка точно не нужна. Опять же и квартиру можно будет оттяпать, если ее недееспособной признают.

Врачи, конечно, ее коварство разгадать могут. Но Нина надеялась: у Владки с головой от рождения не очень. А серьезный препарат окончательно ее психику расшатает. Сама поверит, что сумасшедшая — и психиатры с ней согласятся. Или вообще в окошко выйдет.

Денис правда не торопился супругу в дурку сдавать. Хотя Владка ножом размахивала, «Скорую» психиатрическую вызывать не стал. Решил сначала частного доктора попробовать. Но жена даже на это обиделась. Взбрыкнула, сбежала из дома без копейки. И исчезла — не возвращалась, не звонила. Муж волновался: куда делась? Нина, счастливая, что место под солнцем свободно, охотно его утешала и делала вид: реально волнуется о судьбе подруги.

Впрочем, когда Влада позвонила и попросила встретиться, Денису не рассказала. Сходила с подругой в кафе, одолжила две тысячи и подбросила в кофе очередную желтую таблетку. Пусть Владка не сомневается: она реально сумасшедшая.

* * *

Палыч, когда нес свою охранную службу, постоянно с книгой сидел. Что греха таить, иногда представлял себя героем Чейза или Жана-Кристофа Гранже. И сейчас с восторгом разработал «спецоперацию». Мария и Колян поворчали, что придется с работы отпрашиваться, но помочь согласились.

* * *

За гостевое посещение спортивного клуба с Коляна содрали аж тысячу двести. Но хотя Палыч обещал возместить все расходы, для себя он решил: денег с друга не возьмет. Владка, конечно, не их поля ягода, но что поделать, коли человек голову потерял.

Палыч, конечно, голова!

Всем сказал, что желтые таблетки Владины выкинул, а по факту настоящее расследование провел.

Сначала под лупой разглядывал и выделил одну — чуть светлее, чем валерьянка, менее выпуклая. И без запаха совсем. Пошел к знакомой аптекарше за консультацией. Вместе идентифицировали: серьезное оказалось средство. Строго учетное, продается только по «красным» рецептам. Содержит синтетический наркотик и часто дает побочные эффекты — в том числе галлюцинации угрожающего характера.

С этой самой таблеточкой, упакованной в пластик, Колян в спортивный клуб и явился. Размялся. Покачал плечевой. Поработал над прессом. Понаблюдал.

Синеглазый тренер Денис не понравился ему чрезвычайно. Держался нагло. Если кто из мужчин-спортсменов беспокоил вопросами, глядел с раздражением, отвечал сквозь зубы. Зато к девчонкам, особенно к тем, кто с губами фальшивыми и бриллиантами, цокавшими о спортивные снаряды, клеился неотступно.

Колян тренера ни о чем спрашивать не стал. Но приметил: тот то и дело к кулеру наведывается. Наполняет стаканчик — не какой-то безликий, а «фирменный», с собственной улыбающейся рожей.

— Таблетка растворяется хорошо, взбалтывать не надо, — уверял Палыч.

Впрочем, Колян все равно нервничал: вдруг заметит, как подбросили? Вода помутнеет? Или вкус странный появится?

Но красавчик ничего не заподозрил. Жахнул стакан одним махом.

* * *

Евдокия Георгиевна угрызений совести за свой маленький бизнес никогда не испытывала. Государство наше вечно осложняет гражданам жизнь. Кому было плохо, что старухи выписывали снотворное у терапевтов? И что такого уж страшного, что многие антидепрессанты без рецептов продавались? Но нет, запретили. И чего добились? Наркоманам те средства все равно не интересны — им чего посерьезнее подавай. А бабки с дедами по всей России бессонницей мучаются. Дамы в климаксе от депрессий страдают. Самые отважные, конечно, решаются пойти в психдиспансер и просить рецепт там. Но большинство не идет. Слишком уж страшна народная молва, что поставят немедленно на учет, а то и вовсе засунут в психушку.

Евдокия Георгиевна, в силу своей должности, право выписывать запретные лекарства имела. И потихоньку, через доверенную медсестру, наладила взаимовыгодную цепочку. Обеспечивала дефицитными препаратами тех, кто мог заплатить.

Медсестричка Ниночка никогда не создавала проблем. Получала рецепты, сразу платила деньги.

Но вдруг, под Рождество, явилась к Евдокии Георгиевне дама. Ярко накрашенная, лак на ногтях облупленный, говорок не московский и вообще хабалка. Начала прямо с порога наезжать.

Нинка, гадина, оказывается свою подружку вознамерилась извести. Подкладывала той сильнодействующие таблетки с наркотиком — те самые, что покупала у Евдокии Георгиевны. У бедняжки галлюцинации, дева в панике, муж ее в психушку пытается пристроить.

Евдокия Георгиевна, ясное дело, от обвинений сразу отпираться. Нину знаю, но ни про какие таблетки слыхом не слыхивала.

А наглая тетка в ответ:

— Так Нина ваша сама хвасталась, что бизнес делает. И откуда таблетки берет, говорила!

— Пусть докажет, — хладнокровно ответствовала Евдокия Георгиевна.

— Что там доказывать, свидетелей миллион, — фыркнула хабалка. И вкрадчиво добавила: — Но оно нам не надо.

«Денег попросит», — поняла главный врач.

И хрен знает, что опаснее. Послать или все-таки заплатить?

Напряглась. Сердце ухнуло. Но когда услышала, что тетка всего-то за свою приятельницу хлопочет — ту самую, которую Нинка травила, вздохнула с нескрываемым облегчением. И даже торговаться не стала. Пообещала с ходу:

— Конечно, я ее уволю. Прямо завтра.

* * *

Когда красавец-тренер вдруг оттолкнул очередную пышногрудую спортсменку и завизжал: «Отойди от меня!», народ решил, что Денис прикалывается.

Но когда он сорвал с себя майку, а потом спортивные леггинсы, люди реально перепугались.

— Уйдите! Не трогайте! — ногами топает, истерит.

Сбрасывает с себя что-то неведомое, из глаз слезы.

Коллега-тренер попыталась успокоить — пнул в ярости ногой, что та не удержалась, упала.

Девчонки-спортсменки попрятались по углам. И конечно, достали мобильные телефоны. Это ж какое кино: красавец-качок по всему тренажерному залу мечется, вопит, что и змеи кругом, и тарантулы, и ядовитые пауки. Всегда втирал, что алкоголь — зло, а сам до белой горячки напился. Или вообще сумасшедший. Потом, к испуганному восторгу посетителей, трусы с себя тоже стащил. Достоинство так себе, невеликое, вялое.

Колян и сам шикарное видео снял, и заметил, что еще человек пятнадцать с телефонами на изготовку бегали. Социальные сети оценят. Не успеет до психушки доехать — а уже будет знаменит. И пусть потом оправдывается, что подсыпали.

* * *

Когда на носу Рождество, в магазинчике у них дурдом. Народ перед застольем всегда обнаруживает: то укроп забыли купить, то майонез закончился. Кому срочно за выпивкой надо, а одинокие просто поболтать приходят. Настроение праздничное, но все равно Мария устала.

Хорошо хоть, хозяин разрешил закрыться не в одиннадцать, а пораньше. И с ужином не надо возиться — дома теперь бесплатная домработница, да еще какая — коренная москвичка, с музыкальным образованием!

Хоть Палыч грозился, что съедут, пока что переезд застопорился. Риелторы в праздничные дни не работали. Да и Влада уговаривала: смысл платить, если у нее собственная квартира?

Но у Персея принципы — в примаки идти не хотел. И уговаривал: закончить в Москве с разводом да податься к нему на родину, в станицу Брюховецкую. Фермера из Влады не выйдет, тут Палыч согласен, но музыкальная школа на родине имеется. Столичной училке будут рады.

А Марии их отпускать прямо жаль. Успела привыкнуть и к музыкантше смешной. И к ее нескладному Миклуше.

Владка, когда с ножом не бросается, очень даже нормальная тетка оказалась.

Примечания

1

Русский бриллиант (англ.).

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Продавец вечности

Продавец вечности

У каждой смерти свои недостатки

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

Отключение

Девушка и пианист

Любимый неизвестный

Персей собрал друзей

Примечания