Уилбур Смит

Глаз тигра

Не буди дьявола

Wilbur Smith

THE EYE OF THE TIGER

Сopyright © Orion Mintaka (UK) Ltd, 1975, 2018

SHOUT AT THE DEVIL

Сopyright © Orion Mintaka (UK) Ltd, 1968, 2018

© А. С. Полошак, перевод, 2022

© В. Г. Яковлева, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Оформление обложки Ильи Кучмы

* * *

Эта книга посвящается моей жене Мохинисо – с ней связано все лучшее, что случилось со мной в жизни

Глаз тигра

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи…

В небесах или глубинах

Тлел огонь очей звериных?

Уильям Блейк (Перевод С. Маршака)

Был один из тех сезонов, когда рыба запаздывает. Я насиловал катер и команду, ежедневно мотался далеко на север, приходил в Гранд-Харбор по самой темноте и к шестому ноября совсем приуныл, но тут в фиолетовых волнах Мозамбикского течения нам встретился первый нормальный марлин.

В тот раз «Танцующую по волнам» зафрахтовала не группа рыбаков, а один человек: мой постоянный клиент, нью-йоркский рекламщик по имени Чак Макджордж. Раз в год он совершал паломничество длиной в шесть тысяч миль: прилетал на Сент-Мэри, рассчитывая на завидный трофей. Невысокий крепыш, на висках седина, а макушка лысая, как страусиное яйцо, бурая, вся в морщинах мартышечья физиономия. Но ноги хорошие, крепкие, а когда выводишь крупную рыбу, крепкие ноги тебе ой как пригодятся.

Когда мы наконец заметили марлина, он мчался у самой поверхности, выставив из воды плавник длиннее человеческой руки и кривой, словно ятаган. По изгибу сразу понятно, что перед тобой марлин, а не морская свинья или акула. Анджело увидел его в тот же миг, что и я, перегнулся через релинг передней палубы, издал восторженный возглас, сверкая зубами в ослепительных лучах тропического солнца, и ветер хлестнул цыганскими кудрями по его смуглым щекам.

Марлин то нырял, то выныривал. Когда вода расступалась, он походил на громадное черное бревно с хвостовым плавником, в точности повторявшим изящный изгиб спинного, а потом снова уходил в глубину, и вода смыкалась над его широкой блестящей спиной.

Я тут же обернулся к кокпиту, где Чабби уже помогал Чаку устроиться в здоровенном кресле для вываживания, застегнуть страховочную сбрую и натянуть перчатки. Он перехватил мой взгляд и угрюмо сплюнул за борт, являя собой полную противоположность всем нам, уже кипевшим от азарта.

Чабби огромный, с меня ростом, но значительно шире в плечах и талии. И еще он самый отъявленный пессимист из всех, кого я знаю в нашем бизнесе.

– Стесняется твой марлин, – пробурчал он и снова сплюнул, а я усмехнулся и крикнул:

– Не слушай его, Чак! Старина Гарри тебе эту рыбину на блюдечке поднесет!

– Есть у меня тысяча баксов, и она готова с тобой поспорить! – Чак морщился от ярких отблесков солнца на воде, но глаза его возбужденно сияли.

– По рукам! – Приняв пари, хоть оно и было мне не по карману, я вновь переключил внимание на марлина.

Конечно, Чабби был прав, ведь он лучший в мире специалист по лучеперым – после меня, конечно. Это страшилище и впрямь оказалось пугливым.

Пять раз я бросал ему приманку – и так и сяк, со всевозможными хитростями и выкрутасами, – но, как только «Танцующая» шла ему наперерез, марлин бил хвостом и уходил в сторону.

– Чабби, там шмат корифены в леднике! – в отчаянии крикнул я. – Наживляй, с первого раза клюнет!

На корифену он соблазнился. Воблер я сделал сам, и он скользил по воде как живой. Я засек тот момент, когда марлин заинтересовался приманкой, напружинил свою громадную тушу, развернулся и сверкнул зеркальным брюхом, пустив из-под воды стайку солнечных зайчиков.

– Купился! – завопил Анджело. – Он купился!

Моими стараниями в начале одиннадцатого марлин заглотил приманку. Во время первых рывков и свечек я держал катер как можно ближе к обезумевшей рыбине, ведь избыток лески в воде – нешуточная нагрузка на рыболова, поэтому от меня требовалось нечто неизмеримо большее, чем зубовный скрежет и крепкая хватка на мощном фибергласовом удилище. Чак же, обустроившись в кресле, вываживал добычу, и тут его крепкие ноги пришлись как нельзя кстати.

Вскоре после полудня он одержал верх: марлин поднялся на поверхность и стал описывать первый из широких кругов. Теперь Чаку предстояло сужать их, потихоньку выбирая леску, пока мы не забагрим его трофей.

– Эй, Гарри! – крикнул вдруг Анджело, отвлекая меня от дел. – У нас гость!

– Гость? Какой еще гость?

– Большой Джонни, против течения прет, – показал он. – Свежатинку почуял!

Я проследил за его жестом и увидел акулу, привлеченную шумом схватки и запахом крови. Вернее, не акулу, а размеренно приближавшийся к нам тупой плавник. Похоже, молот-рыба.

– На мостик, Анджело! – приказал я и передал ему штурвал.

– Гарри, если эта сволочь сожрет марлина, плакала твоя тысяча баксов, – просипел из кресла потный Чак перед тем, как я нырнул в каюту, где, упав на колени, дернул задвижку и откинул люк.

Лег на живот, сунул руку в машинное отделение и нащупал ложу бельгийского «ФН», притороченного специальными ремешками к трубе под потолком.

Выскочил на палубу, проверил магазин и переключил автомат на стрельбу очередями.

– Анджело, развернись-ка к нему бортом.

«Танцующая» запрыгала по волнам, и я вцепился в релинг. Наконец Анджело поравнялся с акулой: точно, молотоголовая, причем здоровенная, двенадцать футов от носа до хвоста, медно-бронзовая в кристальной воде.

Я тщательно прицелился в самый центр сплющенной головы между безобразными глазными выростами и дал короткую очередь.

Автомат взревел, выплюнул стреляные гильзы, и вода взорвалась серией мелких всплесков.

Большой Джонни конвульсивно дернулся, когда пули впились ему в голову, раздробили хрящевую ткань и поразили крошечный мозг. Акула перевернулась на спину и тут же пошла ко дну.

– Спасибо, Гарри, – выдохнул Чак. Он покрылся испариной, а лицо его из бурого стало пунцовым.

– Любой каприз за ваши деньги, – усмехнулся я и ушел подменить Анджело у штурвала.

Без десяти час Чак вывел марлина под багор. Измучил его так, что огромная рыба легла на бок, едва пошевеливая серповидным хвостом, она судорожно разевала и захлопывала копьеобразный клюв. Глаз размером со спелое яблоко уже потускнел, а продолговатое тело пульсировало и переливалось тысячами оттенков серебра, золота и королевского пурпура.

– Давай-ка поаккуратнее! – крикнул я, схватился рукой в перчатке за стальной поводок и подтянул рыбу туда, где с крюком из нержавейки на деревянном древке ее уже поджидал Чабби.

Тот испепелил меня взглядом, ясно давая понять, что бил марлинов, когда я в трущобах Лондона еще пешком под стол ходил.

– Жди волны, – снова предупредил я, просто чтобы его подколоть, но в ответ на очередной непрошеный совет Чабби лишь скривил физиономию.

Волна придвинула рыбину к борту и развернула сияющим брюхом вверх. Крылья грудных плавников раскинулись в стороны.

– Давай! – скомандовал я, и Чабби вогнал крюк глубоко в марлинью грудь. Брызнул фонтан ярко-малиновой венозной крови, и море вспенилось добела, когда рыба забилась в предсмертных судорогах, выплеснув на нас с полсотни галлонов соленой воды.

Я подвесил ее на стрелу крана на Адмиралтейской пристани. Портовый инспектор Бенджамин выписал сертификат с указанием веса добычи: восемьсот семнадцать фунтов. После смерти марлина яркие флуоресцентные цвета его, померкнув, сменились равномерным подкопченно-черным, но он впечатлял одними своими размерами: четырнадцать футов шесть дюймов от копейного острия клюва до кончика рельефного хвоста, формой напоминавшего ласточкин.

– На Адмиралтейской мистер Гарри Моисея вздернул! – разносили весть уличные босяки, и островитяне, с радостью хватаясь за повод отлынить от работы, праздничными ручейками стекались на причал.

Слухи дошли до самого утеса, где высилась старинная резиденция губернатора, и вскоре по извилистой дороге прогудел президентский «лендровер» с трепетавшим на капоте ярким флажком. Машина протиснулась сквозь толпу, после чего извергла на причал великого человека по имени Годфри Бидль. До независимости он, рожденный на острове, но получивший образование в Лондоне, был единственным здешним солиситором.

– Мистер Гарри, какой изумительный экземпляр! – восхищенно воскликнул он и подошел пожать мне руку.

Да, такая рыбина способна дать неплохой стимул туристическому бизнесу, ведь он сейчас на подъеме, а Бидль – один из самых прозорливых президентов в здешних краях.

– Спасибо, господин президент.

Даже в черном хомбурге он не доходил мне до плеча. Не человек, а симфония в черных тонах: черный шерстяной костюм, черные лакированные туфли, кожа как полированный антрацит, и лишь над ушами курчавится полоска невероятно белых пушистых волос.

– Поздравляю, от всей души поздравляю!

Президент Бидль аж приплясывал от волнения. Я понял, что и в этом сезоне меня будут приглашать в резиденцию на званые ужины. Президент уже принял меня за своего, за островитянина, пусть даже на это ушел год-другой, и теперь я был одним из его «детей», имевших право на сопутствующие привилегии.

Фред Кокер прибыл на катафалке, но в фотографическом всеоружии. Поставил треногу и скрылся под черной накидкой, чтобы навести древнюю камеру на резкость. Мы же выстроились на фоне колоссальной туши: в центре Чак с удилищем, а вокруг остальные со сложенными руками, как футболисты после матча. Мы с Анджело осклабились, а Чабби уставился в объектив, состроив особенно хмурую гримасу. Отличный кадр для нового рекламного буклета: верная команда и неустрашимый шкипер, фуражка поверх курчавой шевелюры, крепкая шерстяная грудь под расстегнутой рубахой… В следующем сезоне от клиентов не будет отбоя.

Я сказал, чтобы марлина отволокли на экспортный склад ананасов и убрали в холод, – на следующем рефрижераторном судне отправлю в «Роуленд уордс оф Ландон», чтоб сделали чучело. Потом велел Анджело с Чабби надраить палубы «Танцующей», перегнать ее в другой конец бухты, заправиться на станции «Шелл» и поставить катер на прикол.

Когда мы с Чаком забирались в кабину моего старенького «форда», Чабби, словно беговой «жучок», притиснулся к пикапу и сказал уголком рта, глядя куда-то в сторону:

– Гарри, насчет премии за марлина…

Я с полуслова понял, о чем он – такое мы проходили после всякой успешной рыбалки, – поэтому договорил за него:

– …миссис Чабби совсем не обязательно о ней знать.

– Ага, – траурно кивнул наш морской волк и сдвинул на затылок просоленную кепку.

Следующим утром я посадил Чака на девятичасовой рейс, а всю обратную дорогу горланил песни и гудел в гудок «фордика», завидев островитянок, трудившихся на ананасовых плантациях. Девчонки разгибались и, сверкая улыбками из-под широкополых соломенных шляп, махали мне рукой.

В турагентстве Кокера я обналичил Чаковы дорожные чеки «Американ экспресс», но сперва поныл насчет обменного курса. Фред Кокер разоделся как на парад, был во фраке и при черном галстуке: в полдень у него планировались похороны, а потому тренога с камерой на время отправились в чулан, и фотограф вошел в образ гробовщика.

Бюро похоронных услуг Кокера располагалось в соседней с турагентством комнате, имевшей отдельный въезд из переулка. Фред гонял на катафалке в аэропорт, чтобы забрать туристов, но перед тем втихую менял на машине рекламный щит и монтировал дополнительные сиденья над салазками для гроба.

Все клиенты приходили ко мне через Кокера, поэтому он брал десятину с моих дорожных чеков. Еще у Фреда имелось страховое агентство, и он сперва удерживал ежегодный взнос за «Танцующую», а потом тщательно подбивал баланс, после чего я не менее скрупулезно перепроверял все цифры. Рослый, тощий и подтянутый Фред смахивает на школьного учителя, и островной крови в нем ровно столько, чтобы создать иллюзию здорового загара, но пальца ему в рот не клади: и руку откусит, и ногу вдобавок.

Он с терпеливым пониманием ждал, пока я все подсчитаю, а когда я сунул деньги в задний карман штанов, Фред сверкнул золотым пенсне и сообщил доверительным тоном любящего папаши:

– Не забудь, мистер Гарри, что завтра у тебя клиенты.

– Не забуду, мистер Кокер. И ты не переживай. Команда будет в полном порядке.

– Твоя команда уже в «Лорде Нельсоне», – тактично напомнил Фред, державший на пульсе острова чуткую, но железную руку.

– Мистер Кокер, у меня фрахтовый бизнес, а не общество трезвости. Не переживай, – повторил я и встал. – От похмелья еще никто не умирал.

Я перешел улицу Дрейка и оказался в лавке Эдвардов, где меня приветствовали как героя: сама Мамка Эдди выплыла из-за прилавка и заключила меня в теплые пышногрудые объятия, при этом воркуя:

– Мистер Гарри, я же была вчера на пристани! Видела рыбину, которую ты подвесил, своими глазами видела! – Не размыкая цепких рук, она повернулась и крикнула одной из девочек: – Ширли, ну-ка принеси мистеру Гарри баночку холодного пива!

Я выудил из кармана рулон наличности, и милые продавщицы зачирикали воробьями, а Мамка Эдди закатила глаза и стиснула меня крепче прежнего.

– Напомните-ка, сколько я вам должен, миссис Эдди?

С июня по ноябрь рыбалки тут нет, и Мамка Эдди помогает мне держаться на плаву.

Я облокотился на прилавок с банкой пива в руке и стал выбирать всякие товары, а между делом поглядывать на девичьи ножки, когда продавщицы в мини-юбках сновали по стремянкам, чтобы достать мои покупки с верхних полок. Короче говоря, с тугим рулоном зелени в заднем кармане штанов Старина Гарри чувствовал себя весьма неплохо и даже замечательно.

Потом я отправился на станцию «Шелл», где управляющий встретил меня в дверях кабинета, расположенного между громадными серебристыми баками с горючим:

– Гарри, миленький, я тебя с самого утра жду! Головной офис мне всю плешь проел насчет твоего кредита!

– Считай, что дождался, братец, – ответствовал я.

Подобно большинству красавиц, «Танцующая по волнам» – весьма требовательная госпожа, и по возвращении в «фордик» карман мой заметно отощал.

Меня поджидали на открытой веранде «Лорда Нельсона». Остров уже шесть лет как наслаждается независимостью от короны, но очень гордится былыми связями с Королевским ВМФ, который базировался здесь два века кряду, поэтому бар украшают выцветшие эстампы картин давно почивших художников с изображением огромных кораблей, бороздящих воды Мозамбикского пролива или стоящих на рейде в Гранд-Харборе неподалеку от Адмиралтейской пристани: военных и торговых судов Ост-Индской компании, что запасались здесь провиантом и латали прорехи перед долгим путешествием на юг, к мысу Доброй Надежды и дальше в Атлантику. На Сент-Мэри помнят и место острова в истории британского флота, и адмиралов, приводивших сюда могучие корабли.

От былого великолепия «Лорда Нельсона» осталось одно название, но мне все равно по душе его ветхая элегантность, связывающая остров с прошлым гораздо крепче, чем башня из стекла и бетона, воздвигнутая Хилтоном на мысе чуть выше Гранд-Харбора.

Чабби с женой, оба в воскресном облачении, расселись бок о бок на лавке у дальней стены. Проще всего различать их по одежке: в тот день на Чабби была «тройка» (ее он покупал на свадьбу – теперь же половины пуговиц не хватало, а остальные болтались на нитках) и морская кепка в кристаллах соли и пятнах рыбьей крови, а на жене – длинное шерстяное платье (в прошлом черное, но теперь позеленевшее от старости) и черные викторианские боты на пуговичных застежках. Что же до темно-махагоновых физиономий, у обоих они практически одинаковые, хотя сегодня Чабби был свежевыбрит и, в отличие от супруги, не мог похвастать легкой порослью над верхней губой.

– Здравствуйте, миссис Чабби, как поживаете? – спросил я.

– Спасибо, хорошо, мистер Гарри.

– В таком случае разрешите вас угостить?

– Мне бы каплю апельсинового джина, мистер Гарри, да кружечку биттера на запивку.

Пока я отсчитывал ей мужнину долю, она потягивала сладкий джин и беззвучно шевелила губами, проверяя, не сбился ли я со счета. Чабби с тревогой наблюдал за нами, и я вновь задался вопросом, как он все эти годы ухитрялся скрывать от жены марлиновую премию.

Миссис Чабби допила пиво, и пена осела у нее на усах.

– Пойду я, пожалуй, мистер Гарри.

Она величаво поднялась и выплыла со двора, а когда свернула на улицу Фробишера, я сунул руку под стол, передал Чабби жиденькую стопку купюр, и мы проследовали во внутренний бар.

Справа от Анджело сидела девица, слева – еще одна, а третья пристроилась у него на коленях. Черную шелковую рубаху он расстегнул до самого ремня, выставив напоказ блестящую мускулистую грудь, тесные джинсы не оставляли сомнений в его половой принадлежности, а в сшитых на заказ ковбойских сапогах можно было разглядеть собственное отражение. Волосы он набриолинил и зализал к затылку: сегодня Анджело косил под молодого Элвиса. Сверкал улыбкой на весь бар, словно прожектор, а когда мы рассчитались, сунул по денежке в каждое из трех декольте.

– Элеонора, посиди-ка на коленках у Гарри, только не сильно ерзай, а то он у нас девственник, так что полегче с ним, поняла? – Он залился счастливым смехом, а потом повернулся к Чабби. – Ну что ты, Чабби, все время то лыбишься, то хихикаешь как дурак. Хватит уже хихикать! – (Тут Чабби совсем нахмурился, пошел складками и стал похож на бульдога.) – Эй, мистер бармен, поднеси стаканчик нашему Чабби! Может, хоть лыбиться перестанет, а то дурак дураком!

Ближе к четырем часам дня Анджело прогнал девиц и стал беседовать со своим стаканом, заранее выложив на стол бритвенно-острый разделочный ножик, злобно блестевший в свете верхних ламп. Он что-то мрачно бормотал, погрузившись в пьяную меланхолию, и каждые несколько минут проверял кончик лезвия большим пальцем, после чего обводил питейную комнату сердитым взглядом, но никто не обращал на него внимания.

Чабби сидел напротив меня и улыбался до ушей, словно гигантская бурая жаба, демонстрируя полный комплект крупных и удивительно белых зубов с розовыми пластмассовыми деснами. Потом мускулистой рукой приобнял меня за шею и с чувством изрек:

– Хороший ты парень, Гарри! Я тебе сейчас такое скажу, Гарри, чего никогда еще не говорил. – Он со значением покивал, собираясь с духом, прежде чем сделать объявление, традиционное для каждого дня получки. – Уважаю я тебя, Гарри. Люблю сильнее, чем брата родного.

Я приподнял его зловонную кепку, ласково погладил Чабби по безволосому коричневому кумполу и признался:

– Я тоже тебя люблю, скорлупка ты моя белоснежная.

Отпрянув на расстояние вытянутой руки, он какое-то время всматривался мне в лицо, а потом взревел львиным хохотом, да таким заразительным, что мы оба еще смеялись, когда к нам подсел Фред Кокер. Поправив пенсне, он чопорно сообщил:

– Мистер Гарри, я только что получил срочную весть из Лондона. Фрахтовка отменяется.

– Что за… – Мне тут же стало не до смеха. Две недели простоя в высокий сезон и вшивые двести долларов неустойки? – Мистер Кокер, крутись как хочешь, но чтобы привел мне клиентов! – От денег Чака остались три сотенные бумажки. – Чтоб клиентов мне привел! – повторил я, а Анджело схватил ножик, со всей дури воткнул его в столешницу и мрачно обозрел комнату, но никто по-прежнему не обращал на него внимания.

– Попробую, – сказал Фред Кокер, – но уже слегка поздновато.

– Дай телеграмму тем, кого мы отшили.

– Телеграмму? За чей счет? – вежливо уточнил Фред.

– За мой, черт тебя дери!

Он кивнул и вышел. На улице затарахтел мотор катафалка.

– Не переживай, Гарри, – успокоил меня Чабби, – я все равно тебя люблю.

Вдруг Анджело, который уже успел провалиться в сон, оглушительно треснулся лбом о дощатый стол. Я сдвинул его голову, чтобы он не захлебнулся в лужице пролитого джина, спрятал ножик в ножны, а заодно забрал из кармана Анджело деньги с целью уберечь их от слонявшихся поблизости девиц.

Чабби заказал еще по одной, после чего неровным голосом затянул бессвязную матросскую песню на островном наречии. Я же сидел и волновался, потому что снова балансировал на грани финансового коллапса.

Господи, как же я ненавижу деньги! Особенно когда их нет. От этих двух недель зависит, переживем ли мы с «Танцующей» скорое безрыбье, не утратив добрых намерений. А я знал, что не переживем. И опять сорвемся в ночные заплывы.

Ну его к черту! Раз деваться некуда, какой смысл тянуть? Пошлю кому надо весточку, что Гарри снова в деле. Приняв решение, я всем нутром ощутил приятный зуд – тот, что всегда донимает меня накануне рискованного дела. В конце концов, следующие две недели могут оказаться не такими уж пустыми.

Я взялся подпевать, хотя песни у нас, похоже, были разные: в моей припев заканчивался гораздо раньше, чем в Чаббиной.

Неудивительно, что наша песнопевческая вакханалия привлекла внимание стражей правопорядка. На Сент-Мэри закон является к людям в обличье инспектора и/или четверых патрульных, которых для нашего острова более чем достаточно: если не считать «половых сношений с несовершеннолетними» и эпизодического поколачивания жен, здесь нет ничего, что можно называть «преступностью».

Инспектор Питер Дейли – молодой человек с белесыми усиками, британским румянцем на гладких щеках и блекло-голубыми, посаженными у самой переносицы глазами, что добавляет ему сходства с амбарной крысой. Он наряжен под сотрудника британской колониальной полиции: фуражка с серебряной кокардой и рантиком из лакированной кожи, форма защитного цвета, отутюженная и накрахмаленная так, что поскрипывает при ходьбе, лакированный поясной ремень и портупея справа налево – ее еще называют «поясом Сэма Брауна». В руке – офицерский стек из ротанга, также затянутый в лакированную кожу. Если не обращать внимания на желто-зеленые островные эполеты, передо мною стояла гордость Британской империи, но империи имеют свойство подгнивать, а служащие им люди – и подавно.

– Мистер Флетчер, – произнес Дейли, нависнув над столом и легонько похлопывая стеком о ладонь, – я пришел выразить надежду, что сегодня вечером обойдется без неприятностей.

– Сэр, – подсказал я.

Мы с инспектором так и не сдружились. Не люблю нахалов, а еще не люблю, когда власть имущие вдобавок к приличному жалованью обирают честных людей. В прошлом Дейли отгрыз немалую долю моего золотишка, добытого тяжким трудом, и это самый непростительный из его грехов.

Плотно сжав губы под белесыми усиками, инспектор побагровел и нехотя выдавил:

– Сэр.

По правде говоря, на заре времен мы с Чабби, вздернув Моисея, разок-другой давали волю мальчишеской дурашливости, но Дейли все равно не имел права говорить со мной в таком тоне. В конце концов, он всего лишь экспатриант с трехлетним контрактом, и сам президент нашептал мне, что этот контракт возобновлять не планируется.

– Инспектор, согласитесь ли вы, если я предположу, что этот паб – общественное место и что мы с друзьями имеем полное право здесь находиться?

– Соглашусь.

– Прав ли я, считая, что мелодичное исполнение благопристойных песен в общественном месте не содержит в себе состава преступления?

– Да, правы, но…

– В таком случае шли бы вы куда подальше, инспектор, – ласково посоветовал я.

Он помедлил, поглядывая то на Чабби, то на меня. Мы вдвоем с Чабби – сила, с которой нельзя не считаться, и Дейли уже видел у нас в глазах дьявольский боевой огонек. Судя по лицу, он сильно жалел, что не захватил с собой патрульных.

– И не забывайте, что вы у меня под наблюдением, – наконец процедил он, цепляясь за остатки достоинства, как нищий цепляется за свои лохмотья, и удалился.

– Чабби, твоему пению сами ангелы обзавидуются, – сказал я.

– Гарри, вот за это я тебя угощу, – просиял Чабби, а Фред Кокер подоспел как раз вовремя, чтобы Чабби и его угостил. Меня чуть не вывернуло, когда Фред опрокинул кружку лагера с лаймовым соком, но принесенные им известия оказали на мой организм самое целительное воздействие.

– Мистер Гарри, будут тебе клиенты.

– Мистер Кокер, ты ж моя радость!

– И моя, – подхватил Чабби.

Но в глубине души меня кольнуло разочарование – ведь я уже предвкушал очередной ночной заплыв.

– Когда приезжают? – спросил я.

– Уже приехали. Под дверью топтались.

– Да ну?!

– Они в курсе, что у вас сорвалась фрахтовка. Спрашивали конкретно тебя, Гарри Флетчера. Наверное, прилетели на одном самолете с весточкой из Лондона.

В тот момент соображал я туговато, иначе непременно понял бы, что все складывается на удивление гладко: не успел сорваться один клиент, как тут же объявляется другой.

– Они остановились в «Хилтоне».

– Хотят, чтобы я их забрал?

– Нет. Приедут на Адмиралтейскую своим ходом. Завтра, в десять утра.

Как же хорошо, что клиенты назначили встречу на десять, а не раньше. Тем утром на борт «Танцующей» взошла команда живых мертвецов. Анджело постанывал, и всякий раз, когда нагибался, чтобы свернуть канат или поправить оснастку, кожа его приобретала шоколадный оттенок. А Чабби потел чистым спиртом, и я, глядя на его образину, содрогался от ужаса. За все утро он не вымолвил ни слова.

Мне тоже нездоровилось. «Танцующая» льнула к бетону пристани, а я, облокотившись на поручни штурманского мостика, взирал на мир сквозь стекла самых темных «поляроидов» из моей коллекции и старался не обращать внимания на щекотку в темени: для почесывания требовалось снять фуражку, а я опасался, что сниму ее вместе с головой.

Наконец, «ситроен» 1962 года выпуска – единственное такси на острове – прокатил по улице Дрейка и остановился у въезда на причал. Из салона выбрались мои клиенты. Их оказалось двое, но я ожидал троих: ведь Кокер совершенно точно сказал, что «Танцующую» зафрахтовали трое.

Они зашагали по вымощенному камнем причалу, я же, наблюдая за ними, непроизвольно выпрямился. Физические муки отступили в пределы несущественных неудобств, и на смену им пришла та самая чуйка, неторопливо выкручивающая кишки, а с нею – легкое покалывание в руках и загривке.

Один высокий, походка легкая, как у профессионального спортсмена. Голова непокрытая, светло-рыжие волосы тщательно зачесаны поперек безвременно облысевшего темени, сквозь жидкие пряди просвечивает розовый скальп, но никакого жира на боках и животе. Настороженный. Пожалуй, это слово лучше других описывало ту готовность к чему угодно, которую он проецировал в окружающий мир.

Как говорится, рыбак рыбака… Этот человек не постесняется применить силу. На жаргоне таких зовут бойцами, и не важно, по какую сторону закона он практикует свои навыки – блюдет порядок или возмущает спокойствие. Такой клиент не сулит ничего хорошего. До этого момента я надеялся, что мне не доведется встретить подобных барракуд в мирных водах Сент-Мэри, но теперь понял, что от судьбы не убежишь, и живот скрутило чуть сильнее.

Беглым взглядом я окинул второго. Из-за возраста и лишнего веса он пообмяк и уже не так сильно бросался в глаза, но хорошего тоже мало.

– Приятный сюрприз, Гарри, – с горечью доложил я себе. – К похмелью в придачу.

Теперь я видел, что за главного у них второй. Он шествовал на полшага впереди: явная дань уважения со стороны молодого и высокого. На несколько лет старше меня, годов под сорок. Над крокодиловым ремнем намек на брюшко, под первым подбородком – второй, но стригся этот парень на Бонд-стрит, а шелковую рубашку фирмы «Сулка» и мягкие туфли от Гуччи носил как воинские знаки различия. Шагая по причалу, он то и дело касался подбородка и верхней губы белым носовым платком, и я прикинул, что бриллиант на мизинце – в перстне из чистого золота – тянет на пару каратов. Часы тоже были золотые – то ли «Ланвин», то ли «Пьяже».

– Флетчер? – уточнил он, остановившись у «Танцующей».

Черные бусины глаз, как у хорька, пронзительные и без намека на душевное тепло. Хищник. Теперь я видел, что он старше, чем казалось поначалу, потому что шевелюра у него была крашеная – по всей очевидности, чтобы скрыть седину. Кожа на щеках неестественно натянутая, у линии роста волос – шрамики от пластической операции. Ему делали подтяжку. Стало быть, парень из тщеславных, подметил я на будущее.

Старый солдат. Начинал на линии фронта, но поднялся до командира. Мозг, а второй – мускул. Кто-то прислал сюда разведгруппу. Наконец меня осенило: я понял, почему те, первые клиенты, отказались от моих услуг.

Телефонный звонок, а потом личное общение с этой парочкой, и у среднестатистического обывателя навсегда пропадет охота ловить марлинов. Допускаю, что прежние мои клиенты так спешили аннулировать фрахтовку, что сильно поранились.

– Мистер Мейтерсон? Прошу на борт… – Ясно было, что эти двое приехали не за марлином, и я решил держаться скромнее, пока не проясню расклад, а потому запоздало добавил: – Сэр.

Мускул по-кошачьи мягко спрыгнул на палубу. Наброшенная на руку куртка тяжело качнулась, и я понял, что в ее кармане лежит нечто увесистое. Он встал лицом к команде и, выпятив подбородок, окинул всех быстрым взглядом.

Анджело ответил ему бледным подобием своей знаменитой прожекторной улыбки и коснулся козырька – «милости просим, сэр». А Чабби на мгновение перестал хмуриться и сердечно приветствовал гостей, но таким тоном, словно проклял их и обрек на адские муки. Не потрудившись ответить, мускул подал руку мозгу и помог ему спуститься на палубу, где тот застыл, пока телохранитель проверял кают-компанию «Танцующей», после чего Мейтерсон вошел в нее, а я последовал за ним.

Условия у нас роскошные, на все сто двадцать пять тысяч фунтов, которые я отвалил за этот катер. Кондиционер отчасти компенсировал утреннюю жару, и Мейтерсон, испустив вздох облегчения, в последний раз промокнул лицо носовым платком, после чего осел на мягкое сиденье.

– Это Майк Гаттри, – кивнул он на мускула. Тот ходил по каюте, проверял все уголки, заглядывал в каждую дверь и, честно говоря, переигрывал с крутизной.

– Приятно познакомиться, мистер Гаттри. – Я сдобрил улыбку щедрой порцией мальчишеского обаяния, но мускул отмахнулся, даже не глянув в мою сторону.

– Выпьем?

Я открыл бар. Оба взяли по баночке колы. Мне же требовалось какое-нибудь лекарство от последствий вчерашнего загула и сегодняшнего потрясения. Первый же глоток холодного пива вернул меня к жизни.

– Итак, джентльмены, могу предложить отменную рыбалку. Буквально позавчера мы выудили фантастическую рыбу, и, судя по всем признакам, она в наших водах не единственная…

Тут Майк Гаттри уставился мне в переносицу. Глаза его, карие в светло-зеленую крапинку, напоминали сотканный вручную твид.

– Я тебя знаю? – спросил он.

– Вряд ли я имел удовольствие…

– Ты из лондонских, так? – Это было сказано с демонстративным британским акцентом.

– Бросил родину-матушку много лет тому назад, браток, – с усмешкой перешел я на лондонский говор.

Не улыбнувшись, Гаттри уселся в кресло напротив моего, положил руки на стол между нами – ладонями вниз, растопырив пальцы, и снова уставился мне в глаза. Крутейший малый, круче некуда.

– Боюсь, что сегодня уже поздно, – бодренько распинался я. – Если планируем рыбачить на Мозамбикском течении, выходить надо до шести утра. Однако завтра можно собраться пораньше…

– Гляньте на список, Флетчер, – перебил меня Мейтерсон, – и скажите, чего вам не хватает.

Он протянул мне сложенный лист фулскапа, и я просмотрел рукописную колонку. Снаряжение для дайвинга и подъемно-спасательных работ.

– То есть вы, джентльмены, не рыбалкой интересуетесь? – изумился Старина Гарри, словно не веря собственным глазам.

– Мы приехали осмотреться. Только и всего.

– Вы платите, – пожал я плечами, – а мы делаем то, что вам угодно.

– Значит, у вас имеется все по списку?

– Почти все.

Когда рыбалки нет, я предлагаю неплохую скидку для фанатов дайвинга, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Поэтому у меня имеются и гидрокостюмы, и акваланги на любой вкус, а в машинном отделении «Танцующей» стоит воздушный компрессор для заправки баллонов.

– Вот только подъемных поплавков нет, и всех этих тросиков… – добавил я.

– Найдете?

– Без проблем!

У Мамки Эдди неплохой выбор судовых припасов, а папаша Анджело шьет паруса. За пару часов состряпает нам первоклассные поплавки.

– Тогда найдите.

– Хорошо. Когда выдвигаемся?

– Завтра утром. С нами будет еще один человек.

– Мистер Кокер уже говорил, что я беру пятьсот долларов в день, не считая расходов на дополнительное снаряжение?

Мейтерсон кивнул и поерзал – так, словно собирался встать.

– Нельзя ли небольшой аванс? – вежливо спросил я. Они замерли, а я заискивающе улыбнулся. – Зима выдалась долгая и голодная, а мне надо много чего докупить. Еще и катер заправить…

Мейтерсон достал бумажник и, отсчитывая триста фунтов пятерками, промурлыкал негромко:

– Обойдемся без вашей команды, Флетчер. Чтобы помочь с управлением, хватит нас троих.

Неожиданный поворот. Я оторопел.

– Если отправим их на берег, все равно придется выплатить полное жалованье. Так что сэкономить на фрахте не получится.

– Ты что, Флетчер, оглох? – Сидевший напротив Майк Гаттри придвинулся ближе. – Гони своих черномазых с катера.

Аккуратно свернув пачку пятифунтовых банкнот, я убрал их в нагрудный карман, застегнул клапан на пуговку и посмотрел на Гаттри. Заводной парень. Уже напрягся, ждет моей реакции, а в крапчатых глазах я впервые углядел хоть какую-то душу, и эта душа нарывалась на грубость. Гаттри знал, что задел меня за живое, надеялся, что я рискну отплатить ему той же монетой, и ждал этого, изнемогая от желания превратить меня в мокрое место. Руки он по-прежнему держал на столе, ладонями вниз, пальцы растопырены, и я подумал, что могу сломать ему мизинцы в межфаланговых суставах с той же легкостью, с какой ломают пару сырных палочек, а он и дернуться не успеет. При этой мысли я почувствовал огромное удовольствие, так как сейчас был очень зол. Друзей у меня немного, но я ими дорожу.

– Ты слышал меня, сынок? – прошипел Гаттри, и я, откопав в недрах злобы прежнюю мальчишескую улыбку, нацепил ее на физиономию под самым парадоксальным углом.

– Да, сэр, за ваши деньги, мистер Гаттри, все, что пожелаете.

Я чуть не подавился собственными словами, а он разочарованно откинулся на спинку сиденья. Как всякий мускул, он обожал свою работу. В тот момент я понял, что скоро убью его, и почерпнул в этом понимании довольно сил, чтобы удержать улыбку на лице.

Пронзительные глазки Мейтерсона рассматривали нас отстраненно и с энтомологическим интересом, как глаза ученого, исследующего пару подопытных образцов. Поняв, что страсти на время поутихли, он снова замурчал:

– Вот и хорошо, Флетчер. – Он подошел к столу. – Подготовьте снаряжение и ждите нас завтра в восемь утра.

Я проводил их, а потом сел допивать пиво. Может, дело было в похмелье, но в груди у меня закопошилось самое дурное предчувствие насчет всей этой фрахтовки, и я понял, что Чабби с Анджело и впрямь лучше остаться на берегу, поэтому вышел на палубу и сообщил им новости:

– Стыдно сказать, но у этих страхолюдин какой-то большой секрет, и они желают, чтобы вас тут не было.

Потом подцепил баллоны к компрессору на дозаправку, и мы оставили «Танцующую» у причала. Я отправился к Мамке Эдди, Анджело понес чертежи поплавков в папашину мастерскую, а Чабби от нечего делать составил ему компанию.

К четырем дня поплавки были готовы. Я заехал за ними на «фордике», отвез на катер и убрал в канатный ящик под сиденьями кокпита, а следующий час провел за разборкой-сборкой запорных клапанов и проверкой остального подводного снаряжения.

На закате я единолично отвел «Танцующую» к месту стоянки и собрался уже отправиться к берегу на ялике, как меня посетила отличная мысль. Я вернулся в каюту, отодвинул щеколды машинного люка, достал из тайника «ФН», дослал патрон в патронник и, поставив переводчик огня в режим стрельбы очередями и щелкнув предохранителем, повесил бельгийца на место.

Пока не стемнело, я вооружился стареньким неводом и побрел по лагуне к береговому рифу. В лучах заходящего солнца углядел под водой огненно-медное мельтешение, размахнулся от плеча, закинул сеть, и та громадным парашютом опустилась на стайку полосатой кефали. Затянул трос, невод сомкнулся, а когда я подтянул его, в мокрых складках мотни бились и плескались пять серебристых рыбин размером с мое предплечье.

Двух зажарил и съел на веранде хибары – на вкус они лучше, чем форель из горной речки, – после чего взял второй стаканчик виски и досидел до темноты.

Обычно в это время суток здешняя атмосфера окутывает меня одеялом покоя и благолепия, и я начинаю понимать, в чем смысл нашей земной жизни, но тем вечером все было иначе. Я гневался на чужаков, явившихся к нам с отравой собственного изготовления и готовых расплескать ее по всему острову Сент-Мэри. Пятью годами раньше я скрылся от подобной жизни, уверенный, что нашел безопасное пристанище. Но если уж посмотреть правде в глаза, из-за гневной завесы проступало приятное волнение. Нутро подсказывало мне, что впереди еще одно рискованное дело. Пока что я не знал, каковы ставки, но догадывался, что они довольно высоки, и понимал, что снова подсаживаюсь к столу, за которым ведется серьезная игра.

Опять сворачиваю на кривую дорожку – ту, что я выбрал в семнадцать лет, когда сознательно отказался от университетской стипендии, слинял из сиротского дома Стефана Первомученика в Северном Лондоне, соврал насчет возраста и записался на идущий в Антарктику плавучий китобойный завод. Там, у кромки великих льдов, растерял я последние крупицы аппетита к размеренной жизни, а когда истратил все, что нажил на китобое, поступил в батальон особого назначения, где выяснил, что насилие и причинение внезапной смерти – особый вид искусства. После чего я оттачивал свои навыки сперва в Малайе и Вьетнаме, а позже в Конго и Биафре, пока однажды в уединенной лесной деревушке, где полыхали крытые соломой хижины, вздымая в пустое медно-красное небо столбы смолистого черного дыма, а над трупами звонко роились фиолетовые мухи, мне не стало тошнее тошного, и я понял, что с меня хватит.

В Южной Атлантике я влюбился в океан, и хотел теперь осесть где-нибудь у большой воды, обзавестись катером и проводить долгие тихие вечера в праздной безмятежности.

Но чтобы все это купить, для начала нужны деньги. Очень много денег. Столько денег, что добыть их я мог, лишь призвав на помощь свои навыки.

Ну ладно, еще разок, решил я и старательно все просчитал. Мне требовался подручный, и я выбрал в помощники человека, с которым познакомился еще в Конго. Вдвоем мы явились на Белгрейв-сквер, где обчистили нумизматический отдел Британского музея[1] – стащили три тысячи редких золотых монет, легко вместившихся в средних размеров портфель: монеты римских цезарей и византийских императоров, первых американских штатов и английских королей, флорины и «двойные леопарды» Эдуарда III, нобли Генрихов и энджелы Эдуарда IV, кроны с розой Генриха VIII, пятифунтовики Георга III и Виктории… Короче, эти три тысячи монет даже по ценам вынужденной продажи тянули на два миллиона долларов, и это как минимум.

Затем я допустил первую ошибку в карьере профессионального преступника, а именно доверился другому жулику. Настигнув своего ассистента в Бейруте, где он квартировал в одной из арабских гостиниц, я, не стесняясь в выражениях, пожелал узнать, куда делся портфель с добычей, и ответом мне стала извлеченная из-под матраса девятимиллиметровая «беретта». Так уж вышло, что в последующей суете моему экс-подручному свернули шею, и очень кстати: мне не хотелось лишать его жизни, но еще сильнее не хотелось, чтобы он лишил жизни меня. Я повесил на дверную ручку табличку «Не беспокоить», а сам купил билет на следующий рейс из страны. Десятью днями позже история о том, как полиция обнаружила портфель с монетами в камере хранения на Паддингтонском вокзале, появилась на первых страницах всех британских газет.

Я попробовал снова – теперь в Амстердаме, на выставке ограненных бриллиантов, – но плоховато изучил систему электронной сигнализации, а посему наткнулся на маячок – из тех, на которые не следовало натыкаться.

Нанятые организаторами выставки охранники в штатском опрометчиво бросились навстречу полицейским в форме, ворвавшимся в здание через главный вход, и последствием их столкновения стала живописная перестрелка, в то время как совершенно безоружный Гарри Флетчер растворился в ночи под аккомпанемент громогласных возгласов вперемежку с не менее оглушительной стрельбой.

Когда противоборствующие стражи закона заключили перемирие, я был на полпути к Схипхолу, но к тому времени сержант голландской полиции уже получил тяжелое ранение в грудь.

Рядом с аэропортом Цюриха есть гостиница сети «Холидей инн», в одном из номеров которой я нервно обгрызал ногти, глотал одно пиво за другим и пялился в телевизор, из которого вещали, как доблестный сержант борется за жизнь. Мне чертовски и даже адски не хотелось, чтобы на моей совести повис еще один мертвец, и я торжественно поклялся, что, если полисмен не выживет, я навсегда забуду о переезде в солнечный рай на океанском побережье.

Но голландский сержант собрал волю в кулак, и вы не представляете, как я им гордился, когда врачи объявили, что пациент идет на поправку. Позже его повысили до заместителя инспектора и наградили премией в пять тысяч крон, а я убедил себя, что на самом деле я его волшебник-крестный, и бывший сержант обязан всю жизнь поминать меня добрым словом.

Теперь, однако, я был потрясен уже не одной неудачей, но целыми двумя, поэтому полгода проработал инструктором в школе выживания «Аутворд-баунд», параллельно размышляя о будущем, а спустя шесть месяцев решился на третий рывок.

На сей раз я уделил подготовке самое пристальное внимание. Эмигрировал в Южную Африку и поселился в Претории, где благодаря своей квалификации сумел устроиться рядовым сотрудником в охранную фирму, отвечавшую за транспортировку золотых слитков из Южно-Африканского резервного банка в заморские края. Целый год я перевозил сотни миллионов долларов в золоте и за это время изучил систему как свои пять пальцев. Слабое звено обнаружилось в Риме – но без подручного снова было не обойтись.

Поэтому я обратился к профессионалам, но цену услуг обозначил такую, чтобы им было проще заплатить мне, чем угомонить на веки вечные, и прикрылся от предательства с тысячи всевозможных сторон.

Все прошло гладко, по плану и без жертв: никаких огнестрельных ранений или проломленных черепов. Мы попросту подменили часть груза свинцовыми обманками, после чего погрузили две с половиной тонны золота в мебельный фургон и пересекли на нем швейцарскую границу.

В Базеле, сидя в гостях у одного банкира, чьи приватные комнаты украшал бесценный антиквариат, а окна выходили на быстрые воды широкого Рейна с его величавыми белыми лебедями, Мэнни Резник перевел на мой конфиденциальный счет сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, а потом издал многозначительный хищный смешок:

– До скорой встречи, Гарри. Теперь ты изведал вкус крови, а посему непременно вернешься. Отдохни как следует, придумай дело не хуже этого и приходи.

Он ошибся. Я так и не пришел. Взял напрокат машину, умчался в Цюрих, а оттуда вылетел в Париж-Орли, где закрылся в мужской уборной, сбрил бороду и забрал из платной камеры хранения чемодан с паспортом на имя Гарольда Делвилла Флетчера, после чего сел на самолет компании «Пан Американ» и отправился в Сидней. Это такой город в Австралии.

«Танцующая по волнам» обошлась мне в сто двадцать пять тысяч фунтов. Загромоздив палубу емкостями с топливом, я рванул в долгий вояж к острову Сент-Мэри, и за эти две тысячи миль мы с «Танцующей» влюбились друг в друга раз и навсегда.

На острове я прикупил двадцать пять акров спокойствия, где собственными руками поставил хижину – четыре комнаты, соломенная крыша и широкая веранда, а вокруг поросший пальмами белоснежный пляж, – и с тех пор шагал исключительно по прямой дорожке. Ну, если не считать эпизодических ночных заплывов…

Когда я отогнал воспоминания, было уже поздно, и залитый лунным светом берег омывали волны высокого прилива. Поэтому я ушел в спальню и забылся сном невинного младенца.

Следующим утром они явились вовремя. Сразу видно: у Чарли Мейтерсона не забалуешь. Выбрались из такси у входа на причал, когда я уже отдал все швартовы, кроме кормовых и носовых, и убивал время, вслушиваясь в сладкозвучную болтовню обоих двигателей.

Они приближались, и я сосредоточил внимание на третьем персонаже. Неожиданный тип: высокий, поджарый, с широкой дружелюбной физиономией и шелковистыми черными волосами. В отличие от остальных, дочерна загорелый – по крайней мере, лицо и руки, – зубы крупные, белоснежные, такая же белая футболка, а в дополнение к ней – джинсовые шорты. По широченным плечам и мощным рукам я сразу понял, кому предназначается снаряжение для дайвинга.

На плече у парня болтался здоровенный и по виду тяжелый брезентовый вещмешок, но пловец, словно не замечая его веса, жизнерадостно щебетал, а спутники отвечали ему односложными ремарками, шагая справа и слева от него, словно телохранители.

Поравнявшись с «Танцующей», он поднял голову, и я разглядел молодое задорное лицо. Парень явно волновался, предвкушая увлекательное приключение, – примерно как я лет десять тому назад. До боли знакомая картина.

– Привет! – дружелюбно улыбнулся пловец, и до меня дошло, что он ко всему прочему еще и красавчик.

– Приветствую, – ответил я.

Юноша понравился мне с первого взгляда, и я никак не мог понять, как он угодил в эту волчью стаю. Под моим руководством они выбрали последние два каната, и я, наблюдая за этой разминкой, понял, что из всей троицы один лишь пловец в прошлом имел дело с катерами вроде моего.

Когда мы вышли из гавани, они с Мейтерсоном поднялись на штурманский мостик, и мозг нашего предприятия, совладав с одышкой – физиономия у него порозовела, хотя он, считай, никак не напрягался, – представил мне новичка:

– Это Джимми.

Мы обменялись рукопожатием. Я прикинул, что парню слегка за двадцать, и не заметил ничего, что перечило бы первому впечатлению. Глаза у пловца были цвета морской волны в пасмурную погоду, спокойные и невинные, а ладонь оказалась сухой и крепкой.

– Загляденье, а не катер, капитан, – сообщил он мне тоном, которым сказал бы дамочке с коляской, что у нее прелестное дитя.

– Да, неплохой старичок.

– Сколько футов? Сорок четыре? Сорок пять?

– Сорок пять, – ответил я, чувствуя растущую симпатию к этому мальцу.

– Джимми объяснит, куда плыть, – вмешался Мейтерсон. – Делайте, что прикажет.

– Договорились, – кивнул я, а Джимми покраснел под загаром.

– Приказывать я не стану, мистер Флетчер, – покачал он головой. – Просто покажу, куда нам надо.

– Отлично, Джим. Куда надо, туда и отвезу.

– Когда остров останется позади, возьмите, пожалуйста, западнее.

– И как долго мы намерены плыть на запад? – уточнил я.

– Будем следовать вдоль береговой линии материка, – снова вмешался Мейтерсон.

– Отлично, – сказал я. – Просто замечательно. Но вы же в курсе, что у местных не принято встречать незнакомцев с транспарантами «Добро пожаловать»?

– В таком случае будем держаться подальше от берега.

Я на мгновение задумался, не стоит ли вернуться к Адмиралтейской и высадить всю эту шайку на берег.

– Куда вы хотите попасть? К северу или к югу от устья реки?

– К северу, – ответил Джимми, и я передумал возвращаться.

К югу от устья полно патрульных вертолетов. Тамошние власти весьма трепетно относятся к своим территориальным водам, и соваться туда средь бела дня я не планировал.

Север, однако, дело другое, берег практически пустой. В Зинбалле имеется один-единственный патрульный катер, но когда он на ходу – а такое бывает от силы пару-тройку раз в неделю, – пограничники, как правило, вусмерть упиваются пальмовым вином – его тут сбраживают по всему побережью. Если же команда патрульного катера и двигатели функционируют одновременно, тот способен разогнаться до целых пятнадцати узлов, в то время как «Танцующая» запросто выдает двадцать два – стоит только попросить.

И последний туз в рукаве: я мог провести «Танцующую» по лабиринту островков и прибрежных рифов кромешной ночью под ревущим муссоном, а командир патрульного катера, судя по моему опыту, старательно избегал такого сумасбродства, предпочитая оставаться в тиши и спокойствии залива Зинбалла даже в самые ясные и солнечные дни, когда на море полный штиль. Говорили, что командир сильно страдает от морской болезни и не уходит в отставку лишь потому, что Зинбалла находится в достаточном отдалении от столицы, где он однажды вынужден был закончить министерскую карьеру из-за некоторых неприятностей, связанных с исчезновением крупных объемов гуманитарной помощи.

На мой скромный взгляд, этот человек как нельзя лучше годился для своей нынешней должности.

– Тогда ладно, – согласился я, поворачиваясь к Мейтерсону. – Но такие запросы, как понимаете, обойдутся вам в лишние двести пятьдесят долларов в день. Плата за риск.

– Как понимаете, я к этому готов, – спокойно ответил тот.

Возле маяка на Устричном мысе «Танцующая» сделала поворот. Утро выдалось ясное, небо – чистое и высокое, а неподвижные и ослепительно-белые колонны пушистых облаков отмечали местоположение каждой островной группы.

Разбиваясь о бастион Африканского континента, неумолимая процессия океанских пассатов откатывалась в прибрежный пролив разнобоем шквальных порывов ветра, дробящих светло-зеленые воды на зловещие белые барашки. «Танцующая» их обожала: лишний повод повертеть задницей на волнах.

– Вы что-то ищете или просто осматриваетесь? – как бы походя спросил я, и пловец, возбужденно сверкая серыми глазами, собрался было выложить все как на духу, но Мейтерсон его опередил.

– Просто осматриваемся, – брякнул он с таким опасным лицом, что Джимми тут же захлопнул варежку.

– Я знаю эти воды, – объяснил я. – Каждый остров знаю, каждый риф. Могу сэкономить вам массу времени. И немножко денег.

– Очень любезно с вашей стороны, – поблагодарил меня Мейтерсон с доброй долей иронии, – но у нас нет нужды экономить.

– Как скажете, – пожал я плечами, – деньги ваши.

Мейтерсон бросил взгляд на Джимми, дернул подбородком – мол, за мной, – и оба спустились в кокпит, где встали у кормового релинга, и Мейтерсон пару минут что-то говорил – тихо, но очень убедительно. Джимми помрачнел, смутился, надулся по-мальчишески, и я понял, что ему крепко сели на уши насчет конфиденциальности.

Вернувшись на штурманский мостик, он кипел от негодования – я впервые заметил, что у него волевой подбородок, и пришел к выводу, что приятная внешность – не единственное его достоинство.

Из каюты – очевидно, по приказу Мейтерсона – вышел Гаттри. Развернул лицом к мостику здоровенное кресло для вываживания и развалился на мягком сиденье, расслабленный, но по-прежнему опасный, словно отдыхающий леопард, после чего уставился на нас, закинув одну ногу на подлокотник, а вторую прикрыв парусиновой курткой с чем-то тяжелым в кармане.

Дружная команда, усмехнулся я и продолжил с филигранной точностью вести «Танцующую» между островов, окаймленных ослепительно-белым, словно свежевыпавший снег, коралловым песком и увенчанных шапками густой темно-зеленой растительности. Я любовался грациозными пальмами – откликаясь на слабые дуновения былых пассатов, те кивали мне в ответ, – но не забывал поглядывать в прозрачные воды, где зловредными чудищами бугрились опасные рифы.

Мы шли то в одну сторону, то в другую, и я пытался уловить хотя бы намек насчет цели нашей экспедиции. Но Джимми, все еще хмурый после выволочки Мейтерсона, держал рот на замке, разве что время от времени просил сменить курс – после того, как я указывал наше местоположение на крупномасштабной адмиралтейской карте, которую парень извлек из зеленого вещмешка.

На карте не имелось посторонних отметок, но я, исподтишка изучив ее, догадался, что нас интересует область длиной от пятнадцати до тридцати миль к северу от многочисленных устий Рувумы и шириной миль шестнадцать, если считать от берега. Тут примерно триста островов всевозможных размеров, от нескольких акров до многих квадратных миль, – короче говоря, огромный стог сена, где нам предстояло найти какую-то иголку.

Но я довольствовался уже тем, что возвышался на мостике, потихоньку бороздил морские просторы, наслаждаясь чуткостью, с которой «Танцующая» отзывалась на мои касания, а между делом наблюдал за повадками птиц и морских тварей.

Майк Гаттри тем временем сидел в рыбацком кресле, и черепушка его под жидкими волосенками начинала приобретать неоново-алый оттенок.

«Жарься, сволочь», – радостно подумал я, а об особенностях тропического солнца напомнил только в сумерках, когда мы возвращались домой.

Назавтра Гаттри страдал. Вместо лица у него была кроваво-красная опухоль, перемазанная какой-то белой дрянью, но все равно сверкавшая, словно фонарь левого борта на океанском лайнере, а на голову он нахлобучил широкополую матерчатую шляпу.

К полудню второго дня мне стало скучно. Джимми после вчерашней взбучки отчасти восстановил доброе расположение духа, но все равно оставался никуда не годным собеседником и так секретничал, что, когда я интересовался, будет ли он пить кофе, он с полминуты думал и только потом отвечал, что будет.

Что ж, тем лучше; мне было чем заняться, поскольку сегодня я намеревался отужинать рыбой. Поэтому, заметив впереди эскадру некрупной королевской макрели, атакующую внушительный косяк сардин, я передал штурвал Джимми, велел ему держать прежний курс, а сам метнулся вниз, в кокпит, где Гаттри, настороженно водя распухшим малиновым рылом, стал следить за каждым моим движением.

Заглянув в каюту, я увидел, что Мейтерсон, который за эти два дня ни разу не вышел на палубу, уже открыл бар и намешивает джин с тоником, – но за семьсот пятьдесят баксов в день он имел на то полное право, и я решил, что не стану на него сердиться.

Я открыл ящичек со снастями, выбрал две перьевые приманки и приступил к делу. Когда мы пересеклись с курсом сардин, я уже выудил одну макрель, полюбовался, как золотистая рыбина бьется и сверкает на солнце, после чего смотал леску, убрал снасти на место и, поправив на оселке кончик большого разделочного ножа, рассек брюхо макрели от анального отверстия до жабр, потом выковырял из него пригоршню окровавленных внутренностей и зашвырнул их в кильватер.

В тот же миг две чайки, что увивались за нами, жадно накинулись на лакомые отбросы. Их пронзительный гвалт привлек других чаек, и через несколько минут за кормой творилось форменное безобразие, но весь этот шум и гам не помешал мне расслышать металлический щелчок за спиной и безошибочно распознать в нем звук, с которым взводят курок самозарядного пистолета. Дальше я действовал исключительно по велению инстинкта: не задумываясь, перехватил разделочный нож за лезвие, одним движением развернулся и спрыгнул на палубу, приземлившись на пятки и левую руку, одновременно с этим занес для броска правую, с ножом, и начал распрямлять ее в момент визуального контакта с целью.

В правой руке Майк Гаттри держал здоровенный автоматический пистолет: старомодный военно-морской «сорок пятый», способный проделать в груди дырку диаметром с тоннель лондонского метрополитена. Страшная штука.

Тяжелым длинным лезвием разделочного ножа я едва не пригвоздил Гаттри к спинке кресла. Спасло его, во-первых, то, что «сорок пятый» был направлен не на меня, а во-вторых, комичное изумление на его пунцовой физиономии.

Чудовищным усилием воли я разомкнул цепь инстинктивных действий и сумел удержать нож в руке. Мы уставились друг на друга, и Гаттри понял, что чудом остался жив. Вымученно улыбнулся, но обгорелые губы его дрожали, и улыбка вышла неубедительная. Я выпрямился, вонзил нож в разделочную доску и тихонько посоветовал:

– Не играй с этой штуковиной у меня за спиной. Сделай такое одолжение.

Мускул звучно рассмеялся и снова стал невозмутим: развернулся в кресле и, прицелившись куда-то за корму, дважды спустил курок. Грохот выстрелов перекрыл урчание моторов «Танцующей», а над палубой повисла кордитовая вонь, но ее тут же сдуло ветром.

Разорванные в клочья тяжелыми пулями, две драчливые чайки превратились в нелепые комки окровавленных перьев, а остальные с паническими криками разлетелись кто куда. Судя по тому, что стало с птицами, мускул зарядил свой «сорок пятый» патронами с экспансивными пулями, а это серьезный аргумент – покруче обреза.

Гаттри снова уселся ко мне лицом, поднес пистолет к губам и сдул воображаемый дымок, изображая Джона Уэйна[2]. Что тут скажешь – ловко он управляется с таким внушительным калибром.

– Любо-дорого, – похвалил я и повернулся к лестнице, ведущей на мостик, но в дверях каюты возник Мейтерсон со стаканом в руке и тихо промурчал, когда я шел мимо:

– Теперь я понял, кто вы такой. А мы-то переживали. Все думали, вы это или не вы.

Я уставился на него, а он крикнул мне за спину, обращаясь к Гаттри:

– Теперь понял, кто он такой?

Гаттри помотал головой. Отвечать не рискнул – наверное, боялся, что дрогнет голос.

– Вспоминай давай! Снимок из досье, там он еще с бородой.

– Господи! – вытаращился Гаттри. – Это же Гарри Брюс!

Мое прежнее имя не произносили вслух уже много лет, и я надеялся, что оно забыто навсегда, поэтому меня слегка тряхнуло.

– В Риме золото своровал, – продолжил Мейтерсон.

– Вернее, устроил так, чтобы своровали. – Гаттри щелкнул пальцами. – Говорил же, что рожа знакомая! Будь у него борода, мигом узнал бы!

– По-моему, джентльмены, вы ошиблись адресом, – произнес я, изо всех сил сохраняя спокойствие и лихорадочно прокручивая в уме новые вводные данные.

Значит, они видели мой снимок. Но где? Когда? Кто они и с какой стороны закона? Надо было все обдумать, а для размышлений требуется время, поэтому я полез на мостик.

– Извините, – буркнул Джимми, когда я забрал у него штурвал. – Зря я не сказал, что у него пистолет.

– Угу, – кивнул я. – Не помешало бы.

Мысли неслись как угорелые и на первой же развилке свернули влево, на кривую дорожку. Эти волки раскусили мою продуманную легенду, вынюхали мой след, нашли мое укрытие… Надежный вариант ровно один: придется их кончать. Я оглянулся на кокпит, но и Мейтерсон, и Гаттри спрятались в каюте.

Несчастный случай, обоих сразу – на борту моего катерка есть множество способов, которыми неопытный мореход может лишиться жизни. Да, придется их кончать.

Но потом я посмотрел на Джимми, а он улыбнулся и сказал:

– Отличная у вас реакция. Майк чуть штаны не обмочил. Уже, наверное, представил, каково это, когда нож из глотки торчит.

И парня тоже? Ну да, если тех двоих, то и парня тоже. Вдруг меня затошнило – так же, как в той биафранской деревушке.

– Кэп, вы в норме? – тут же спросил Джимми. Наверное, прочел что-то у меня на лице.

– В норме, Джим. Сбегай-ка принеси нам по баночке пива.

Пока он ходил за пивом, я принял решение. Заключу с ними сделку, предложу секретность в обмен на секретность – ясно же, что им не надо, чтобы об их делах распинались на каждом углу. Наверное, в каюте в это время приходили к такому же выводу.

Я зафиксировал штурвал и тихонько переместился к углу мостика, стараясь, чтобы внизу не услышали шагов.

Вентилятор закачивал в каюту свежий воздух через отверстие над общим столом. В прошлом я выяснил, что вентиляционный канал являет собой довольно-таки действенную переговорную трубку – то есть сказанное в каюте можно услышать на мостике.

Однако эффективность этого прослушивающего устройства зависит от ряда факторов – в первую очередь от направления и силы ветра, а также от расположения говорящего в каюте у меня под ногами.

Сегодня ветер с траверза, врываясь в вентиляционное отверстие, выкусывал из разговора фрагменты фраз, но Джимми, по всей видимости, стоял прямо под вентилятором: когда рев ветра не заглушал его речь, она доносилась до меня четко и ясно.

– Почему бы не спросить прямо сейчас? – Неразборчивый ответ, порыв ветра, а когда он стих, снова голос Джимми: – Если сегодня вечером, то куда вы… – рев ветра, – …на утренней заре, тогда придется… – Похоже, дискуссия строилась вокруг времени и пространства, а пока я думал, зачем им выходить из гавани на рассвете, он повторил: – Если утренняя заря там, где… – Я напряг слух, ожидая продолжения, но следующие десять секунд сдуло ветром, а потом Джимми возразил: – Не понимаю, почему нельзя…

Вдруг Майк Гаттри – должно быть, он стоял рядом с пловцом, не исключаю, что угрожающе близко, – грубо перебил его:

– Знаешь что, малыш Джимми, позволь нам самим разобраться. Твоя задача – отыскать эту чертову хреновину, а пока что твои успехи нас не радуют.

Должно быть, они снова переместились, потому что речь сделалась невнятной. Услышав скрип раздвижной двери, ведущей на кокпит, я метнулся к штурвалу и успел дернуть рукоятку фиксатора в тот самый момент, когда над входом на мостик возникла голова взбиравшегося по лестнице Джимми.

Он протянул мне банку пива. Я заметил, что он слегка расслабился и ведет себя чуть более раскрепощенно. Он улыбнулся мне дружеской доверчивой улыбкой:

– Мистер Мейтерсон сказал, что на сегодня хватит. Пора возвращаться домой.

Я развернул «Танцующую» поперек течения, и мы направились с запада на восток. Минуя вход в Черепаший залив, я разглядел среди пальм свою хибару и вдруг заледенел от предчувствия скорой утраты. Судьба затребовала новую колоду, игра теперь шла по-крупному, ставки оказались для меня великоваты, но выйти из-за стола я уже не мог.

Однако я сумел прикрутить фитилек отчаяния и повернулся к Джимми. Не грех воспользоваться его вновь обретенным доверием и выпытать хоть какие-то разрозненные факты.

Мы шли по проливу в Гранд-Харбор и болтали о том о сем. Парню, по всей видимости, сказали, что отныне мое имя не значится в реестре прокаженных. Как ни странно, но, прознав о моем криминальном прошлом, стая сменила гнев на милость. Теперь у волков появилось пространство для маневра, рычаг воздействия на Старину Гарри… Хотя я был уверен, что они не стали выкладывать юному Джеймсу все свои козыри.

Он заметно радовался, что теперь может вести себя, как привык. Парень был открытый, дружелюбный и совершенно бесхитростный: к примеру, охранял свою фамилию, как военную тайну, но на шее носил серебряную цепочку, а на ней – медицинский жетон с именем владельца (Д. А. Норт) и предупреждением, что пенициллин провоцирует у него аллергическую реакцию.

Теперь, когда Джимми отбросил былую сдержанность, я потихоньку вытягивал из него крупицы информации: в будущем они могли прийтись весьма кстати, так как опыт подсказывал, что знание – сила, а оставаться в неведении бывает вредно для здоровья.

Для начала я выбрал беспроигрышный вариант – тему, на которую он попросту не мог не разговориться.

– Видишь риф на той стороне пролива? – спросил я. – Вон там, прямо по ходу? Он называется риф Морского дьявола, глубина со стороны океана – двадцать морских саженей. Под сорок метров. Там тусуются здоровенные каменные окуни. В прошлом году выдернул одного, так он на двести килограммов потянул.

– Двести! – охнул Джимми. – Бог ты мой, это же почти четыре с половиной сотни фунтов!

– Вот именно. А пасть такая, что можно голову с плечами просунуть.

Тут он окончательно расслабился. Да, в Кембридже он изучал историю с философией, но проводил в океане слишком много времени, поэтому пришлось бросить учебу. Теперь у него небольшая компания, торгующая снаряжением для дайвинга и подводных спасательных работ, – на жизнь хватает, и можно нырять хоть семь дней в неделю. Да, иногда он работает на частных нанимателей, а иногда – на правительство или ВМФ.

Он не раз упомянул некую Шерри, и я осторожно прощупал почву:

– Подружка? Жена?

– Сестра. Старшая, но она у меня куколка: сводит бухгалтерию, смотрит за лавкой, ну и так далее, – усмехнулся он с таким видом, что мне стало ясно, какого он мнения о подбивке баланса и плясках вокруг клиентуры. – И еще она круто разбирается в конхиологии, заколачивает пару тысяч в год на своих ракушках.

Но Джимми не объяснил, каким образом он связался с нынешней сомнительной компанией и почему его занесло за тридевять земель от магазинчика спортивных товаров.

Я высадил их на Адмиралтейской пристани, а сам отогнал «Танцующую» к станции «Шелл», чтобы заправиться до темноты.

Тем вечером я зажарил на углях макрель, предварительно сунув ей в брюхо пару крупных сладких бататов, и запивал трапезу холодным пивом, вслушиваясь в музыку прибоя, но тут за пальмами засветились автомобильные фары.

Такси встало рядом с моим пикапом. Водитель остался за рулем, а пассажиры взобрались на приступку веранды. Джеймса оставили в «Хилтоне», так что их было только двое: Мейтерсон и Гаттри.

– Выпьете? – Я указал на бутылки и лед на приставном столике. Гаттри налил обоим джина, а Мейтерсон уселся напротив и стал смотреть, как я доедаю макрель.

– Я сделал несколько звонков, – начал он, когда я отодвинул тарелку. – И мне сказали, что Гарри Брюс испарился пять лет назад, в июне, и с тех пор о нем никто не слышал. Я поспрашивал и узнал, что Гарри Флетчер приплыл в Гранд-Харбор тремя месяцами позже – из Сиднея. Это такой город в Австралии.

– Да что вы говорите? – Я извлек из межзубного промежутка рыбью косточку и закурил скрученную на острове длинную черную чируту.

– И еще: один человек, неплохо знавший Гарри Брюса, сказал мне, что на левой руке у того имеется шрам от ножевого ранения, – промурчал Мейтерсон, и я непроизвольно глянул на тонкую белую полоску рубцовой ткани, окаймлявшую мышцу моего предплечья. С годами она съежилась и уплощилась, но по-прежнему бросалась в глаза на фоне коричневого загара.

– Чертовски удивительное совпадение. – Я затянулся чирутой, крепкой, ароматной, с привкусом моря и специй. Беспокойство улеглось. Они приехали договариваться.

– Действительно, – согласился Мейтерсон и стал демонстративно озираться. – Неплохо вы устроились, Флетчер. Уютно, правда? Мило и уютно.

– Но заработать на жизнь здесь крайне непросто, – признался я.

– Проще, чем махать кувалдой в каменоломне. Или шить почтовые мешки.

– Вот здесь я с вами соглашусь.

– Завтра парнишка задаст вам несколько вопросов. Будьте с ним повежливее, Флетчер. А когда мы уедем, забудьте о нашем знакомстве. Мы же, в свою очередь, забудем об этом странном совпадении.

– Память у меня совсем дырявая, мистер Мейтерсон… сэр, – заверил его я.

После подслушанного мною разговора в каюте «Танцующей» я ожидал, что завтра они захотят выдвинуться пораньше, ведь утренняя заря, как видно, играла в их планах важную роль. Однако о раннем старте никто не заикнулся, а когда они уехали, я понял, что не усну, поэтому прогулялся по песку до извилины Бараньей косы, полюбовался встающей над верхушками пальм луной и вернулся домой только за полночь.

Ялика у причала не оказалось, но лодочник Хэмбон доставил меня на веслах к месту стоянки «Танцующей» еще до рассвета. На подходе к катеру я увидел, что ялик пришвартован к борту, а по кокпиту шастает знакомая фигура.

– Здорово, Чабби. – Я запрыгнул на борт. – Что, жена из койки выперла?

Даже в скудном освещении палуба «Танцующей» сияла, как выбеленная, а металлические части оказались отполированы до блеска. Должно быть, Чабби наводил марафет уже пару часов. Он любил «Танцующую» не меньше моего.

– У тебя, Гарри, тут был не катер, а уличный сральник, – проворчал он и громко высморкался за борт. – Свиней каких-то набрал. Никакого уважения к чистоте и порядку.

Он уже сварил кофе – такой ядреный кофе умеет варить только Чабби, и мы выпили его в каюте.

Чабби хмурился в кружку, сдувал пар с черной жидкости и явно собирался мне что-то сказать.

– Как там Анджело?

– Раванских вдовушек ублажает, – с омерзением сообщил Чабби.

Работы у нас на острове немного, на всех трудоспособных парней не хватает, поэтому многие подписывают трехлетний контракт с американской станцией наблюдения искусственных спутников или базой ВВС на острове Равано, оставляя молодых жен – раванских вдовушек – на Сент-Мэри, а здешние девчонки славятся дружелюбным нравом и пылким темпераментом.

– Дотрахается твой Анджело до полного одурения. С понедельника только этим и занят, что днем, что ночью.

В его омерзении я заметил ощутимые нотки зависти. Миссис Чабби держала мужа на коротком поводке.

– Как твои туристы, Гарри? – Он громко прихлебнул кофе.

– Деньги платят хорошие.

– Ты, Гарри, не рыбалкой занят. – Он посмотрел на меня. – Я следил за тобой с мыса Кули, дружище. Болтаешься у побережья, к проливу и близко не подходишь.

– Именно так, Чабби.

– Знаешь, Гарри, – он вновь сосредоточился на кофе, – давай-ка поосторожнее. Будь молодцом, смотри за ними в оба. Они скверные люди, что один, что другой. Насчет третьего не знаю, но эти двое скверные.

– Значит, буду молодцом, Чабби.

– Знаешь Мэрион? Новую девочку в гостинице, сезонницу?

Я кивнул. Стройная хрупкая красотка, длинноногая, лет девятнадцати, с гладкими блестящими волосами, веснушчатой кожей, смелым взглядом и проказливой улыбкой.

– Короче, – продолжал Чабби, – вчера ночью она ушла с блондином, у которого вся рожа красная.

– Так-так…

Я знал, что время от времени Мэрион совмещает приятное с полезным, предоставляя некоторым гостям услуги, не прописанные в трудовом контракте. На острове не принято считать, что подобная деятельность оставляет пятно на репутации.

– Надругался он над ней, Гарри. Сильно. – Чабби снова глотнул кофе. – А потом денег дал. Много. Чтобы в полицию не ходила.

Я понял, что теперь Майк Гаттри нравится мне еще меньше прежнего. Избить девушку вроде Мэрион? На такое способно только животное. Я хорошо ее знал. Сама невинность и детская непосредственность, и даже ее беспорядочные половые связи не вызывали у меня ничего, кроме умиления. Я вспомнил, как подумывал о том, что Гаттри, наверное, однажды придется убить, – и постарался, чтобы эта мысль как следует засела у меня в голове.

– Скверные они люди, Гарри. Вот я и решил, что тебе надо об этом знать.

– Спасибо, Чабби.

– И смотри, чтоб они «Танцующую» больше не загаживали, – с укоризной добавил он. – А то устроили тут хлев – что в каюте, что на палубе.

Он помог мне отвести катер к Адмиралтейской пристани, после чего, бормоча невнятные проклятия, отправился домой. По пути пересекся с Джимми, который шагал ему навстречу, и пронзил его таким злобным взглядом, что я даже удивился, как это парень не осыпался на землю горсткой пепла.

Джимми был один, отдохнувший и беспечный.

– Привет, кэп! – крикнул он, спрыгнув на палубу «Танцующей».

Я отвел его в каюту и налил две чашки кофе.

– Мистер Мейтерсон сказал, у тебя есть ко мне вопросы. Не ошибся?

– Чтобы вы знали, мистер Флетчер, я вчера отмалчивался не потому, что хотел вас обидеть. Дело не во мне, а в остальных.

– Оно понятно, – кивнул я. – Ты, Джимми, не переживай.

– Разумнее было сразу спросить вашей помощи, а не тыкаться по углам слепыми котятами. Как бы то ни было, теперь мне разрешили с вами посоветоваться.

Он только что рассказал куда больше, чем планировал, и я изменил мнение насчет юного Джеймса. Ясно стало, что он владеет некой информацией, которой не поделился с остальными. Это была страховка, и он, наверное, настоял на встрече с глазу на глаз, чтобы его полис остался в целости и сохранности.

– Кэп, мы ищем остров. Определенный остров. Зачем? Этого, извините, сказать не могу.

– Все нормально, Джимми, не парься, – успокоил его я.

А про себя подумал: что же тебя там ждет, Джеймс Норт? Чем наградит тебя волчья стая, когда ты приведешь ее на этот свой островок? Может, твоя награда будет куда хуже аллергии на пенициллин?

Глядя на его приятное молодое лицо, я почувствовал неожиданный всплеск симпатии. Наверное, дело в юности, невинности и том восхищении, с которым он смотрел на этот мрачный и убогий мир. Вот почему я завидовал Джиму, вот почему он мне нравился, и мне не хотелось увидеть, как его швырнут оземь и втопчут в грязь.

– Джимми, насколько хорошо ты знаешь своих друзей? – тихо спросил я, застав его врасплох.

Он мгновенно насторожился и, тщательно выбирая слова, ответил:

– Думаю, неплохо. А что?

– Ты меньше месяца с ними знаком, – уверенно предположил я и, увидев в его глазах, что не ошибся, продолжил: – А я знаю таких ребят всю свою жизнь.

– Не понимаю, мистер Флетчер, как это связано с нашим разговором, – ощетинился он, потому что я беседовал с ним как с ребенком, и ему это не понравилось.

– Послушай меня, Джим. Бросай это дело, каким бы оно ни было. Возвращайся к своему магазинчику и компании по подъемным работам.

– Бред какой-то… – пробормотал он. – Вы не понимаете…

– Понимаю, Джим. Все я понимаю. Бывал на этом тракте. Знаю его вдоль и поперек.

– Не волнуйтесь за меня. Я не маленький.

Загорелые щеки его налились краской, а серые глаза смотрели с вызовом. Какое-то время мы пялились друг на друга, а потом я понял, что даром трачу время и силы. Если бы кто заговорил со мной в таком тоне, когда я был в возрасте Джима, я решил бы, что у собеседника приступ старческого слабоумия.

– Ладно, Джимми, – сказал я. – Молчу. Но правила ты знаешь. Просто не играй по-крупному, больше ничего не надо.

– Договорились, мистер Флетчер. – Он понемногу расслабился, а потом улыбнулся своей обворожительной улыбкой. – В любом случае спасибо.

– Теперь давай про остров, – предложил я.

Джимми обвел каюту взглядом:

– Может, поднимемся на мостик?

Оказавшись на свежем воздухе, он выудил планшет и огрызок карандаша из корзинки для карт на штурманском столе.

– По моим прикидкам, островок рядом с побережьем Африки, от шести до десяти миль. И от десяти до тридцати миль к северу от устья Рувумы…

– Это чертовски большая площадь, Джим. Но за последние несколько дней ты и сам это понял. Что еще тебе известно?

Он помолчал, теперь чуть дольше, а потом нехотя вбросил в игру еще несколько фишек. Взял карандаш, провел на планшете горизонтальную черту и пояснил:

– Уровень моря…

Изобразил поверх черты асимметричный вид сбоку – начало у самой воды, а потом три заметных возвышения, – бросил карандаш на стол и закончил:

– …А так остров выглядит со стороны. Три скалы из вулканического базальта, голый камень и почти никакой растительности.

– Деды, – тут же признал их я, – но ты крепко ошибся в расчетах. Этот остров милях в двадцати от континента.

– Но берег оттуда видно? – тут же перебил он. – Должно быть видно.

– Ну да. Там же скалы, с них хороший обзор, – объяснил я, а он снял листок с планшета, разорвал в клочки и бросил в гавань, после чего снова повернулся ко мне:

– Как далеко к северу от реки?

– Навскидку миль шестьдесят-семьдесят.

– Да, может, и так, – задумался он. – Пожалуй, сходится, хотя смотря сколько времени… – Договаривать не стал: наверное, вспомнил мой совет не играть по крупному. – Отвезете нас, кэп?

– Отвезу, – кивнул я, – но путь неблизкий, так что приготовьтесь заночевать на борту.

– Пойду приведу остальных. – Его снова переполняли энергия и предвкушение чуда, но с берега он оглянулся на мостик. – Насчет острова – как он выглядит, и все такое – не рассказывайте им, ладно?

– Ладно, Джим, – улыбнулся я. – Беги давай.

А сам ушел читать адмиралтейскую карту. Деды – наивысшая точка базальтового хребта, длинного прочного рифа, который двести миль тянется параллельно береговой линии континента – то скрывается под водой, то показывается снова, являя собой хоть какое-то подобие порядка среди хаотической россыпи мелководий, песчаных отмелей и коралловых островов.

На картах остров значится как необитаемый и безводный, а замеры глубины показали, что между окружающими его рифами предостаточно глубоких фарватеров. Хотя он гораздо севернее моих привычных угодий, в прошлом году я был в тех краях, когда принимал экспедицию из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, – команда морских биологов изучала особенности размножения суповых черепах, а там этих тварей пруд пруди.

Мы три дня стояли лагерем на соседнем острове, отделенном от Дедов приливным каналом: там имеется закрытая бухта, где можно бросить якорь при любой погоде, и солоноватая, но вполне пригодная для питья вода в затерянном среди пальм рыбацком колодце. Со стоянки Деды выглядели именно так, как нарисовал Джимми: вот почему я сразу их узнал.

Получасом позже явились все трое – на такси, к крыше которого был приторочен какой-то громоздкий узел оборудования, прикрытый зеленым брезентовым пыльником. Свистнули пару местных бездельников, и те перетащили неведомую штуковину вместе с сумками для ночевки в конец причала, где ждали мы с «Танцующей», и поместили ее на передней палубе, не снимая брезента. Вопросов я задавать не стал. Гаттри уже начал линять, и из-под шелушащихся слоев обгорелой шкуры проглядывали влажные красные пятна. Он снова намазался белым кремом. Я представил, как он издевается над малышкой Мэрион в хилтоновском люксе, и кивнул ему:

– Ты бы подал заявку на «Мисс Вселенную», пока красота не сошла.

Он свирепо зыркнул на меня из-под шляпы и уселся в рыбацкое кресло. Пока шли на север, Гаттри хлебал пиво прямиком из банок, после чего швырял их в кильватер «Танцующей», где они мельтешили на волнах, а он лупил по ним из своего большого пистолета.

Незадолго до полудня я отдал штурвал Джимми и направился в гальюн под мостиком. Как оказалось, Мейтерсон уже открыл бар и разбирался с бутылкой джина.

– Долго еще? – спросил он, потный и красный, хотя кондиционер молотил вовсю.

– Еще примерно час, – отозвался я.

Про себя я подумал, что, если Мейтерсон не оставит привычку пить с утра пораньше, проблем с алкоголем ему не избежать. Джин, однако, благотворно сказывался на его настроении, и я, в совершенстве владеющий навыками приспособленчества, выманил у него из бумажника еще триста фунтов в качестве аванса, после чего поднялся на мостик и отправил «Танцующую» в последний рывок по северному приливному каналу, ведущему к Дедам.

За маревом проступила строенная вершина, зловещая и призрачно-серая, – казалось, она бесплотно парит над водой.

Джимми рассмотрел ее и, опустив бинокль, повернул ко мне восхищенное лицо: «Похоже, мы на месте, кэп!» – и кубарем скатился в кокпит. Все трое вышли на переднюю палубу, миновали груз в брезентовом чехле, встали плечом к плечу у релинга и уставились поверх морской ряби на остров, к которому я с великой опаской подводил «Танцующую».

Нас подталкивал прилив, и я решил не пренебрегать его помощью: подплывем к восточной оконечности Дедов, а там высадимся на пляже под ближней скалой. На здешних берегах вода при полном отливе убывает футов на семнадцать, и в такие моменты неразумно оставаться на мелководье: и глазом моргнуть не успеешь, как море схлынет из-под киля, и «Танцующая» окажется на полной просушке.

Джимми попросил у меня ручной компас и сунул его в заплечный мешок, где уже были карта, термос воды со льдом и пузырек солевых таблеток из аптечки. Пока я подползал к острову, они с Мейтерсоном разулись и сняли штаны, а когда киль «Танцующей» мягко ткнулся в шершавый белый песок, я крикнул им:

– Порядок, выгружайтесь!

Оба спустились по лесенке, которую я заранее подцепил к борту. Вода доходила им до подмышек. Джеймс вскинул поклажу над головой, и оба побрели к берегу.

– Два часа! – крикнул я им вслед. – Если задержитесь, будете спать на острове. По отливу я вас забирать не стану!

Джимми помахал мне и улыбнулся. Я дал задний ход, «Танцующая» осторожно попятилась, а эти двое вышли на пляж, неуклюже запрыгали по песку, натягивая штаны и ботинки, после чего скрылись в пальмовой рощице.

Я же покрутился минут десять, вглядываясь в воду, чистую, как горный ручей, заметил на дне искомую черную тень и встал на легкий носовой якорь.

Под заинтересованным взглядом Гаттри я нацепил маску, перчатки, прихватил небольшую устричную сеть, тяжелую монтировку и прыгнул за борт. Под нами было сорок футов воды, и приятно было узнать, что мне по-прежнему хватает дыхалки, чтобы опуститься на дно и наломать полную сетку здоровенных двустворчатых моллюсков за один нырок. Почистив их на передней палубе, я припомнил наставления Чабби, выбросил пустые раковины за борт, старательно протер доски шваброй и отнес полное ведро свежего мясца на камбуз, где моллюски отправились в кастрюлю, а компанию им составили вино, чеснок, соль, пригоршня молотого черного перца и щепотка красного. Накрыв кастрюлю крышкой, я поставил ее на слабый огонь и вернулся на палубу.

Гаттри по-прежнему сидел в рыбацком кресле.

– Что такое, начальник? Заскучал без девочки? – заботливо спросил я. – Оно и понятно, лупцевать тут некого.

Он задумчиво прищурился, пытаясь сообразить, откуда мне известно о вчерашнем.

– Длинный у тебя язык, Брюс. Когда-нибудь подрежут.

Убивая время, мы то и дело обменивались подобными любезностями, но старались не повышать градус беседы. Наконец, когда на берегу появились две подвижные и голосистые фигурки, я снялся с якоря и поплыл их забирать.

Едва взобравшись на борт, они крикнули Гаттри и ушли на переднюю палубу, где устроили очередной сеанс групповой терапии. Все сильно волновались, но Джимми – сильнее остальных: жестикулировал, показывал на проток, говорил тихо, но жарко и убедительно. В кои-то веки все трое пришли к согласию, но к тому времени, как они договорили, нам оставался один лишь час солнечного света. Мейтерсон настаивал, чтобы мы и вечером продолжили наши изыскания, но я ответил решительным отказом: не было никакого желания ерзать тут по темноте, да еще во время отлива.

Твердой рукой я отвел «Танцующую» к безопасной бухте по другую сторону пролива, и к тому времени, как солнце ушло за пылающий горизонт, моя красавица уже мирно стояла на двух тяжелых якорях, а я сидел на мостике, наслаждаясь последними мгновениями дня и первым вечерним скотчем. Из каюты у меня под ногами доносился беспрестанный ропот: кто-то высказывал предположения, а потом вся троица их обсуждала. Я не обращал на них внимания, даже к вентилятору не стал подсаживаться, но потом в ушах у меня зазвенели первые москиты-разведчики, я спустился вниз, и в каюте тут же иссякли темы для разговоров.

Опрокинув второй стаканчик, я подал рагу из моллюсков с печеным ямсом и ананасовым салатом, и все молча сосредоточились на еде.

– Вот это да! – наконец выдохнул Джимми. – Даже сестра так не умеет.

Я ответил ему усмешкой. Наш юный Джеймс оказался гурманом. Что греха таить, в кулинарии я силен и очень этим горжусь.

Проснулся я за полночь и вышел проверить якоря. Они держались как влитые, и я остался на палубе полюбоваться луной.

На «Танцующую» снизошла великая ночная тишь, разве что перешептывалась с бортом легкая зыбь, а вдали погромыхивал прибой: громадные валы, накатывая с океана, разбивались о коралловые выступы Артиллерийского рифа на гром и белые брызги. Меткое название: от глухих ударов, в точности похожих на размеренные орудийные залпы, содрогался весь организм.

Луна омывала пролив мерцающим серебром, подсвечивая лысые макушки Дедов, и те сияли, как слоновая кость, а между ними вздымались из лагунных вод ночные туманы и корчились, словно души обреченных на вечные муки.

Вдруг я уловил за спиной шорох и развернулся. Гаттри подошел беззвучно, как скрадывающий добычу леопард. На нем не было ничего, кроме тесных коротких трусов, тело поджарое, мускулистое и совершенно белое в лунном свете. В опущенной руке у правого бедра он держал свой «сорок пятый», большой и черный. Пару секунд мы смотрели друг на друга, а потом я расслабился.

– Знаешь что, любовь моя? Пора бы тебе успокоиться. Пойми, ты совсем не в моем вкусе, – объяснил ему я, но из-за адреналина в крови голос прозвучал жестковато.

– Когда придет время тебе засадить, Флетчер, я вот что тебе засажу, – усмехнулся он и показал мне пистолет. – Засажу до упора, сынок.

Позавтракали до восхода. Я забрал на мостик кружку кофе и повел «Танцующую» по лагуне к открытому морю. Мейтерсон сидел в каюте, Гаттри лениво развалился в рыбацком кресле, а Джимми стоял рядом, втолковывая мне задачу на сегодняшний день, он был напряжен и, казалось, подрагивал от волнения, словно молодой подружейный пес, учуявший дичь.

– Можно прицельный компас? – попросил он. – Замерю позицию по верхушкам Дедов, а там скажу, что делать дальше.

– Лучше дай мне исходные данные, Джим, а я проложу курс и доставлю вас на место, – предложил я.

– Нет, кэп, давайте сделаем, как я говорю, – грубовато ответил он, и я вспыхнул, не сумев скрыть раздражения:

– Ладно, будь по-твоему. Как погляжу, ты в скаутах до орла дослужился.

Он покраснел, отошел к левому борту и стал рассматривать холмы через визир компаса. Минут десять спустя опять подал голос:

– Можно на пару румбов левее, кэп?

– Запросто, – усмехнулся я, – но тогда налетим на оконечность Артиллерийского рифа и распорем катеру брюхо.

Следующую пару часов мы ощупью пробирались по лабиринту рифов, а потом я вывел «Танцующую» из лагуны в открытое море и развернул так, чтобы подойти к Артиллерийскому с востока.

Мы как будто играли в «холодно-горячо»: Джимми оперировал фразами «теплее», «горячо» и «опять мороз», хотя всего-то и надо было, что сообщить мне два заветных числа – широту и долготу, – после чего я отвел бы «Танцующую» именно в то место, куда он так стремился.

С востока к земле величавой процессией шествовали волны, почуяв отлогое дно, они вырастали, набирались сил, и по мере приближения к внешнему краю рифа «Танцующую» все сильнее бросало из стороны в сторону.

Там, где волна сталкивалась с преградой, гордыня ее сменялась внезапным приступом ярости. Вскипая, вздымаясь исполинскими фонтанами, неукротимый вал обрушивался на коралловый барьер, взрывался, словно пушечный снаряд, и тут же катил обратно в океан, низвергаясь по зловещим черным клыкам и оставляя на них сливочно-белую пену, а навстречу ему, вздыбив громадный гладкий хребет, шла в атаку новая волна.

Следуя указаниям Джимми, я неуклонно продвигался к югу, понемногу сближаясь с рифом, и понимал, что мы уже почти на месте. Парень то и дело щурил глаз, поглядывая сквозь визир компаса то на одного Деда, то на другого.

– Тем же курсом, но помедленнее, кэп! – крикнул он. – Сбросьте скорость, и пускай катер ползет прямо.

Я глянул вперед, на несколько секунд отвлекшись от щетинистых кораллов, и увидел, как накатывает и разбивается следующий вал – по всей линии рифа, за исключением узенькой бреши в пяти сотнях ярдов от нас. Там волна, не теряя прежней формы, устремилась к земле, а справа и слева расплескалась по коралловому барьеру.

Вдруг мне вспомнилась Чаббина похвальба:

«Девятнадцать мне было, когда вытащил своего первого групера из норы в Артиллерийском проломе. Один был, друзья отказались со мной идти, и правильно сделали. Я и сам теперь поумнел, так что больше туда ни ногой».

Артиллерийский пролом, понял я, вот куда мы путь держим, и стал в подробностях вспоминать, что о нем рассказывал Чабби.

«Если идешь с моря за пару часов до прилива, держись по центру прохода, пока не поравняешься со здоровенным шаром старого мозговика по правому борту, – проглядеть его невозможно. Проплывешь как можно ближе, круто заберешь вправо и окажешься в громадной заводи аккурат за линией рифа. Чем ближе ты к ее береговой стороне, дружище, тем лучше…»

Да, теперь мне ясно вспомнилось, как в пабе «Лорд Нельсон» Чабби допился до болтливого настроения и стал хвастать, что он один из немногих, кто бывал в Артиллерийском проломе.

«Никакой якорь там не удержит, стоять только на моторах… Заводь глубокая, дружище, очень глубокая, но групер там крупный, дружище, очень крупный. За день я поднял четыре рыбины, и самая маленькая потянула на триста фунтов. Поднял бы и больше, да время вышло. Из Артиллерийского пролома надобно выходить через час после прилива, не позже – воду оттуда высасывает так, словно весь чертов океан ее цепями тянет. Выходишь так же, как входил, разве что молишься чуть жарче, потому что на борту у тебя тонна рыбы, а воды под килем на десять футов меньше. Есть еще один выход, через лагуну позади рифа, но о нем я вообще говорить не хочу. Разок попробовал, на всю жизнь хватило».

Ну а теперь Джимми уверенно вел нас в самый центр пролома.

– Все, конечная, дальше катер не идет! – крикнул я, открыл дроссельные заслонки и крутанул штурвал, чтобы сперва как следует развернуться, а потом уже дать отпор возмущенному Джимми.

– Черт, мы же почти на месте! – бесновался он. – Могли бы и ближе подойти!

– У тебя там проблемы, сынок? – осведомился Гаттри с кокпита.

– Нет, все нормально! – отозвался Джимми и в бешенстве повернулся ко мне. – Вы, мистер Флетчер, связаны контрактом…

– Дай я тебе кое-что покажу, Джим. – И я отвел его к штурманскому столу.

На адмиралтейской карте пролом имел лаконичное обозначение: «30 фатомов» – ни названия, ни руководства по навигации. Я по-быстрому отметил карандашом координаты двух крайних Дедов, провел два отрезка к пролому, взял транспортир и замерил получившийся угол:

– Сюда нам надо?

Джим смотрел на мои расчеты.

– Сюда, верно? – настаивал я.

– Да, место правильное, – неохотно кивнул он, и я во всех подробностях рассказал ему об Артиллерийском проломе.

– Но нам все равно туда надо, – сказал он, словно не слышал ни слова из моей тирады.

– Никак, – объяснил я. – Лично мне теперь надо только в одно место: в Гранд-Харбор острова Сент-Мэри.

И «Танцующая» незамедлительно легла на вышеупомянутый курс, потому что я поставил крест на нынешней фрахтовке.

Джимми юркнул вниз и через некоторое время вернулся с подкреплением. У Мейтерсона и Гаттри был сердитый и даже возмущенный вид.

– Только слово скажи, я этой скотине руку оторву. И буду бить его, пока не сдохнет. Окровавленным концом его же руки, – со смаком выговорил Майк Гаттри.

– Парень сказал, вы дали задний ход? – уточнил Мейтерсон. – Как-то это нечестно, вы не находите?

Я повторил рассказ об ужасах Артиллерийского пролома, и они мгновенно протрезвели.

– Подведите нас как можно ближе, а остаток пути я проплыву сам, – попросил меня Джимми, но я ответил напрямую Мейтерсону:

– Вы его потеряете, без вариантов. Неужели хотите рискнуть?

Он не ответил, но я и без того понимал, что рисковать он не намерен: Джимми представлял для них слишком большую ценность.

– Дайте хоть попробовать, – настаивал парень, но Мейтерсон раздраженно помотал головой. – Раз уж кэп не хочет идти в пролом, давайте я хотя бы на тобогане вдоль рифа сплаваю, – продолжил Джимми, и я понял, что скрывается под брезентом на передней палубе. – Сделаю пару проходов у кромки, сразу за проломом.

Теперь он почти умолял нас, и Мейтерсон вопросительно глянул на меня. Такие подарки судьба преподносит крайне редко. Я знал, что могу подвести «Танцующую» к рифу на расстояние плевка, но озабоченно нахмурился:

– Чертовски опасная затея… Но если, как водится, договоримся о надбавке за риск…

Деваться Мейтерсону было некуда, и я разул его на двойную таксу – еще пять сотен долларов, причем авансом.

Пока мы решали деловые вопросы, Гаттри помогал Джиму избавить тобоган от обертки и отволочь его в кокпит.

Я убрал стопку банкнот с глаз долой и отправился крепить буксирный канат. Тобоган был прекрасен: идеально сконструированные сани из пластика и нержавейки, вместо полозьев для катания со снежной горки – два тупоконечных стабилизатора, руль и гидрокрылья, а для управления всей этой красотой – короткий джойстик под защитным экраном из оргстекла «Перспекс».

В носу кольцо для троса, с помощью которого я потащу тобоган в кильватере «Танцующей», в то время как Джимми ляжет на живот за прозрачным защитным экраном и будет дышать сжатым воздухом из двух баллонов, встроенных в шасси. На приборной панели имелись циферблаты глубины и давления, таймер и компас. С помощью джойстика Джимми сможет задавать глубину погружения и отклоняться влево или вправо от кормы катера.

– Симпатичная штуковина, – заметил я, а Джимми покраснел и радостно сообщил:

– Сам сделал. Спасибо, кэп.

Потом стал натягивать толстый неопреновый гидрокостюм, а пока голова его скрывалась под черными складками, я наклонился рассмотреть табличку, приклепанную к шасси тобогана, и хорошенько запомнил надпись:

Производитель: «Подводный мир Норта»

Павильон-Аркейд, 5

БРАЙТОН, САССЕКС

Я выпрямился, и в тот же миг в прорези капюшона появилось лицо Джимми:

– Пять узлов – в самый раз для буксировки, кэп. Если будете держаться в сотне ярдов от рифа, я смогу идти вдоль самой кромки.

– Договорились, Джим.

– Если выброшу желтый буек, не обращайте внимания – это значит, я что-то нашел. Позже вернемся к этому месту. Но если увидите красный, у меня неприятности: снимайте меня с рифа и тащите к борту.

Я кивнул и предупредил:

– У тебя три часа. Потом начнется отлив, из пролома хлынет вода, и надо будет отойти от кораллов.

– Трех часов должно хватить, – согласился он.

Мы с Гаттри спустили тобоган на воду, и он закачался на волнах. Следом спустился Джимми, устроился за экраном, проверил управление, поправил маску. Потом, закусив мундштук дыхательного аппарата, громко задышал сжатым воздухом и показал мне два оттопыренных больших пальца.

Я тут же вскарабкался на мостик и открыл дроссельные заслонки. «Танцующая» набрала скорость, тобоган остался за кормой, а Гаттри принялся стравливать толстый нейлоновый трос. Сто пятьдесят ярдов нейлона нырнули за борт, после чего тобоган дернулся и пошел следом за нами.

Джимми помахал рукой, и я раскочегарил «Танцующую» до стабильных пяти узлов. Описал широкий круг и пошел на сближение с рифом, принимая волну в борт, из-за чего на катере началась жуткая болтанка.

Джимми снова помахал мне и сдвинул управляющий джойстик вперед. Стабилизаторы вспенили воду, тобоган опустил нос и ушел вниз. Угол наклона нейлонового каната стремительно менялся, наглядно демонстрируя глубину погружения, а потом Джимми свернул в сторону рифа.

Из-за натяжения канат дрожал, словно вонзившаяся в мишень стрела. Из-под волокон били фонтанчики воды.

Неторопливо двигаясь вдоль рифа, мы приближались к пролому. Я с почтением поглядывал на коралловую полосу, избегал резких движений и воображал, как глубоко внизу Джимми беззвучно парит над самым дном, держась поближе к высокой подводной стене. Должно быть, волнующий аттракцион. Я завидовал нашему пловцу и решил сам прокатиться на тобогане, если представится такая возможность.

Мы оказались напротив пролома, миновали его, и я тут же услыхал возглас Гаттри. Бросил быстрый взгляд за корму и увидел прыгающий на волнах здоровенный желтый шар.

– Он что-то нашел! – снова крикнул Гаттри.

Джимми оставил на дне полый линь со свинцовым грузилом, а сифонный газовый баллончик автоматически наполнил буек углекислотой, и теперь нужное место было отмечено желтым маркером.

Я не торопясь двигался вдоль рифа. Спустя четверть мили угол троса выровнялся, и тобоган выскочил на поверхность в сопровождении шквала воды.

Я отошел на безопасную дистанцию от коралловой преграды, а потом спустился, чтобы помочь Гаттри подтянуть подводные сани к борту.

Джимми вскарабкался в кокпит. Когда он сорвал маску, губы его подрагивали, а серые глаза горели огнем. Схватив Мейтерсона за руку, Джим увел его в каюту, забрызгав морской водой всю палубу, в которой Чабби души не чаял.

Мы с Гаттри свернули трос и затащили тобоган на борт. Я вернулся на мостик и, включив самый малый ход, повернул «Танцующую» ко входу в Артиллерийский пролом.

На подходе к рифу на мостик поднялись Джим с Мейтерсоном. Видно было, что Мейтерсон заразился Джимминым волнением.

– Малой хочет кое-что поднять.

Я прекрасно понимал, что вопросы о природе находки останутся без ответа, и вместо этого осведомился:

– Какого размера?

Взглянул на наручный хронометр. Через полтора часа начнется отлив, и в пролом хлынет вода.

– Скромного, – заверил меня Джимми. – Весом фунтов пятьдесят, это максимум.

– Уверен, Джеймс? Не больше? – Ясно, что в пылу энтузиазма он мог недооценить масштабы своей находки.

– Клянусь.

– Думаешь подцепить к нему поплавок?

– Да, подниму на поплавке, а потом отбуксируем от рифа.

Я повернул «Танцующую» к желтому шару, весело прыгавшему над грозной коралловой челюстью пролома. Крикнул в кокпит, что все, ближе нельзя. Джимми махнул мне – мол, слышу, – по-утиному доковылял до кормы и внес коррективы в комплект снаряжения: захватил пару поплавков с чехлом от тобогана и вооружился мотком нейлонового троса.

Потом глянул на желтый буек сквозь визир компаса на запястье, еще раз поднял глаза на мостик и, кивнув мне, спиной вперед перевалился за корму и скрылся под водой.

Поверхность усыпало пузырьками от его равномерного дыхания. Пузырьки направились к рифу, а Гаттри принялся стравливать страховочный трос.

Я удерживал «Танцующую» на месте, в сотне ярдов от южной оконечности пролома, время от времени чуть сдвигая катер то вперед, то назад.

Наконец, Джиммины пузырьки сблизились с буйком и зависли рядом с желтым маркером. Начались работы. Я представил, как Джим возится с нейлоновым тросиком, привязывая к своей находке спасательный поплавок – пустой, но все равно объемистый, – а подводные возмущения у пролома мешают ему, как только могут. Закрепив тросы, Джимми начнет надувать поплавки сжатым воздухом из баллонов акваланга.

Если он не ошибся с размерами, потребуется совсем немного воздуха, чтобы приподнять загадочный предмет, а как только он разъединится с морским дном, мы отбуксируем его в более безопасное место, а там поднимем на борт.

Минут сорок я усмирял «Танцующую», призывая ее оставаться на месте. Наконец за кормой вздулись два блестящих зеленых холма: Джимми поднял свой трофей.

Рядом с поплавками незамедлительно показалось его лицо, обрамленное капюшоном гидрокостюма. Джимми высоко вскинул руку, давая сигнал к началу буксировки.

– Готов? – крикнул я стоявшему в кокпите Гаттри.

– Готов!

Он уже закрепил трос, и я повел «Танцующую» прочь от рифа, тихонько и аккуратно, чтобы не перевернуть поплавки вверх тормашками, отчего из них вышел бы весь воздух и приз Джима снова канул бы в океанскую пучину.

В пяти сотнях ярдов от рифа я поставил «Танцующую» на нейтраль и хотел спуститься, чтобы выудить из воды пловца с его тучными зелеными поплавками, но, как только ступил на лесенку, Мейтерсон рыкнул:

– На место!

Пожав плечами, я вернулся к штурвалу. «Ну их всех к черту», – подумал я и закурил чируту… Но весь иззуделся от любопытства, пока они волокли поплавки вдоль борта к носу катера и помогали Джимми взобраться на борт. Он сбросил с плеч на палубу тяжелые баллоны со сжатым воздухом, сдвинул маску на лоб, и до меня, облокотившегося на поручни мостика, четко и ясно донесся звонкий и надломленный от волнения голос:

– Джекпот! Там…

– Тихо! – осадил его Мейтерсон. Джеймс осекся, и все трое задрали головы к мостику.

– Считайте, что меня тут нет, парни, – усмехнулся я и весело помахал им чирутой.

Они отвернулись, встали голова к голове и начали совещаться. Джимми что-то зашептал, а Гаттри громко сказал: «Господи Исусе!» – и хлопнул Мейтерсона по спине, а потом все бросились к релингу и стали извлекать из воды поплавки с грузом, при этом громко смеясь и издавая радостные возгласы. Получалось у них не очень ловко, «Танцующую» заболтало, а я подался вперед, чувствуя, как любопытство проедает дырку у меня в животе, – но едва не разругался от досады и огорчения, увидев, что предусмотрительный Джимми завернул свой трофей в чехол от тобогана и на борт подняли мокрый и неопрятный брезентовый узел, обвитый нейлоновым тросом.

Судя по тому, как с ним обращались, я пришел к выводу, что сверток тяжелый. Но не громоздкий, размером с небольшой чемодан.

Положив предмет на палубу, все выстроились вокруг него с довольными лицами, и Мейтерсон с улыбкой окликнул меня:

– Ладно, Флетчер, идите смотреть.

Красавец. Сыграл на моем любопытстве не хуже концертного пианиста. Мне вдруг отчаянно захотелось узнать, что они вытащили из океана. Закусив чируту, я съехал по трапу, устремился к сборищу на носу катера и был уже посреди передней палубы, на самом виду, когда Мейтерсон, не стирая улыбки с лица, тихо скомандовал:

– Давай!

Лишь теперь я понял, что меня заманили в ловушку, и мозг заработал с такой скоростью, что все вокруг замедлилось до почти полной статики.

В руке у Гаттри я увидел зловещий черный силуэт «сорок пятого». Мускул пригнулся в стрелковой стойке, полностью вытянув вперед правую руку, ухмыльнулся, прищурил крапчатый глаз, и я понял, что толстый дульный срез уже поднимается к моему животу. Увидел, как приятное лицо юного Джимми Норта исказилось от ужаса, увидел, как он хочет схватить Гаттри за руку с пистолетом, а Мейтерсон, по-прежнему улыбаясь, грубо отодвигает его в сторону, и «Танцующая» приподнимается на волне, и Джимми едва не шлепается на палубу.

Я мыслил ясно и очень быстро – так, что мысли не шествовали привычным караваном, но превратились в коллаж одновременных образов. Я думал о том, с какой профессиональной ловкостью меня подвели под пулю, о том, как я, самонадеянный дурак, надеялся заключить сделку с волчьей стаей, забыв, что с волками бесполезно договариваться, ведь они все равно загрызут тебя, потому что им так проще, о том, что теперь Джимми свидетель, и его тоже убьют, как и планировалось, наверное, с самого начала, и мне было жаль парня, потому что он мне нравился. И еще я думал о том, как тяжелая экспансивная пуля расстанется с дулом «сорок пятого», а мгновением позже мягкий свинец двумя тысячами фут-фунтов ударит мне в живот и разорвет его в клочья.

Указательный палец Гаттри удавом изогнулся на спусковом крючке, и я начал прыжок в сторону, к палубному ограждению, по-прежнему сжимая в зубах чируту и понимая, что опоздал.

Пистолет вскинуло вверх, и я заметил, как на дульном срезе полыхнула вспышка, бледная в сиянии солнца. Пушечный рев выстрела и тяжелая свинцовая пуля настигли меня одновременно: от грохота я оглох, отдернул голову, чирута выпала у меня из зубов и устремилась ввысь, оставляя в воздухе искристый след, а удар пули вышиб из легких весь воздух, заставил меня сложиться пополам, оторвал от палубы и отбросил назад.

Боли не было, лишь чудовищное онемение и шок. Пуля угодила в грудь, в этом я не сомневался, и знал, что мне разворотило грудную клетку, и еще я знал, что рана смертельная, и ожидал, что мозг вот-вот откажет, а сознание померкнет и уплывет во тьму.

Но вместо этого я стукнулся поясницей о релинг, перевалился за него, упал вниз головой за борт и немедленно очутился в прохладных объятиях океана. Падение замедлилось, я открыл глаза и увидел серебряные нити воздушных пузырьков и солнечный свет, смягченный зеленоватым фильтром воды.

После встречи с пулей в легких было пусто, и инстинкт подсказывал рвануть к поверхности, глотнуть воздуха, но сознание, как ни странно, оставалось ясным, и я понимал: в тот же миг, как я покажусь над водой, Майк Гаттри отстрелит мне голову, поэтому я перевернулся и, неуклюже орудуя ногами, нырнул под «Танцующую».

Из-за пустоты в легких путешествие показалось мне бесконечно долгим. Над головой медленно проплывало гладкое белое дно катера, а я отчаянно рвался вперед, изумляясь тому, что в ногах еще остались силы.

Вдруг меня окутала тьма, мягкое темно-красное облако, и я было потерял самообладание, решив, что отказали глаза, – но тут же понял, что облако это состоит из моей собственной крови, целой лавины крови, марающей океан. В облаке заметались крошечные белые с черными полосками рыбки, жадно хватая ртом окровавленную воду.

Я лихорадочно заработал руками, но левая не слушалась – она безжизненно тащилась за туловищем, и кровь окутывала меня, словно дымовая завеса.

Правая, однако, не подвела, и я прорвался дальше под катер, прошел под килем и стал подниматься к ватерлинии, когда заметил, что нейлоновый буксировочный канат по-прежнему волочится за кормой, петля его ушла под воду, и я, слава богу, сумел за нее ухватиться.

Вынырнув под кормой «Танцующей», я сделал отчаянный вдох. Грудь разрывалась от боли, легкие превратились в сплошной онемевший кровоподтек, а на вкус воздух был как старая медяшка, но я сумел его проглотить.

Сознание оставалось ясным. Я понимал, что нахожусь под кормой, что волчья стая осталась на баке, а мой автомат висит под машинным люком в кают-компании.

Я высунулся из воды так высоко, как только мог, обернул виток нейлонового троса вокруг правого запястья, согнул ноги в коленях и нащупал кончиками пальцев бархоут, идущий вдоль ватерлинии, понимая, что сил хватит лишь на одну попытку, не больше, и эта попытка должна увенчаться успехом. С бака доносились сердитые повышенные голоса – волчья стая затеяла какую-то перебранку, – но я, не обращая на них внимания, воззвал ко всем резервам организма и рванул вверх с помощью обеих ног и здоровой руки. Из-за натуги в глазах заплясали звездочки, грудь мертвым грузом тянула вниз, но я все же вырвался из воды, перевалился через кормовой релинг и остался висеть на нем, словно пустой мешок на изгороди из колючей проволоки.

Провисел так несколько секунд, а потом зрение прояснилось, и я ощутил, как из раны в боку на живот проливается теплая скользкая кровь, и это чувство побудило меня к действию – я понял, как мало времени мне осталось до окончательного погружения во тьму. Бешено забил ногами, упал в кокпит, по пути стукнувшись головой о край рыбацкого кресла, и охнул от новой боли.

Перекатился на бок и оглядел туловище. Увиденное повергло меня в ужас. Густая кровь струями вытекала из меня и собиралась в приличных размеров лужу.

Цепляясь за палубу, я пополз в сторону каюты и добрался до насечки перед входом. С очередным нечеловеческим усилием встал, хотя ноги уже сделались резиновыми, и придержался за переборку здоровой рукой.

Бросил из-за угла быстрый взгляд на переднюю палубу. Вся троица по-прежнему стояла тесной группой на носу «Танцующей».

Перепуганный и негодующий Джимми Норт цеплял баллоны со сжатым воздухом обратно на спину и надрывался, глядя на Мейтерсона:

– Вы, убийцы поганые, кровожадные твари, я его найду, подниму тело и, господи помоги, добьюсь, чтобы вас за это повесили…

Даже в нынешнем состоянии я ощутил всплеск восхищения. Отважный парень. По-моему, он до сих пор не сообразил, что в списке мертвецов его имя значится сразу после моего.

– Это же было убийство, хладнокровное убийство! – крикнул он, повернулся к релингу и опустил на лицо маску, закрыв ею глаза и нос.

Теперь он стоял спиной к остальным. Мейтерсон посмотрел на Гаттри и кивнул.

Я попробовал выкрикнуть предупреждение, но голос хрипло квакнул где-то в горле, а Гаттри зашел Джиму за спину и на сей раз сделал все как надо: приставил дуло «сорок пятого» к основанию черепа и спустил курок.

Неопреновый капюшон приглушил звук выстрела.

Голова Джимми дернулась вперед. Раздробив череп, тяжелая пуля вышла сквозь маску для ныряния в облачке фрагментов стекла, а тело по инерции перевалилось через релинг и плюхнулось за борт. Затем наступила тишина, и мне показалось, что воспоминание о выстреле эхом отзывается в шелесте ветра и плеске воды.

– Утонет, – небрежно бросил Мейтерсон. – У него пояс с утяжелителем. Но Флетчера надо бы найти. Нельзя, чтобы его выбросило на берег с дыркой от пули в груди.

– Он ушел в сторону… Мерзавец сдвинулся… Я его едва зацепил, – стал возражать Гаттри.

Больше я ничего не слышал. Колени подломились, и я растянулся на палубе кокпита. От шока, ужаса и стремительной кровопотери мне стало совсем худо.

Я повидал насильственную смерть во многих ее обличьях, но гибель Джимми зацепила меня, как ни одна другая, и мне вдруг страшно захотелось, чтобы перед собственной насильственной смертью я успел кое-что сделать, и я пополз к машинному люку. Белые доски простирались предо мною, как пустыня Сахара, и я уже чувствовал на плече свинцовую длань великой усталости.

С палубы над головой донеслись шаги и журчание голосов. Волки возвращались в кокпит.

– Господи, десять секунд, больше ничего не прошу, – шептал я, понимая, что это бесполезно: они будут в каюте задолго до того, как я доползу до люка, но все равно отчаянно тащился вперед.

Шаги вдруг стихли, но голоса не умолкали. Гаттри с Мейтерсоном остановились на палубе, и я почувствовал огромное облегчение, потому что добрался до люка.

Осталось справиться с задвижкой. Ее, похоже, заело намертво, но тут до меня дошло, что это я настолько ослаб, что не могу открыть люк, и за пеленой усталости шевельнулась живительная злоба.

Я извернулся, пнул задвижку ногой, и она отлетела в сторону. Поборов изнеможение, я встал на колени, склонился над люком, и на белый пол брызнул свежий ручеек ярко-красной крови.

Ничего, Чабби, переживешь, не к месту подумал я и стал поднимать крышку люка. Она поддавалась невыносимо медленно и была тяжелее всего на свете, и вдобавок я почувствовал первые уколы боли в груди: должно быть, в ране что-то надорвалось.

Наконец крышка гулко откинулась на пол, и голоса на палубе тут же смолкли. Я представил, как Гаттри и Мейтерсон навострили уши.

Упал на живот и стал отчаянно шарить под полом. Правая ладонь моя сомкнулась на ложе автомата.

– Скорее! – В этом громком возгласе я узнал голос Мейтерсона, и снова стук шагов: оба бросились к кокпиту.

Я из последних сил потянул автомат к себе, но он, похоже, застрял на ремешке и противился моим усилиям.

– Господи! Вся палуба в крови! – крикнул Мейтерсон.

– Это Флетчер! – отозвался Гаттри. – С кормы забрался!

В этот момент ремешок отцепился, и я чуть не уронил «ФН» в машинное отделение, но сумел удержать его и откатился в сторону.

Сел с автоматом на коленях, сдвинул большим пальцем рычажок предохранителя и уставился на дверной проем сквозь пот и соленую воду, заливавшие мне глаза и туманившие зрение.

Мейтерсон влетел в каюту, сделал три шага и, увидев меня, разинул рот и замер. Лицо его раскраснелось от суеты и возбуждения, он поднял руки и выставил их перед собой, словно защищаясь, и бриллиант у него на мизинце весело подмигнул мне, когда я одной рукой вскинул автомат, изумляясь его непомерной тяжести. Подняв дуло к уровню коленей Мейтерсона, я нажал спусковой крючок, и «ФН» с оглушительным ревом изрыгнул долгую очередь. Отдача подбросила дуло вверх, пули пришлись Мейтерсону в пах, живот и грудь, отбросили его к переборке каюты, распороли и выпотрошили, как лезвие потрошит рыбину, и он задергался в энергичной, но недолгой предсмертной джиге.

Я знал, что патроны надо экономить, ведь мне еще предстояло разбираться с Майком Гаттри, но почему-то не мог снять палец со спуска, и пули, пронзая тело Мейтерсона, продолжали выбивать щепу из деревянной отделки.

Наконец палец послушался, пулевая буря улеглась, и Мейтерсон тяжело рухнул лицом вниз.

В каюте стоял едкий запах кордита с примесью тяжелого сладковатого душка свежепролитой крови.

Пригнувшись к сходному трапу, Гаттри выставил вперед правую руку и выпустил в меня, сидевшего посреди каюты, одну-единственную пулю.

У него имелось предостаточно времени, чтобы прицелиться как следует, но он поспешил: разволновался и не успел поймать равновесие. Грохот выстрела едва не разорвал мне барабанные перепонки, а тяжелая пуля, пролетев мимо, возмутила воздух у щеки. Отдача подбросила пистолет, и, когда Гаттри опускал его для следующего выстрела, я упал на бок и поднял «ФН».

В казенной части оставался, по-моему, один патрон, но он оказался счастливым. Прицеливаться я не стал, просто дернул спусковой крючок, и дуло ушло вверх.

Пуля угодила Гаттри в правый локтевой сгиб и раздробила сустав. Пистолет отлетел ему за плечо, скользнул по палубе и застрял в кормовом шпигате.

Гаттри развернулся, нелепо взмахнув рукой с нерабочим суставом, и в тот же миг я снова щелкнул курком автомата, но патронник оказался пуст.

Мы смотрели друг на друга, оба тяжело раненные, но полные застарелой неприязни. Эта неприязнь придала мне сил – я встал на колени, выронил бесполезный автомат и пополз в сторону Гаттри.

Тот хмыкнул, развернулся, придерживая раненую руку, и поплелся к лежавшему в шпигате «сорок пятому».

Я не видел способа его остановить – Гаттри не был смертельно ранен, и я понимал, что с левой руки он, наверное, стреляет не хуже, чем с правой, – но все равно сделал последнюю попытку, протащился мимо мертвого Мейтерсона и выбрался в кокпит, когда Гаттри нагнулся за пистолетом.

Затем на помощь мне пришла «Танцующая»: взбрыкнула на белой волне, словно необъезженный мустанг. Гаттри потерял равновесие, а пистолет закувыркался по палубе. Гаттри развернулся, хотел пуститься за ним вдогонку, но поскользнулся в крови, разбрызганной мною по всему кокпиту, и упал.

Упал неудачно, тяжело, на раздробленную руку. Вскрикнул, перекатился на колени и быстро пополз к блестящему черному пистолету.

У наружной переборки кокпита имелась стойка, а в ней, словно комплект бильярдных киев, выстроились длинные десятифутовые багры, увенчанные огромными крюками из нержавеющей стали.

Чабби затачивал их сам, и крюки были едва ли не острее стилетов. Когда он погружал багор в тушу, от силы удара крюк слетал с рукояти, а потом рыбу затаскивали на борт с помощью сплесненного с нержавейкой крепкого нейлонового каната.

Гаттри почти дополз до пистолета, когда я откинул крепление стойки и вынул из нее багор.

Гаттри уже схватил пистолет левой рукой и теперь старался взять его поудобнее, сосредоточив все внимание на оружии, а пока он был занят, я снова встал на колени, размахнулся здоровой рукой и что было сил вогнал сверкающий крюк в его склоненную спину – сквозь ребра, по рукоять, на всю длину лезвия. От удара Гаттри распластался на палубе, снова выронил пистолет, и «Танцующая», качнувшись, оттолкнула его в сторону.

Теперь, со сталью в грудной клетке, он закричал – даже не закричал, а тоненько завыл от боли. Я, однорукий, налег сильнее, пытаясь зацепить сердце или легкое, и крюк слетел с рукоятки. Гаттри покатился к пистолету, лихорадочно шаря рукой по палубе, а я отбросил древко багра и так же лихорадочно зашарил в поисках веревки, чтобы усмирить врага.

В Гамбурге, в ночном клубе района Санкт-Паули, я однажды видел, как две женщины борются друг с другом в бассейне, наполненном черной грязью. Сейчас мы с Гаттри давали примерно такое же представление, вот только вместо грязи в бассейне кокпита была наша кровь. Мы скользили и перекатывались по палубе, а «Танцующая» танцевала по волнам, безжалостно швыряя нас из стороны в сторону.

Наконец Гаттри ослаб и схватился здоровой рукой за огромный крюк, засевший глубоко в теле. Со следующей волной я сумел обвить его шею канатом, крепко зацепился ногой за низ рыбацкого кресла, собрался с силами и решительно затянул петлю.

Гаттри испустил взрывной выдох, язык его вывалился изо рта, тело обмякло, конечности безвольно раскинулись по доскам палубы, а голова стала покачиваться в такт движениям «Танцующей».

Я настолько устал, что даже не обрадовался. Ладонь моя самопроизвольно разжалась и выпустила канат, я лег на спину, закрыл глаза, и меня окутал саван тьмы.

Когда я пришел в сознание, лицо горело, как будто его обожгли кислотой, губы распухли, а жажда бушевала лесным пожаром. Я шесть часов провалялся на спине под тропическим солнцем, и оно меня не пощадило.

Медленно я перекатился на бок и слабо вскрикнул от невыносимой боли в груди. Немного полежал, дожидаясь, пока она стихнет, и стал обследовать рану.

Пуля вошла в бицепс левой руки и вышла через трицепс, не задев кость, но пробив в мышце огромное выходное отверстие, и сразу после этого зарылась в бок грудной клетки.

Всхлипывая от мучений, я прощупал рану пальцем. Пуля чиркнула по ребру: я чувствовал, что обнаженная кость раскололась и зашершавилась там, где пуля изменила траекторию и, разбросав по разорванным тканям костно-свинцовые ошметки, нырнула в широчайшую мышцу спины, из которой впоследствии вынырнула чуть ниже лопатки, оставив после себя дыру размером с кофейную чашку-демитас.

Я упал обратно на палубу, тяжело дыша и сражаясь с волнами тошноты и головокружения. Мои исследования спровоцировали новое кровотечение, но теперь я хотя бы знал, что пуля не засела в грудине, – то есть у меня оставался некоторый шанс на выживание.

Отдыхая, я окинул себя затуманенным взором. Волосы и одежда заскорузли от засохшей крови, и кровью же был вымазан весь кокпит – где-то подсохшей черной пленкой, а где-то блестящими свернувшимися катышками.

Гаттри лежал на спине с крюком багра в туловище и веревочной петлей на шее. Живот его раздулся от газов, придавая ему вид беременной.

Я встал на колени и пополз вперед. Тело Мейтерсона наполовину перекрыло вход в каюту, изрешеченную автоматным огнем так, словно здесь разбуянился свирепый хищник.

Я переполз через труп, увидел позади бара холодильник и обнаружил, что поскуливаю от предвкушения.

С великой охотой проглотил три банки кока-колы, давился и задыхался, проливал ледяную жидкость на грудь, стонал от удовольствия и отфыркивался после каждого глотка, а потом снова лег отдыхать, закрыл глаза и хотел лишь одного – уснуть и проспать до скончания времен, но тут в голове тревожной лампочкой загорелся самый насущный вопрос: «Черт возьми, где мы?!» «Танцующая» уже дрейфовала в сомнительных водах, усеянных отмелями и коралловыми рифами.

Я принудил себя встать и потащился в окровавленный кокпит.

Увидел за бортом фиолетовые воды Мозамбикского пролива, а вокруг – никакой земли, одна только линия горизонта, с которой вереницы массивных облаков взбирались в высокое синее небо. Отлив, сговорившись с ветром, оттолкнул «Танцующую» далеко на восток, и места для маневров имелось предостаточно.

Ноги подломились, и какое-то время я, наверное, спал. Когда проснулся, голова прояснилась, но рана подсохла, и каждое движение давалось мне с мучительным трудом. На коленках и здоровой руке приполз в душевую, где хранилась аптечка. Разорвал рубаху и залил раны неразбавленным раствором акрифлавина, наскоро затрамбовал перевязочным материалом и забинтовался, как мог, истратив на это последние силы.

Меня вновь одолело головокружение, и я, лишившись чувств, рухнул на линолеумный пол.

Когда очнулся, ничего не соображал и был слаб, словно новорожденный младенец.

С огромным трудом я соорудил косынку для раненой руки и отправился в бесконечное путешествие на мостик в дружной компании головокружения, боли и тошноты.

Двигатели завелись с полпинка. «Танцующая» всегда была добра ко мне.

– Отвези меня домой, родная, – прошептал я, настроил автоматическую систему управления катером и задал приблизительное направление. «Танцующая» легла на курс, а меня снова окутала тьма, и я растянулся на палубе, охотно погрузившись в глубины забытья.

Разбудила меня, наверное, перемена в поведении катера: в сгущавшихся сумерках он уже не сновал вверх-вниз на волне Мозамбикского течения, но тихо скользил по гладким водам какой-то бухты.

Я кое-как подтянулся к штурвалу – и едва успел, потому что прямо по курсу уже виднелись неясные и тусклые очертания земли. Захлопнул заслонки дросселя, врубил нейтраль, «Танцующая» мягко закачалась на мелководье, и я узнал эти берега: предо мною был остров Большой Чайки.

Пропустив вход в Гранд-Харбор – очевидно, я выставил курс чуть южнее, – «Танцующая» подошла к самой южной россыпи крошечных атоллов, составляющих группу Сент-Мэри.

Придерживаясь за штурвал, я вытянул шею. Брезентовый сверток по-прежнему покоился на передней палубе, и я вдруг почувствовал, что должен от него избавиться, не вполне соображая, зачем и почему, но смутно понимая, что этот сверток – серьезный козырь в игре, в которую меня втянули недобрые люди. Я знал, что не рискну привезти его в Гранд-Харбор при свете дня, ведь за него погибли уже трое, а четвертому, мне, отстрелили полгруди. Короче, под этой оберткой пряталась весьма проблемная вещица.

Чтобы добраться до передней палубы, мне понадобилось пятнадцать минут, по пути я дважды отключался, а на подходе к свертку громко всхлипывал при каждом движении.

Следующие полчаса я промучился, пытаясь развернуть задубевший брезент и развязать крепкие нейлоновые узлы, но задача оказалась непосильной для однорукого человека, не способного толком сомкнуть слабые онемевшие пальцы. К тому же тьма в голове сгущалась, и я опасался, что потеряю сознание с инкриминирующим свертком на борту.

Улегшись на бок, я по последним лучам заходящего солнца определил местоположение, глянул на остров, приметил пальмовую рощицу под вершиной холма и хорошенько все запомнил.

Затем открыл в релинге передней палубы дверцу – через нее мы обычно затаскивали на борт крупную рыбу, – извернулся, толкнул обеими ногами брезентовый сверток, и он с тяжелым всплеском свалился за борт, и вода забрызгала мне лицо.

Из-за этих упражнений раны дали течь, и горе-перевязка напиталась свежей кровью. Я снова взял курс на мостик, но не дополз: на входе в кокпит окончательно лишился чувств.

Меня разбудили лучи утреннего солнца и пронзительный птичий гомон; но когда я открыл глаза, солнце потускнело, словно на него нашло затмение. Зрение уже начало угасать, я попробовал шевельнуться, но не смог, и лежал, сокрушенный тяжестью боли и полного бессилия. «Танцующая» стояла на месте, накренившись под абсурдным углом: по всей видимости, ее выбросило на берег.

Я всмотрелся в раскос над головой и увидел на нем трех морских чаек – толстых, каждая размером с индюшку. Изогнув шеи, они разглядывали меня блестящими черными глазами, нетерпеливо пушили перья, и еще у них были тяжелые желтые клювы с изогнутыми ярко-вишневыми кончиками.

Я пробовал крикнуть им, чтоб улетали, но губы не слушались. Я был совершенно беспомощен и понимал, что скоро они начнут с моих глаз, потому что они всегда начинают с глаз.

Одна расхрабрилась, распростерла крылья и, спланировав на палубу, уселась рядом. Подошла на несколько шажков и стала играть со мной в гляделки. Я снова попробовал крикнуть, но не сумел издать ни звука. Чайка сделала еще один косолапый шажок, вытянула шею и, раззявив страшный клюв, издала хриплый угрожающий скрежет, а я почувствовал, как все мое изувеченное тело, съежившись, пытается отпрянуть в сторону.

Вдруг тональность птичьих возгласов переменилась, и воздух наполнился биением крыльев. Смотревшая на меня чайка снова заскрежетала, теперь разочарованно, снялась в полет, и потревоженный крыльями воздух хлестнул меня по лицу.

Затем настала долгая тишина. Я лежал на круто накренившейся палубе, ко мне подбиралась тьма, но я отгонял ее, а потом у борта что-то зацарапалось. Я повернул голову, чтобы посмотреть на источник звука, и в тот же миг над палубой возникло темно-шоколадное лицо и уставилось на меня с двухфутовой дистанции.

– Бог ты мой! – раздался знакомый голос. – Мистер Гарри, вы ли это?

Позже я узнал, что ловец черепах с острова Сент-Мэри, по имени Генри Уоллес, заночевал на атолле и, покинув соломенное ложе, увидел, что после отлива «Танцующая» сохнет на песчаной отмели, а над палубой клубится и пререкается стая морских чаек. Он вброд перешел лагуну, взобрался по борту и заглянул в забойный цех моего кокпита.

Я хотел сказать ему, насколько рад нашей встрече, и пообещать пожизненный запас бесплатного пива, но вместо этого меня переполнили слезы, навернувшиеся из самых глубин моего существа, и я тихо расплакался, потому что разрыдаться в голос не было сил.

– Не многовато ли шума вокруг такой царапинки? – удивлялся Макнаб, неумолимо зондируя рану.

Он терзал мне спину, и я охал и постанывал, а будь у меня силы, встал бы с больничной койки и засунул бы этот зонд ему в отверстие, наиболее пригодное для подобных манипуляций.

– Ну хватит, док! Неужели в те времена, когда вы, вне всякого сомнения, провалили выпускной экзамен, студентам не рассказывали про морфий и его аналоги?

Макнаб обошел вокруг койки и всмотрелся в мое лицо. Пухлый, румяный, лет пятьдесят, волосы с проседью, усы тоже, а от дыхания разит так, что захмелеть можно. Наверное, это мне вместо анестетика.

– Гарри, мальчик мой, морфий денег стоит. А вы лечитесь бесплатно. Или платно?

– Отныне платно. Буквально секунду назад сменил свой пациентский статус.

– И правильно сделали, – согласился Макнаб. – Вы в наших краях человек заметный, а положение, как говорится, обязывает. – Он кивнул медсестре. – Дорогуша, сделайте мистеру Гарри укол морфия, а после продолжим.

Пока я ждал укола, он продолжал меня подбадривать:

– Вчера вечером перелили вам шесть пинт цельной крови, настолько вы пересохли. Впитали ее, словно губка.

Ну что тут скажешь: вряд ли кто ожидает встретить в больнице Сент-Мэри практикующего светоча медицины. Я почти поверил островным слухам, что док Макнаб трудится на паях с похоронным бюро Фреда Кокера.

– Долго вы меня тут промурыжите, док?

– Месяц, не больше.

– Месяц?! – Я хотел было сесть, и две медсестры наскочили на меня, чтобы удержать в горизонтальном положении, что и сделали без особенного труда. Я по-прежнему едва мог приподнять голову. – Месяц мне не по карману! Господи, сейчас середина сезона, и на той неделе у меня новая фрахтовка…

Тут прибежала сестра с уколом.

– Хотите, чтобы я разорился? Мне нельзя упускать клиентов…

Сестра ужалила меня иглой.

– Гарри, дружище, об этом сезоне можете забыть. Вам будет не до рыбалки. – И он, негромко мурлыкая веселую мелодию, стал вынимать из меня кусочки свинца и костной ткани.

Морфин притупил боль – но не отчаяние.

Если мы с «Танцующей» пропустим полсезона, можно сушить сухари. Меня опять растянули на финансовой дыбе. Господи, как же я ненавижу деньги!

Накладывая чистые белые бинты, Макнаб добавил мне радости:

– Левая рука отчасти утратит функциональность, мальчик мой Гарри. Вероятно, слабость и тугоподвижность сохранятся навсегда. Зато останутся красивые шрамы. Будет что девочкам показать. – Он закончил с перевязкой и повернулся к сестре. – Меняйте бинты раз в шесть часов, промывайте ранки антисептиком, а раз в четыре часа давайте ему обычную дозу ауреомицина. Вечером три таблетки могадона, а завтра на обходе я к нему загляну. – Он улыбнулся мне, показав гнилые зубы под неопрятными седыми усами. – За дверьми ожидает вся полицейская рать. Придется их впустить. – Он шагнул было к двери, но замер и усмехнулся. – Неплохо вы разделали тех двух парней. По всему пейзажу широкими мазками. Отлично стреляете, мальчик мой.

Инспектор Дейли был облачен в безупречно накрахмаленную и девственно-чистую форму цвета хаки, а все кожаные ремни и ремешки сияли от полировки.

– Добрый день, мистер Флетчер. Я пришел взять у вас показания. Надеюсь, вы уже в норме.

– Самочувствие у меня прекрасное, инспектор, ведь если надо взбодриться, нет ничего лучше, чем пулевое ранение в грудь.

Дейли повернулся к пришедшему с ним констеблю и жестом велел придвинуть к кровати стул, а пока усаживался и доставал стенографический блокнот, констебль шепнул мне:

– Жалко, что вас ранили, мистер Гарри.

– Спасибо, Уолли, но ты бы видел остальных парней.

Уолли – здоровенный, крепкий, симпатичный – приходился Чабби племянником, и его мать стирала мне белье.

– А я их видел, – усмехнулся он. – Неплохо!

– Если готовы, мистер Флетчер, – чопорно вмешался Дейли, недовольный нашей с Уолли беседой, – можем продолжить.

– Валяйте, – разрешил я, потому что уже продумал показания до мелочей.

Как любой хороший рассказчик, я говорил правду и ничего, кроме правды, но кое-что опустил. Не стал упоминать трофей, поднятый Джимми Нортом и выброшенный мною в океан близ острова Большой Чайки, и умолчал о месте, где мы вели поиски. Разумеется, Дейли хотел об этом узнать и то и дело возвращался к соответствующим вопросам:

– Что они искали?

– Понятия не имею. Они старались сохранить это в тайне.

– Где все произошло? – настаивал он.

– За рифом Селедочной кости, к югу от мыса Растафа. – То есть в пятидесяти милях от пролома в Артиллерийском рифе.

– Сможете указать точное место погружения?

– Вряд ли. Разве что плюс-минус несколько миль. Я всего лишь делал, что приказывали.

Дейли разочарованно пожевал шелковистые усы:

– Ну хорошо. Говорите, на вас напали без предупреждения? – (Я кивнул.) – А зачем? Зачем им было вас убивать?

– Ну, мы не говорили на эту тему. Не выдалось случая спросить. – Я сильно устал, начал слабеть и боялся сболтнуть лишнего, поэтому мне не хотелось продолжать. – Когда Гаттри стал палить по мне из своей пушки, мне не показалось, что он настроен на дружескую беседу.

– Это вам не шуточки, Флетчер, – строго сказал Дейли, а я дотянулся до тумбочки и позвонил в колокольчик.

Сестра, по всей видимости, ждала за дверью.

– Мне очень плохо, сестра.

– Попрошу вас уйти, инспектор. – Словно мать-наседка, она выгнала полисменов из палаты и вернулась поправить мне подушки – миниатюрная, миловидная, с огромными черными глазами и тонкой талией, перехваченной тугим поясом, который акцентировал замечательную грудь, усыпанную всевозможными значками и бейджами, а из-под пикантной форменной шапочки выбивались блестящие каштановые локоны.

– Ну и как вас зовут? – сипло прошептал я.

– Мэй.

– Сестра Мэй, как вышло, что я вас раньше не видел? – спросил я, когда она перегнулась через меня, чтобы подоткнуть одеяло.

– Наверное, не в ту сторону смотрели, мистер Гарри.

– Что ж… Теперь смотрю куда надо.

Бюст ее, затянутый в белоснежную форменную блузку, оказался в нескольких дюймах от моего носа. Но она тут же выпрямилась.

– Говорят, что вы не человек, а сам дьявол. Вижу, что не врут. – Но это было сказано с улыбкой. – Теперь спите. Вам надо восстанавливать силы.

– Угу. Вот окрепну, тогда и поговорим, – кивнул я, а она громко рассмеялась.

Следующие три дня у меня было предостаточно времени на размышления, так как посетителей ко мне не пускали, пока не завершится официальное расследование. Дейли поставил у дверей палаты констебля, и я уже не сомневался, что обвиняюсь в убийстве самом окаянном[3].

Палата была прохладная, просторная, с хорошим видом на лужайку, окаймленную высокими темно-зелеными баньянами, за которыми возвышались массивные каменные стены форта с выглядывающей из бойницы древней пушкой. Кормили неплохо, давали много фруктов и рыбы, а с сестрой Мэй мы сделались добрыми – если не закадычными – друзьями. Она даже пронесла в палату бутылку «Чивас Ригал», которую мы прятали в подкладном судне. От Мэй я узнал, что весь остров сгорает от любопытства из-за «груза», принесенного «Танцующей» в Гранд-Харбор, и еще она рассказала, что на второй день Мейтерсона и Гаттри похоронили на старом кладбище, поскольку в здешних широтах трупы сохраняются хуже, чем хотелось бы.

За эти три дня я решил, что сверток, выброшенный мною у острова Большой Чайки, там и останется, ведь отныне за мной следит множество глаз, и положение у меня крайне невыгодное, поскольку неизвестно, чьи это глаза и кем организована слежка. Так что постараюсь не отсвечивать, пока не пойму, откуда прилетит следующая пуля. Эта игра была мне не по душе. Меня могут запросто удалить из-за стола, а я предпочел бы сам решать, что и как мне делать.

Еще я много думал про Джимми Норта и всякий раз, нырнув в глубины неуместной скорби, пытался объяснить себе, что он был чужой человек, что он ничего для меня не значил, но получалось неважно. Имеется у меня одна вредоносная слабость: чересчур быстро привязываюсь к людям. Стараюсь шагать по жизни в одиночку, избегая эмоциональных уз, и за годы практики добился в этом определенных успехов. Мало кому теперь удается пробить мою броню, но Джимми Норт поразил меня в самое сердце.

На третий день я заметно окреп: уже мог сесть без посторонней помощи, испытывая при этом терпимую боль.

Официальное дознание провели у меня в палате. На закрытом заседании присутствовали только главы законодательной, исполнительной и судебной ветвей власти острова Сент-Мэри.

Председательствовал сам президент Бидль, по обыкновению совершенно черный, если не считать накрахмаленной белой сорочки и ореола белоснежной шерсти вокруг лысой макушки. Ассистировал ему судья Харкнесс, высокий, тощий и загорелый до темно-коричневого цвета, а инспектор Дейли представлял власть исполнительную.

Первым делом президент осведомился, удобно ли мне и хорошо ли я себя чувствую – ведь я был одним из его «детей».

– Главное, не переутомляйтесь, мистер Гарри. И если что-то понадобится, просто попросите, ясно? Мы здесь лишь для того, чтобы ознакомиться с вашим взглядом на события. Уверяю, для волнения нет причин. К вам нет никаких претензий.

Инспектор Дейли тем временем страдальчески выслушивал, как его заключенного провозглашают невиновным еще до суда.

Я повторил свой рассказ, а когда умолкал, чтобы отдышаться, президент отпускал любезные или восхищенные ремарки. Наконец я договорил, и он удивленно покачал головой:

– Что тут скажешь, мистер Гарри, на свете не так много людей, имеющих силу и мужество сделать то, что вы сделали с этими бандитами. Джентльмены, вы согласны?

Судья Харкнесс выразил сердечное согласие, но инспектор Дейли промолчал.

– Да-да, они были бандиты, – продолжил президент. – Мы отправили их отпечатки в Лондон, а сегодня выяснилось, что эти люди явились сюда под фальшивыми именами и на каждого из них имеется досье в Скотленд-Ярде. Бандиты, что один, что другой. – Президент взглянул на судью Харкнесса. – У вас есть вопросы, судья?

– По-моему, нет, господин президент.

– Отлично, – кивнул с довольным видом Бидль. – А у вас, инспектор?

Дейли достал машинописный листок.

– Мистер Флетчер все еще очень болен, инспектор, – сказал президент, не пытаясь скрыть недовольства. – Надеюсь, что вопросы у вас действительно важные. – Дейли замешкался, и Бидль бесцеремонно продолжил: – Вот и хорошо. Значит, мы пришли к согласию. Вердикт таков: смерть от несчастного случая. Мистер Флетчер защищал свою жизнь. Я снимаю с него любые обвинения и освобождаю от уголовного преследования. – Он повернулся к стенографисту в углу. – Записал? Теперь напечатай на машинке и принеси мне в кабинет копию на подпись. – Встал и приблизился к кровати. – Вы, главное, поправляйтесь скорее, мистер Гарри. А как только поправитесь, жду на ужин в резиденции. Секретарь пришлет вам официальное приглашение. Хочу снова послушать ваш рассказ.

В следующий раз, когда я предстану перед судом – а я непременно перед ним предстану, – надеюсь на такой же почет и уважение. Теперь, когда меня официально провозгласили невиновным, в палату стали пускать посетителей.

Чабби с женой явились вместе, в стандартном выходном обмундировании. Миссис Чабби принесла первоклассный банановый пирог собственного изготовления, зная мою слабость к ее банановым пирогам.

Чабби разрывался между радостью от того, что я выжил, и возмущением от того, что я сотворил с «Танцующей». Глянув на меня страшными глазами, он принялся облегчать душу:

– Палубу ни в жизнь не отчистим, дружище. Все в доски впиталось. Твой чертов автомат от переборки живого места не оставил! Мы с Анджело уже три дня корячимся, и еще несколько дней надо, и это как минимум!

– Прости, Чабби. В следующий раз, когда надумаю кого-нибудь застрелить, сперва попрошу его встать у релинга.

Я знал, что, когда Чабби закончит ремонт, катер будет как новенький.

– Ну а когда тебя выписывают? По проливу, Гарри, много хорошей рыбы идет.

– Скоро, Чабби. Через неделю, не позже.

Чабби фыркнул:

– Ты в курсе, что Фред Кокер дал телеграмму всем, кто планировал фрахтовать нас в этом сезоне? Сказал, что ты тяжело ранен, и вверил их мистеру Коулмену.

Тут я вышел из себя и крикнул:

– Скажи Фреду Кокеру, чтоб тащил сюда свой черный зад, и чем быстрее, тем лучше!

У Дика Коулмена контракт с гостиницей «Хилтон». Ему проспонсировали покупку двух катеров для охоты на крупную рыбу, а Коулмен выписал из-за границы парочку шкиперов, ни один из которых не мог похвастать завидной добычей: они попросту не чувствовали тонкостей нашего ремесла. Фрахтовками Коулмен разживался с трудом, и я предполагал, что Фред Кокер получил за моих клиентов щедрую компенсацию.

Он явился следующим утром.

– Мистер Гарри, доктор Макнаб сказал, что в этом сезоне тебе не рыбачить. Не мог же я подвести людей, а то прилетели бы за шесть тысяч миль и узнали, что ты на больничной койке. Никак нельзя. Мне надо думать о репутации.

– Мистер Кокер, от твоей репутации разит сильнее, чем от покойников, которых ты складываешь в подсобке турагентства, – сказал я, и он пресно улыбнулся мне из-за очков с золотой оправой.

Но, конечно же, он был прав: не скоро еще я смогу повести «Танцующую» в погоню за товарным марлином.

– Ты только не волнуйся, мистер Гарри, – продолжал Кокер. – Как только поправишься, я устрою тебе сразу несколько доходных фрахтовок.

Речь шла о ночных заплывах, с которых Кокер иной раз имел аж по семьсот пятьдесят долларов комиссии. Такая работа была мне по плечу даже в нынешнем плачевном состоянии, ведь от меня требовалось лишь сгонять «Танцующую» туда-обратно – конечно, если заплыв проходил без неприятностей.

– Забудь, мистер Кокер. Я же говорил, что отныне занимаюсь только рыбалкой.

Он кивнул, улыбнулся и продолжил – так, словно не слышал моих слов:

– Поступают настоятельные просьбы от одного из твоих старых клиентов.

– Тело или ящик? – осведомился я.

Тело – это нелегальный ввоз или вывоз человеческих существ: беглых политиков с бандой головорезов на хвосте или амбициозных деятелей, стремящихся опрокинуть действующий режим. В ящиках обычно содержатся приспособления для убийства, ввозимые на Африканский континент. В старые добрые времена такой бизнес называли контрабандой оружия.

– Чемодан, – помотал головой Кокер.

Это из детской считалки:

Плыл по морю чемодан,

В чемодане был диван,

На диване ехал слон,

Кто не верит – выйди вон!

В нашем контексте речь идет о масштабном и высокоорганизованном браконьерстве, методичном истреблении африканского слона в охотничьих заповедниках и племенных землях Восточной Африки. Ненасытный азиатский рынок дает за слоновую кость хорошую цену, а чтобы забрать дорогостоящий груз из эстуария и доставить его по опасным прибрежным водам в Мозамбикский пролив, к ожидающему каботажному судну, требуется хороший капитан с быстрым катером.

– Мистер Кокер, – устало произнес я, – могу с уверенностью сказать, что мать твоя не знала имени твоего отца.

– Его звали Эдвард, мистер Гарри, – осмотрительно улыбнулся он. – Я сообщил клиенту, что стоимость доставки возросла. Из-за инфляции и цен на дизельное топливо.

– Сколько дают?

– Семь тысяч долларов за ходку.

Звучит неплохо, но Кокер отгрызет свои пятнадцать процентов, а инспектора Дейли придется подмазать такой же суммой, чтобы он какое-то время видел и слышал хуже обычного. К тому же за ночной заплыв Чабби и Анджело всегда получают по пять сотен в качестве надбавки за риск.

– Забудь, мистер Кокер, – неубедительно сказал я. – Просто устрой мне пару рыбацких фрахтовок.

Но он знал, что мне не устоять.

– Устрою, как только здоровье позволит тебе гоняться за рыбой. А тем временем… Когда хочешь сделать первую ходку? Через десять дней нормально? Будет сизигийный прилив и правильная луна. Ну что, говорить клиенту?

– Говори, – сдался я. – Через десять дней нормально.

По вынесении положительной резолюции выздоровление мое ускорилось – в том числе и потому, что до ранения я был на пике физической формы, – и зияющие отверстия в руке и спине стали съеживаться самым волшебным образом.

На шестой день я миновал очередную веху на пути к выздоровлению. Когда сестра Мэй, вооружившись тазиком мыльного раствора и полотенцем для лица, омывала меня перед отходом ко сну, организм мой продемонстрировал столь монументальное доказательство доброго здравия, что даже я, неплохо знакомый с этим феноменом, был весьма впечатлен, а сестра Мэй так переполнилась эмоциями, что голос ее сменился хриплым шепотом:

– Господи! Как посмотрю, мистер Гарри, вы уже окрепли.

– Не стоит ли нам воспользоваться случаем, сестра Мэй? – спросил я, и она решительно кивнула.

С тех пор обстановка виделась мне в более благоприятном свете, и я вовсе не удивился, когда мои добрые намерения сменились назойливыми мыслями о покрытой брезентом тайне острова Большой Чайки.

Гляну одним глазком, говорил я себе. Когда буду уверен, что пыль окончательно улеглась.

Мне уже позволяли гулять по несколько часов зараз. Меня переполняло неугомонное желание вернуться к нормальной жизни, и даже самоотверженные усилия сестры Мэй не могли притупить острие моей вновь пробуждавшейся энергии, а Макнаб удивленно приговаривал:

– Приятель, а быстро вы идете на поправку. Раны заживают прекрасно. Еще недельку…

– К черту недельку! – непреклонно заявил я.

Через недельку мне предстоял ночной заплыв. Кокер без проблем все организовал, а у меня тем временем почти закончились деньги, и эта ходка требовалась мне как воздух.

Команда ежевечерне навещала меня и докладывала о продвижении ремонтных работ на «Танцующей». Однажды вечером Анджело явился пораньше, обрядившись в ухажерский костюм – ковбойские сапоги и так далее, – но вел себя необычайно тихо и был не один.

С собой он привел юную воспитательницу муниципального детского сада, расположенного неподалеку от форта. Я знал ее, и мы даже обменивались улыбками при случайной встрече на улице, а Мамка Эдди однажды предоставила мне краткую сводку, описывающую характер этой девушки:

– Джудит хорошая. Не из вертихвосток. Станет какому-нибудь везунчику славной женой.

Еще она была симпатичная, высокая, грациозная, одетая скромно и опрятно, и робко поздоровалась со мной:

– Здрасте, мистер Гарри.

– Привет, Джудит. Спасибо, что пришла. – И я посмотрел на Анджело, не в силах сдержать ухмылку. Он отвел глаза и покраснел, подбирая нужные слова.

– Мы с Джудит жениться будем, – наконец выпалил он. – Решил, что вам надо об этом знать, босс.

– Думаешь, Джудит, тебе по силам удержать его в узде?! – с восторгом рассмеялся я.

– Вот увидите, – сказала она и так сверкнула глазами, что вопрос был снят.

– Отлично. С меня свадебная речь, – кивнул я. – Ну что, отпустишь Анджело работать на «Танцующей»?

– Запрещать не стану, – заверила меня она. – Когда он с вами, я спокойна.

Они посидели у меня где-то с час, а когда ушли, я почувствовал легкий укол зависти. Приятно, наверное, когда у тебя кто-то есть – кроме тебя самого. Надо бы тоже попробовать, если встречу своего человека… Но я тут же отогнал эту мысль и встал в защитную стойку. На свете чертова прорва женщин, и нет никаких гарантий, что не ошибешься с выбором.

Макнаб выписал меня с двухдневным запасом. Одежда болталась на скелетных костях – я похудел почти на два стоуна, загар мой поблек до грязного желто-коричневого оттенка, под глазами залегли здоровенные синие круги, и я по-прежнему чувствовал себя бессильным младенцем. Рука оставалась в косынке, раны до сих пор не закрылись, но теперь я хотя бы мог самостоятельно менять повязку.

Анджело сидел в пикапе и ждал, пока я распрощаюсь с сестрой Мэй на ступенях больницы.

– Приятно было познакомиться, мистер Гарри.

– Забегайте как-нибудь на ужин. Зажарю на гриле лангустов, выпьем по бокалу вина…

– На следующей неделе истекает мой контракт. И я вернусь домой, в Англию.

– В таком случае будьте счастливы, ладно? – попросил я.

Анджело отвез меня на Адмиралтейскую, и следующий час мы втроем с Чабби проводили ревизию ремонта.

Палубы «Танцующей» вновь обрели белоснежный вид, а в каюте заменили отделку, да так безупречно, что даже я не сумел ни к чему придраться.

Мы прокатились по проливу до Бараньей косы, и как же приятно было вновь ощутить палубу под ногами и услышать музыкальное урчание моторов! Домой вернулись в сумерках, пришвартовались и, присев на мостике, открыли по банке пива и завели разговор.

Я рассказал, что завтра ночью у нас ходка, а они спросили, какой груз повезем. Вот, собственно, и все: никаких разногласий.

– Пора, – сказал наконец Анджело. – Надо забрать Джудит с вечерней смены.

Мы погрузились в ялик и отправились к берегу.

Позади ананасовых складов стоял мой старенький пикап, а рядом с ним – полицейский «лендровер», из которого, завидев нас, выбрался молодой констебль Уолли. Поздоровался с дядей и повернулся ко мне:

– Простите за беспокойство, мистер Гарри, но инспектор Дейли желает, чтобы вы явились в форт. Сказал, это срочно.

– Господи, – проворчал я, – а до завтра подождать никак?

– Сказал, что никак, мистер Гарри, – ответил извиняющимся тоном Уолли, и только ради него я согласился.

– Ну ладно, поеду за тобой в пикапе. Но сперва надо подвезти Анджело и Чабби.

Я решил, что Дейли хочет поторговаться насчет взятки. Обычно такие вопросы решал Фред Кокер, но инспекторская честь, наверное, подросла в цене.

Выруливая здоровой рукой и придерживая баранку коленом, когда нужно было переключить передачу, я проследовал за красным «лендровером», прогромыхал по подъемному мосту и припарковался рядом с Уолли во внутреннем дворе форта.

Рабы возвели эти массивные каменные стены в середине восемнадцатого века. Широкую защитную преграду венчала длинная тридцатишестифунтовая пушка-каронада, направленная на пролив и вход в Гранд-Харбор.

Одно крыло отвели под штаб островной полиции, тюрьму и оружейный склад, в остальных располагались правительственные учреждения, а также апартаменты президента.

Мы взобрались по ступенькам, ведущим в помещение для задержанных, потом Уолли открыл боковую дверь и повел меня по коридору, вниз, еще по одному коридору и снова вниз.

Здесь я никогда не бывал, и мне стало любопытно. Каменные стены футов, наверное, двадцать толщиной, – по всей вероятности, раньше тут был пороховой склад. В конце последнего коридора показалась толстая, почерневшая от времени дубовая дверь, окованная железом, и я грешным делом подумал, что за ней отсиживается Франкенштейнов монстр.

Мы вошли.

Не монстр, но почти. Нас поджидал инспектор Дейли в компании еще одного констебля. Я сразу приметил пистолеты на поясных ремнях. В комнате было пусто, если не считать деревянного стола и четырех стульев, – такие можно увидеть в департаменте общественных работ. Мощеный пол, некрашеные каменные стены – и все.

В дальнем конце комнаты виднелась арка, а за ней – ряд тюремных камер. Источниками света служили стоваттные лампочки, свисавшие на голых черных проводах с балок потолка, а в неровных углах комнаты сгущались мрачные тени.

На столе лежал мой автомат. Я непонимающе уставился на него.

За спиной у меня Уолли закрыл дубовую дверь.

– Мистер Флетчер, чье это оружие? Ваше?

– Проклятье, вы же прекрасно знаете, что мое! – сердито ответил я. – Что за чертовщину вы тут выдумали, Дейли?

– Гарольд Делвилл Флетчер, я помещаю вас под арест за незаконное владение огнестрельным оружием категории «А» в количестве одна штука – а именно нелицензированным автоматом марки «Фабрик насьональ», серийный номер четыреста шестнадцать – тридцать два – пятнадцать.

– Да вы сдурели! – рассмеялся я.

Мой смех ему не понравился. Безвольные губенки под усами наморщились, как у капризного карапуза, и Дейли кивнул констеблям. Они уже знали, что от них требуется, поэтому вышли за дубовую дверь.

Я услышал, как засовы легли на место, и мы с Дейли остались одни. Он стоял подальше от меня, у противоположной стены, и клапан его кобуры был расстегнут.

– Скажите, Дейли, его превосходительство в курсе? – по-прежнему улыбаясь, спросил я.

– Его превосходительство покинул Сент-Мэри в четыре часа дня. Улетел в Лондон, на конференцию стран Содружества. Его не будет две недели. – (Поняв, что он не врет, я перестал улыбаться.) – У меня же тем временем есть причины полагать, что государственная безопасность оказалась под угрозой. – Теперь улыбался не я, а он – тонко, одними губами. – Прежде чем продолжим, хочу заверить вас, что я не шучу.

– Я уже понял, – кивнул я.

– Мы с вами проведем здесь две недели, Флетчер. У этих стен изрядная толщина, так что можете шуметь, сколько вам вздумается.

– Знаете, кто вы? Вы мерзкий кусок дерьма! Даже не кусок, а кусочек.

– Выйти отсюда вы можете лишь одним из двух способов. Или мы с вами придем к соглашению, или Фред Кокер вынесет вас из этих стен в сосновом гробу.

– Выкладывайте ваши условия, ничтожество.

– Я хочу в точности – повторяю, в точности – знать место, где ваши клиенты проводили подводные исследования, перед тем как началась стрельба.

– Я же говорил: где-то неподалеку от мыса Растафа. Точное место назвать не могу. При всем желании.

– Флетчер, оно известно вам до дюйма. Хотите поспорить? Готов поставить на это вашу жизнь. Вы не стали бы упускать такой шанс. Сами знаете. И я знаю. И они знали. Вот почему вас собирались пустить в расход.

– Идите в жопу, инспектор! – буркнул я.

– К тому же вы не могли оказаться неподалеку от мыса Растафа, потому что работали к северу отсюда, ближе к континенту. Я полюбопытствовал – и мне доложили о ваших передвижениях.

– Нет, дело было возле мыса Растафа, – упрямо повторил я.

– Ну хорошо, – кивнул он. – Надеюсь, вы лишь притворяетесь несговорчивым, Флетчер. В ином случае дело нам предстоит долгое и грязное. Однако, прежде чем начнем, попрошу не тратить время на ложные показания, ведь, пока я не проверю их, вы будете оставаться здесь. Напомню, что в моем распоряжении целые две недели.

Мы смотрели друг на друга, и я почувствовал, как по спине бежит холодок, когда понял, что Питер Дейли получит от нашего общения огромное удовольствие. Тонкие губы его изогнулись в злорадной улыбке, а глаза затянуло дымчатой поволокой.

– В Малайе я, знаете ли, поднаторел в ведении допросов. Это завораживающее занятие. Такое многогранное. Зачастую сильные и несговорчивые ломаются первыми, а недокормыши держатся и держатся…

Я видел, что он говорит это из любви к искусству, что его возбуждает перспектива причинения боли. Ритм его дыхания изменился, теперь он дышал быстрее и глубже, а к щекам прихлынула кровь.

– И еще, Флетчер, нужно принять во внимание, что вы сейчас не в лучшей физической форме. Допускаю, что после недавних злоключений ваш болевой порог заметно снизился. Вряд ли вы сможете долго…

Мне показалось, что в последних словах прозвучало сожаление. Я подобрался и приготовился к броску.

– Нет, – предупредил он. – Не надо, Флетчер. – И положил ладонь на рукоятку пистолета.

Нас разделяло пятнадцать футов. Я слаб и однорук, за спиной у меня запертая дверь, за ней два вооруженных констебля… Я расслабился, плечи мои обмякли.

– Так-то лучше. – Он снова улыбнулся. – Теперь, пожалуй, мы возьмем наручники, пристегнем вас к решетке в одной из камер и приступим к делу. Когда надоест, просто скажите. Вы увидите, что мой электрический приборчик прост, но весьма эффективен. Всего лишь двенадцативольтовый автомобильный аккумулятор – а клеммы я подключаю к самым занимательным частям человеческого тела…

Он пошарил за спиной, и я впервые заметил на стене кнопку. Дейли нажал на нее, и где-то далеко за дубовой дверью ожил электрический звонок.

Звякнули засовы, и в комнату вернулись констебли.

– Отведите его в камеру, – приказал Дейли.

Констебли замешкались, и я понял, что прежде они не участвовали в подобного рода операциях.

– Живо! – повысил голос Дейли, и констебли подступили ко мне с обеих сторон. Уолли легко коснулся моей раненой руки, и я позволил увести себя к камерам. Поближе к Дейли.

Мне хотелось выгадать единственный шанс.

– Как мама, Уолли? – небрежно спросил я.

– В порядке, мистер Гарри, – смущенно пробормотал он.

– Получила подарок, что я послал ей на день рождения?

– Да, получила. – Он отвлекся: в полном соответствии с моим замыслом.

Мы поравнялись с Дейли. Он стоял у арки, за которой были камеры, ждал, пока мы пройдем, и похлопывал по бедру ротанговым стеком.

Констебли придерживали меня неуверенно, уважительно, едва-едва, и я сдвинулся вбок – так, чтобы Уолли потерял равновесие, – а потом извернулся и вырвался на волю.

Никто из них не был к этому готов. Я в три шага покрыл дистанцию между мною и Дейли, прежде чем они поняли, что происходит, и ударил инспектора правым коленом, вложив в этот выпад всю свою массу. Удар пришелся ему промеж ног, и это был удивительно сильный удар, и не важно, какую цену мне придется заплатить за такое удовольствие. Оно того стоило.

Дейли на добрых восемнадцать дюймов оторвался от пола, отлетел назад и врезался в решетку, где согнулся, прижав обе руки к нижней части туловища, и тонко запищал, словно кипящий чайник. Когда он упал, я приготовился нанести следующий удар, целя в лицо и намереваясь выбить инспектору зубы, но констебли пришли в чувство и метнулись вперед, чтобы оттащить меня. Теперь они действовали грубо и даже заломили мне руку.

– Необязательно было так делать, мистер Гарри! – сердито крикнул Уолли.

Пальцы его зарылись в мой бицепс. Скрипнув зубами, я крикнул в ответ:

– Президент снял с меня обвинения, Уолли, и ты это знаешь!

Дейли выпрямился, кривясь от мучительной боли и не отнимая рук от паха.

– Это подстава! – крикнул я. – Если я окажусь в камере, он убьет меня, Уолли…

Я понимал, что на разговор осталось несколько секунд, потому что Дейли уже нетвердо продвигался в мою сторону, размахивая стеком и разинув рот в попытке вновь обрести голос.

– Молчать! – взвизгнул Дейли.

– Он не решился бы, но президент…

– Молчать! Молчать! – Он наотмашь хлестнул меня стеком, нарочно целя в раны. Гибкий ротанг со змеиным шипением рассек воздух и щелкнул, словно стреляющий пистолет.

Боль была невероятная. Я конвульсивно изогнулся, непроизвольно забился в руках констеблей, но меня удержали.

– Молчать! – От боли и ярости у Дейли началась истерика. Он замахнулся снова, и стек ударил в недолеченные раны. На сей раз я закричал.

– Убью тебя, сволочь! – Дейли, пошатываясь, отступил назад на полусогнутых от боли ногах и сунул руку в кобуру.

И тут мои надежды оправдались. Уолли выпустил меня и прыгнул вперед с криком:

– Нет! Только не это!

Навис над худеньким сжавшимся Дейли, выбросил вперед тяжелую коричневую руку и не дал инспектору достать пистолет.

– С дороги! Это приказ! – крикнул Дейли, но Уолли отцепил ланьярд от рукоятки, разоружил шефа и попятился с пистолетом в руке.

– Я тебя в порошок сотру! – рычал Дейли. – Ты обязан…

– Я знаю, чем и кому я обязан, инспектор, – сказал со скромным достоинством Уолли, – и в мои обязанности не входит убийство заключенных. – Потом повернулся ко мне. – Мистер Гарри, вам лучше уйти.

– Ты что, преступника отпускаешь?! – охнул Дейли. – Нет, я тебя и правда в порошок сотру!

– Никакого ордера я не видел, – отрезал Уолли. – Как только президент подпишет ордер, мы тут же приведем мистера Гарри обратно в форт.

– Ах ты, черная скотина! – выдохнул Дейли, а Уолли повернулся ко мне и сказал:

– Ступайте. Живо!

Путь до хижины был неблизкий, и каждая колдобина лупила меня в больную грудь. Благодаря вечерним увеселениям я уверился в том, что мои изначальные мысли верны: что бы ни скрывалось в свертке, упокоенном близ острова Большой Чайки, мне, как джентльмену миролюбивому, эта вещица сулит один лишь вред и никакой пользы.

Я человек доверчивый, но не настолько, чтобы думать, что инспектор Дейли больше не попробует меня допросить. Оправившись от пинка в репродуктивные органы, он непременно сделает новую попытку подключить меня к системе освещения. Я задумался, действует ли он самолично или же объединился с некими партнерами, и пришел к выводу, что он один и попросту не желает упустить нечаянную возможность.

Оставив пикап во дворе, я прошел к веранде и поднялся в дом. Пока меня не было, миссис Чабби прибралась и подмела пол. На обеденном столе стояла банка из-под варенья, полная свежесрезанных цветов. Что важнее, в холодильнике обнаружились яйца, масло и бекон, а в хлебнице – свежий хлеб.

Я сорвал окровавленную рубашку и размотал бинты. Стек оставил у меня на груди вздутые рубцы, а раны превратились в неприглядное месиво.

Я принял душ, приладил свежую повязку, встал голый у плиты и набил полную сковородку яиц, потом набросал в нее бекона и, пока все это готовилось, налил себе самого выдержанного виски и принял его, словно лечебную микстуру.

После еды хотел залезть под простыню, но слишком устал, поэтому рухнул поперек кровати и задумался, хватит ли у меня сил, чтобы провести ночной заплыв по расписанию. Это была моя последняя мысль, а потом наступило утро.

Снова приняв душ, проглотив две таблетки болеутоляющего долоксена, запив их стаканом холодного ананасового сока и приготовив на завтрак очередную сковородку яиц, я ответил себе утвердительно. Тело ныло и слушалось хуже обычного, но работать я смогу. В полдень поехал в город, заскочил к Мамке Эдди за припасами и отправился на Адмиралтейскую.

«Танцующая» нежилась у причала. Чабби с Анджело были уже на борту.

– Я залил топлива в запасные баки, Гарри, – сообщил мне Чабби. – Теперь на тысячу миль хватит.

– Грузовые сетки не забыл? – спросил я, так как работать с объемистой слоновой костью без сеток – сомнительное удовольствие.

– Лежат в такелажном ящике, – кивнул он.

– Куртку еще не забудь, в проливе будет зябко. Глянь, какой ветер.

– Не переживай, Гарри. Это тебе беречься надо, а то выглядишь хуже, чем десять дней назад. Больной совсем.

– Зато по ощущениям молод, полон сил и хорош собой, Чабби.

– Угу, прямо как моя теща, – хмыкнул он, после чего сменил тему: – Дружище, а где твой автомат?

– В полиции.

– То есть пойдем без ствола на борту?

– До сих пор справлялись.

– Всегда бывает первый раз, – проворчал он. – Я без ствола как голый буду.

Меня всегда забавляла его одержимость оружием.

Несмотря на все представленные мною свидетельства противного, Чабби никак не мог отделаться от уверенности, что скорость и дальность полета пули зависят от силы нажатия на спусковой крючок, – а стреляя, всегда намеревался, чтобы пули летели очень быстро и улетали очень далеко. Спускал курок с такой неукротимой силой, что не будь мой «ФН» столь надежным, давно бы приказал долго жить.

К тому же в момент стрельбы Чабби страдал от полной неспособности не жмуриться. На моих глазах он с трех метров промазал по пятнадцатифутовой тигровой акуле, хотя выпустил в нее целый магазин, все двадцать патронов. Другими словами, Чабби Эндрюсу не светило попасть в Бисли[4], но по природе своей он обожал огнестрельное оружие и прочие штуковины, умеющие говорить «бабах».

– Рутина, Чабби, плевое дело, оздоровительный круиз, вот увидишь.

Но он скрестил пальцы против сглаза и отправился полировать и без того сиявшую медь «Танцующей», а я сошел на берег.

Офис турагентства Фреда Кокера оказался безлюден. Я позвонил в колокольчик на столе, и Кокер – без пиджака и галстука, с засученными рукавами рубашки и в красном резиновом переднике на животе – высунулся из подсобки.

– Добро пожаловать, мистер Гарри. Проходи. И входную дверь запри, пожалуйста.

Подсобка разительно контрастировала с парадным офисом, где на оклеенных кричащими обоями стенах теснились яркие туристические фотоснимки. Она напоминала длинное и удручающее лошадиное стойло. У стены громоздились дешевые сосновые гробы, а чуть дальше, у двустворчатых ворот, расположился катафалк. В углу, за чумазой холщовой занавеской, стоял мраморный стол с канавками по краям и трубкой для слива жидкости в ведро на полу.

– Проходи, присаживайся, – повторил Кокер. – Где-то там есть стул. Ты уж извини, но во время разговора я буду работать. Надо успеть к четырем дня.

Я взглянул на обнаженный трупик на столе. Хилая девочка лет шести с длинными черными волосами. Одного взгляда мне хватило, поэтому я передвинул стул за занавеску, чтобы видеть лишь безволосую верхушку головы Фреда Кокера, и закурил чируту. В подсобке стоял тяжелый запах бальзамирующего состава, и я чуть не поперхнулся.

– Со временем привыкаешь, мистер Гарри, – сообщил Фред Кокер в пику моей брезгливости.

– Ну что, договорился? – Мне не хотелось обсуждать его мерзкое ремесло.

– Все готово, – заверил он.

– С нашим другом из форта рассчитался?

– Все улажено.

– Когда ты его видел? – настаивал я, сгорая от любопытства: мне не терпелось узнать про Дейли и его самочувствие.

– Сегодня утром, мистер Гарри.

– Ну и как он?

– По-моему, как всегда. – Оторвавшись от своего зловещего занятия, Кокер вопросительно уставился на меня.

– Стоял, ходил, плясал джигу, песню пел, собаками тебя травил?

– Нет, – покачал головой Кокер. – Сидел, но не в самом лучшем настроении.

– Неудивительно! – хохотнул я, и боль в ранах поутихла. – Но от взятки не отказался?

– Нет, не отказался.

– Отлично. Значит, все по-прежнему на мази?

– Я же сказал: все улажено.

– Так просвети меня, мистер Кокер.

– Забирать в устье пролива Сальса, где он впадает в южный канал главного эстуария Дузы. – (Я кивнул. Приемлемо. Хорошее место, есть где бросить якорь.) – Условный сигнал – два фонаря, один над другим, на ближней к устью отмели. Мигнешь дважды с тридцатисекундным интервалом, а когда нижний фонарь погаснет, встанешь на якорь. Понял?

– Понял. – Меня все устраивало.

– Тебе предоставят рабочие руки для погрузки с шаланд.

Я кивнул и спросил:

– Клиент в курсе, что в три часа будет стоячая вода и поэтому до трех мне надо выйти из пролива?

– Да, мистер Гарри. Я сказал ему, что погрузку надо закончить к двум ноль-ноль.

– Тогда ладно. Что насчет выгрузки?

– Выгрузка в двадцати пяти милях к востоку от мыса Растафа.

– Отлично. – Проверю местоположение по маяку на мысе. Все замечательно. Проще простого.

– Там будет ждать большое каботажное судно. Условный сигнал тот же. На мачте два фонаря. Мигнешь дважды с интервалом в тридцать секунд, и нижний фонарь погаснет, после чего можешь приступать. Тебе обеспечат безопасный подход и предоставят рабочие руки. Вот, пожалуй, и все.

– Разве что деньги…

– Ах да, деньги. – Из кармана передника он извлек конверт.

Я осмотрительно взял его двумя пальцами и бегло просмотрел калькуляции, шариковой ручкой нацарапанные на лицевой стороне.

– Половина вперед, как обычно. Остальное по факту доставки, – напомнил Кокер.

В конверте было тридцать пять сотен, минус двадцать одна – комиссионные Кокера и взятка Дейли, – то есть четырнадцать, из которых надо выскрести тысячу долларов премии для Анджело и Чабби… Итого, четыре сотенных для меня. И ни центом больше.

Я поморщился.

– Завтра ровно в девять утра буду ждать у дверей турагентства, мистер Кокер.

– Приготовлю тебе чашку кофе, мистер Гарри.

– И про остальное не забудь, – сказал я, а он, рассмеявшись, вновь склонился над мраморным столом.

Ближе к вечеру мы выдвинулись из Гранд-Харбора, и я сперва дошел до Бараньей косы – на тот случай, если на мысе Кули притаился наблюдатель с биноклем. А когда стемнело, встал на истинный курс, и мы, лавируя между островками прибрежного канала, направились к широкому приливному устью Дузы.

Луны не было, но ярко сияли звезды, и линия прибоя вспыхивала призрачно-зеленой фосфоресценцией в таявшем свете недавнего заката.

«Танцующая» летела по волнам, а я подмечал все необходимые ориентиры – излом рифа или очертания атолла в лунном свете, – и сам плеск воды служил мне лоцманом, предупреждая об отмелях и мелководьях.

Анджело и Чабби тоже поднялись на мостик и плечом к плечу стояли у релинга. Время от времени один из них бегал вниз, чтобы сварить очередную порцию могучего черного кофе, и мы, потягивая из кружек дымящийся напиток, всматривались в ночь: не промелькнет ли в мерцающих волнах прибоя бледный силуэт патрульного катера.

– Слыхал от Уолли, что вчера ночью у тебя были какие-то неприятности в форте, – нарушил молчание Чабби.

– Какие-то были, – согласился я.

– А потом Уолли пришлось везти инспектора в больницу.

– Уолли еще не выгнали со службы? – удивился я.

– Пока держится, но едва-едва. Инспектор хотел в камере его закрыть, но Уолли слишком здоровенный.

– В обед Джудит была в аэропорту, – присоединился к разговору Анджело. – Забирала посылку с учебниками. И видела, как он улетел на континент.

– Кто улетел? – спросил я.

– Инспектор Дейли, полуденным рейсом.

– Что ж ты до сих пор молчал?

– Подумал, что это не важно, Гарри.

– Ну да, – согласился я. – Наверное, так и есть.

Дейли мог отправиться на континент по десятку причин, не имеющих никакого отношения к моему сегодняшнему делу, но мне все равно стало тревожно. Не люблю, когда во время рискованного предприятия в подлеске рыщут подобные звери.

– Жаль, Гарри, что мы сегодня без ствола, – скорбно повторил Чабби. Я ничего ему не ответил, но про себя пожалел о том же.

Воды прилива сгладили привычную суматоху волн у входа в южный канал эстуария, и я пробирался в темноте, словно слепец. Рыбаки местных племен утыкали оба заиленных берега стоячими вершами, и благодаря им я наконец-то понял, куда двигаться.

Убедившись, что мы оказались у правильного входа, я вырубил оба двигателя, и теперь «Танцующая» бесшумно дрейфовала, несомая водами прилива. Мы с предельной сосредоточенностью выслушивали в темноте звук двигателя патрульного катера, но слышали только кваканье лягушек и всплески игравшей на мелководье кефали.

Беззвучно, словно привидение, «Танцующая» вошла в канал, с обеих сторон нас прикрывали черные мангровые заросли, а в насыщенном влагой воздухе повисло тухлое зловоние илистых болот.

Крапинки звездного света плясали на взволнованной поверхности канала, а однажды в темноте блеснули весла, и мимо нас скользнул похожий на крокодила длинный и узкий челн: из устья возвращались двое рыбаков. Они на мгновение остановились, окинули нас изучающим взглядом и, не крикнув приветственных слов, опять налегли на весла и стремительно скрылись во мраке.

– Плохо, – сказал Анджело.

– Прежде чем они расскажут про нас кому-то, кого стоит опасаться, мы уже будем потягивать лагер в «Лорде Нельсоне».

Я знал, что у здешних хватает собственных секретов, да и в целом рыбаки – люди не из болтливых, поэтому встреча с ними меня не обеспокоила.

Глянув вперед, я увидел, что мы приближаемся к первой излучине, и течение начало сносить «Танцующую» к противоположному берегу. Я нажал на пусковые кнопки, двигатели с урчанием ожили, и я вернул катер на глубину.

Мы пробирались по извилистому каналу, пока наконец не очутились на широком тихом плесе, где мангровые заросли на илистых берегах сменились приятной глазу твердой землей.

В миле от нас я разглядел устье притока Сальса – черневший в берегу проем за линией высоких пушистоглавых камышей, а дальше, один над другим, желтели сдвоенные сигнальные фонари.

– Говорил же тебе, Чабби, – плевое дело.

– Дома скажешь, – проворчал наш неисправимый оптимист.

– Ладно, Анджело, ступай на бак. Дам знак, когда бросить якорь.

Мы ползли по каналу, и, когда я фиксировал штурвал, а потом доставал из ящика ручной прожектор, в голове у меня вертелась считалка:

«На диване ехал слон, кто не верит – выйди вон!»

Мне думалось о сотнях толстокожих серых исполинов, умерщвленных ради бивней, – и по спине скользнул ледяной сквознячок вины, ведь я тоже был соучастником этой бойни. Но я выбросил эти мысли из головы, поднял прожектор, направил его на желтые фонари и дал условленный сигнал.

Повторил его трижды, но лишь когда поравнялся с фонарями, нижний внезапно погас.

– Бросай, Анджело, – негромко скомандовал я и вырубил моторы.

Якорь булькнул в воду, и цепь оглушительно загремела в окружавшем нас безмолвии. Оказавшись на привязи, «Танцующая» резко остановилась и развернулась к выходу из канала.

Чабби ушел доставать грузовые сети, но я задержался у релинга, вглядываясь в сигнальные фонари. Тишина была абсолютной, разве что на камышовых берегах Сальсы звучно поквакивали болотные лягушки.

В этой тиши я скорее ощутил подошвами, нежели услышал, биение, подобное биению великаньего сердца.

Пульсацию судового дизеля «эллисон» ни с чем не спутаешь. Я знал, что раньше на патрульном катере Зинбаллы стояли «роллс-ройсы» времен Второй мировой, но позже их заменили на «эллисоны», и ощущаемый мною звук вне всякого сомнения принадлежал эллисоновскому двигателю, стоявшему на нейтрали.

– Анджело! – Я старался говорить потише, но таким тоном, чтобы Анджело проникся напряженностью ситуации. – Бога ради, отцепляй якорь, и как можно быстрее!

Именно для таких экстренных случаев в цепи у нас имелся штифт, и я, бросившись к рычагам и кнопкам, возблагодарил за этот штифт всех богов.

Заводя двигатели, я услышал глухой стук четырехфунтовой кувалды: Анджело расклепывал цепь. Трижды ударил он, и цепь с плеском ушла за борт.

– Готово, Гарри, – сообщил Анджело, и в тот же миг я запустил двигатели и открыл заслонки на полную. «Танцующая» с гневным рыком рванула вперед, взбивая гребными винтами белую пену под кормовым подзором.

Рвануть-то рванула, но ей недостало проворства: хоть мы и шли по течению, в лицо нам со скоростью пять узлов двигались воды прилива.

Поверх рева наших моторов я услышал, как загудели «эллисоны», и из-за тростникового частокола в устье Сальсы вырвалась длинная смертоносная тень.

Даже в свете звезд я немедленно узнал широкий развал бортов у носа, изящное сужение линий в поджарую, как у борзого пса, талию и обрубленную квадратную корму: силуэт спасательного катера Королевского ВМФ, который провел свои лучшие дни в Мозамбикском проливе, а после отправился дряхлеть к этим малярийным берегам.

Тьма была добра к нему, скрывая ржавые пятна и неравномерную окраску, но этот катер был уже старик, лишенный великолепных «роллсов» и взамен получивший экономные, но маломощные «эллисоны». В честной гонке «Танцующая» обошла бы его как стоячего, но сегодня о честности не могло быть и речи. Патрульному катеру хватило и мощности, и скорости, чтобы влететь в канал и отрезать нам путь к отступлению, а когда он включил боевые прожекторы, свет ударил по нам, словно нечто осязаемое: два белых луча, столь слепящих, что мне пришлось прикрыть глаза ладонью.

Теперь он был прямо перед нами, перекрывая канал, и на передней палубе я разглядел призраки согбенных силуэтов артиллерийского расчета, окружавших трехфунтовку на широком шарнирном станке. Мне показалось, что дуло пушки заглядывает мне в левую ноздрю, и меня обуяла самая безысходнейшая безысходность.

Это была педантично спланированная и реализованная засада. Я подумал, не протаранить ли патрульный катер, ведь деревянная флотская обшивка, наверное, вся изгнила, а фибергласовый нос «Танцующей», быть может, переживет такой удар… Но против прилива мы попросту не разгонимся до необходимой скорости.

Вдруг из-за слепящих боевых прожекторов металлически грянул мегафон:

– Ложитесь в дрейф, мистер Флетчер, или я буду вынужден открыть по вам огонь.

Чтобы потопить «Танцующую», хватит одного снаряда, а у трехфунтовки завидная скорострельность. С такого расстояния она за десять секунд превратит мой катер в груду объятого пламенем мусора.

Я закрыл дроссельные заслонки.

– Мудрое решение, мистер Флетчер. Теперь же будьте добры встать на якорь, – прогремел мегафон.

– Давай, Анджело, – устало велел я, а потом стал ждать, пока он снарядит и бросит за борт запасной якорь. Вдруг сильно разболелась рука. За последние несколько часов я совсем о ней забыл.

– Говорил же, надо было ствол взять, – пробормотал Чабби откуда-то сбоку.

– Угу. Я бы посмотрел, как ты лупишь из автомата по этой чертовой пушке. Хоть посмеялся бы.

Патрульный катер кое-как маневрировал к «Танцующей», не отводя от нее ни прожектора, ни ствола трехфунтовки. Нам, беспомощным и ослепленным боевой иллюминацией, оставалось только ждать. Мне не хотелось ни о чем думать, я старался ничего не чувствовать, но злорадный внутренний голос насмехался надо мной: «Попрощайся с „Танцующей“, Старина Гарри, расходятся ваши с ней дорожки».

У меня имелся неплохой и даже отличный шанс предстать перед расстрельной командой, причем в самом ближайшем будущем, но это волновало меня гораздо меньше, чем мысль о расставании с катером. Обладая «Танцующей», я был мистер Гарри, первый парень на острове Сент-Мэри и один из лучших ловцов марлина в нашем бестолковом мире. Утратив ее, я превращусь в очередного подзаборника из тех, что пытаются наскрести на миску еды. Лучше уж сдохнуть.

Прежде чем остановиться, патрульный катер шваркнул по борту «Танцующей», погнув релинг и сцарапав не меньше ярда моей краски.

– Сволочи бездушные, – зло проворчал Чабби, когда полдюжины фигур шумной недисциплинированной гурьбой перебрались к нам на палубу. Все в форме: темно-синие клеши, матроски с белыми гюйсами, тельняшки и белые береты, увенчанные красными помпонами, но крой одежды был китайский, и еще наши гости размахивали длинными автоматами Калашникова с выгнутыми вперед магазинами и деревянными прикладами.

Сражаясь между собою за шанс угодить под приклад товарища, они отвели нас в каюту и силком усадили на скамью напротив передней переборки. Мы сидели бок о бок, а двое охранников нависали над нами с автоматами в нескольких дюймах от наших носов и с надеждой кривили пальцы на спусковых крючках.

– Теперь ясно, за что вы дали мне пять сотен, босс, – попытался пошутить Анджело, но охранник прикрикнул на него, а потом ударил прикладом в лицо. Анджело вытер губы, размазав кровь по подбородку, и больше никто из нас не шутил.

Другие вооруженные матросы принялись потрошить «Танцующую». Если это был обыск, они явно перестарались: перевернули все вверх дном, разбили и без того незапертые шкафы и содрали отделку со стен.

Один обнаружил бар; и хотя в нем оставалась лишь пара бутылок, остальные издали одобрительный рев, после чего стали препираться, будто чайки над шматками ливера, и наконец разграбили кухонные припасы с подобающей случаю несдержанностью и буйным весельем. Даже когда их командир не без помощи четверых членов команды совершил рискованный переход через шестидюймовый просвет между «Танцующей» и патрульным катером, громкость смеха, возгласов, треска ломающегося дерева и звона разбитого стекла нисколько не поуменьшилась.

Тяжело посапывая, командир прошагал по кокпиту и пригнулся, чтобы войти в каюту, где остановился, чтобы перевести дух.

Такую громадину встретишь нечасто. Он был за два метра ростом и невероятно тучный: гигантское раздутое туловище и живот размером с заградительный аэростат, выпирающий из-под белого форменного пиджака, такого тесного, что я опасался, как бы медные пуговицы не разлетелись по каюте шрапнелью, и с насквозь промокшими от пота подмышками. На груди командир носил блестящую рассыпуху орденов и медалей, среди которых я узнал американский Военно-морской крест и «Звезду 1914-15», которую давали британцам за участие в Первой мировой.

Голова его формой и цветом напоминала натертый до блеска чугунный котелок, в каких традиционно варят миссионерские супы, и увенчивалась морской фуражкой с толстым золотым рантом, заломленной под самым залихватским углом. По лицу его блестящими водопадами струился пот. Выпучив на меня глаза, командир шумно сражался с одышкой, вытирал физиономию, и тело его вдруг стало надуваться, распухать, увеличиваться в размерах, как у гигантской роющей лягушки, и я встревожился, ожидая, что сейчас он лопнет.

Губы – фиолетово-черные и толстые, как тракторные протекторы, – вдруг разомкнулись, и розовая пещера глотки исторгла невероятный рев:

– Молчать!!!

В тот же миг команда мародеров умолкла и застыла на месте, один из них – с прикладом, занесенным для атаки на филенку за баром.

Громадный офицер неровно ступил вперед и, казалось, заполнил своей тушей всю каюту. Медленно опустился на мягкое кожаное сиденье. Потом утер свежепроступивший пот, снова уставился на меня, и лицо его медленно озарилось самой дружелюбной улыбкой из всех, что я видел, улыбкой любвеобильного пупса-великана – зубы у него были огромные и безупречно белые, а глаза почти скрылись в буграх черной кожи.

– Мистер Флетчер, словами не выразить, как я рад. – Голос оказался глубокий, тон мягкий и дружелюбный, акцент британского высшего класса – почти наверняка приобретенный в дорогом университете. Этот человек говорил по-английски лучше, чем я. – Много лет я с нетерпением ожидал нашей встречи.

– Ваши слова приличествуют случаю, адмирал. – Никак не младше, с такой-то формой.

– Адмирал… – с наслаждением повторил он. – Мне нравится! – И расхохотался. Взрыв смеха, зародившись в трясущемся животе, разрешился тяжелой одышкой. – Увы, мистер Флетчер, вы судите по одежке, а она бывает обманчива. – Он слегка прихорошился, коснувшись медалей и поправив козырек фуражки. – Я всего лишь скромный капитан-лейтенант.

– Сочувствую, капитан.

– Нет-нет, мистер Флетчер, не растрачивайте на меня свое сочувствие. В моих руках сосредоточена вся власть, какой я только могу желать. – Он взял паузу для комплекса дыхательных упражнений, после чего стер с лица новые капли пота. – Поверьте, в моей власти обречь человека на смерть или даровать ему жизнь.

– Я вам верю, сэр, – убедительно сказал я. – Прошу, не подумайте, что эти слова требуется доказывать на практике.

Он вновь зашелся хохотом, едва не подавился, выкашлял и сплюнул на пол что-то большое и желтое, а потом сказал:

– Вы мне нравитесь, мистер Флетчер, очень нравитесь. По-моему, чувство юмора – важнейшая черта человеческого характера. Думаю, мы с вами могли бы тесно сдружиться. – В этом я сомневался, но счел за лучшее ответить обнадеживающей улыбкой. – И чтобы продемонстрировать, насколько я вас ценю, дозволяю вам обращаться ко мне фамильярно. Отныне зовите меня Сулейман Дада.

– Признателен, Сулейман Дада, весьма признателен. А вы можете называть меня Гарри.

– Гарри, – сказал он, – давайте выпьем по глотку виски.

В этот момент в каюте появился еще один человек – тощая мальчишеская фигура, но облаченная не в привычную форму колониальной полиции, а в легкий шелковый костюм, такую же рубашку лимонного цвета, галстук в тон и туфли из кожи аллигатора.

Блондинистый чуб старательно зачесан на лоб, а пушистые усы подстрижены не хуже, чем всегда, но передвигался человек осторожно – по всей видимости, оберегая некую травму. Я усмехнулся и по-доброму спросил:

– Как дела у мошонки, Дейли?

Но он не ответил и уселся напротив капитан-лейтенанта Сулеймана Дады.

Тот, протянув черную лапищу, избавил одного из своих людей от бутылки скотча из моих былых запасов, а другому жестом велел принести стаканы из разгромленного бара.

Когда в руках у нас оказалось по полтамблера шотландского виски, Дада предложил тост:

– За долгую дружбу и всеобщее процветание!

Все выпили: мы с Дейли осторожно, а Дада залпом и с заметным удовольствием. Пока голова его была запрокинута, а глаза закрыты, матрос попробовал забрать бутылку со стола.

Не опуская тамблера, Дада наградил подручного оплеухой столь могучей, что тот, пролетев через всю каюту, врезался в разграбленный бар. Соскользнул по переборке и уселся на полу, где только и делал, что ошалело мотал головой. Несмотря на неспортивную фигуру, Сулейман Дада был ужасающе силен, и у него отменная реакция, понял я.

Он опустошил свой тамблер, поставил, наполнил снова. Теперь он смотрел на меня, и лицо его стало другим: на нем по-прежнему вздымались и перекатывались пухлые складки, но клоуна здесь больше не было. Передо мной сидел хитрый, опасный и совершенно безжалостный противник.

– Гарри, насколько я знаю, не так давно у вас с инспектором Дейли был разговор, но вы не довели его до конца. – (Я пожал плечами). – Все мы благоразумные и здравомыслящие люди, Гарри, в этом я уверен. – (Я молча разглядывал виски в стакане.) – И это большое счастье. Просто представьте, что случилось бы, окажись в вашем положении неразумный человек. – Дада молча побулькал глотком спиртного, на носу и подбородке россыпью белых язвочек проступили очередные капли пота, и он смахнул их с лица. – Во-первых, неразумный человек увидел бы, как членов его команды по одному выводят на палубу, где предают казни. В наших краях принято казнить людей мотыжными черенками. Ужасная смерть, и инспектор Дейли заверил меня, что у вас особые отношения с этими двумя людьми. – (Сидевшие рядом Чабби и Анджело встревоженно заерзали.) – Затем катер неразумного человека отбуксировали бы в залив Зинбалла, и после этого неразумный человек никогда не получил бы его обратно. Катер официально конфисковали бы, прямо из моих скромных рук. – Умолкнув, он придвинулся и продемонстрировал мне «скромные руки». Таким рукам позавидовал бы самец гориллы. Какое-то время мы смотрели друг на друга. – Затем неразумный человек оказался бы в зинбальской тюрьме – которая, как вам, наверное, известно, является тюрьмой строгого режима для политических заключенных.

Я слышал про зинбальскую тюрьму, да и все на побережье про нее слышали. Из нее или выносят труп, или выпускают калеку – человека изувеченного и физически, и духовно. В народе ее называют «Львиная клетка».

– Сулейман Дада, спешу заверить вас, что я от природы человек исключительно разумный, – поведал ему я.

– Я так и знал, – отсмеявшись, кивнул он. – Разумных людей видно за милю. – Он опять посерьезнел. – Если выдвинемся прямо сейчас, до отлива, то окажемся в прибрежной лагуне еще до полуночи.

– Да, – согласился я, – окажемся.

– Вы пройдете к интересующему нас месту, где подождете, пока мы не останемся довольны, подождете честно и без фокусов, – что касается меня, я нисколько не сомневаюсь в вашей честности, – после чего вы и ваша команда будете вольны уйти на этом великолепном катере и завтрашнюю ночь проведете в своих постелях.

– Вы, Сулейман Дада, благородный и культурный человек, и я тоже не имею причин сомневаться в вашей честности. – Как и в честности Мейтерсона и Гаттри, добавил я про себя. – И я прямо-таки сгораю от желания провести завтрашнюю ночь в своей постели.

– Думаю, вам надо знать, – впервые проворчал Дейли из-под аккуратно подстриженных усов, – что ловец черепах видел, как в ночь перед той стрельбой вы бросили якорь в бухте между Дедами и Артиллерийским рифом. Мы ожидаем, что вы проводите нас именно туда.

– Я ничего не имею против взяточников, Дейли, – я и сам брал взятки, это как Бог свят, – но что же стало с воспетой поэтом честью воровской? Я очень разочарован в вас, Дейли.

Он, однако, игнорировал мои контробвинения и предупредил:

– Отныне давайте без шуточек.

– Вы и правда дерьмо, Дейли. Со знаком качества. Выстави я вас на конкурсе по дерьмовости, мог бы сорвать главный приз.

– Джентльмены, умоляю! – Дада вскинул руки, чтобы прервать поток моего краснобайства. – Давайте будем друзьями. Еще по стаканчику виски, а потом Гарри организует интересующее нас турне. – Он до краев наполнил тамблеры, но выпил не сразу. – Пожалуй, надо предупредить вас, Гарри, что мне не нравятся бурные воды. Мне от них нехорошо. Если заведете меня в бурные воды, я очень-очень рассержусь. Мы поняли друг друга?

– Ради вас я велю бурным водам утихомириться, – заверил его я, и он торжественно кивнул, словно не ожидал от меня подвигов скромнее.

Заря красавицей вставала с океанской тахты в мягких бежевых тонах перламутрового света, пронизанного стренгами облаков – точь-в-точь растрепанных поутру локонов, выбеленных ранним солнцем.

Мы споро двигались на север, держась спокойных прибрежных вод. По порядку следования «Танцующая» оказалась в авангарде и резво шла вперед закусившей удила породистой кобылкой, а в полумиле за кормой, надрывая «эллисоны» в попытке не отстать, тащился неуклюжий патрульный катер. Мы направлялись к Дедам и Артиллерийскому рифу.

Я единолично правил «Танцующей», стоя на штурманском мостике у штурвала, а за спиной у меня расположились Питер Дейли и вооруженный матрос Сулеймана Дады.

В каюте под нами Чабби и Анджело по-прежнему сидели на скамье, а трое охранников с автоматами следили за тем, чтобы мои товарищи не двигались с места.

В разграбленном камбузе не осталось припасов, а посему никто не завтракал и даже не пил кофе.

Когда нас захватили в плен, меня обуяло парализующее отчаяние, но теперь оно отступило, и я лихорадочно искал выход из лабиринта нынешней ловушки.

Я понимал, что, если показать Дейли и Сулейману Даде пролом в Артиллерийском рифе, они или обследуют его и ничего не найдут – что скорее всего, ведь что бы ни поднял там Джимми, теперь этот предмет покоился в брезентовом свертке у острова Большой Чайки, – или, наоборот, обнаружат что-то новенькое. В обоих случаях меня ждут неприятности: в первом Дейли с превеликим удовольствием подключит меня к электросистеме, чтобы я разговорился, а во втором мое присутствие сделается избыточным, и человек десять бравых матросов готовы будут драться между собой за почетную роль палача. Мне не очень понравилось упоминание о мотыжных черенках: казнь обещала быть весьма неприглядной.

Но шансы на побег казались призрачными. Хотя патрульный катер находился в полумиле от нас, его трехфунтовка держала «Танцующую» на прочном поводке. К тому же на борту у нас оставался Дейли с четырьмя делегатами от банды головорезов Дады.

Я закурил первую за день чируту, и сигара оказала на меня самое чудотворное действие. Почти сразу я увидел игольное ушко света в конце длинного и сумрачного тоннеля. Подумал на эту тему чуть дольше, легонько попыхивая дымом черного табака, и пришел к выводу, что попробовать стоит. Но для начала надо переговорить с Чабби.

– Дейли, – бросил я через плечо. – Ведите сюда Чабби, пусть встанет у штурвала. Мне надо вниз.

– Зачем? – с подозрением осведомился он. – Что вы собираетесь там делать?

– Скажем так: то, что обычно делаю каждое утро, и никто другой не способен сделать это вместо меня. Если заставите объяснять, я покраснею.

– Вам бы, Флетчер, на сцене паясничать. Ваши хохмы меня доконают.

– Хм, а это мысль.

Он велел матросу привести из каюты Чабби и занял мое место у штурвала.

– Никуда не уходите. Позже мне надо будет с вами поговорить, – тихо сказал я уголком рта и спустился в кокпит. Когда вошел в каюту, Анджело слегка просветлел и даже одарил меня вполне приличной версией старой доброй прожекторной улыбки, но трое охранников – им, по всей видимости, было скучно – нацелили на меня автоматы с таким энтузиазмом, что я в спешке вскинул руки: «Спокойно, парни, спокойно» – и бочком прошел мимо них по трапу. Двое, однако, следовали за мной до гальюна с таким видом, словно собираются войти в него и составить мне компанию.

– Джентльмены, – возразил я, – если продолжите направлять на меня эти ваши штуковины в следующие несколько критических мгновений, то, наверное, станете изобретателями революционного средства от запора. – Они непонимающе косились на меня, а я, крепко закрывая дверь, добавил: – Вы же не хотите, чтобы вам дали за это Нобелевскую премию?

Когда я снова открыл дверь, они стояли в тех же позах, словно ни разу не шевельнулись. Заговорщицким жестом я поманил их за собой. На лицах матросов вспыхнул интерес, и я проводил обоих в капитанскую каюту, где под широкой двуспальной койкой имелся тайник, на создание которого я потратил не один десяток часов. Размером с гроб, но с вентиляцией. Достаточно большой, чтобы в нем мог вытянуться человек. Когда во время ночных заплывов я перевозил людей, тайник служил укрытием на случай обыска, а в другое время я складывал в него ценные, запрещенные или опасные грузы. В настоящий же момент здесь хранились пять сотен автоматных патронов, деревянный ящик ручных гранат и две коробки шотландского виски «Чивас Ригал».

С восхищенными возгласами оба матроса закинули автоматы на плечи и выволокли из тайника коробки с «Чивасом». Обо мне позабыли, поэтому я ускользнул из каюты и вернулся на мостик, где встал рядом с Чабби, но не спешил перенимать у него штурвал.

– Долго вы, – проворчал Дейли.

– Люблю растянуть удовольствие, – объяснил я, а он, потеряв ко мне интерес, отошел к заднему релингу и стал смотреть на идущий в кильватере патрульный катер.

– Чабби, – шепнул я, – Артиллерийский пролом. Ты как-то говорил, что между островом и рифом есть проход.

– Во время прилива, на вельботе, для умелого человека с крепкими нервами, – согласился он. – Я ходил там, когда был безмозглым ребенком.

– Через три часа прилив. Сумею провести там «Танцующую»? – спросил я.

– Господи! – молвил Чабби, изменившись в лице, повернулся и с недоверием уставился на меня.

– Сумею? – шепотом настаивал я.

Он громко цыкнул зубом, посмотрел на небо и потер щетинистый подбородок. Пришел к какому-то выводу и сплюнул за борт.

– Ты, Гарри, сумеешь. Но только ты. Из всех, кого я знаю.

– Говори маршрут, Чабби, и побыстрее.

– Давно это было, но… – И он в общих чертах описал полоску воды между рифом и островом. – Там три излучины: налево, направо и опять налево, а потом узкая горловина, мозговик по обе стороны… «Танцующая» протиснется, но оставит на нем немного краски. Потом будет громадная заводь – промоина за главным рифом. Хватит места, чтобы развернуться и подождать правильной воды, а потом выйти через пролом в открытое море.

– Спасибо, Чабби, – шепнул я. – Теперь ступай вниз. Я показал охранникам, где у нас запасы виски. К тому времени как рвану к пролому, они перепьются до беспамятства. Как топну трижды по палубе, это сигнал, чтобы вы с Анджело забрали у них стволы и всех скрутили.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и впереди, в каких-то нескольких милях, виднелся строенный силуэт Дедов, когда из каюты донесся первый взрыв пьяного смеха и треск ломающейся мебели. Дейли не обратил на эти звуки никакого внимания, и мы продолжили идти по тихим прибрежным водам к обратной стороне Артиллерийского рифа. Я уже видел его черный излом, похожий на зубы древней акулы, за ним – белые всплески высокого океанского прибоя, а дальше – открытое море.

На подходе к рифу я чуть-чуть приоткрыл заслонки, и пульсация моторов «Танцующей» изменилась, но не настолько, чтобы встревожить Дейли. Он стоял, прислонившись к релингу, усталый и небритый, и, наверное, тосковал по пропущенному завтраку. Я уже отчетливо слышал грохот прибоя о коралловую полосу. Судя по звуковому сопровождению, попойка в каюте набирала обороты. Наконец Дейли тоже обратил внимание на шум, беспрестанно доносившийся из-под палубы, нахмурился и послал охранника посмотреть, в чем дело. Тот, тоже заскучавший, расторопно исчез внизу, но так и не вернулся.

Я глянул за корму. Скорость наша слегка возросла, и разрыв между «Танцующей» и патрульным катером потихоньку увеличивался. Мы неуклонно приближались к рифу.

Теперь я с волнением смотрел вперед, пытаясь засечь ориентиры, о которых рассказал мне Чабби. Нежно коснулся заслонок, приоткрыл их еще на одно деление, и патрульный катер остался чуть дальше за кормой.

Вдруг в тысяче ярдов от нас я узрел вход в лагуну за Артиллерийским рифом, отмеченный двумя выцветшими от непогоды коралловыми шпилями, и прочел цветовую разницу между ее мутноватыми водами и кристальной океанской волной.

Снизу донесся очередной буйный взрыв пронзительного хохота. Один из людей Дады, пьяно пошатываясь, выбрался в кокпит и доковылял до релинга, где его тут же обильно вытошнило в кильватер, ноги отказались держать его, и матрос повалился на палубу, где и остался.

Испустив гневный возглас, Дейли бросился вниз, и я, пользуясь случаем, приоткрыл заслонки еще на пару делений и взглянул вперед, собираясь с духом перед финальным рывком. Надо бы увеличить разрыв между «Танцующей» и ее конвоиром: в схватке с расчетом трехфунтовки пригодится каждый дюйм.

Я планировал поравняться с лагуной, а потом дать полный ход, предпочитая риск напороться на подводные коралловые клыки проверке меткости артиллеристов патрульного катера. Прежде чем выйти в открытое море, нам предстояло одолеть полмили узкого извилистого пути в обрамлении смертоносных берегов. Почти все время «Танцующая» будет отчасти скрыта коралловыми разрастаниями, а излучины лагуны добавят трудностей расчету трехфунтовки. Еще я надеялся, что входящие в пролом волны обеспечат нам ощутимую вертикальную качку и «Танцующая» запрыгает вверх-вниз самым хаотичным образом, наподобие уточки в стрелковом тире.

В одном я был уверен: капитан-лейтенант Сулейман Дада – мореход, известный своим бесстрашием, – не рискнет преследовать нас в этой лагуне, и орудийный наводчик вынужден будет состязаться с быстро растущим расстоянием до цели.

Игнорируя алкогольное буйство в каюте, я не сводил глаз со входа в лагуну, который стремительно приближался, и отчаянно надеялся, что присущее капитану и команде патрульного катера искусство судовождения окажется достоверным мерилом их меткости.

Вдруг розовый от гнева Питер Дейли взмыл на мостик, подскочил ко мне, шелковистые усы его сделали попытку ощетиниться, а губы задрожали, и он наконец выговорил:

– Ты их опоил, Флетчер, сволочь ты коварная!

– Я?! – негодующе вскричал я. – Ни в жизнь бы так не поступил!

– Они пьяны как сапожники, все до единого! – крикнул он, развернулся и глянул за корму. Патрульный катер был уже в миле от нас, и разрыв увеличивался.

– Ты что-то задумал! – визгливо заявил Дейли и полез в карман шелкового пиджака в тот самый момент, когда мы поравнялись со входом в лагуну.

Я распахнул обе заслонки, и «Танцующая» с ревом бросилась вперед.

Все еще шаря в кармане, Дейли потерял равновесие и попятился, не переставая что-то кричать.

Я до упора крутанул штурвал вправо, и «Танцующая» закружилась, словно балерина. Дейли зашвыряло по палубе. Он крепко врезался в боковой релинг, когда «Танцующая» круто накренилась на повороте, и в тот же момент извлек из кармана серебристо-никелированный самозарядный пистолетик – «двадцать пятый», из тех, что принято носить в дамских сумочках.

Я на мгновение выпустил штурвал из рук, пригнулся, схватил Дейли за лодыжки, дернул вверх со словами: «Оставь нас, товарищ». Он перевалился через ограждение, пролетел двенадцать футов и, стукнувшись о релинг нижней палубы, с неопрятным всплеском упал за борт.

Я метнулся к штурвалу, чтобы обуздать «Танцующую», пока она вконец не распустилась, и одновременно с тем трижды топнул по палубе.

Направляя катер в лагуну, я услышал в каюте протестующие возгласы и поморщился от автоматной очереди, напомнившей мне треск рвущейся ткани, – «тр-р-р-р». Пули изуродовали палубу у меня за спиной, пробив в ней неровные дырки, окаймленные белыми деревянными заусеницами. Что ж, очередь хотя бы пришлась в потолок каюты, а посему вряд ли зацепила Анджело или Чабби.

Перед самым входом в коралловые врата я бросил еще один взгляд за корму. Патрульный катер по-прежнему тащился в миле от нас, а голова Дейли болталась во вспененном белом кильватере. Интересно, подумал я, кто доберется до него раньше: пограничники или акулы.

Но у меня не оставалось времени на праздные размышления: «Танцующая» безрассудно бросилась в лагуну, и сложность поставленной перед нею задачи повергла меня в ужас.

Перегнувшись через релинг, я мог бы коснуться разросшихся коралловых выходов – что справа, что слева, – а впереди видел зловещие очертания рифовых клыков, таившихся в неглубокой беспокойной воде. За долгий пробег по извилистой лагуне волны растратили почти всю свою свирепость, но чем дальше мы зайдем, тем воинственнее они станут набрасываться на «Танцующую», и ее отклик на штурвал будет все менее и менее предсказуемым.

Впереди показалась первая излучина. Я повернул штурвал, и «Танцующая» ловко вильнула задом, едва избежав столкновения с грозной коралловой стеной.

Когда я выровнял катер и направил его вперед, на мостик влетел Чабби. Он улыбался до ушей. В таком настроении Чабби бывал лишь по двум причинам, и одна из них – добрая потасовка. Я заметил ссадину на костяшках его правой руки.

– Внизу все тихо, Гарри. Анджело за ними присмотрит. – Он огляделся. – А где полисмен?

– Купается. – Я сосредоточил внимание на лагуне. – Что с патрульным катером? Чем они заняты?

Чабби поискал его глазами:

– Все тем же. Пока вроде не потонули… хотя… – голос его изменился, – ага, началось. Пушку заряжают.

Пока «Танцующая» шла по прямому участку лагуны, я рискнул бросить взгляд за спину и увидел, как дуло трехфунтовки изрыгнуло похожий на перышко длинный штрих белого кордитового дыма. Мгновением позже я услышал свист пролетевшего высоко над головой снаряда, а сразу за ним – выдохшийся отзвук выстрела.

– Готовься, Гарри, сейчас лево руля.

Когда мы вписались в следующую излучину, второй снаряд лег в полусотне ярдов от нас, подняв над мозговиком клуб сизого дыма и осыпав «Танцующую» градом осколков.

На выходе из поворота в кильватере разорвался третий снаряд. За кормой вырос изящный водяной столб – белый и высокий, гораздо выше мостика, – и порыв ветра осыпал нас брызгами.

Мы уже проделали половину пути, и навстречу нам неслись, гневаясь на оковы коралловых стен, злые шестифутовые волны.

Орудийный расчет патрульного катера действовал с опасным непостоянством. Следующий снаряд разорвался в пяти сотнях ярдов за кормой, а пятый пролетел между мною и Чабби, и нас хлестнуло воздушной волной, а меня еще и развернуло возмущенным потоком воздуха.

– Сейчас будет горловина! – встревоженно крикнул Чабби, и я содрогнулся, увидев, насколько сузилась лагуна и как высоки ограждающие ее коралловые подпоры. Они доходили до самого мостика.

Невозможно было представить, что «Танцующая» протиснется в столь узкое отверстие.

– Ну, погнали, Чабби, скрести пальцы! – Я на полном ходу направил катер в бутылочное горлышко.

Чабби обеими руками вцепился в релинг, и я подумал, что нержавеющая сталь вот-вот прогнется под его хваткой.

Мы прошли уже полгорловины, когда со скрежетом врезались в риф. «Танцующая» накренилась и запнулась.

В этот момент у борта лег еще один снаряд, осыпав мостик кусочками коралла и гулкими стальными осколками, но я, не обратив внимания на взрыв, пытался вывести катер из бутылочного горлышка.

Отвернул от стены и услышал резкий скрежет по правому борту. На секунду мы накрепко застряли, а потом накатила очередная зеленая волна, приподняла нас, вырвала из коралловой пасти, и мы вышли из горловины: «Танцующая» снова помчалась вперед.

– Сбегай вниз, Чабби! – крикнул я. – Проверь, жив ли корпус!

Чабби посекло осколком, и с подбородка капала кровь, но он мигом соскользнул в кокпит.

«Танцующая» вышла на прямой и относительно безопасный отрезок пути, и у меня появилась возможность оглянуться на патрульный катер. Он почти скрылся за коралловой глыбой, но пушка по-прежнему стреляла – торопливо и куда придется. Похоже, катер лег в дрейф у входа в лагуну – наверное, чтобы подобрать Дейли, – и я понимал, что Дада уже не пустится в погоню: чтобы обойти Дедов с другой стороны, ему потребуется часа четыре.

Впереди показался последний поворот, и «Танцующая» вновь коснулась рифа, и мне показалось, что коралл царапнул не корпус катера, а мое сердце. Затем мы наконец вырвались в глубокую заводь с береговой стороны главного рифа: круглую, словно стадион, диаметром ярдов триста, огражденную коралловыми стенами и открытую исступленным волнам Индийского океана лишь со стороны Артиллерийского пролома.

У плеча возник Чабби:

– Цела-целехонька, Гарри. Ни единой пробоины.

Я мысленно зааплодировал моей красавице.

Теперь мы впервые оказались как на ладони у артиллерийского расчета, находившегося в полумиле от нас по ту сторону рифа, – и я, развернувшись в заводи, ненароком подставил «Танцующую» бортом к линии огня. Словно почуяв последний шанс, трехфунтовка принялась осыпать нас снарядами.

Они падали в воду, вздымая высоченные фонтаны – слишком близко, не оставляя мне времени на размышления. Я снова развернул «Танцующую», направил ее на узкий пролом и позволил ей мчать прямиком к пробоине в Артиллерийском рифе.

Доверился ей; но когда мы прошли точку невозврата, живот у меня скрутило от ужаса: стоило лишь взглянуть за пролом, в открытое море, и мне показалось, что впереди дыбится целый океан, готовый обрушиться на хрупкое суденышко, словно неукротимый монстр.

– Чабби, – глухо позвал я, – ты только глянь.

– Гарри… – прошептал он, – сейчас самое время помолиться.

Но «Танцующая» отважно шла навстречу обезумевшему голиафу океанских вод.

Он надвигался, шел в атаку, набычив чудовищные плечи, зеркальной зеленой стеной вздымался все выше и выше, издавая звук, похожий на шелест и треск пожара в сухой траве.

Поверху прошел еще один снаряд, но я едва заметил его, потому что «Танцующая», гордо задрав нос, принялась взбираться на громадную водяную гору.

Высокий бледно-зеленый гребень волны уже начал загибаться вперед, но «Танцующая» шла вверх плавно, будто на лифте.

Палуба круто накренилась, и мы, беспомощные, вцепились в релинг.

– Сейчас опрокинемся! – крикнул Чабби, когда катер встал на корму. – Брюхом кверху, брат!

– Иди сквозь волну! – воззвал я к «Танцующей». – Лети на ту сторону!

И она, словно услышав меня, нырнула заостренным носом в изгиб волны за мгновение до того, как та всей массой обрушилась бы на нас и расплющила катер в лепешку.

Палубу обуял ревущий зеленый кошмар, накрыл толстым шестифутовым одеялом от носа до кормы, и «Танцующая» содрогнулась, как содрогаются от смертельного удара, но мы вдруг вырвались на обратную сторону волны, и под нами разверзлась зияющая бездна. Устремившись в эту лощину, «Танцующая» вошла в свободное падение, от которого мои внутренности подтянулись к макушке.

С тошнотворным грохотом она ударилась о воду и ошеломленно замерла, а нас с Чабби швырнуло на палубу. Но когда я снова выпрямился, катер, стряхнув с себя многотонные воды, метнулся навстречу следующей волне.

Та была меньше, и «Танцующая» легко взмыла на гребень.

– Так ее, радость моя! – вскричал я, и она, набрав скорость, одолела третью волну, как чистокровный верховой скакун одолевает преграду на стипль-чезе.

Где-то неподалеку разорвал небеса еще один снаряд, но мы уже вышли из пролома и мчались к бескрайнему океанскому горизонту, и других выстрелов я уже не слышал.

Охранника, который отключился в кокпите из-за чрезмерного увлечения шотландским виски, должно быть, смыло за борт, так как мы его больше не видели. Остальных троих мы высадили на островке в тридцати милях к северу от Сент-Мэри, где, по моим сведениям, имелся колодец с солоноватой водой и куда время от времени заглядывали рыбаки с континента.

К тому времени они протрезвели и все как один мучились тяжелейшим похмельем. Помахав на прощанье трем жалким фигуркам на пляже, мы в сумерках отправились на юг и вползли в Гранд-Харбор уже затемно. Я пришвартовался подальше от Адмиралтейской пристани – мне не хотелось оставлять «Танцующую» на самом виду, где ее разверстые раны вмиг сделаются главной темой островных пересудов.

Чабби и Анджело отправились на берег в ялике, но я слишком устал для такого путешествия, а посему пренебрег ужином и завалился на двуспальную койку в капитанской каюте и спал как убитый, пока в девять утра меня не разбудила Джудит: Анджело прислал ее на катер с судком рыбных котлет и беконом.

– Чабби и Анджело пошли к миссис Эдди покупать материалы для ремонта вашей лодки, – сообщила она. – Скоро будут.

Я по-волчьи жадно проглотил завтрак, после чего отправился мыться и бриться. Когда вернулся, Джудит по-прежнему сидела на краешке койки. Очевидно, у нее имелся ко мне разговор.

Она пресекла мои неуклюжие попытки сделать перевязку, велела мне сесть и сама занялась моими ранами, а между делом взволнованно осведомилась:

– Мистер Гарри, вы ведь не допустите, чтобы моего Анджело убили или бросили в тюрьму? Если такое будет продолжаться, я запрещу ему выходить с вами в море.

– Отличная мысль, Джудит, – усмехнулся я. – Пусть лучше едет работать на Равано, а ты три года посидишь в одиночестве.

– Какой вы недобрый, мистер Гарри!

– Жизнь – недобрая штука, – смягчился я. – Мы с Анджело барахтаемся, как можем. Я вынужден рисковать – просто для того, чтобы «Танцующая» оставалась на плаву. И Анджело тоже. Он как-то сказал, что скопил деньжат, чтобы купить тебе милый домик рядом с церковью. Не работай он у меня, был бы сейчас гол как сокол.

Джудит молча закончила с перевязкой, а когда повернулась к выходу, я взял ее за руку и притянул к себе. Она смотрела в сторону, поэтому пришлось взять ее за подбородок и поднять ее лицо к своему. Она была милое дитя: гладкая шелковистая кожа и огромные, с поволокой глаза.

– Не забивай себе голову, Джудит. Анджело мне как младший брат. Я его в обиду не дам.

Какое-то время она изучала мое лицо, а потом спросила:

– Вы это серьезно?

– Серьезнее некуда.

– Я вам верю, – наконец заявила она, улыбнулась, и белоснежные зубы ее сверкнули, контрастируя с золотисто-янтарной кожей. – И доверяю.

Женщины с завидным постоянством говорят мне такие слова. Ну и где, спрашивается, хваленая женская интуиция?

– Назовешь в мою честь одного из ваших ребятишек, поняла?

– Первенца, мистер Гарри. – Она сверкнула улыбкой, и черные глаза ее заискрились. – Обещаю.

– Говорят, если упал с коня, надо тут же вернуться в седло. Иначе раскиснешь и потеряешь хватку, мистер Гарри.

Фред Кокер восседал за столом туристического агентства. За спиной у него висел постер с бифитером на фоне Биг-Бена и надписью «Англия – это здорово!». Между нами только что завершилась продолжительная дискуссия насчет инспектора Питера Дейли и его предательского поведения, хотя я подозревал, что Фред Кокер озабочен гораздо меньше моего, поскольку комиссионные он получил авансом, и никто не брал его в плен, и уж тем более не издевался над его катером. Теперь же мы обсуждали дальнейшую судьбу нашего делового предприятия.

– Еще говорят, мистер Кокер, что голозадым не до жиру – быть бы живу, – сказал я.

Сверкнув очками, Кокер удовлетворенно кивнул:

– Эти слова, мистер Гарри, еще мудрее процитированных мною.

– Берусь за что угодно, мистер Кокер, – хоть тело, хоть ящик, хоть чемодан. Но есть один нюанс: цена моей жизни подросла до десяти тысяч долларов, и деньги вперед.

– Даже с такими расценками мы найдем для тебя работу, – пообещал он, и до меня дошло, что все это время меня обдирали как липку.

– И поскорее, – настоятельно попросил я.

– Как можно скорее, – согласился он. – Тебе сопутствует удача. Вряд ли инспектор Дейли в скором времени вернется на Сент-Мэри, так что сэкономишь на взятках.

– Уж эту мелочь он мне точно задолжал, – кивнул я.

В последующие шесть недель я сделал три ночных заплыва, два тела и ящик, все к югу от реки, в португальских водах. Тела путешествовали поодиночке, молчаливые чернокожие люди в джунглевом камуфляже, и я отвез их далеко на юг. В уединенных бухтах эти агенты глубокого внедрения вброд выходили на берег, и я, провожая их взглядом, раздумывал, в чем заключается их нечестивая миссия и сколько смертей и страданий повлекут за собой эти секретные вылазки.

Ящиков по факту оказалось восемнадцать – все длинные, деревянные, с китайскими иероглифами. Мы забрали их в проливе с подводной лодки, а неподалеку от устья реки выгрузили в несколько выдолбленных из дерева челнов, сцепленных попарно для большей устойчивости. Мы ни с кем не заговаривали, и никто ни о чем нас не спрашивал.

Эти плевые дела принесли мне восемнадцать тысяч долларов – достаточно, чтобы мы с командой провели мертвый сезон в том стиле, к которому привыкли. Что важнее, в паузах между ходками меня никто не дергал, раны мои затягивались, а силы возвращались. Поначалу я часами дремал или читал в гамаке под пальмами, а потом, когда почувствовал себя лучше, стал плавать, загорать, ловить рыбу, нырять за моллюсками и лангустами, и мышцы мои наконец пришли в форму, а кожа покрылась прежним загаром.

На теле осталось напоминание о хирургическом искусстве Макнаба – толстый неровный шрам с груди на спину, похожий на разъяренного багрового дракона. Я не мог поднять локоть выше плеча, а однажды в баре «Лорд Нельсон» Чабби избавил меня от пальмы первенства по армрестлингу. Я, однако, надеялся, что плавание и регулярная физическая нагрузка вернут руке былую мощь.

Вместе с силами ко мне вернулись любопытство и страсть к неизведанному. Мне начал сниться брезентовый сверток у берегов острова Большой Чайки. В одном из сновидений я нырнул, развернул его и увидел женскую фигурку – крошечную, размером с фарфоровую дрезденскую куколку, золотую русалку с очаровательной мордашкой сестры Мэй и поистине изумительным бюстом, а хвост ее в точности походил на грациозный полумесяц марлиньего хвоста. Русалочка, застенчиво улыбнувшись, протянула мне руку с блестящим серебряным шиллингом на ладони.

«Марлин, деньги и секс, – подумал я, проснувшись, – старый добрый Гарри без лишних тараканов в голове, лакомый кусок для дедушки Фрейда». И понял, что в самом скором времени отправлюсь к острову Большой Чайки.

На закате сезона я наконец уломал Фреда Кокера устроить мне чисто рыбацкую фрахтовку, и она скисла, как скисает дешевое вино: меня наняли двое обрюзгших немцев, промышленников с лишним весом и толстухами-женами, изнемогавшими под гнетом бриллиантов. Я пахал как проклятый и вывел обоих клиентов на рыбу.

В первый раз это был хороший черный марлин, но рыбак поторопился поджать фрикционный тормоз и застопорил катушку, когда рыба, не истратив сил, еще тянула как сумасшедшая – так, что оторвала толстый немецкий зад от рыбацкого кресла. Прежде чем я успел разблокировать катушку, фибергласовое удилище сломалось о планшир, будто спичка, – а оно, между прочим, обошлось мне в триста долларов.

Второй, упустив двух достойных рыбин, три часа пыхтел и потел над детенышем синего марлина. Когда наконец вывел его под багор, я с трудом заставил себя вонзить сталь в рыбью грудь, и мне было так стыдно, что я даже не стал подвешивать трофей на Адмиралтейской. Фотографии мы сделали на борту «Танцующей», и я тайком доставил добычу на берег, завернув ее в парусину: мне, как и Фреду Кокеру, тоже необходимо следить за репутацией. Немецкий промышленник, однако, остался в таком восторге от своего мастерства, что сунул мне в алчную лапу пятьсот премиальных долларов. Я же соврал на всю тысячу, сообщив ему, что этот марлин – само великолепие, потому что всегда стараюсь отрабатывать свой гонорар. Ну а затем южный ветер сменился северным, температура воды в проливе упала на четыре градуса, и рыба ушла. Десять дней мы ходили охотиться на север, но все закончилось: очередной сезон остался позади.

Мы сняли и почистили рыбацкое хозяйство, покрыли его толстым слоем смазки и убрали на хранение. Я отогнал «Танцующую» на сухую стоянку у станции «Шелл», где мы отмыли корпус и сменили временные заплатки на повреждениях, полученных у Артиллерийского рифа, накрасили его до блеска, а когда моя красавица вновь засверкала и заискрилась, спустили ее на воду и поставили на прикол, после чего сонными мухами взялись за надводную часть: сняли лак, зашкурили, вновь покрыли лаком и проверили электросистему – где-то перепаяли контакт, а где-то заменили проводку.

Я никуда не спешил. Следующие клиенты – экспедиция морских биологов из канадского университета – прибывали только через три недели.

Тем временем днем стало прохладнее, и ко мне вернулось старое доброе здоровье – что душевное, что физическое. Я ужинал в резиденции губернатора – иной раз каждую неделю, и меня всегда заставляли повторить рассказ о перестрелке с Мейтерсоном и Гаттри. Президент Бидль, заучивший эту историю наизусть, поправлял меня, когда я забывал ту или иную подробность, а в конце неизменно восклицал: «Покажите нам шрам, мистер Гарри!» – и мне приходилось расстегивать накрахмаленную сорочку прямо за накрытым столом.

Дни проходили в приятной праздности. Островная жизнь мирно шествовала мимо. Питер Дейли так и не вернулся на Сент-Мэри. Через полтора месяца Уолли Эндрюса повысили до исполняющего обязанности инспектора и начальника полицейских сил, и он, вступив в должность, первым делом вернул мне автомат.

Пряности этим спокойным временам добавлял мой потаенный приключенческий зуд. Я знал, что однажды, причем совсем скоро, вернусь к острову Большой Чайки и незаконченному делу, ожидавшему меня на прозрачном мелководье, и поддразнивал себя этим знанием.

Однажды в пятницу вечером мы с командой собрались в баре «Лорд Нельсон», чтобы подбить итоги трудовой недели. С нами была Джудит, сменившая ту ораву, что обычно окружала Анджело по пятничным вечерам. Общение с Джудит шло Анджело на пользу, и он уже не допивался до свинского состояния.

Мы же с Чабби только что затянули первый за вечер дуэт и держались в пределах нескольких тактов друг от друга, когда на соседний стул скользнула Мэрион.

Одной рукой я обнял ее за плечи, а другой держал кружку у ее губ, пока она жадно пила, но из-за этой помехи еще сильнее обогнал Чабби в нашей с ним песне.

Мэрион работала в «Хилтоне» на коммутаторе. Милая кроха с привлекательным курносым личиком, волосы прямые, черные и очень длинные. Это на ней Майк Гаттри оттачивал недавно свое боксерское мастерство.

Когда мы с Чабби кое-как добрались до конца припева, Мэрион сообщила:

– Мистер Гарри, вас спрашивает какая-то дама.

– Что за дама?

– В отеле, одна из гостей, прилетела утренним самолетом. И имя ваше знает, и все остальное. Хочет с вами встретиться. Я пообещала, что вечером найду вас и все расскажу.

– Как она выглядит? – не без интереса спросил я.

– Красивая, мистер Гарри. Настоящая леди.

– Мой типаж, – согласился я и заказал пинту для Мэрион.

– Вы разве не пойдете к ней прямо сейчас?

– Когда ты рядом, Мэрион, все красавицы на свете подождут до утра.

– Ох, мистер Гарри, вы сущий дьявол! – хихикнула она и придвинулась ближе.

– Гарри, – подал голос Чабби с другой стороны стола, – я тебе сейчас такое скажу, чего никогда еще не говорил. – Надолго приложился к кружке и продолжил, а глаза его утопали в сентиментальных слезах. – Уважаю я тебя, Гарри. Люблю сильнее, чем брата родного люблю.

Я пришел в «Хилтон» за пару минут до полудня. Мэрион, не сняв с шеи наушников, выбежала мне навстречу из каморки за администраторской стойкой и указала в другую сторону огромного фойе, выдержанного в псевдогавайском стиле.

– Она ждет вас на террасе. Леди в желтом бикини, блондинка.

Леди читала журнал в раскладном пляжном шезлонге, лежа на животе – соответственно, ко мне спиной, – и сперва я увидел лишь густую копну блестящих волос, взбитых львиной гривой и ниспадающих глянцевым золотым каскадом.

Услышав мои шаги, она посмотрела по сторонам, сдвинула на лоб солнечные очки, встала передо мной, и я понял, что дамочка совсем крохотная, мне по грудь. Столь же миниатюрное бикини являло взору гладкий плоский живот с глубоким пупком, крепкие и слегка загорелые плечи, аккуратную грудь и приятную талию. Очаровательные ножки оканчивались маленькими стопами в открытых сандалиях, а ногти были окрашены в ярко-красный цвет, под стать длинным ногтям на руках. Она пригладила волосы, и я заметил, что кисти у нее тоже маленькие и очень красивые.

На лице серьезный макияж, но нанесенный с редким мастерством: кожа светится перламутром, губы едва подкрашены, на щеках вполне уместный румянец. Длинные черные искусственные ресницы, веки подведены так, чтобы глаза приобрели экзотический восточный колорит…

«Гарри, дёру!» – истошно завопил внутренний голос, и я чуть было не послушался. Мне неплохо знакомы подобные леди, я не раз встречал на жизненном пути таких представительниц кошачьего племени и в подтверждение своих слов могу предъявить шрамы – что на душе, что на теле. Однако всем известно, что если уж Старина Гарри спустил портки, то начатого не бросит.

Поэтому я отважно шагнул вперед, прищурился и изогнул губы в улыбке парнишки-хулигана, которая обычно действует на этих дамочек, словно динамит, и представился:

– Здравствуйте, я Гарри Флетчер.

Она рассмотрела меня, начав с ботинок и закончив шестью футами четырьмя дюймами выше. Потом задержала задумчивый взгляд на моем лице, надула нижнюю губку и ответила хриплым, еле слышным и тщательно отрепетированным голосом:

– Здравствуйте. Я Шерри Норт, сестра Джимми Норта.

Вечером мы расположились у меня на веранде. Жара спала, а над пальмами вспыхивала и тускнела завораживающая пиротехника заката.

Шерри Норт пила «Пиммс № 1» со льдом и фруктами – мой особый коктейль, предназначенный для соблазнения дам. На ней была туника из какой-то воздушной материи, сквозь которую, когда она стояла у перил спиной к закату, просвечивали призрачные очертания ее тела. Я никак не мог понять, есть ли под туникой что-нибудь еще. Эти размышления – да позвякивание льда в ее бокале – мешали мне сосредоточиться на письме, представленном среди прочих рекомендаций: письме от Джимми Норта, написанном за несколько дней до его смерти. Я узнал и почерк, и построение фраз, характерное для этого неглупого и энергичного парня. Совладав с собой, я углубился в чтение, позабыл о гостье и растворился в воспоминаниях. Письмо оказалось длинное, переполненное эмоциями, словно адресованное близкому другу, с завуалированными отсылками к предприятию Джимми и его успешной развязке, с монологами о будущем, где не будет ничего, кроме богатства, веселья и других приятных вещей.

Меня кольнуло чувство личной утраты и горестного сожаления о мальчишке в его одинокой могиле на дне морском и об утраченных мечтах, что гниющими водорослями обвили его труп.

Вдруг в глаза бросилось мое собственное имя: «Шерри, он просто не может не понравиться. Дюжий, несгибаемый, весь в шрамах, как старый котяра, обожающий по ночам подраться в переулке. Но клянусь, под этой шкурой скрывается мягкое сердце. По-моему, я ему симпатичен. Он даже дал мне пару отцовских советов!..»

Дальше в том же ключе, и я так сконфузился и разволновался, что в горле пересохло, и пришлось сделать глоток виски, от которого у меня заслезились глаза, и слова стали расплываться в разные стороны. Но я все же дочитал письмо, сложил его и передал Шерри, а потом ушел в другой конец веранды, где какое-то время стоял и рассматривал залив. Солнце скользнуло за горизонт, и в мире воцарилась зябкая тьма.

Я вернулся, зажег фонарь и подвесил его повыше, чтобы яркий свет не бил в глаза. Она молча смотрела, как я наливаю себе следующий скотч и устраиваюсь в кресле с тростниковой спинкой.

– Ну хорошо, – начал я, – вы сестра Джимми. Приехали на Сент-Мэри, чтобы повидаться со мной. Зачем?

– Он вам понравился, верно? – Она отошла от перил и села рядом.

– Мне многие нравятся. Это моя слабость.

– Он умер… то есть погиб именно так, как пишут в газетах?

– Да, – ответил я. – Именно так.

– И ни разу не сказал, зачем они сюда явились?

– Все трое вели себя очень скрытно, – покачал головой я, – а вопросов я не задавал.

Она замолчала, запустила в бокал длинные пальцы, подцепила клиновидными ногтями ломтик ананаса и стала мелкими белыми зубами откусывать от него крошечные кусочки, а после каждого кусочка облизывала губы остроконечным розовым языком, похожим на кошачий.

– Джимми доверял вам, вы ему нравились, и еще мне кажется, что вы знаете больше, чем говорите, и мне нужна ваша помощь… Поэтому я вам кое-что расскажу. Вы не против?

– Обожаю, когда мне кое-что рассказывают, – признался я.

– Знаете, что такое «Кузнечик»? – спросила она.

– Ну да. Насекомое.

– А еще кодовое название экспериментального самолета ВМС США – всепогодного штурмовика с вертикальным взлетом.

– Ах да, точно. Читал статью в журнале «Тайм». В сенате были какие-то разногласия. Подробностей не помню.

– Неприятие вызвала стоимость разработки. Пятьдесят миллионов.

– Да, припоминаю.

– Два года назад – если точнее, шестнадцатого августа – опытный образец «Кузнечика» взлетел с базы ВВС на острове Равано в Индийском океане с четырьмя «косатками» на борту. «Косатки» – это ракеты класса «воздух – земля». Все четыре были оснащены тактическими ядерными боеголовками.

– Хм… Посылочка с сюрпризом.

Она кивнула:

– «Косатки» – ракеты совершенно новой концепции, предназначенные для уничтожения подводных лодок, что на поверхности, что под водой. Способны потопить авианосец, а после соответствующей настройки – грубо говоря, «воздух – вода» – могут погрузиться в толщу океана хоть на тысячу фатомов, выследить и поразить вражескую субмарину.

– Ого! – Разговор принял впечатляющий оборот, поэтому я глотнул еще немного виски.

– Помните этот день? Два года назад? Шестнадцатое августа? Где вы были, здесь?

– Здесь, но с тех пор много времени прошло. Освежите мне память.

– Циклон «Синтия», – сказала она.

– Господи, ну конечно.

Он пронесся над островом со скоростью сто пятьдесят миль в час, сорвал крышу с моей хибары и едва не потопил «Танцующую», пришвартованную в Гранд-Харборе. В здешних краях такие циклоны – не редкость.

– «Кузнечик» взлетел с Равано за несколько минут до того, как ударил тайфун. Двенадцатью минутами позже пилот катапультировался, а самолет упал в океан с четырьмя ядерными ракетами и «черным ящиком» на борту. Тайфун вывел из строя радар на Равано, и полет не отслеживали.

Наконец-то во всей этой истории начал проступать хоть какой-то смысл.

– А Джимми? Он-то здесь каким боком?

– Погодите, – раздраженно всплеснула руками она и продолжила: – Вы хоть представляете, какова стоимость этих ракет на вольном рынке?

– Думаю, ее назначает сам продавец. Сколько скажет, столько и заплатят. Плюс-минус пара миллионов долларов. – Тут же сделал стойку серый волк по имени Гарри – благодаря недавним ночным заплывам он набрался сил.

Шерри кивнула:

– «Кузнечиком» управлял летчик-испытатель, коммандер ВМС США по имени Уильям Брайс. На высоте пятьдесят тысяч футов, когда самолет вошел в тайфун, случился частичный отказ управления. Добросовестный офицер всеми силами старался спасти машину, но на высоте пятьсот футов понял, что это невозможно. Катапультировался и видел, как самолет ушел под воду.

Она тщательно выговаривала сугубо технические, а потому непривычные для женщины слова. Я был уверен, что она все это заучила. Но кто ей помог? Джимми или кто-то еще?

Слушай и запоминай, Гарри, велел себе я.

– Следующие три дня Билли Брайс провел на резиновом плотике посреди бушующего океана, а потом его подобрал спасательный вертолет с Равано. У коммандера имелось предостаточно времени на размышления, и в том числе он думал о стоимости ракет. Думал и сравнивал ее со своим жалованьем. Выступая перед следственной комиссией, Брайс не стал упоминать того факта, что «Кузнечик» утонул неподалеку от суши и что он хорошенько запомнил береговую линию, прежде чем тайфун унес его в открытое море.

Я не видел в ее рассказе слабых мест. Он был вполне правдоподобный – и очень увлекательный.

– Следствие вынесло вердикт «ошибка пилота», тем самым поставив крест на карьере Брайса, и он ушел в отставку. Решил самостоятельно заработать пенсионный аннуитет, а заодно обелить свою репутацию: сделать так, чтобы ВМС США выкупили «косаток» и приняли показания бортового самописца.

Я собрался было задать вопрос, но Шерри снова подняла руки – мол, погодите. Ей не хотелось прерывать декламацию.

– Джимми выполнял кое-какие работы для ВМС. Инспектировал корпус одного из авианосцев. Тогда-то он и познакомился с Брайсом. Они подружились, поэтому Билли Брайс, естественно, пришел со своим планом к Джимми. Их общего капитала оказалось недостаточно для снаряжения экспедиции, и они решили найти спонсоров. О подобных затеях не дают объявлений в газете «Таймс», и поиски затянулись, но тут Билли Брайс разбился в своем «тандерберде» на трассе М-четыре неподалеку от поворота на Хитроу.

– Похоже, на этих «косатках» лежит проклятие, – заметил я.

– Вы суеверны, Гарри? – Она взглянула на меня раскосыми тигриными очами.

– Предпочитаю не нарываться, – признался я.

А она кивнула, подшивая эту информацию к делу, и продолжила:

– Итак, Билли погиб, а Джимми продолжил заниматься этим проектом в одиночку. Нашел спонсоров. Кого именно – не сказал, но я догадалась, что это весьма неприятные люди. Прилетел сюда с ними, а остальное вам известно.

– Остальное мне известно, – согласился я и машинально помассировал толстый шрам сквозь шелк рубашки. – Кроме, разумеется, места, где упал «Кузнечик».

Мы уставились друг на друга.

– Он не сказал вам, где утонул самолет? – спросил я.

Она помотала головой.

– Ну что ж, история любопытная. – усмехнулся я. – Жаль, мы не можем проверить, правда это или нет.

Она вскочила и метнулась к перилам веранды. Обхватила себя руками, а будь у нее хвост, захлестала бы им по бедрам, как разгневанная львица.

Я дал ей время прийти в себя. Наконец настал тот момент, когда она пожала плечами, обернулась ко мне и напряженно улыбнулась:

– Вот именно! Я решила, что мне причитается часть этих денег. Джимми был мне братом, вы ему нравились, он вам доверял, и поэтому я проделала долгий путь, чтобы найти вас. Но если хотите забрать все себе… что ж, не вижу способа вам помешать.

Она тряхнула головой, и в свете фонаря волосы ее пошли блестящей рябью.

– Пожалуй, отвезу вас домой. – Я встал и коснулся ее запястья. Она же сцепила пальцы обеих рук на густых курчавых волосах, что растут у меня на загривке, прошептала: «До дома далеко» – и, притянув мое лицо к своему, привстала на цыпочки.

Губы у нее оказались мягкие и влажные, а язык – сильный и неугомонный. Через какое-то время она отпрянула и улыбнулась, взгляд ее расфокусировался, а дыхание стало поверхностным и быстрым.

– Быть может, я все-таки приехала не зря?

Я взял ее на руки. Она оказалась легкой, как дитя, обняла меня за шею и прижалась щекой к моей щеке, и я унес ее в дом. Давным-давно я понял, что, если зовут за стол, грех отказываться: мало ли, вдруг завтра начнется голод?

Свет – даже самый первый и тусклый луч зари – не пощадил ее. Она раскинулась под москитной сеткой на двуспальной кровати, макияж размазался и засох, и еще она спала с открытым ртом. Блондинистая грива превратилась в клубок спутанной пряжи, а треугольник густой поросли на лобке оказался не светлым, а темным. Тем утром она была мне противна, потому что этой ночью я узнал, что мисс Норт – конченая садистка.

Я выскользнул из постели и несколько секунд постоял рядом, тщетно пытаясь отыскать на лице спящей Шерри сходство с Джимми Нортом. Потом бросил эту затею, вышел голый из хижины и отправился на пляж.

Был прилив. Я плюхнулся в прохладную чистую воду и поплыл к устью залива – быстро, энергичным австралийским кролем, – а соленая вода покусывала глубокие царапины на спине.

Тем утром мне повезло, и за рифом ждали старые друзья: стая крупных афалин. Они бросились мне навстречу, то выпрыгивая из воды, то рассекая высокими плавниками темные волны. Окружили меня, посвистывая и пофыркивая, и дыхала у них на макушках заглатывали воздух, словно крошечные рты, а на громадных мордах застыли идиотские довольные улыбки.

Минут десять они дразнились, а потом здоровенный самец позволил ухватиться за его спинной плавник и потащил меня за собой. Потрясающее ощущение, как будто несешься на санях, а вокруг неудержимо пенится океан. Он увез меня на полмили от берега, а потом силы вод сорвали меня с его спины.

Назад плыл долго, потому что дельфин кружил рядом и время от времени дружелюбно подталкивал меня в ягодицу, приглашая на борт для новой морской прогулки. Возле рифа афалины попрощались со мной, просвистев что-то на своем языке, и на берег я выбрел совершенно счастливым. Рука побаливала, но по-хорошему: давала понять, что я выздоравливаю и набираюсь сил.

Постель оказалась пуста, а дверь ванной заперта на крючок. Наверное, мисс Норт взяла мой станок и бреет подмышки, подумал я и тут же ощутил вспышку раздражения: старый пес вроде меня терпеть не может, когда нарушают его привычный распорядок. Ушел в гостевой душ, смыл с тела соль, и под струями горячей воды недовольство мое поуменьшилось. Посвежевший, но небритый и голодный, как питон, я отправился на кухню, где жарил окорок с ананасами и намазывал маслом толстые ломти подсушенного хлеба, когда ко мне присоединилась Шерри.

Вновь безупречная. Должно быть, в сумочке фирмы «Гуччи» она держала целый косметический магазин. Волосы, как и вчера, уложены в ниспадающую львиную гриву и залиты лаком.

– Доброе утро, любовь моя, – сверкнула улыбкой она, подошла и долго целовала меня в губы.

Ко мне уже вернулась благорасположенность к миру и его созданиям, и я больше не чувствовал отвращения к этой ослепительной женщине. Благодаря дельфинам я снова был счастлив, и веселье мое, по всей видимости, оказалось заразным, потому что за едой мы много смеялись, а потом я вынес на веранду кофейник.

– Когда мы найдем «Кузнечик»? – вдруг спросила она.

Я, не отвечая, налил еще одну кружку крепкого черного кофе. Похоже, Шерри Норт решила, что после проведенной с нею ночи я стал ее рабом на всю оставшуюся жизнь. Насчет женщин я не специалист, но кое-какой опыт у меня имеется – скажем так, девственником я бы себя не назвал, – и мне не казалось, что чары Шерри Норт стоят четырех «косаток» и бортового самописца засекреченного штурмовика. Поэтому я осторожно ответил:

– Как только покажешь, где искать.

Женщины издревле считают, что, если импозантный мужчина искусно доставил им удовольствие, он должен за это заплатить. Это распространенное заблуждение. Лично я уверен, что все должно быть наоборот.

Она подошла, взяла меня за руку, и тигриные глаза вдруг сделались огромными, а взгляд – вкрадчивым и задушевным.

– После вчерашней ночи, – хрипло прошептала она, – я поняла, что у нас большое будущее, Гарри. У тебя и у меня, вместе.

Я же несколько часов пролежал без сна и пришел к некоторым выводам. Что бы ни находилось в свертке, это не самолет. Наверное, какая-то малая его часть, дающая понять, к какому целому она относится. Почти наверняка это не самописец. Джимми Норту просто не хватило бы времени извлечь из фюзеляжа «черный ящик», даже если бы он знал, где находится эта штуковина, и имел бы под рукой необходимые инструменты. И не одна из ракет. У свертка не тот размер и не та форма. В нем невысокий круглый предмет, созданный без оглядки на аэродинамику.

Следовательно, в брезенте скрывается что-то относительно безобидное. Если возьму с собой Шерри Норт и подниму сверток на поверхность, разыграю с руки одну из младших карт, хотя выглядеть она будет как сильный козырь.

Не стану ни о чем рассказывать: ни о месте крушения у Артиллерийского рифа, ни о связанных с ним ценных предметах.

К тому же всегда полезно пошарить в бурьяне и посмотреть, что из него выползет. Будет весьма поучительно взглянуть на реакцию мадемуазель Норт, когда она сочтет, что ей известно, где затонул «Кузнечик».

– Гарри, – вновь прошептала она. – Прошу… – Придвинулась. – Неужели ты мне не веришь? Со мной такое впервые! Как только увидела тебя… сразу поняла…

Я, отвлекшись от своих выкладок, тоже подсел к ней и сделал вид, что меня, рубаху-парня, обуревает похоть.

– Дорогая, – начал я, подавился собственным голосом, заключил ее в крепкие медвежьи объятия и почувствовал, как она напряглась от недовольства, когда я размазал помаду и взъерошил педантично уложенную прическу. Заметно было, каких усилий ей стоило ответить мне с аналогичной страстью.

– Ты тоже это чувствуешь? – донесся из глубины объятий приглушенный моими грудными мышцами вопрос.

Только для того, чтобы развлечь себя и полюбоваться ее лицедейством, я снова взял ее на руки и утащил на затхлую неприбранную кровать, где хрипло забормотал:

– Сейчас увидишь, что я чувствую…

– Дорогой, погоди! – отчаянно возразила она.

– Почему это?

– У нас много дел. Позже будет время… Сколько угодно времени.

Я с деланой неохотой отпустил ее, но на самом деле был очень рад, потому что после огромного куска ветчины и трех чашек кофе в постели у меня непременно разыгралась бы изжога.

«Танцующая» вышла из Гранд-Харбора в самом начале первого и сразу направилась на юго-восток. Команде было велено провести день на берегу: я сказал, что рыбачить не планирую.

Чабби бросил взгляд на Шерри Норт – та раскинулась в бикини на палубе кокпита – и уклончиво нахмурился, но Анджело выразительно закатил глаза и с неподражаемой интонацией спросил:

– Круиз любви и страсти?

– Скотина ты, и мысли у тебя скотские, – пожурил его я, а он радостно засмеялся, словно я отпустил ему изысканнейший комплимент, после чего оба ушли в город.

«Танцующая» без приключений пробиралась по ожерелью островов и атоллов, а в начале четвертого я вышел в глубоководный пролив между островами чаек – Большой и Малой – и свернул на открытое мелководье между восточным берегом Большой Чайки и синевой Мозамбикского пролива.

Ветра было ровно столько, чтобы сделать день приятно-прохладным и покрыть воду хлопьями белой ряби.

Осторожно маневрируя и посматривая на остров, я привел «Танцующую» на место, сверился с ориентирами и подвинул катер чуть дальше – с поправкой на ветер, – после чего выключил двигатели и метнулся на переднюю палубу бросить якорь.

«Танцующая» развернулась и встала на нужном месте – как и полагается благовоспитанной даме.

Шерри следила за моими телодвижениями непроницаемым кошачьим взглядом.

– Здесь?

– Здесь. – Рискуя переиграть с ролью влюбленного пентюха, я показал ей ориентиры. – Видишь вон те две пальмы, наклонились которые? И вон ту, справа, на горизонте? Проведи между ними воображаемую черту.

Она молча кивнула, и у меня вновь сложилось впечатление, что эта информация аккуратно подшита к делу.

– И что теперь?

– Здесь нырял Джимми, – объяснил я. – А вернулся на борт в сильнейшем волнении. Стал секретничать с остальными двумя – Мейтерсоном и Гаттри, – и они тоже разволновались. Джимми нырнул снова, с веревкой и куском брезента. Долго был под водой, а когда вынырнул, началась стрельба.

– Да-да, – с готовностью кивнула она. Похоже, упоминание о гибели брата ее не тронуло. – Теперь пора уплывать, пока нас не увидели.

– Уплывать? – Я взглянул на нее. – Я думал, мы собираемся посмотреть, что там.

Она поняла свою ошибку:

– Надо организовать все как следует и вернуться во всеоружии, когда договоримся насчет подъема и транспортировки…

– Любимая, – с ухмылкой перебил я, – я тащился сюда не для того, чтобы уйти, не глянув хотя бы одним глазком.

– Думаю, не стоит, Гарри! – крикнула она мне вслед, но я уже открывал машинный люк. – Давай вернемся в следующий раз! – не унималась она, но я уже спустился к стойке с воздушными баллонами и взял с нее дрэгеровскую[5] сдвойку.

Я приладил запорный клапан и присосался к резиновому мундштуку, чтобы проверить уплотнитель.

Бросив взгляд на люк, я убедился, что Шерри за мной не подсматривает, и дернул потайной рубильник электросистемы. Теперь никто не сможет завести «Танцующую», пока меня не будет на борту.

Я поднялся, вышел в кокпит и свесил за корму трапик для спуска в воду. Потом, облачившись в неопреновый гидрокостюм без рукавов, но с капюшоном, нацепил утяжеляющий пояс, подвесил нож, надел ласты и панорамную маску «Немрод».

Закинув за спину баллоны, я взял бухту тонкого нейлонового троса и прицепил ее к поясу.

– Что будет, если ты не вернешься? – впервые насторожилась Шерри. – В смысле, что будет со мной?

– Иссохнешь от тоски и умрешь, – объяснил я и отправился в воду: не эффектно кувырнувшись за борт спиной вперед, но чинно спустившись по лестнице, что больше подходит моему возрасту.

Вода была прозрачной, как горный воздух, и я, погружаясь, видел дно в мельчайших подробностях, хотя до него оставалось пятьдесят футов.

В пятнах солнечного света коралловый ландшафт переливался небывалыми цветами и оттенками. Я опускался ниже, оставляя позади все возрастающую толщу воды. Рельефные очертания смягчились, смазались и наконец зарябили мерцающими самоцветами мириад тропических рыб: вымоины и высокие коралловые башни, а между ними целые поля взморника и полоски ослепительно-белого кораллового песка.

Ориентиры я тогда приметил на удивление верно, хотя уже терял сознание от кровопотери: якорь «Танцующей» едва не задел брезентовый сверток. Тот покоился на одной из покрытых коралловым песком проплешин, похожий на неведомое морское чудище: зеленый, приземистый, свободные концы веревок шевелятся в воде, будто щупальца.

Я присел рядом, и орды крошечных рыбок в зебристую черно-золотую полоску собрались вокруг в таком количестве, что какое-то время я разгонял их, выдувая пузыри и страшно размахивая руками, и только после этого сумел приступить к делу.

Отцепил от пояса нейлоновый трос, несколькими полуштыками крепко привязал один конец к свертку и стал медленно подниматься, не забывая стравливать линь. Вынырнув в тридцати футах за кормой «Танцующей», я подплыл к лестнице, взобрался на кокпит и привязал второй конец троса к подлокотнику рыбацкого кресла.

– Что нашел? – взволнованно спросила Шерри.

– Пока не знаю, – ответил я.

Я устоял перед искушением вскрыть сверток на дне. Хотел полюбоваться на выражение ее лица, когда буду разворачивать брезент. Решил, что оно того стоит.

Снял акваланг, гидрокостюм и, прополоскав все в чистой воде, аккуратно убрал на место. Мне хотелось подольше пощекотать ей нервишки.

– Черт возьми, Гарри, ну давай уже поднимать! – наконец, взорвалась она.

В тот, первый раз мне, бессильному, показалось, что сверток тяжелее всего мироздания. Теперь же я встал у планшира, собрался с силами и начал выбирать линь. Да, вещица оказалась увесистой, но не до невозможности. Я сматывал мокрый трос, работая запястьями на манер ловцов тунца.

Промокший зеленый брезент, исходя каскадами воды, вырвался на поверхность. Я перегнулся через борт, ухватился за узловатую веревку и рывком вытащил сверток из океана – он по-металлически грузно звякнул о деревянную палубу кокпита.

– Открывай! – нетерпеливо скомандовала Шерри.

– Слушаюсь, мэм, – отозвался я, вытащил из поясных ножен бритвенно-острый разделочный нож и рассек веревки, потратив на каждую не больше одного движения.

Отбросил в сторону задубелый складчатый брезент, и Шерри энергично подалась вперед. Я следил за ее лицом. Она узнала этот предмет, узнала раньше меня, и алчный уголек вспыхнул пламенем торжества, но ликование тут же скрылось за пеленой нерешительности: дескать, ничего не понимаю…

Отлично сыграно. Она была талантливой актрисой. Не будь я внимателен, непременно пропустил бы столь быстротечную смену эмоций.

Я опустил глаза на непритязательный предмет, уже ставший причиной трех смертей и одного тяжелого ранения, – удивился и озадачился, и на меня нахлынуло горькое разочарование, – я ожидал увидеть что угодно, но только не это.

Нижняя половина предмета оказалась изъедена, словно ее обработали пескоструйным аппаратом, выставив напоказ глубоко травленную яркую бронзу, а верхняя осталась нетронута, но сильно потускнела от толстослойного налета зеленоватой патины – вся, кроме проушины для цепи, под которой из-под ржавчины отчетливо проступал образ геральдического нашлемника или его части, а также буквы девиза, исполненные в пышном старомодном стиле. Фрагментарная надпись почти целиком ушла под ломаную линию, ниже которой сохранился лишь яркий изъеденный металл.

Это была массивная бронзовая рында, цельнолитой судовой колокол, весивший, наверное, под сотню фунтов, с рифленым куполом головы и широким конусом устья.

Я с любопытством перевернул его. Язык сильно проржавел, а вся внутренняя поверхность была инкрустирована морскими уточками и прочими моллюсками. Меня заинтриговал коррозионный узор, и я вдруг понял, почему он именно такой, ведь я видел, что бывает с металлическими предметами, долго пролежавшими на дне океана. Колокол наполовину ушел в песчаное дно, наружную поверхность истерзали приливы и отливы Артиллерийского пролома, а мельчайшие коралловые песчинки стерли четверть дюйма меди – но нижняя его часть неплохо сохранилась, и я взялся изучать остатки надписи:

В Я… З…

Хотя насчет первой литеры полной уверенности не было: то ли «В», то ли что-то другое. Сразу за ней – идеально уцелевшая «Я», потом пустота и «З» в полной сохранности, а остальные буквы смыло временем.

Я снова заглянул внутрь колокола и разглядел неплохо сохранившийся замысловатый герб: два зверя – наверное, львы – стоят на задних лапах, а в передних держат щит, над которым изображен рыцарский шлем. Образ показался мне смутно знакомым. Где же я его видел?

Опустившись с цыпочек на пятки, я взглянул на Шерри Норт. Она тут же отвела глаза.

– Странное дело… – задумчиво молвил я. – Реактивный самолет, а на носу у него болтается здоровенный медный колокол…

– Ничего не понимаю, – покачала головой она.

– Я тоже. – Я встал, сходил в кают-компанию за чирутой, закурил и уселся в рыбацкое кресло. – Итак, давай выслушаем твою версию.

– Нет у меня никаких версий, Гарри. Честное слово.

– Значит, придется гадать, – предложил я. – Что ж, начну с самого смелого предположения. – (Она сразу отвернулась к релингу.) – Реактивный самолет превратился в тыкву. Что скажешь?

– Гарри, мне нездоровится. – Она обернулась ко мне. – По-моему, меня сейчас стошнит.

– И чем я могу помочь?

– Отвези меня на остров.

– Я подумывал нырнуть еще разок. Осмотреться…

– Нет, – тут же сказала она. – Прошу, не сейчас. Мне совсем нехорошо. Отвези меня домой. При необходимости всегда можно вернуться.

Я поискал у нее на лице хоть какие-то признаки недуга, но Шерри могла бы сниматься в рекламе здорового питания.

– Ладно, – согласился я. В новом погружении не было смысла, но она об этом не знала. – Дома попробуем что-нибудь придумать.

Я стал заворачивать медный колокол в брезент.

– Что ты хочешь с ним сделать? – встревожилась она.

– Положу на место, – объяснил я. – У меня нет ни малейшего желания везти его на Сент-Мэри и продавать на рынке. Ты же сама сказала, что всегда можно вернуться.

– Да, – тут же согласилась она. – Ты совершенно прав.

Я бросил сверток за борт и ушел поднимать якорь.

По пути домой оказалось, что меня раздражает присутствие Шерри Норт на мостике. Мне надо было как следует подумать, поэтому я отправил ее вниз сварить кофе.

– Покрепче, – наказал я, – и четыре ложки сахара. Поможет тебе справиться с морской болезнью.

Она ушла, но пару минут спустя опять возникла на мостике и пожаловалась:

– Плитка не зажигается.

– Сперва надо открыть газовые баллоны. – Я объяснил, где вентиль. – А как закончишь, обязательно закрой, иначе катер превратится в бомбу.

Кофе у нее получился паршивый.

Лишь вечером я пришвартовался в Гранд-Харборе, а когда высадил Шерри у дверей гостиницы, было уже темно. Она даже не пригласила меня заглянуть на стаканчик, просто поцеловала в щеку и сказала:

– Дорогой, сегодня я хочу побыть одна. Так устала, что сразу лягу. Все обдумаю, а когда мне полегчает, составим подробный план.

– Завтра за тобой заеду. Во сколько?

– Нет, – ответила она, – встретимся у катера. Пораньше. В восемь утра. Жди меня, и мы обсудим все с глазу на глаз. И чтобы больше никого, договорились?

– В восемь «Танцующая» будет у причала, – пообещал я.

За весь день я не пил ничего, кроме воды, поэтому сделал остановку возле «Лорда Нельсона».

За одним из столиков сидели Анджело с Джудит в шумной компании ребят своего возраста. Позвали меня к себе и усадили между двумя девушками.

Я заказал всем по пинте, после чего Анджело придвинулся ко мне и вкрадчиво спросил:

– Скажите, кэп, а машина вам сегодня еще нужна?

– Нужна, – ответил я. – Чтобы домой добраться.

Разумеется, я знал, что будет дальше. По некой загадочной причине Анджело свято верил, что мы с ним владеем «фордиком» на двоих.

– На Южном мысе намечается большая вечеринка, шеф, – продолжил он. Сегодня он с необычайной щедростью сыпал словами «шеф» и «кэп». – Я тут подумал… Может, подбросим вас до Черепашьего залива, а оттуда махнем на Южный? Завтра утром я вас заберу, честное слово.

Глотнув из кружки, я обвел глазами исполненные надежды юные лица.

– Вечеринка и правда большая, мистер Гарри, – подхватила Джудит. – Ну пожа-алуйста!

– Заберешь меня ровно в семь, Анджело, понял?

Слова утонули в спонтанном взрыве радостного смеха, после чего все скинулись и взяли мне еще одну пинту.

Ночь я спал плохо – то вертелся, то лежал без сна. Опять это сновидение, где я ныряю за брезентовым свертком, и в нем снова крошечная дрезденская русалка, но на этот раз у нее было лицо Шерри Норт. Она протянула мне модель реактивного штурмовика, я хотел ее забрать, но самолетик превратился в золотую тыкву с вырезанными на кожуре буквами «В Я З».

После полуночи задождило – да так, что вода сплошным потоком лилась с крыши, – и молния выхватывала из тьмы силуэты пальмовых листьев на фоне ночного неба.

Когда я шел на пляж, дождь еще не перестал, и тяжелые капли взрывались на моем обнаженном теле миниатюрными бомбами. Свет был скверный, океан темный, грозовые тучи затянули небо до самого горизонта. Плавал я в одиночестве и заплыл далеко за риф, но, когда вернулся на пляж, обнаружил, что приподнятое настроение, обычное после подобных водных процедур, сегодня решило взять выходной.

Весь посиневший, я дрожал от холода, и на душу навалилось смутное, но неуклонное предчувствие беды.

Я доедал завтрак, когда из-за пальмовой плантации на залитый дождем проселок вырулил мой пикап – забрызганный грязью и со все еще включенными фарами.

Во дворе Анджело погудел и крикнул, что он на месте, и я выбежал из хижины, прикрывая голову зюйдвесткой.

От Анджело разило пивом. Он был словоохотлив и слегка мутноглаз.

– Я поведу, – сказал я.

Пока мы пересекали остров, Анджело методично описывал вчерашнюю вечеринку во всем ее великолепии. Если верить его словам, через девять месяцев Сент-Мэри должна была захлестнуть эпидемия деторождений.

Я слушал его вполуха, потому что чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее нарастало внутреннее беспокойство.

– Гарри, ребята просили сказать вам спасибо за пикап.

– Пожалуйста, Анджело.

– Я отправил Джудит на катер, чтобы прибралась и сварила вам кофе.

– Не стоило ее беспокоить, – ответил я.

– Она сама захотела. Ну, вы понимаете – в знак благодарности.

– Хорошая она девушка…

– Еще бы, Гарри. Я ее люблю. – И Анджело, подражая Мику Джаггеру, затянул «Devil Woman».

Когда мы перевалили через хребет и начали спускаться в долину, я хотел было ехать дальше по улице Фробишера до самой пристани, но по некоему наитию свернул влево, обогнул по кольцевой форт и больницу и очутился на окаймленной баньянами авеню, ведущей к гостинице «Хилтон». Оставил пикап под навесом и вошел в фойе.

Столь ранним утром администраторов не было на месте, но я, перегнувшись через стойку, заглянул к Мэрион. Она сидела за коммутатором. Увидела меня, ослепительно улыбнулась и сняла наушники.

– Здравствуйте, мистер Гарри.

– Здравствуй, Мэрион, любовь моя, – ответил я с такой же широкой улыбкой. – Скажи, мисс Норт у себя в номере?

– О нет. – Мэрион перестала улыбаться. – Выехала больше часа назад.

– Выехала? – Я в изумлении уставился на нее.

– Да. Села на гостиничный автобус и отправилась в аэропорт. В семь тридцать рейс, она хотела на него успеть. – Мэрион глянула на дешевые японские часы на запястье. – Наверное, десять минут как улетела.

Я совершенно растерялся. Чего-чего, а такого я не ожидал. Какое-то время я не мог ничего понять, а потом вдруг все понял, и мне стало дурно.

– О господи! Джудит! – И я рванул к пикапу. Увидев мое лицо, Анджело тут же сел ровнее и перестал горланить «Devil Woman».

Я прыгнул на водительское сиденье, завел мотор, вдавил педаль газа в пол и сделал такой крутой разворот, что два колеса из четырех оторвались от земли.

– Что такое, Гарри? – осведомился Анджело.

– Джудит, – мрачно ответил я, – ты велел ей идти на катер – когда?

– Когда за вами поехал.

– Она сразу ушла?

– Нет, сперва ей надо было принять душ и одеться. – Он рассказывал все как есть, не скрывая, что они спали вместе. Должно быть, почувствовал, что ситуация напряженная. – А потом идти через всю долину от фермы. – Анджело снимал комнату у приятной семьи, жившей неподалеку от родника, в трех милях от Адмиралтейской.

– Господи, хоть бы успеть, – прошептал я.

Пикап с подвываниями промчался по авеню. Я, как заправский гонщик, переключил передачу, и мы, визжа протекторами, боком вылетели за ворота, после чего я снова вдарил по педали газа так, что едва не угробил возвратную пружину.

– Гарри, черт возьми, да что такое? – снова осведомился Анджело.

– Нельзя, чтобы она попала на «Танцующую», – зловеще объяснил я, когда мы неслись по кольцевой над городом.

За фортом открывался панорамный вид на Гранд-Харбор. Анджело не стал тратить время на пустые расспросы. Мы давно уже работали вместе, и, если я что-то говорил, он принимал мои слова как должное.

«Танцующая» стояла там же, где и вчера: среди других островных суденышек. На полпути от пристани к катеру виднелся ялик, в нем Джудит – даже с такого расстояния я разглядел на банке крошечную женскую фигурку и узнал короткие и деловитые взмахи веслами. Джудит была островитянка, поэтому гребла как мужчина.

– Не успеем, – сказал Анджело. – Еще до Адмиралтейской не доедем, а она уже будет на катере.

На улице Фробишера я зажал левой ладонью кнопку клаксона, пытаясь расчистить дорогу непрерывным гудком, но было субботнее утро, а суббота – рыночный день, и на улицах уже толпился народ. Деревенские заполонили проезжую часть своими волами, телегами и древними драндулетами. Страшно ругаясь из-за нахлынувшей безысходности, я, не переставая гудеть, прорывался сквозь толпу.

Чтобы одолеть полмили от начала улицы до Адмиралтейской пристани, нам потребовалось целых три минуты.

– О господи! – Я подался к баранке, пулей пролетел сквозь сетчатые ворота и пересек железнодорожные пути.

Привязав ялик к борту «Танцующей», Джудит уже взбиралась на катер – джинсовые шорты и изумрудно-зеленая рубашка, волосы заплетены в косу до пояса.

Я крутанул баранку, затормозил, едва не задев ананасовый склад, мы с Анджело выпрыгнули из кабины и рванули по пристани.

– Джудит! – заорал я, но голос мой затерялся на просторах гавани.

Не оборачиваясь, Джудит скрылась в каюте. Мы с Анджело неслись к концу мола, оба голосили что есть мочи, но ветер бил нам в лицо, а «Танцующая» стояла на воде в пяти сотнях ярдов от пристани.

– Вон ялик! – схватил меня за руку Анджело.

Старинная, обшитая внакрой лодка ловца макрели, но на цепи, цепь в кольце, а кольцо – в каменном причале.

Мы спрыгнули в нее с восьмифутовой высоты, я упал на банку, Анджело – на меня, я выбрался из-под него и протиснулся к швартовочной цепи с четвертьдюймовыми звеньями из оцинкованной стали, пристегнутой к кольцу медным висячим замком.

Дважды обернул цепь вокруг запястья, уперся ногой в причал и дернул что было сил. Замка не стало, а я шлепнулся на дно ялика.

Анджело уже вставил весла в уключины.

– Греби! – крикнул я. – Греби как проклятый!

А сам встал на носу, сложил ладони рупором и стал выкликать Джудит, стараясь перекричать ветер.

Анджело сосредоточился на бешеной гребле, едва вынимая весла, возвращая их параллельно поверхности, налегая всем телом, едва они погружались в воду, и хрипло выдыхая с каждым всплеском.

На полпути к «Танцующей» нас снова захлестнуло шквалом дождя, окутавшего весь Гранд-Харбор серым водяным облаком. Дождь хлестал по лицу, и мне пришлось прищуриться.

Очертания «Танцующей» скрылись за влажной пеленой, но мы были уже близко, и я начал надеяться, что Джудит сперва наведет порядок в каютах и только потом уйдет на камбуз и чиркнет спичкой у газовой плиты. И еще я начал надеяться, что ошибся и Шерри улетела, не оставив мне прощального подарка.

Но в голове у меня звенели вчерашние слова, адресованные Шерри Норт: «Сперва надо открыть газовые баллоны. А как закончишь, обязательно закрой, иначе катер превратится в бомбу».

Еще ближе подошли мы к «Танцующей», и она, казалось, парила в воздухе на ниточках дождя, призрачно-белая и невесомая в клубящемся тумане.

– Джудит! – крикнул я, ведь мы были уже близко, и она не могла не услышать меня.

На борту «Танцующей» два пятидесятифунтовых баллона с бутаном – хватит, чтобы уничтожить кирпичный дом. Бутан тяжелый: если выпустить его, он осядет, заполнит весь корпус катера убийственной смесью газа и воздуха. Чтобы поджечь ее, хватит одной искры – или зажженной спички.

Я взмолился: боги, сделайте так, чтобы я ошибался! Снова выкрикнул: «Джудит!» – и… «Танцующая» взлетела на воздух.

Чудовищная синяя вспышка разорвала ее пополам, словно катер раскололи надвое могучим кузнечным молотом, а надстройка приподнялась над корпусом, как крышка над кастрюлей.

Умирая, «Танцующая» встала на дыбы, ударная волна окатила нас порывом ураганного ветра, и я почуял едкое зловоние взрыва: словно молния, сжигая воздух, ударила в железняк.

У меня на глазах «Танцующая» погибла мучительной смертью. Ее расколотый, безжизненный корпус сгинул в пучине, и над ним сомкнулся холодный серый мрак. Тяжелые двигатели быстро утянули ее на дно, и моя красавица растворилась в водах Гранд-Харбора.

Мы с Анджело застыли от ужаса, вцепившись в болтающийся ялик, уставившись во взволнованные воды, усеянные обломками прекрасного катера, на котором погибла прелестная девушка. На меня сошло крайнее опустошение. Не будь я парализован от ужаса, взвыл бы от боли.

Первым очнулся Анджело. Вскочил и зарычал, словно раненый зверь. Хотел броситься за борт, но я его остановил.

– Пустите! – крикнул он. – Мне надо к ней!

– Нет. – Лодка страшно закачалась, но каким-то чудом я смог его удержать. – Не надо, Анджело.

Даже если бы он одолел сорок футов воды и оказался там, где покоился теперь разорванный корпус «Танцующей», увидел бы такое, что сошел бы с ума. Джудит стояла в эпицентре детонации, а я видел, что бывает с людьми, угодившими под взрыв подобной мощности. Дикое зрелище.

– Проклятье, пустите! – Он высвободил руку и ударил меня в лицо, но я ожидал этого и увернулся, хотя кулак содрал кожу с моей щеки, и я понял, что Анджело пора утихомирить.

Ялик ходил ходуном – еще чуть-чуть, и опрокинется. Анджело, хоть и был на сорок фунтов легче меня, вырывался с маниакальной силой. Теперь он выкрикивал ее имя: «Джудит, Джудит!» – истерически, с восходящей интонацией. Я ослабил хватку на его плече, чуть отвернул его в сторону, как следует примерился и ударил ребром правой ладони – дюймов с четырех, почти без замаха – в точку под левым ухом. Он тут же отключился и обмяк. Я осторожно опустил его на дно ялика, уложил поудобнее и, не оглядываясь, погреб к пристани – онемевший, словно из меня выпили всю жизнь.

Когда я тащил Анджело по причалу, почти не чувствовал его веса. Уложил его в «фордик» и отвез в больницу. Сегодня дежурил Макнаб.

– Вколите ему что-нибудь одурманивающее, чтобы сутки с постели не вставал.

Макнаб заартачился.

– Слушай, пьянь ты старая, – тихо объяснил я, – сейчас без башки останешься. Только повод дай.

Он побледнел так, что на испитом лице ярко проступили кровеносные сосуды, и завел шарманку:

– Гарри, старина, ну послушайте…

Я шагнул вперед, и он мигом отправил дежурную медсестру к шкафчику с наркотическими препаратами.

Чабби я оторвал от завтрака. На объяснения ушло не больше минуты. Мы забрались в пикап, отправились в форт, и Уолли Эндрюс тут же откликнулся на наш призыв: вместо сбора показаний и соблюдения других полицейских процедур выдал нам служебное снаряжение для подводных работ. Мы загрузили его в кузов, а к тому времени, как приехали в гавань, на пристани взволнованной молчаливой толпой собралась добрая половина островитян. Все слышали взрыв, а кто-то видел, как «Танцующая» пошла ко дну.

Когда мы тащили снаряжение в лодку макрельщика, мне время от времени приносили соболезнования, на что я отвечал:

– Найдите Фреда Кокера. Пусть принесет мешок и корзину.

– Что, мистер Гарри, на борту кто-то был? – взволнованно загудели вокруг.

– Просто найдите Фреда Кокера, – повторил я, и мы уплыли к месту последней стоянки «Танцующей».

Уолли остался на ялике, чтобы его не оттащило в сторону, а мы с Чабби погрузились в мутные воды гавани.

«Танцующая» лежала дном вверх на глубине сорок пять футов – по всей видимости, перевернулась, когда тонула, – но волноваться насчет доступа во внутреннюю часть не было нужды, потому что корпус разорвало по всему килю. Катер восстановлению не подлежал.

Чабби остался ждать у разлома, а я заплыл внутрь.

По остаткам камбуза возбужденными косяками сновали рыбешки, вошедшие в пищевой раж, и я едва не подавился мундштуком, когда разглядел, чем они кормятся.

Джудит можно было узнать лишь по зеленым лоскутам, оставшимся на ошметках тела. Мы подняли три самых больших фрагмента и сложили их в предоставленный Кокером брезентовый мешок.

Я немедленно нырнул снова и по разгромленному корпусу пробрался в отделение под камбузом, к стойке с длинными железными баллонами. Оба целехоньки, вентили открыты на полную, шланги отключены, чтобы ничто не препятствовало выходу газа.

Никогда в жизни я не чувствовал столь буйного гнева – его подпитывало чувство утраты. «Танцующей» больше не было – а вокруг нее строилась вся моя жизнь. Я закрыл вентили и присоединил шланги. Это частное дело, и разбираться с ним я буду в личном порядке.

Шагая по причалу к машине, я находил утешение лишь в том, что «Танцующая» застрахована. Будет новый катер – не такой красивый, не такой дорогой моему сердцу, – но все же будет.

В толпе я углядел блестящее черное лицо Хэмбона Уильямса. Уже сорок лет он трудился в гавани лодочником, курсировал на древнем ялике туда-сюда и брал три пенса за рейс.

– Хэмбон, – подозвал его я, – вчера вечером отвозил кого-нибудь на «Танцующую»?

– Нет, мистер Гарри, нет, сэр.

– Вообще никого?

– Только вашу нанимательницу. Она забыла в каюте часы, вот я и свозил ее, чтобы забрала.

– Ты про женщину?

– Да, про женщину с соломенными волосами.

– В котором часу, Хэмбон?

– Около девяти. А что, не надо было, мистер Гарри?

– Не переживай. Забудь.

Назавтра в первой половине дня похоронили Джудит. Я сумел выбить для нее место рядом с могилами отца и матери. Анджело остался доволен. Не хотел, чтобы она лежала на холме в одиночестве. Еще пришибленный после вчерашнего, он тихо стоял на краю могилы и мечтательно смотрел куда-то вдаль.

Следующим утром мы начали спасательные работы на «Танцующей». Десять дней трудились в поте лица и сняли все, что представляло хоть какую-то ценность, начиная с катушек для вываживания крупной рыбы и автомата «ФН» и заканчивая двумя бронзовыми винтами. Корпус и палубные надстройки пришли в такую негодность, что заниматься ими не было смысла.

Когда закончили, «Танцующая по волнам» растворилась в прошлом. У меня было много женщин, и все они теперь – лишь милые сердцу образы, выплывающие из глубин сознания, стоит только услышать знакомый напев или аромат духов, и «Танцующая», подобно остальным, тоже уходила к горизонту, танцуя теперь по волнам моей памяти.

На десятый день я отправился к Фреду Кокеру. Едва вошел в офис, сразу понял: что-то здесь не так. Очень сильно не так. Кокер сверкал нервной испариной, глаза его бегали за сверкающими стеклами очков, а руки метались, словно перепуганные мыши: то к промокашке, то к узлу галстука, то к жиденьким прядям на блестящем черепе. Он знал, что я пришел насчет страховки, и с ходу посоветовал:

– Ты только не волнуйся, пожалуйста, мистер Гарри.

Услышав подобные советы, я обычно начинаю волноваться вдвое сильнее.

– Что такое, Кокер? Ну же, выкладывай! – Я грохнул кулаком по столу.

Кокер подскочил на стуле, и золотая оправа съехала ему на кончик носа.

– Мистер Гарри, умоляю…

– Выкладывай, ты, жалкий могильный червяк!

– Мистер Гарри… насчет взносов за «Танцующую»… – (Я не отрываясь смотрел на него.) – Видишь ли, раньше ты никогда не требовал возмещения убытков, и я решил – чего добру пропадать…

Я обрел дар речи, но голос подвел меня, и я прошептал:

– Ты прикарманил взносы… вместо того чтобы передать их в компанию…

– Вот-вот, ты понимаешь, – закивал Фред Кокер. – Я знал, что ты поймешь.

Чтобы сэкономить время, я попробовал перепрыгнуть через стол, но оступился и упал, а Фред Кокер вскочил со стула, ускользнул от моих хищно скрюченных пальцев, выбежал в соседнюю комнату и захлопнул дверь.

Я не стал ее открывать. Прошел насквозь, выбив замок, и дверь закачалась на покореженных петлях.

Фред Кокер бежал так, словно за ним гнались все демоны ада, – думаю, он предпочел бы, чтобы так оно и было. Я изловил его у ведущих в переулок ворот, одной рукой схватил за горло и оторвал от земли, а другой прижал к штабелю дешевых сосновых гробов.

Он потерял очки и теперь плакал от страха: крупные слезы, вызревая в беспомощных близоруких глазах, медленно выкатывались на смуглые щеки.

– Ты же знаешь, что сейчас я тебя убью? – прошептал я, и он застонал, и ноги его задергались в шести дюймах от пола.

Я покрепче уперся в доски подушечками стоп и занес правый кулак. Этот удар размозжил бы ему голову. Я не мог так с ним поступить – но мне необходимо было что-нибудь ударить, поэтому я вмазал по гробу рядом с его правым ухом. Облицовка треснула и раскололась по всей длине, а Фред Кокер завизжал, словно истеричная школьница на фестивале поп-музыки, и я его отпустил. Ноги отказались держать его, и он повалился на бетонный пол.

Я оставил его стонать и причитать от ужаса, а сам вышел на улицу почти полным банкротом – впервые за десятилетие.

Мистер Гарри одним махом превратился в сухопутную портовую крысу по имени Флетчер. Мой случай был классическим возвращением на круги своя: на подходе к «Лорду Нельсону» я мыслил в том же ключе, что и десять лет назад, снова выискивал тот единственный шанс и подсчитывал потенциальную выгоду.

В такую рань в баре не было никого, кроме Чабби и Анджело. Я все им рассказал, и они притихли, потому что говорить тут было не о чем.

По первой мы выпили в молчании, а потом я спросил у Чабби, чем он планирует заниматься, и он пожал плечами:

– Ну, у меня остался старенький вельбот. – (Двадцатифутовый, военного образца, с открытой палубой, но пригодный для выхода в море.) – Наверное, снова займусь обрубками.

То есть большими рифовыми лангустами. За их замороженные шейки дают неплохую цену. Именно этим Чабби зарабатывал на хлеб, пока на Сент-Мэри не появились мы с «Танцующей».

– Понадобятся новые моторы. Твои старые «чайки» на ладан дышат.

Пока мы пили следующую пинту, я прикинул финансы. Да ну, какого черта, две тысячи долларов никакой погоды мне не сделают.

– Куплю тебе пару новых «эвинрудов» по двадцать лошадей, – вызвался я.

– Так не пойдет, Гарри. – Он негодующе нахмурился и помотал головой. – Я кое-что скопил, пока на тебя работал.

Я попробовал заикнуться еще раз, но он остался непреклонен.

– Ну а ты, Анджело?

– Наверное, поеду на Равано душу продавать.

– Нет. – Чабби еще сильнее нахмурился. – Мне на вельботе помощник нужен.

Итак, парням будет чем заняться. Мне полегчало – не зря же говорят, что мы в ответе за тех, кого приручили, – а особенно я порадовался, что Чабби присмотрит за Анджело. Парень тяжело переносил гибель невесты, стал молчаливым, замкнутым, совсем не похожим на прежнего Ромео. Я крепко нагрузил его с разбором «Танцующей», чтобы за эти дни он хоть немного оправился от душевных ран.

Тем не менее сегодня он крепко пил: одну за другой опрокидывал рюмки дешевого бренди и лакировал их пинтами биттера. Если не считать денатурата, это самый пагубный способ пития из мне известных.

Мы с Чабби не торопились, подолгу сидели над каждой кружкой, но за шутками скрывалось понимание, что мы стоим на перекрестке и уже завтра каждый пойдет своей дорогой, и это придавало вечеру легкую терпкость грядущего расставания.

Тем вечером в гавани встал на заправку и починку южноафриканский траулер. Когда Анджело наконец отключился, мы с Чабби затянули привычные песнопения, и шестеро дюжих ребят с траулера принялись клеветнически охаивать наше мастерство. Подобных оскорблений мы сносить не привыкли, поэтому вышли ввосьмером на задний двор обсудить разногласия.

Обсуждение получилось великое и славное, и Уолли Эндрюс, явившись в «Лорд Нельсон» с полицейской буц-командой, арестовал всех до единого, не пощадив даже павших на поле брани.

– А еще кровинушка называется, – ворчал Чабби, когда мы плелись в камеру, поддерживая друг друга. – Против родного дядьки попёр, а ведь родной сестры моей сын…

Гуманист Уолли снарядил одного из констеблей притащить нам что-нибудь из «Лорда Нельсона», чтобы скрасить пребывание в темнице, поэтому мы очень сдружились с траулерной шестеркой, и бутылка то и дело переходила из одной клетки в другую.

Утром нас отпустили. Уолли Эндрюс не стал выдвигать никаких обвинений, и я отправился в Черепаший залив, где занялся консервацией хижины. Сначала проверил, чиста ли посуда, и бросил в шкафы по пригоршне камфорных шариков от моли, но дверей запирать не стал, ведь на Сент-Мэри нет такого понятия, как «кража со взломом».

В последний раз сплавал за риф, где полчаса пробарахтался в надежде встретить дельфинов, но они так и не появились, и я поплыл обратно. Дома принял душ, переоделся, вытащил из-под кровати старенькую холщово-кожаную дорожную сумку и вышел во двор к пикапу. Проезжая по пальмовой плантации, я ни разу не оглянулся, но пообещал себе, что скоро вернусь этим же путем.

Припарковался у входа в гостиницу и закурил чируту. В полдень, закончив смену, из дверей вышла Мэрион и зашагала по дороге, нахально покачивая затянутыми в мини-юбку ягодицами.

Я свистнул, она оглянулась и забралась на пассажирское сиденье.

– Мистер Гарри, как же вы теперь без катера…

Несколько минут мы болтали на всякие темы, а потом я спросил:

– Скажи, мисс Норт звонила кому-нибудь из номера? Может, телеграмму давала?

– Не помню, мистер Гарри, но для вас могу проверить.

– Прямо сейчас?

– Ну да, – кивнула она.

– И еще… Спроси заодно у Дикки, не делал ли он ее фото.

Дикки – кочевой гостиничный фотограф. Вполне вероятно, щелкнул Шерри Норт для своего портфолио.

Мэрион не было почти сорок пять минут, но вернулась она с победной улыбкой.

– Наутро уехала, а вечером дала телеграмму. – Она протянула мне тоненький листок, а пока я читал, добавила: – Это копия, можете оставить себе.

В графе адреса значилось: «Мэнсону кв. 5 Керзон-стрит 97 Лондон W1», а в тексте говорилось: «Заключила контракт возвращаюсь Хитроу рейсом БКЗА 316 субботу». Подписи не было.

– Дикки перерыл все карточки, но одну все же нашел. – Она передала мне глянцевый снимок семь с половиной на десять: Шерри Норт разлеглась в шезлонге на гостиничной террасе в бикини и солнечных очках, но лицо вполне узнаваемое.

– Спасибо, Мэрион. – Я сунул ей пять фунтов.

– Ничего себе, мистер Гарри! – усмехнулась она и спрятала купюру в бюстгальтер. – За такие деньжищи вам еще кой-чего причитается.

– Спешу на самолет, любовь моя. – Я чмокнул ее в курносую сопелку и шлепнул по заднице, когда она выбиралась из кабины.

В аэропорту меня ждали Анджело и Чабби – тот обещал присмотреть за пикапом. Настроение у всех было подавленное, и у зоны вылета мы неловко пожали друг другу руки. Говорить было не о чем, вчера мы и так все обсудили.

Когда самолет, гудя поршневыми двигателями, стартовал на континент, я заметил, что парни бок о бок стоят у ограждения.

После трехчасового ожидания в Найроби я пересел на рейс Британской корпорации зарубежных авиалиний до Лондона. За весь долгий ночной перелет не сомкнул глаз. Давненько не бывал я на родине – и теперь возвращался не по самой приятной причине.

Мне очень хотелось побеседовать с Шерри Норт.

Я летел мстить.

Когда ты на мели, самое время обзавестись новым автомобилем и костюмом за сотню гиней. Нарядись богачом, и все поверят, что ты такой и есть.

Я побрился и переоделся в аэропорту Хитроу. Заглянул в офис «Херц», где вместо «хиллмана» взял «крайслер», закинул сумку в багажник и отправился в ближайший паб пивоварни «Каридж», где съел двойную порцию пирога с яйцами и ветчиной и запил ее пинтой «Кариджа», параллельно изучая карту автомобильных дорог. Все было так давно, что я не вполне понимал, куда ехать.

По сравнению с Малайей и Африкой английская глубинка – роскошный образчик ухоженной зелени, а осеннее бледно-золотое солнце сильно отличается от привычного для меня свирепого и яркого светила, но прокатиться по холмам до Брайтона было весьма приятно.

Я оставил «крайслер» на променаде напротив «Гранд-отеля» и нырнул в кроличью нору района Лейнз. Сезон подходил к концу, но здесь по-прежнему разгуливали толпы туристов.

Павильон-Аркейд: такое название я давным-давно прочел на подводном тобогане Джимми Норта и битый час искал нужную улочку, притулившуюся за мощенной булыжником площадкой. Почти все окна здесь оказались закрыты ставнями, а двери – заперты на ключ.

А вот и он: десятифутовый фасад магазина «Подводный мир Норта». Тоже заперто, а единственное окно – с опущенными жалюзи. Я попробовал заглянуть за них, но безуспешно – в зале было темно, – поэтому заколотил в дверь. Изнутри не донеслось ни звука, и я хотел уже уйти, но тут заметил прямоугольную картонку: раньше она стояла за стеклом, но потом свалилась на пол. Изогнув шею самым акробатическим образом, я сумел прочесть написанное от руки послание миру, так как картонка, по счастливому стечению обстоятельств, упала лицевой стороной вверх: «За справками обращаться по адресу: Сивью, Даунерс-лейн, Фалмер, Суссекс».

Я вернулся к машине и вызволил из бардачка карту автомобильных дорог.

Когда я пробирался узкими улочками, пошел дождь. Дворники монотонно растирали капли по лобовому стеклу «крайслера», а я всматривался в преждевременные сумерки.

Дважды заблудился, но наконец притормозил у ворот в пышной живой изгороди. К ним была приколочена табличка «NORTH SEAVIEW» – «Вид на море». Наверное, если глянуть на юг, в погожие дни отсюда видно Ла-Манш.

Одолев глинистую подъездную дорожку, я оказался в мощеном дворе двухэтажного фермерского дома из красного кирпича со встроенными в стены дубовыми балками. Дранка на крыше поросла мхом. Внизу горел свет.

Я вышел из машины и направился к кухонной двери, подняв воротник, чтобы хоть как-то спастись от дождя и ветра. Постучал и услышал, как внутри кто-то ходит. Щелкнул засов, и верхняя половинка голландской двери приоткрылась на всю длину защитной цепочки. На меня смотрела девушка.

Она не произвела на меня сиюминутного впечатления, поскольку на ней был мешковатый рыбацкий свитер синего цвета, но я сразу приметил высокий рост, плечи пловчихи и решил, что передо мной воплощение простоты: лоб бледный и высокий, нос крупный, но не костлявый и не крючком, а под носом – симпатичный широкий рот. И никакого макияжа: губы бледно-розовые, а на переносице и щеках – перечная россыпь мелких веснушек.

Волосы туго стянуты в толстую косу, мерцают оттенками черного в электрическом свете, а брови тоже черные, круто изогнутые над глазницами, так что и глаза показались мне черными, пока в них не заиграли отблески ламп, и я понял, что глаза у девушки такие же призрачно-синие, как воды Мозамбикского течения в сиянии полуденного солнца.

Несмотря на бледность, девушку окутывала аура, свойственная людям без каких-либо проблем со здоровьем. Кожа ее отличалась эластичностью и тем особым блеском, благодаря которому может показаться, что человек светится изнутри, если рассмотреть его поближе – чем я, собственно говоря, и занимался, – казалось, под этой кожей можно было видеть приливы чистейшей крови к шее и щекам. Девушка коснулась шелковистого завитка, сбежавшего из косы и ныне дрейфующего у височного побережья. Обаятельный жест, но по нему я сразу понял, что девушка нервничает, и не купился на безмятежный взгляд темно-синих глаз.

И еще до меня вдруг дошло, что она необычайно приятная женщина. Хотя по виду ей исполнилось лет двадцать пять, она была уже не девушка, а состоявшаяся женщина, сильная, зрелая, исполненная внутреннего спокойствия. Меня это заинтриговало.

Обычно я выбираю дамочек попроще – не люблю растрачивать энергию на ухаживания. Но то, что я сейчас видел, выходило за рамки моего опыта, и впервые за многие годы я растерял присущую мне самоуверенность.

Мы довольно долго смотрели друг на друга, не двигаясь и не говоря ни слова.

– Вы Гарри Флетчер, – наконец спокойно произнесла она, негромко, тоном человека культурного и образованного.

– Какого черта?! – оторопел я. – Откуда вы знаете?

– Входите. – Она сняла цепочку, открыла нижнюю половинку голландской двери, и я повиновался. На кухне было тепло, уютно, и пахло вкусной едой.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – снова спросил я.

– Ваше фото напечатали в газете, рядом со снимком Джимми, – объяснила она.

Мы опять умолкли и стали рассматривать друг друга.

Она была даже выше, чем казалось поначалу. Мне по плечо, длинноногая, в темно-синих брюках, заправленных в черные кожаные ботинки. Я разглядел тонкую талию, а под теплым свитером – намек на вполне достойную грудь.

Поначалу я решил, что она простушка, а десятью секундами позже пришел к выводу, что передо мной необычайно приятная женщина. Теперь же, по прошествии некоторого времени, до меня дошло, что такой красавицы я, пожалуй, еще не встречал.

– Вы поставили меня в невыгодное положение, – наконец сказал я. – Ведь ваше имя мне неведомо.

– Я Шерри Норт, – представилась она, и пару секунд я глазел на нее, пытаясь оправиться от шока, так как она кардинально отличалась от той Шерри Норт, с которой уже свела меня злая судьба, и в конце концов спросил:

– Вы в курсе, что вы не одна такая?

– Не поняла? – Она нахмурилась и взглянула на меня обворожительно-синими глазами из-под опущенных ресниц.

– Долго рассказывать.

– Извините. – Только сейчас она поняла, что мы стоим друг против друга посреди кухни. – Прошу, садитесь. Не желаете ли пива? – Принесла из шкафчика пару банок «Карлсберга» и устроилась напротив за кухонным столом. – Вы собирались рассказать что-то долгое. – Щелкнув колечками обеих банок, она подтолкнула одну в мою сторону и стала выжидающе смотреть на меня.

Я принялся излагать тщательно купированную версию моей биографии, начав с тех пор, как на Сент-Мэри прилетел Джимми Норт. Она с интересом слушала меня, и говорить с ней было легко, как со старым товарищем. Вдруг мне захотелось поведать ей всю правду, не вымарывая ни единого слова: я решил, что с самого начала все должно быть честно и правильно, без оговорок.

Передо мной сидела незнакомка, совершенно чужой мне человек, но почему-то оказалось, что я доверяю ей как самому себе, и я рассказал ей все без утайки.

Когда стемнело, она накормила меня безупречной кассеролью, запеченной в глиняном горшке, с домашним хлебом и фермерским сливочным маслом. Я по-прежнему говорил, но уже не о недавних событиях на Сент-Мэри, а она молчала и слушала. Наконец-то мне встретился человек, которому я мог излить душу.

Упомянул свое прошлое, а потом со мною случился катарсис, и я рассказал ей, как все начиналось, и даже о том сомнительном способе, которым я раздобыл деньги на «Танцующую по волнам», и еще – как мои добрые поначалу намерения дали неминуемую течь.

Было уже за полночь, когда она сказала:

– Честно говоря, верится с трудом. Все это совсем на вас не похоже, ведь вы такой… – она поискала нужное слово, – такой положительный…

Но я видел: на самом деле она хотела сказать что-то другое.

– Много работаю над собой. Но иной раз нимб скособочивается. Сами понимаете, наружность бывает обманчива, – объяснил я.

– Да, бывает, – кивнула она. Это было сказано со значением – так, словно ей хотелось предостеречь меня. – Зачем вы обо всем рассказали? Это, знаете ли, не самый мудрый ваш поступок.

– Наверное, пришло время с кем-то поделиться, и выбор пал на вас. Простите.

– Переночуете в комнате Джимми, – улыбнулась она. – Не выпускать же вас на улицу. Не ровен час, разоткровенничаетесь перед кем-то еще.

Прошлой ночью я не спал, а теперь вдруг понял, что у меня совершенно нет сил. Сомневался даже, что смогу подняться в спальню, но все же задал последние вопросы:

– Зачем Джимми прилетел на Сент-Мэри? Что он искал? Вам известно, с кем он работал? Что это за люди?

– Не знаю, – покачала головой она. И я понял, что это правда: теперь, когда я безгранично доверился ей, она не стала бы мне лгать.

– Поможете выяснить? Поможете их найти?

– Да, я помогу вам. – Она встала из-за стола. – Но давайте вернемся к этому разговору завтра утром.

Джимми жил под самой крышей, чей скат придавал комнате неправильную форму. На стенах – фотографии, полки, тесно заставленные книжками, серебряные спортивные кубки и прочие безделицы, милые сердцу любого мальчишки.

Кровать высокая, матрас мягкий.

Пока я ходил к «крайслеру» за сумкой, Шерри стелила чистые простыни. Потом показала мне, где ванная, и ушла.

Я лег, пару минут вслушивался в дробь дождя по крыше, а потом уснул. Проснулся среди ночи и услышал где-то в доме негромкий разговор.

Босой и в одних трусах приоткрыл дверь спальни, тихонько подкрался к лестнице и выглянул в прихожую. Там горела лампа. Шерри Норт стояла в тоненькой ночной рубашке у настенного телефона и говорила в трубку какие-то слова – тихонько и прикрыв рот рукой, поэтому я не разобрал, о чем речь, зато разглядел за просвечивающей тканью контуры ее тела так хорошо, будто Шерри была обнажена.

И обнаружил, что глазею на нее, словно вуайерист. В электрическом свете кожа ее сияла слоновой костью, а потайные впадинки и тени под прозрачной материей окончательно меня заинтриговали.

Не без труда я оторвался от этих созерцаний и вернулся в кровать, где со смутным беспокойством задумался о телефонном разговоре Шерри, но вскоре опять провалился в сон.

Утром дождь перестал, но, когда я выскочил во двор подышать прохладным свежим воздухом, земля оказалась слякотной, а трава – тяжелой и мокрой.

Я ожидал, что после вчерашних душеизлияний говорить с Шерри будет неловко, но ошибался. За завтраком мы затеяли непринужденную беседу, а потом она сказала:

– Я обещала помочь – так что я могу для вас сделать?

– Ответить на пару вопросов.

– Ладно, спрашивайте.

Джимми Норт был скрытный парень, и Шерри не знала, что брат отправился на Сент-Мэри: он сказал, что получил заказ на установку подводной электроники на плотине Кахора-Басса в Португальском Мозамбике. Собрал необходимое оборудование и попросил сестру подбросить его до аэропорта. Насколько ей известно, вылетел из Англии один. Позже в брайтонский магазин пришли полицейские, сообщили, что Джимми убит, позже об этом писали в газетах. Вот, собственно, и все.

– Писем от него не получали?

– Нет, ничего не было.

Я кивнул. Должно быть, волчья стая перехватывала его корреспонденцию, потому что фальшивая Шерри, вне всякого сомнения, представила мне подлинное письмо.

– Совершенно ничего не понимаю. Я, наверное, глупая?

– Нет. – Я достал чируту и почти уже зажег ее, но вовремя опомнился. – Ничего, если я закурю?

– Я не против, – сказала она, и я был рад, потому что без сигар жизнь моя превратилась бы в сущее мучение, и стал курить, вдыхая ароматный дым.

– Похоже, Джимми наткнулся на что-то крупное. Ему понадобились спонсоры, и он обратился к людям, которых лучше сторониться. Решив, что Джимми навел их на нужное место, они тут же убили его и попытались убить меня, а когда не вышло, прислали ко мне ту самозванку. Она же подумала, что ей теперь известно, где находится искомый предмет, и устроила мне ловушку, а сама отправилась домой. Теперь эти люди вернутся к острову Большой Чайки, где их будет ждать новое разочарование.

Шерри налила нам по второй чашке кофе, и я заметил, что сегодня утром она накрасилась, но совсем слегка, и на лице ее по-прежнему проступали веснушки. Я пересмотрел свои вчерашние выводы – и утвердился в мысли, что передо мной одна из прекраснейших женщин, что я когда-либо встречал. Даже несмотря на раннее утро.

Задумчиво хмурясь, она глядела в кофейную чашку, и мне страшно захотелось коснуться ее изящной, но сильной на вид руки, которая покоилась на скатерти совсем рядом с моей.

– Что они ищут, Гарри? И кто они такие – те, кто его убили?

– Две загадки, и обе непростые. У меня имеются кое-какие соображения – но давайте отвечать на вопросы в том порядке, в каком вы их задали. Во-первых, что хотел найти Джимми? Если узнаем, сможем выйти на его убийц.

– Вообще без понятия, в какую сторону думать. – Она взглянула на меня. Сегодня глаза ее выглядели светлее, чем вечером: голубели, как редкий сапфир. – Вы сказали, у вас есть соображения. Какие?

– Судовой колокол. Вернее, сохранившийся на нем герб.

– Что он означает?

– Не знаю, но выяснить будет несложно. – Не в силах совладать с искушением, я накрыл ее руку своей. Как и предполагал, на ощупь она оказалась крепкая, сильная, теплая. – Но сперва надо осмотреться в брайтонском магазине. И в комнате Джимми. Вдруг найдется что-то полезное.

– Хорошо, – кивнула она, не убирая руки. – Значит, сперва в магазин? Полицейские его обыскали, но могли что-то проглядеть.

– Отлично. Заодно угощу вас обедом. – Я сжал ее руку, и в ответ Шерри, перевернув ее ладонью вверх, сжала мою.

– Ловлю на слове, – сказала она.

И я, оторопевший от собственной реакции на ее рукопожатие, не сумел отшутиться, потому что в горле пересохло, а сердце билось так, словно я только что пробежал целую милю.

Шерри осторожно высвободила руку и встала.

– Надо бы посуду помыть, – вздохнула она.

Если бы девчата с Сент-Мэри увидели, как мистер Гарри вытирает тарелки, моя репутация разбилась бы вдребезги и разлетелась на тысячу осколков.

В магазин проникли через черный ход в конце крошечного закрытого дворика, почти целиком заполненного необычными предметами, – все они без исключения так или иначе относились к дайвингу и подводному миру: отслужившие свое воздушные баллоны, портативный компрессор, медные оправы иллюминаторов и прочие трофеи с затонувших кораблей, и даже челюсть косатки с полным комплектом зубов.

– Давненько я тут не была, – оправдывалась Шерри, отмыкая дверь. – Без Джимми… – Она пожала плечами и продолжила: – Надо бы заняться ликвидацией этого барахла и прикрыть лавочку. И наверное, перепродать лизинг.

– Я тут осмотрюсь, хорошо?

– Осматривайтесь. А я поставлю чайник.

Начав со двора, я изучил груды хлама – по-быстрому, но дотошно – и не обнаружил ничего примечательного. Ушел в магазин и пошарил на полках с ракушками и акульими зубами, а также в витринном прилавке. Наконец приметил в углу письменный стол и занялся его выдвижными ящиками.

Шерри принесла мне чашку чая, после чего примостилась на уголке стола, а я тем временем выкладывал на столешницу старые счет-фактуры и канцелярскую мелочовку вроде резинок и скрепок. Прочитывал каждый клочок бумаги и даже покопался в счетных таблицах.

– Ничего? – спросила Шерри.

– Ничего, – согласился я, глянул на часы и сообщил: – Перерыв на обед.

Она закрыла магазин, и мы по счастливой случайности набрели на ресторан английской кухни, где нас усадили за уединенный столик в дальнем зале. Я заказал бутылку «Пуйи-Фюиссе», чтобы было чем запить омара, а когда отдышался от ценника, мы приступили к еде и много смеялись, и не только из-за вина – вместе нам было хорошо и становилось все лучше и лучше.

После обеда мы вернулись в «SEAVIEW» и поднялись в комнату Джимми.

– Наверное, это наш последний шанс, – предположил я. – Если у него имелись секреты, он хранил их здесь.

Но ясно было, что впереди долгие труды. В комнате сотни книг и целые кипы журналов – в основном «Американский авантюрист», «Трезубец», «Дайвер» и другие издания, посвященные подводному миру и его исследователям, а в изножье кровати – целая полка скоросшивателей.

– Предоставлю это вам, – сказала Шерри и удалилась.

Я переложил содержимое одной из полок на стол, начал просматривать публикации по диагонали и тут же понял, что задача даже сложнее, чем казалось поначалу. Джимми имел привычку читать с карандашом в руке, испещряя поля заметками, комментариями, вопросительными и восклицательными знаками и подчеркивая все, что казалось ему любопытным.

Я упорно читал, выискивая что-то хоть отдаленно связанное с островом Сент-Мэри.

Около восьми взялся за полку, где хранились скоросшиватели. Первые два оказались заполнены газетными вырезками о кораблекрушениях и прочих морских происшествиях. На третьем, в обложке из черного дерматина, не имелось никаких опознавательных знаков. В нем я обнаружил тонкую стопку бумаг и сразу понял, что эта папка отличается от остальных.

Здесь хранились комплекты писем с конвертами и марками – всего шестнадцать штук, и каждое адресовано господам Паркеру и Уилтону с Фенчерч-стрит.

Все написаны разными людьми, но элегантным почерком прошлого столетия.

На конвертах почтовые штемпели всевозможных окрестностей старой империи – Канады, Индии, Южной Африки – и почтовые марки девятнадцатого века. Одни эти марки уже тянули на весьма приличную сумму.

По прочтении первых двух писем стало ясно, что господа Паркер и Уилтон были доверенными лицами и торговыми агентами, действовавшими по поручению высокопоставленных клиентов на службе королевы Виктории. В письмах содержались распоряжения насчет недвижимости, денежных сумм и ценных бумаг.

Даты отправки варьировались в пределах довольно скромного периода: с августа 1857-го по июль 1858 года. По всей видимости, торговец антиквариатом или аукционист выставил их на продажу единым лотом.

Я бегло просмотрел письма, но счел их содержание невыносимо скучным. Однако в одностраничном письме номер десять обнаружилось кое-что интересное, и у меня засвербело под ложечкой.

Два слова подчеркнуты карандашом, а на полях – пометка, сделанная рукой Джимми Норта: «Б. Муз. E.6914(8)». Но внимание мое привлекли сами слова: «Утренняя заря». Их я уже слышал – хотя не помнил, когда и где, – и они показались мне важными.

Я тут же взялся читать письмо с самого начала. В графе «Адрес отправителя» значилось лаконичное: «Бомбей», а рядом стояла дата: «16 сент. 1857».

Уважаемый Уилтон,

строго предписываю принять с надлежащей заботливостью и определить на надежное хранение пять багажных мест, отправленных от моего имени на Ваш лондонский адрес на борту принадлежащего досточтимой компании судна «Утренняя заря», что выходит из нашего порта до 25 числа сего месяца и направляется в пристань компании в порту Лондона.

Прошу со всей поспешностью подтвердить получение груза.

Остаюсь искренне Ваш,

Сэр Роджер Гудчайлд, полковник,

командующий офицер 101-го личного королевы стрелкового полка.

Доставлено по любезности капитана ее величества фрегата «Пантера».

Бумага зашуршала, и я понял, что рука моя взволнованно дрожит. Я чувствовал, что напал на след. Вот он, ключ к разгадке. Я тщательно расправил письмо на журнальном столе и придавил серебряным ножичком для бумаг.

Стал внимательно перечитывать, но меня отвлекли. Зашумел автомобильный мотор: кто-то миновал ворота и ехал по дорожке к дому. В окне сверкнули фары, а потом машина свернула за угол.

Я настороженно выпрямился. Шум мотора стих. Хлопнули дверцы.

Наступила долгая тишина, а потом я услышал неразборчивую мужскую речь и раздраженные возгласы и начал вставать из-за стола.

Затем Шерри вскрикнула, и этот звук, пронесшись по старинному дому, ланцетом вонзился мне в мозг и пробудил защитный инстинкт столь чудовищной силы, что я слетел по лестнице в прихожую, даже не осознав, что сорвался с места.

Кухонная дверь оказалась открыта. Остановившись на пороге, я увидел рядом с Шерри двоих мужчин. На том, что постарше и погрузнее, было бежевое пальто из верблюжьей шерсти, на голове – твидовая кепка, на сероватом тяжелом лице – глубоко посаженные глаза и тонкие бесцветные губы.

Он прижал Шерри к стене у газовой плиты, завернув руку ей за спину так, что ладонь оказалась между лопаток.

Второй был помоложе, тощий и бледный, без головного убора, в кожаной куртке, с соломенными волосами до плеч. Радостно улыбаясь, он не спеша опускал вторую руку Шерри к голубым огонькам газовой горелки.

Шерри отчаянно вырывалась, но держали ее крепко, и в пылу сражения прическа ее пришла в совершенный беспорядок.

– Не торопись, дружбан, – сдавленно просипел человек в кепке. – Пускай все обмозгует.

Шерри вскрикнула снова: пальцы ее неумолимо приближались к шипящим голубым огонькам.

– Валяй, родная, хоть всю башку себе откричи! – рассмеялся блондин. – Никто тебя не услышит.

– Кроме меня, – поправил я.

Они обернулись, и я прочел у них на лицах комичное изумление.

– Кто… – Блондин тут же отпустил Шерри и полез в задний карман.

Я стукнул его дважды, с левой в корпус, а с правой в голову, и, хотя остался не особенно доволен обоими ударами – они получились какими-то несолидными, – парень обмяк, тяжело перевалился через стул и врезался в буфет. Уделять ему дальнейшее внимание было некогда, и я направился к обладателю твидовой кепки.

Тот держал Шерри перед собой и, как только я сделал первый шаг, толкнул ее в мою сторону. Такая подлянка застала меня врасплох, и я вынужден был заключить Шерри в объятия, чтобы мы с нею устояли на ногах.

Человек развернулся и выскользнул в дверь, которая оказалась прямо перед ним. Я же распутался с Шерри и пересек кухню, потратив на это несколько секунд. Когда выломился во двор, человек был уже на полпути к престарелому спортивному «триумфу».

Он оглянулся, и я буквально увидел, как он просчитывает ситуацию. Сесть в машину и развернуться, прежде чем я его настигну, он не успевал, поэтому свернул налево и помчался к темному устью подъездной дорожки столь сноровисто, что полы его верблюжьего пальто вздыбились морскими волнами. Я же рванул вдогонку.

Дорожка была глинистая, мокрая, скользкая, и бегство давалось ему нелегко. Он поскользнулся, чуть не упал, и я нагнал его и был уже у него за спиной, но тут он развернулся, и я услышал щелчок выкидного ножа и увидел, как сверкнуло проворное лезвие. Он пригнулся, выставил нож, но я без остановки налетел на него.

Такого бандит не ожидал – почти любой, завидев блеск стали, встанет как вкопанный. Хотел пырнуть меня в живот и ударил снизу вверх, но уже устал, выдохся, и выпад получился скучный. Я блокировал его запястьем, одновременно с тем зацепил болевую точку на предплечье, нож вывалился у него из руки, и он швырнул его через бедро. Потом тяжело упал на спину, и, хотя грязь смягчила падение, я добавил ему неудобств: наступил на живот коленом, вложив в этот выпад все двести десять фунтов живого веса, и услышал громкий свист, с которым из неприятельских легких вышли остатки воздуха, после чего он, разевая рот в попытке продышаться, свернулся в позу эмбриона, а я перевернул его лицом вниз. Красивую кепку он уже потерял, благодаря чему я выяснил, что у него густая шевелюра – черная, но подернутая седыми прядями, – и я немедленно набрал полную пригоршню этой растительности. А потом уселся врагу на плечи, вдавил его лицо в желтую грязь, да поглубже, и завел непринужденный разговор:

– Терпеть такого не могу, когда мальчики девочек обижают…

Но продолжить не успел, потому что за спиной у меня ожил двигатель «триумфа». Сверкнули фары и, описав широкую дугу, осветили узенький подъезд.

Я и без того знал, что не вырубил блондина как следует – торопился и сделал дело кое-как, сикось-накось, – а потому бросил противника в грязи и метнулся к началу дорожки. Покрышки «триумфа» скрипнули по мощенке двора, автомобиль скакнул вперед, заодно ослепив меня фарами, и забуксовал, съехав на размытую дорожку, но водитель справился с заносом, нашел колею и устремился прямо на меня.

Я упал ничком и откатился в холодный ил тесной дренажной канавы, отводившей воду на ту сторону долговязой живой изгороди.

«Триумф», зацепив кусты, слегка сбился с курса, левые колеса опасно скользнули по каменной отмостке в нескольких дюймах от моего лица, осыпав меня дождем хворостинок и комочков грязи. Потом машина промчалась мимо, но остановилась, поравнявшись со стоявшим на коленях человеком в перепачканном пальто из верблюжьей шерсти – тот расторопно втиснулся на пассажирское сиденье; и когда я выполз из канавы и бросился к спорткару, «триумф» взревел, брызнул глиной из-под задних колес и сорвался с места. Тщетно я преследовал его, он набрал скорость и умчался вверх по склону.

Я отказался от затеи с погоней, развернулся и снова побежал к дому, нащупывая в промокшем кармане брюк ключи от «крайслера», пока не понял, что оставил их на столе в комнате Джимми.

Растрепанная Шерри в испорченном свитере – один рукав на месте, другой нет – стояла у кухонного косяка, прижимая опаленную руку к груди.

– Гарри, я хотела его остановить, – выдохнула она, – но не удержала…

– Сильно обожглись? – При виде ее страданий я тут же передумал гнаться за «триумфом».

– Слегка поджарилась.

– Отвезу вас к врачу.

– Нет, незачем, – улыбнулась она, но из-за боли улыбка вышла кривенькой.

Я сходил в комнату Джимми, порылся в походной аптечке и принес долоксен – от боли, и могадон – для сна.

– Обойдусь, – заупрямилась Шерри.

– Что, зажать вам нос, чтобы проглотили?

Она усмехнулась, помотала головой, выпила таблетки и посоветовала:

– Примите ванну, вы насквозь промокли.

Тут-то я и понял, что и правда промок, а еще замерз. Когда после ванны вернулся, распаренный, на кухню, Шерри уже повело от лекарств, но она сварила нам кофе и добавила ему крепости двумя-тремя каплями виски. Усевшись друг напротив друга, мы стали прихлебывать из чашек.

– Что им было надо? – спросил я. – Что говорили?

– Думали, мне известно, зачем Джимми отправился на Сент-Мэри. Хотели, чтобы я рассказала.

Я покрутил эту информацию в голове. Что-то тут не сходилось, и меня это встревожило.

– Наверное… – Голос ее дрогнул. Она хотела встать, но покачнулась. – Ого! Что вы мне дали?

Невзирая на слабые возражения, я взял Шерри на руки, отнес в ее комнату – по-девчачьи безвкусную, с обоями в розочку, – уложил на кровать, разул и накрыл лоскутным одеялом.

Она вздохнула, закрыла глаза и прошептала:

– Пожалуй, не буду вас прогонять. От вас столько пользы…

Воодушевленный этим признанием, я присел на краешек матраса и стал убаюкивать ее, расправил ей волосы, убрал пряди за уши, погладил по высокому лбу, и на ощупь ее кожа была как теплый бархат. Через минуту Шерри уже спала. Я выключил свет и хотел было уйти, но потом одумался.

Стащил ботинки и заполз под одеяло. Во сне она самым естественным образом перекатилась в мои объятия, и я прижал ее к себе – крепко и с удовольствием, – а потом тоже уснул.

Проснулся на рассвете. Она уткнулась носом мне в шею, обняла меня рукой, закинула на меня ногу, и ее мягкие волосы щекотали мне лицо.

Стараясь не разбудить ее, я осторожно высвободился, поцеловал ее в лоб, забрал ботинки и ушел к себе в комнату. Меня распирало от целомудренной гордости: впервые в жизни я провел целую ночь в объятиях красивой женщины, не развлекаясь ничем, кроме сна.

Письмо лежало на журнальном столике Джимми – там, где я его оставил, – и я перечитал его, а потом отправился в ванную. Пока брился, мне не давала покоя загадочная надпись на полях: «Б. Муз. E. 6914(8)».

Дождь снова перестал, и тучи уже растягивало, когда я спустился во двор, чтобы обследовать место вечернего побоища. Нож валялся в грязи. Я поднял его и выбросил за живую изгородь, а потом вернулся на кухню, громко топая и потирая руки от холода.

Шерри уже готовила завтрак.

– Как пальцы?

– Болят, – призналась она.

– По пути в Лондон заедем к врачу.

– Почему вы решили, что я поеду в Лондон? – осторожно спросила она, намазывая тост маслом.

– По двум причинам. Во-первых, здесь вам оставаться нельзя, ведь волки непременно вернутся. – (Она бросила на меня острый взгляд, но промолчала.) – Во-вторых, вы обещали помочь, а следы ведут в Лондон.

Мои слова ее не убедили, поэтому за завтраком я предъявил ей письмо, найденное в скоросшивателе Джимми.

– Не вижу связи, – наконец сказала она.

– Даже мне ничего не понятно, – искренне признался я, закуривая первую за день чируту, и она подействовала на меня самым магическим образом. – Но едва я увидел слова «Утренняя заря», как в голове что-то щелкнуло… – Я умолк, а потом выдохнул: – Боже мой! Вот оно! «Утренняя заря»!

Мне вспомнились обрывки разговора, подслушанные через вентиляционный канал «Танцующей», что когда-то соединял каюту с мостиком.

«На утренней заре, тогда придется… – звенел у меня в ушах взволнованный голос Джимми. – Если утренняя заря там, где…» Снова эти смутившие меня слова: впились в память шипастыми колючками. Я начал объяснять все Шерри, но так распереживался, что забубнил что-то невнятное. Она рассмеялась, увидев, как я взбудоражен, но, не понимая моих объяснений, остановила меня:

– Стоп! Вы какую-то бессмыслицу несете.

Я начал снова, но не договорил: умолк и воззрился на нее.

– Ну а теперь-то что? – Мое поведение и веселило ее, и выводило из себя. – Гарри, я с вами с ума сойду.

– Колокол! – Я схватил вилку. – Помните, я рассказывал про колокол? Тот, что Джимми поднял у Артиллерийского рифа?

– Да, конечно.

– А на нем – изъеденная песком надпись?

– Так, давайте дальше.

Вместо грифеля у меня была вилка, а вместо грифельной доски – кусок масла, и я нацарапал на нем «В Я З» – те самые впечатанные в бронзу литеры. Изменил «В» на «Я» и показал:

– Вот оно. Поначалу было непонятно, но теперь… – И я стремительно дописал недостающие буквы: «УТРЕННЯЯ ЗАРЯ».

Она смотрела на надпись и медленно кивала, ведь теперь деталь головоломки встала на свое место.

– Надо побольше узнать про эту «Утреннюю зарю».

– Каким образом?

– Самым простым. Нам известно, что корабль принадлежал Ост-Индской компании. Должны сохраниться записи – например, в Регистре Ллойда. Или в Министерстве торговли.

Она взяла у меня письмо, перечитала, передала обратно и скроила гримасу:

– В багаже доблестного полковника, наверное, были только старые рубахи да нестираные носки.

– Носки мне лишними не будут, – заметил я.

Шерри собрала вещи, и я с облегчением увидел, что она наделена редким даром путешествовать налегке. Пока она ходила договариваться с фермером-арендатором, чтобы тот в ее отсутствие присмотрел за домом, я отнес сумки в «крайслер». Уходя, она лишь замкнула кухонную дверь, после чего села на переднее сиденье и сказала:

– Странное чувство. Словно отправляюсь в долгое путешествие.

– Есть у меня кое-какие планы… – Я сопроводил это уведомление косым плотоядным взглядом.

– Сперва мне показалось, что вы положительный, – посетовала она, – но когда начинаете так себя вести…

– Сексуально, скажите? – согласился я, и «крайслер» покатил в горку.

На пальцах Шерри вздулись безобразные виноградины белых волдырей. Врач – его я нашел в Хейвордс-Хит – удалил жидкость и перебинтовал руку.

– Теперь еще хуже, – пробурчала она, бледная от боли, а потом умолкла. По пути на север я соблюдал режим тишины, пока мы не оказались в пригороде Лондона, а там предложил:

– Надо бы найти место для ночевки. Поудобнее и где-нибудь в центре.

Она с недоумением взглянула на меня:

– Удобнее всего – и дешевле – будет, наверное, снять где-нибудь номер на двоих, вы не находите?

В животе у меня зашевелилось что-то теплое и очень приятное.

– Странно, что вы об этом заговорили. Я намеревался предложить то же самое.

– Знаю! – рассмеялась она впервые за два часа. – Решила вам подсобить. – И, все еще смеясь, покачала головой. – Я остановлюсь у дяди. Он живет в Пимлико, у него в квартире есть свободная комната, а за углом – небольшой паб-отель. Чистенький, и публика вполне приличная – вы, наверное, видали и похуже.

– Я без ума от ваших шуток, – проворчал я.

Остался ждать в машине, а она позвонила дяде из телефонной будки, вернулась на пассажирское сиденье и сообщила:

– Все в порядке. Он дома.

Квартира была на первом этаже, на тихой улочке неподалеку от набережной. Я достал из багажника сумку, а Шерри подошла к двери и позвонила в звонок.

Дверь открыл невысокий сухопарый мужчина лет шестидесяти, в серой кофте с заплатками на локтях и теплых тапочках-бабушах, но домашнее одеяние плохо сочеталось с аккуратно подстриженными волосами серо-стального цвета и не менее аккуратными жесткими усиками. Кожа чистая, щеки румяные, но выправка военная, а в глазах хищный блеск. Дядюшка не лыком шит, настороженно подумал я, а Шерри посторонилась и представила нас друг другу:

– Это мой дядя, Дэн Уилер. А это Гарри Флетчер.

– Тот юноша, о котором ты рассказывала, – коротко кивнул он. Рука у него была сухая и костлявая, а взгляд обжигал, словно крапива. – Проходите. Давайте, оба.

– Я вас не потревожу, сэр. – Ясное дело, я назвал его «сэр»: отзвук давешней военной подготовки. – Хочу сам подобрать себе жилье.

Дядя с племянницей переглянулись, и мне показалось, что Шерри едва заметно покачала головой, но я все же заглянул в квартиру – вернее сказать, в монастырскую келью, обставленную и выдержанную в аскетичных, экономных, исключительно мужских тонах. Вид комнаты подтвердил первое впечатление, и мне захотелось как можно чаще видеться с Шерри, но иметь как можно меньше дел с ее дядюшкой.

– Через час заберу вас пообедать, – сказал я.

Дождавшись ее согласия, я вернулся в «крайслер». Паб-отель, который рекомендовала мне Шерри, оказался сетевым «Виндзор армс»; и когда я, по ее совету, упомянул имя Дэна Уилера, меня препроводили в тихую заднюю комнату с прекрасным видом на небо и крыши, утыканные телевизионными антеннами. Не раздеваясь, я улегся на кровать и стал ждать, пока пройдет следующий час, размышляя о семействе и родне Нортов. В одном я был уверен: Шерри Норт не ускользнет от меня под покровом ночной темноты. Я собирался держать ее под неусыпным присмотром, но все же многое в ней по-прежнему сбивало меня с толку. Я подозревал, что она далеко не так проста, как можно подумать, глянув на ее прелестное безмятежное лицо. Любопытно будет узнать, какая она на самом деле. Отодвинув эту мысль на задворки сознания, я сел и потянулся к телефону. За следующие двадцать минут сделал три звонка: в Регистр Ллойда на Фенчерч-стрит, в Национальный морской музей в Гринвиче, а последний – в Индийский архив на Блэкфрайерс-роуд. «Крайслер» я оставил на частной парковке за паб-отелем – от машины в Лондоне больше вреда, чем пользы, – а до квартиры дяди Дэна прогулялся пешком. Дверь открыла сама Шерри, уже готовая выдвигаться. Мне определенно была по душе ее пунктуальность.

– По-моему, дядя Дэн вам не понравился, – бросилась она в бой за обеденным столом, но я увернулся:

– Позвонил в пару мест. Нам надо на Блэкфрайерс-роуд, это в Вестминстере. Там Индийский архив. Поедем туда сразу после обеда.

– Он очень славный. Вы непременно подружились бы.

– Знаете что, дорогая моя? Чей это дядя? Ваш? Вот и оставьте его себе.

– Но почему, Гарри? Мне интересно.

– Чем он на жизнь зарабатывает? Армия? ВМФ?

– Как вы догадались? – изумилась она.

– Я таких за милю вижу.

– Служил в армии, но ушел в отставку… Погодите, какая разница?

– Что хотите попробовать? – Я помахал перед нею листком с меню. – Если ростбиф, то я возьму утку.

Клюнув на приманку, она сосредоточила свое внимание на еде.

Индийский архив помещался в одной из современных прямоугольных конструкций из зеленоватого стекла и небесно-голубых стальных панелей.

Мы с Шерри вооружились гостевыми пропусками, расписались в журнале и первым делом отправились в каталог, а оттуда – в морской отдел архива, где председательствовала опрятно одетая, но угрюмая дама: седеющие волосы и очки в стальной оправе.

Я протянул ей листок с запросом на папку с материалами по судну «Утренняя заря», принадлежавшему досточтимой компании, и дама затерялась среди высоких, до потолка, металлических стеллажей, переполненных всевозможными документами.

Двадцатью минутами позже она вернулась, выложила на стойку пухлое досье и велела расписаться, указав на колонку в журнале с желтой обложкой из твердого картона.

– Занятно, – хмыкнула она. – Эту папку уже брали меньше года назад.

Я взглянул на имя в последней строке журнала: Д. А. Норт. Идем по пятам за Джимми, подумал я, когда ставил под его именем свое: Ричард Смит.

– Можете расположиться вон там, молодые люди. – Она показала в другой конец зала. – И постарайтесь, пожалуйста, не испортить документы.

Мы с Шерри плечом к плечу уселись за стол, и я развязал тесемки досье.

«Утренняя заря» оказалась фрегатом типа «Блэкуолл»: в начале девятнадцатого века такие строили на судоверфи «Блэкуолл-ярд», и все они имели колоссальное сходство с военными фрегатами того периода.

«Зарю» же изготовили в Сандерленде по заказу досточтимой Ост-Индской компании. Тоннаж – 1330 регистровых тонн, длина по ватерлинии – 226 футов, ширина бимса – 26 футов, что весьма неплохо для скорости, но при сильных порывах ветра на судне, наверное, бывало неуютно.

Спустили на воду в 1832 году, всего лишь за год до того, как компания потеряла китайскую монополию, и это невезение наложило отпечаток на последующую судьбу «Утренней зари».

Помимо прочего, в досье содержались серии процедурных отчетов о работе нескольких следственных комиссий. Первый капитан корабля, носивший гордую фамилию Свинн, в первом же плавании посадил «Утреннюю зарю» на банку в Даймонд-Харборе реки Хугли. Следствие выяснило, что в момент происшествия мистер Свинн находился под действием крепких напитков, и избавило его от капитанского бремени.

– Говорящая фамилия, – заметил я, а Шерри в ответ на мое остроумие закатила глаза и издала негромкий стон.

На этом череда злоключений не закончилась. В 1840 году во время перехода по Южной Атлантике несший «собаку» пожилой помощник капитана зазевался, «Заря» вышла против ветра, и мачт как не бывало. Фрегат беспомощно качался на волнах с такелажем у борта, пока ему не встретилось голландское судно, после чего остатки парусного вооружения срезали, «Зарю» отбуксировали в Столовую бухту, а суд обязал владельцев выплатить голландцам двенадцать тысяч фунтов в качестве вознаграждения за спасение на море.

В 1846 году половина команды сошла на один из диких берегов Новой Гвинеи, где каннибалы перебили их всех до единого. Погибли шестьдесят три человека.

Затем 23 сентября 1857 года «Заря» вышла из Бомбея, направляясь в Лондонский Пул через Сент-Мэри, мыс Доброй Надежды и остров Святой Елены.

– Гляньте на дату. – Я поставил палец на нужную строчку. – Об этом плавании говорится в письме Гудчайлда.

Шерри не ответила. Лишь кивнула. За последние несколько минут я узнал, что она читает быстрее моего: я одолевал три четверти текста, а она уже готова была перелистнуть страницу. Теперь же взгляд ее впивался в каждую строчку, бледные щеки зарозовелись, и мне пришлось придержать ее руку, когда она, кусая нижнюю губу, поторопила меня:

– Ну давайте поживее!

«Утренняя заря» так и не объявилась в Сент-Мэри. Фрегат исчез. Три месяца спустя его признали пропавшим в море со всем экипажем, и Регистр Ллойда велел страховщикам возместить убытки владельцам и грузоотправителям.

Декларация груза оказалась весьма впечатляющей для столь небольшого судна, ведь в Индии и Китае на борт «Зари» поместили следующее:

364 больших и 494 средних чайных ящика[6] – 72 тонны от имени господ Данбара и Грина;

101 большой и 618 средних чайных ящиков – 65 тонн от имени господ Симпсона, Уилли и Ливингстона;

577 тюков шелка – 82 тонны от имени господина Элдера и компании;

5 багажных мест – 4 тонны от имени сэра Роджера Гудчайлда, полковника;

16 багажных мест – 6 тонн от имени майора Джона Коттона;

10 багажных мест – 2 тонны от имени лорда Элтона;

26 ящиков различных специй – 2 тонны от имени господина Полсона и компании.

Онемевший, я поставил палец на четвертую строку судового манифеста, а Шерри снова кивнула, и глаза ее засияли сапфирами. Убытки были возмещены, и дело считали закрытым – до тех пор, пока четыре месяца спустя, в апреле 1858 года, в Англию не прибыл ост-индский корабль «Уолмерский замок» с пережившими крушение «Утренней зари».

Их было шестеро: первый помощник капитана Эндрю Барлоу, помощник боцмана, трое матросов верхней команды и двадцатидвухлетняя девушка – мисс Шарлотта Коттон, направлявшаяся домой в сопровождении отца, майора 40-го пехотного полка.

Эндрю Барлоу дал показания следственной комиссии. За сухим повествованием, скучными вопросами и осмотрительными ответами скрывалась волнующая и романтическая морская история, песнь о кораблекрушении и последующей битве за жизнь.

Я читал, и скудные обрывки собранных мною знаний занимали свои места.

Через четырнадцать дней после выхода из Бомбея «Утренняя заря» попала в налетевший с юго-востока неистовый шторм. Всю неделю нестихавшая буря влекла фрегат за собой, и я отчетливо представил эту картину: такой же безжалостный циклон сорвал однажды крышу с моей хибары в Черепашьем заливе.

«Утренняя заря» вновь лишилась рангоута – кроме нижней фок-мачты, нижней бизань-мачты и бушприта. Остальное унес ураган, а море разбушевалось так, что поставить аварийную грот-мачту или закрепить реи не было никакой возможности.

Поэтому, когда с подветренной стороны заметили землю, стало ясно, что у фрегата нет ни единого шанса избежать печальной участи. Словно сговорившись, ветер и течение увлекали «Зарю» прямо в пасть воронкообразного рифа, а штормовые волны разбивались о коралловую преграду с громыханием всего небесного воинства.

Корабль налетел на риф и застрял в коралловых клыках, но Эндрю Барлоу с помощью двенадцати членов команды сумел спустить на воду одну из шлюпок. С ними разбитый фрегат покинули четверо пассажиров, в том числе и мисс Шарлотта Коттон, а Барлоу, в котором самым неправдоподобным образом сочетались искусство мореплавателя и добрая удача, сумел провести шлюпку по бушующему морю за смертоносный риф, в более спокойные воды прибрежной лагуны.

Наконец они пристали к усеянному хлопьями морской пены берегу острова, где выжившие четыре дня ютились друг подле друга, пока не стих ураган.

Барлоу в одиночку вскарабкался на верхушку самой южной из трех островных возвышенностей. Описание дал четкое и ясное: речь однозначно шла о Дедах и Артиллерийском рифе. Так Джимми Норт и узнал, что искать: коралловый барьер, а за ним – остров с тремя вершинами.

Помощник капитана определил местоположение истрепанной ураганом и застрявшей в рифовых челюстях «Утренней зари». Волны наносили по корпусу один удар за другим, и на второй день фрегат начал разрушаться: на глазах у Барлоу – тот оставался на вершине, чтобы вести наблюдение за происходящим. Переднюю половину судна уволокло за риф, где она ушла под воду у зияющей пробоины в коралловой стене, а корма, оставшись на океанской стороне, была разбита в щепки.

Когда наконец ветер стих, а небеса прояснились, Эндрю Барлоу обнаружил, что из ста сорока девяти членов команды спасся лишь его крошечный отряд: остальные сгинули в бурном океане.

К западу у самого горизонта Барлоу разглядел узкую полосу земли: хотелось верить, что это Африканский континент. Помощник капитана вновь погрузил свой отряд в шлюпку, и та отправилась в плавание по прибрежной лагуне. Надежды оправдались: это и впрямь оказалась Африка – но, как всегда, враждебная и жестокая.

Семнадцать потерянных душ пустились в долгое и опасное путешествие на юг, а спустя три месяца лишь Барлоу, четверо моряков и мисс Шарлотта Коттон добрались до островного порта на Занзибарском архипелаге. Остальные путники пали жертвами лихорадки, дикарей, дикого зверья – и даже выжившие из-за голода превратились в ходячие скелеты, пожелтевшие от малярии и вконец измученные дизентерией из-за плохой воды.

Следствие всячески одобрило действия Эндрю Барлоу, а досточтимая компания наградила его за безупречную службу пятью сотнями фунтов стерлингов.

Дочитав, я поднял глаза на Шерри. Она внимательно посмотрела на меня, а потом произнесла:

– Вот это да!

Меня тоже тронули масштабы стародавней драмы.

– Все сходится, Шерри, – сказал я. – Вот оно, перед нами.

– Да, – кивнула она.

– Надо узнать, нет ли тут чертежей.

Отдел чертежей и эстампов находился на третьем этаже. Дежурная по залу принялась добросовестно разыскивать нужные нам материалы, и вскоре «Утренняя заря» явилась нам во всем своем великолепии.

Изящное трехмачтовое судно с длинным приземистым профилем. Ни крюйселя, ни прямой бизани на бегин-рее, вместо них – косой спанкер и полный комплект лиселей. На длинном полуюте достаточно места для нескольких пассажирских кают, а шлюпки закреплены на кормовой рубке.

Вооружение тяжелое: тринадцать черных орудийных портов, и каждый готов в любой момент явить неприятелю длинную восемнадцатифунтовую пушку, чтобы защитить фрегат в неспокойных водах к востоку от мыса Доброй Надежды, по которым «Утренняя заря» курсировала в Индию и Китай.

– Мне надо выпить, – заявил я, складывая чертежи. – Попрошу, чтобы нам сделали копии.

– Зачем? – осведомилась Шерри.

Дежурная вынырнула из логова средь полок, переполненных старинными эстампами, а в ответ на просьбу насчет копий втянула щеки и попыталась осадить меня:

– Я вынуждена буду взять с вас семьдесят пять пенсов.

– Цена вполне сносная, – не сдавался я.

– И копии будут готовы только на следующей неделе, – непреклонно добавила она.

– Ой, – лучезарно улыбнулся я, – а мне бы надо завтра.

Улыбка сокрушила ее. Утратив неприступный вид, дежурная заправила шальные метелки волос за дужки очков и смягчилась:

– Что ж, посмотрю, что можно сделать.

– Очень мило с вашей стороны, честное слово!

Когда мы уходили, вид у нее был растерянный, но вполне довольный.

Я снова начинал ориентироваться на местности, поэтому без труда доехал до «Эль вино». Вечерний прилив журналистов с Флит-стрит еще не заполнил залы, и нам удалось найти уединенный столик. Я заказал два вермута, и мы салютовали друг другу бокалами.

– Знаете, Гарри, у Джимми всегда было множество планов. Вся его жизнь была непрерывной охотой за сокровищами. Каждую неделю он находил – ну, почти находил – местоположение погибшего грузового корабля Непобедимой армады, затонувшего города ацтеков или пиратского судна… – Она пожала плечами. – Лично у меня врожденный иммунитет к подобным делам. Но это… – Шерри отпила глоток вермута.

– Давайте подведем итоги, – предложил я. – По нашим сведениям, Гудчайлда очень беспокоила судьба его багажа и он наказал доверенному лицу принять эти пять ящиков и обеспечить им безопасное хранение. Нам известно, что он собирался отправить их в Лондон на борту «Утренней зари», а письмо прислал заранее, с капитаном фрегата «Пантера», – наверное, был с ним дружен.

– Неплохо, – согласилась она.

– Мы знаем, что багажные места перечислены в судовом манифесте и что «Утренняя заря» погибла – предположительно, с грузом на борту. Нам известно точное место кораблекрушения, и подтверждением тому служит судовой колокол.

– По-прежнему неплохо.

– Не знаем мы лишь одного: что было в этих ящиках.

– Нестираные носки, – сказала она.

– Четыре тонны нестираных носков? – усмехнулся я, и лицо ее изменилось: она упустила из виду общий вес груза. – Ага, прошляпили. Так я и думал. Читаете быстро, но через строчку.

Шерри состроила мне гримасу.

– Четыре тонны, девочка моя, – это изрядный вес. Что бы ни было в тех ящиках.

– Ну ладно, – согласилась она. – Признаю, с цифрами я не в ладах. Но охотно верю, что четыре тонны – это много.

– Чтобы было понятнее, столько весит новенький «роллс-ройс».

Глаза ее потемнели и увеличились в размерах.

– Да уж… И правда много!

– Очевидно, Джимми знал, что это за груз. И у него имелись убедительные доказательства, способные заинтересовать даже самых практичных спонсоров. То есть дело серьезное.

– Настолько серьезное, что… – Она осеклась, и по мелькнувшему в глазах выражению я понял, что Шерри до сих пор не оправилась от смерти брата.

Мне стало неловко, я отвернулся и полез во внутренний карман за письмом, устроив из этого нехитрого действия целое шоу. Тщательно разгладил письмо на столе между нами, а когда снова взглянул на Шерри, она уже взяла себя в руки.

Моим вниманием вновь завладела карандашная пометка на полях.

– Бэ-муз-е, шестьдесят девять, четырнадцать, и в скобочках – восемь, – зачитал я вслух. – Какие будут соображения?

– Бакалавр музыки.

– Блестяще! – Я похлопал в ладоши.

– Теперь вы. Покажите класс, – бросила мне вызов она, и я с достоинством сложил письмо, после чего заказал еще два вермута, расплатился с официантом и начал:

– В общем, след мы взяли, и след неплохой. Теперь нам хотя бы понятно, о чем речь. Поэтому переходим к следующей ниточке.

Шерри подалась вперед и молча кивнула: дескать, продолжайте.

– Помните, я рассказывал о самозванке, блондинистой Шерри Норт? – (Она снова кивнула.) – Перед тем как улететь с острова, она дала телеграмму в Лондон. – Я порылся в бумажнике, выудил копию телеграммы, протянул ее Шерри, а пока она читала, продолжил: – Ясно, что блондинка отчитывается перед старшим, неким Мэнсоном. Должно быть, за всем стоит именно он, и теперь я намерен к нему подобраться. – Я допил вермут. – Отвезу вас к воинственному дядюшке, а завтра снова выйду на связь.

Шерри упрямо сжала губы – такого я за ней прежде не замечал, и глаза ее сверкнули оружейной сталью.

– Гарри Флетчер, только не думайте, что сможете улизнуть от меня, когда все только-только завертелось. Вы же не круглый дурак.

Такси привезло нас на Беркли-сквер, и я повел Шерри на Керзон-стрит, а по пути украдкой оглянулся и шепнул: «Дайте руку, быстро!»

Она тут же послушалась. Мы прошагали так с полсотни ярдов, а потом она спросила:

– Что такое?

– Просто нравится держать вас за руку.

– Ах, вы!.. – Она хотела вырваться, но я ее не пустил, и она капитулировала, после чего мы продолжили прогулочное шествие к Шеперд-Маркету, изображая туристов и время от времени задерживаясь у витрин.

Строение № 97 по Керзон-стрит оказалось одним из тех шестиэтажных домов с астрономически дорогими квартирами, где стены облицованы кирпичом, а за богатой входной дверью из стекла и бронзы стоит швейцар в форме, охраняющий тишину и спокойствие в мраморном фойе. Мы прошагали мимо, а возле клуба «Белый слон» перешли дорогу и направились обратно.

– Могу спросить у швейцара, не живет ли в квартире номер пять некий мистер Мэнсон, – вызвалась Шерри.

– Отличная мысль, – согласился я. – А если окажется, что живет? Что будете делать? Передадите привет от Гарри Флетчера?

– Вы фигляр и шут! – Она снова попробовала высвободить руку, но я крепко держал ее.

– Наискось от девяносто седьмого дома есть ресторан, – сказал я. – Возьмем столик у окна, попьем кофейку, посидим и понаблюдаем.

В начале четвертого мы устроились за столиком с хорошим видом на улицу и приятно провели следующий час. Оказалось, что развлекать Шерри совсем нетрудно: у нас было схожее чувство юмора, и мне нравилось слушать ее смех.

Посреди долгого и запутанного рассказа меня прервали: к дому № 97 подкатил «роллс-ройс» модели «сильвер-рейт». Шофер в изящной голубино-серой форме вошел в фойе и завел разговор со швейцаром, а я продолжил свой рассказ.

Десятью минутами позже в доме напротив забурлила жизнь: лифт исполнил быструю серию подъемов и спусков, всякий раз исторгая в фойе груду одинаковых чемоданов из крокодиловой кожи. Швейцар и шофер подхватывали их и уносили в «роллс», но чемоданов не убавлялось, и Шерри с тоскливым вздохом предположила, что кто-то собрался в отпуск.

– Представьте-ка: тропический остров, синие волны, белый песок, крытая соломой хижина среди пальм… – начал я. – Что скажете?

– Хватит! Сейчас осень, мы в Лондоне, и мне даже думать о таком тошно.

Я собрался было развить атаку, но тут лакей с шофером вытянулись по стойке смирно, когда стеклянные двери раскрылись вновь, но теперь из лифта вышли мужчина и женщина в длинной коричневой норковой шубе – со светлыми волосами, щедро залитыми лаком и тщательно уложенными в высокую прическу в греческом стиле.

Я узнал эту женщину, и ярость саданула мне под дых.

Передо мной была Шерри Норт номер один – та «милая» дама, что отправила Джудит и «Танцующую» на дно Гранд-Харбора.

Мужчина рядом с ней был среднего роста, с мягкими и длинными, по моде, каштановыми волосами, вьющимися на висках, с легким загаром из солярия и чрезвычайно хорошо одетый: дорого и броско, словно человек из шоу-бизнеса.

Тяжелый подбородок, длинный мясистый нос, нежные телячьи глаза, но куцые губы и голодный рот: алчный прожорливый рот, который я так хорошо помнил.

– Мэнсон! – сказал я. – Господи! Мэнсон Резник. Мэнни Резник!

Ну а к кому еще Джимми отправился бы со столь необычным предложением? Так же и я пришел к нему много лет назад с выкладками по краже золота из римского аэропорта. Мэнни – антрепренер преступного мира, и с нашей последней встречи его социальный статус заметно подрос.

Теперь у него все по красоте, думал я, глядя, как он шагает по тротуару и забирается на заднее сиденье «роллса» – под бочок к норковой блондинке.

– Ждите здесь, – бросил я Шерри, когда «роллс» отчалил в сторону Парк-лейн.

Выбежал на мостовую и стал энергично жестикулировать в попытке привлечь внимание таксистов, но машин поблизости не оказалось, и я побежал следом за «роллсом», отчаянно умоляя богов, чтобы те послали мне большой черный кеб с лампочкой «свободно», а «роллс» тем временем свернул направо, на Саут-Одли-стрит, мягко набрал скорость и устремился вдаль.

Когда я остановился на углу, он был уже далеко в реке машин, утекавшей к Гросвенор-сквер.

Я сделал разворот и разочарованно поплелся к столику, за которым меня ждала Шерри. Я знал, что она права. Мэнни с блондинкой отправились в долгое путешествие, и ошиваться вокруг дома № 97 на Керзон-стрит теперь бессмысленно.

Шерри, однако, ждала меня не за столиком, а у входа в ресторан.

– Что это было? – осведомилась она, и я взял ее за руку, а по пути к Беркли-сквер объяснил:

– Скорее всего, именно этот человек приказал убить Джимми. Он виноват в том, что мне отстрелили полгруди. По его распоряжению поджарили ваш прелестный мизинчик. Короче говоря, крупная фигура.

– Вы с ним знакомы?

– Давным-давно пересекались по делам.

– Ну у вас и друзья!

– В последнее время я очень стараюсь улучшить круг общения. – Я легонько пожал ей руку, но она проигнорировала мою обходительность.

– А женщина? Это та, с Сент-Мэри? Которая взорвала ваш катер с девушкой на борту?

Вновь нахлынула свирепая злоба, охватившая меня несколько минут назад, когда я увидел эту холеную и лакированную хищницу в норковом пальто.

– Гарри, больно! – охнула Шерри.

– Простите. – Я ослабил хватку.

– Наверное, это и есть ответ на мой вопрос, – пробурчала она, массируя предплечье.

В интерьере приватного бара «Виндзор армс» преобладали темные дубовые панели и антикварные зеркала. К тому времени как мы с Шерри вернулись, там было уже не протолкнуться. На улице стемнело, ледяной ветер ворошил в канавах упавшие листья, но в баре царили тепло и уют. Мы нашли местечко в углу, но толпа притиснула нас друг к дружке и вынудила меня обнять Шерри за плечи, и наши головы оказались так близко, что даже в этом общественном месте у нас появилась возможность провести самое конфиденциальное совещание.

– Догадываюсь, куда отправились Мэнни Резник с подружкой, – сказал я.

– К острову Большой Чайки? – спросила Шерри, а когда я кивнул, продолжила: – Ему понадобится корабль. И ныряльщики.

– Не переживайте. Мэнни найдет и то, и другое.

– Ну а мы что будем делать?

– Мы? – переспросил я.

– Фигура речи, – чопорно поправилась она. – Ну а вы что будете делать?

– Одно из двух: или забуду об этом, или вернусь к Артиллерийскому рифу и, черт возьми, попытаюсь узнать, что скрывается в пяти ящиках полковника Гудчайлда.

– А снаряжение?

– Наскребу все, что нужно. Пусть и не такое модное, как у Мэнни Резника.

– Простите за нескромный вопрос, но как у вас с деньгами?

– Ответ тот же. Наскребу, сколько нужно.

– Синий океан и белый песок… – мечтательно прошептала она.

– …и пальмовые листья переговариваются под дуновениями пассатов…

– Гарри, хватит!

– На углях скворчит жирный лангуст, мы с вами напеваем одну мелодию на двоих, а вокруг ни души… – безжалостно продолжал я.

– Провокатор! – возмутилась она.

– Останетесь здесь и никогда не узнаете, действительно ли там нестираные носки, – не унимался я.

– Вы напишете мне и все расскажете! – взмолилась она.

– Нет, не напишу.

– Тогда придется ехать с вами, – наконец сдалась Шерри.

– Молодчина. – Я потрепал ее по плечу.

– Но билет куплю сама. Я настаиваю. Не хочу быть содержанкой. – Наверное, догадалась, что мои финансы в самом плачевном состоянии.

– Я и не думал ставить под сомнение вашу принципиальность, – радостно заявил я, а бумажник мой с облегчением вздохнул. Снарядить экспедицию к Артиллерийскому рифу на остатки средств… Задачка не из легких.

Теперь, когда решение было принято, нам предстояло многое обсудить. Казалось, прошло лишь несколько минут, когда хозяин сообщил:

– Времечко, дамы и господа.

– По ночам на улицах опасно, – предупредил я. – Думаю, не стоит рисковать. Наверху у меня удобнейшая комната с прекрасным видом…

– Угомонитесь, Флетчер. – Шерри встала. – Лучше проводите меня домой, или я дядю на вас натравлю.

До дядиной квартиры было полквартала, и по пути мы договорились встретиться завтра за обедом. У меня уже имелся список утренних дел, включая заказ авиабилетов, а Шерри сказала, что обновит паспорт и заберет копии чертежей «Утренней зари».

У дверей квартиры мы остановились лицом друг к другу и оба почему-то застеснялись, и я едва не расхохотался от столь умопомрачительной банальщины: надо же, как два старомодных подростка на исходе первого свидания… Но иной раз от такого становится тепло на душе.

– Доброй ночи, Гарри. – И Шерри с извечной женской артистичностью каким-то неведомым способом показала мне, что готова целоваться.

Губы у нее были мягкие и теплые, и поцелуй затянулся надолго.

– О боже мой… – хрипло прошептала она, когда наконец отпрянула.

– Точно не передумаешь? У меня отличная комната, вода тоже есть – и холодная, и горячая, – а на полу ковер, и телевизор…

С почти неслышной усмешкой Шерри легонько оттолкнула меня, повторила: «Доброй ночи, милый Гарри» – и ушла в дом.

Я же вернулся на улицу и побрел обратно к паб-отелю. Ветер стих, но от реки все равно веяло сыростью. На улице было пусто, но у обочины стояли автомобили – бампер к бамперу, до самого угла.

Я не спеша плелся по мостовой. Спать не хотелось, и я даже задумался, не прогуляться ли сперва до станции метро «Эмбанкмент». Сунув руки в глубокие карманы полупальто, я думал о Шерри и, размышляя об этой женщине, был расслаблен и счастлив.

Подумать было о чем, потому что многого в Шерри я пока не понимал, многое нуждалось в объяснении. Однако я тешил себя мыслью, что сегодня, наверное, зародились отношения, которые продлятся не одну ночь, не одну неделю или месяц, – настоящие чувства, уже вошедшие в силу, и что теперь все будет иначе, чем с остальными, и со временем эти чувства не ослабнут, а, напротив, будут становиться все сильнее.

Вдруг рядом раздался чей-то голос:

– Гарри!

Голос был мужской, незнакомый, и я машинально обернулся на звук, уже понимая, что оборачиваться не следовало.

Меня окликнули из припаркованного у тротуара черного «ровера». Окно открыто, лицо назвавшего мое имя человека – бледная клякса во тьме салона.

Безнадежно я попытался вынуть руки из карманов и встать лицом туда, откуда, как я понимал, последует атака. На развороте присел, извернулся, и что-то, прогудев мимо уха, поразило меня в плечо.

Обоими локтями я ударил за спину – удар оказался ощутимый, и позади меня кто-то охнул от боли, а затем руки мои высвободились из карманов, я закончил разворот и ушел в сторону, прекрасно понимая, что меня снова попробуют огреть дубинкой.

Полночные тени, громадные и зловещие, в черных одеждах, – казалось, их неисчислимое множество, но на самом деле врагов было четверо, плюс один в машине. Все крупные, у одного дубинка, занесенная для нового удара. Раскрытой ладонью я ткнул ему в подбородок. Запрокинув голову, он тяжело рухнул на мостовую, и мне показалось, что я сломал ему шею.

Чье-то колено взметнулось к моему паху, но я увернулся и, пользуясь инерцией движения, нанес контрудар в бедро, а потом в грудь – смачно, от плеча, и нападающего отбросило назад, но еще один тут же схватил меня за руку, зафиксировал ее, вражеский кулак угодил мне в скулу, и я почувствовал, как под глазом лопнула кожа.

Другой подобрался со спины, сдавил мне гортань, но я вывернулся, толкнул его, и мы, свившись в тесный узел, закружились по мостовой.

– Подержи его, – увесисто произнес кто-то басовитый, – дай стукну по-нормальному.

– Проклятье! – выдохнул другой. – Чем мы тут, по-твоему, занимаемся?

Мы привалились к дверце «ровера». Не в силах двинуться, я смотрел, как первый, с дубинкой, поднимается на ноги. Он размахнулся, я попробовал отдернуть голову, но удар все равно пришелся мне в висок. Полностью я не отключился, но драться сразу расхотелось: я стал слаб, как дитя, и ноги едва держали мой вес.

– Вот и хорошо. Теперь сажайте его назад.

Меня впихнули на сиденье «ровера». Двое стиснули меня с боков, хлопнули дверцы, двигатель заурчал, завелся, и мы стремительно отъехали от тротуара.

В голове прояснилось, но висок онемел, и мне казалось, что он превратился в воздушный шарик. На переднем сиденье разместились трое, и по одному сзади, слева и справа от меня. Все тяжело дышали, а сидевший рядом с водителем нежно массировал то шею, то подбородок. Тот, что справа, взялся обыскивать меня, пыхтя и фыркая, и, судя по запаху, он недавно наелся чеснока.

– Знай же, что давным-давно кто-то умер у тебя во рту, да там и остался, – сообщил ему я заплетающимся языком, мучаясь от головной боли, но мог бы и не говорить этого, так как он, не подав вида, что услышал мои слова, упрямо продолжал обыск. Наконец остался доволен результатом, и я привел одежду в порядок.

Минут пять мы молча катили вдоль реки к Хаммерсмиту. Наконец, когда все отдышались и уделили внимание своим ранам, водитель заговорил:

– Короче, Мэнни хочет с тобой поболтать, но ничего такого. Сказал, что любопытствует. И еще сказал, что, если надумаешь задираться, нам разрешено прихлопнуть тебя и выкинуть в речку.

– Ваш Мэнни – само очарование, – заметил я.

– Заткнись и слушай! – перебил меня водитель. – В общем, тебе решать. Веди себя прилично, и проживешь подольше. Слыхал, что в прошлом ты был резкий парень, так что мы тебя ждали – с тех самых пор, как Лорна облажалась на острове; но поверь, мы и подумать не могли, что ты станешь маршировать взад-вперед по Керзон-стрит, словно духовой оркестр. Мэнни сперва не поверил: «Быть такого не может, что это Гарри. Что он, совсем рассудка лишился?» И грустно так добавил: «Как пали сильные!.. Не возвещайте на улицах Аскалона…»[7]

– Это из Шекспира, – сказал тот, от кого разило чесноком.

– Заткнись! – одернул его водитель и продолжил: – Грустно так сказал, но не то чтобы совсем убивался – не всплакнул, ничего такого. Ну, ты понял.

– Понял, – пробурчал я.

– Заткнись и дальше слушай! Мэнни сказал: «Прямо тут к нему не суйтесь. Проследите до тихого места, там и заберите. Пойдет по-хорошему – ведите ко мне на разговор, а надумает задираться – можете в речку выкинуть».

– Ну да, это в его стиле. Наш чертенок Мэнни – прекрасной души человек…

– Заткнись! – напомнил водитель.

– Жду не дождусь, когда мы с ним увидимся снова.

– Веди себя хорошо, сиди тихо. Тогда, быть может, тебе повезет.

Я послушался. Мы свернули на М-4 и помчались на запад. К двум ночи прибыли в Бристоль, обошли его по касательной, выехали на А-4 и направились к Эйвонмауту.

Среди других судов в яхтенном порту я заметил пришвартованную к причалу большую моторную яхту с опущенными сходнями. На носу и корме название: «Мандрагора». Океанское судно с элегантным стальным корпусом, окрашенным в бело-голубые тона, – на мой скромный взгляд, быстрое, послушное и способное доставить пассажиров в любую точку мира. Игрушка для богатых. На мостике стояли люди, почти во всех иллюминаторах горели огни, и я пришел к выводу, что яхта готова к морскому путешествию.

На узкой площадке перед сходнями меня обступили со всех сторон. Пока мы поднимались на палубу «Мандрагоры», «ровер» сдал назад, развернулся и был таков.

Кают-компания оказалась оформлена с большим вкусом, не характерным для Мэнни Резника, – должно быть, потрудился прошлый владелец или профессиональный дизайнер: оливковый ковер от стены до стены, такие же бархатные шторы, мебель из красно-коричневого тика и натуральной кожи, на стенах – картины маслом, подобранные в тон общему декору.

Судно тянуло на полмиллиона фунтов, и я догадался, что его зафрахтовали. Наверное, Мэнни взял его на полгода и укомплектовал собственной командой – потому что Мэнни Резник никогда не казался мне большим любителем морей и океанов.

Наша невеселая группа молча остановилась посреди раскидистого ковра, и я услышал звуки, которые ни с чем не спутаешь: сперва убрали сходни, потом снялись со швартовых. Дрожь моторов сменилась размеренной пульсацией, и огни пристани за иллюминаторами пришли в движение: мы покинули бухту и наконец оказались в приливных водах Северна.

Я узнал маяки на мысах Портисхеда и залива Редклифф. «Мандрагора» шла вниз по реке мимо Уэстон-сьюпер-Мэра и Берри, направляясь в открытое море.

Наконец явился Мэнни в синем шелковом халате: лицо помято от сна, но кудри старательно расчесаны, а улыбка, как всегда, сверкающая и ненасытная.

– Гарри, – начал он, – я же говорил, что ты вернешься!

– Здравствуй, Мэнни. Не сказал бы, что я в восторге от нашей встречи.

С беспечным смешком он повернулся к вошедшей следом женщине. Она была старательно накрашена, и каждый волосок прически лежал на своем месте. На ней тоже был халат, но белый и длинный, с кружевами на вороте и манжетах.

– По-моему, вы уже знакомы, но на всякий случай представлю: это Лорна Пейдж.

– В следующий раз, Мэнни, когда пошлешь кого-то соблазнить меня, выбирай девицу поинтереснее. С возрастом я стал привередлив.

Она недобро прищурилась, но улыбнулась:

– Как там твой катер, Гарри? Твой любимый катер?

– Гроб из него получился паршивый. – Я взглянул на Мэнни. – И что ты предлагаешь? Заключить сделку?

– Это вряд ли, Гарри. – Он горестно покачал головой. – Мне бы очень хотелось, честное слово, хотя бы по старой памяти… Но пространства для сделки я не вижу. Во-первых, тебе нечего предложить, так что сделка в любом случае получилась бы хреновая. Во-вторых, я знаю, что ты чересчур сентиментален. Заключи мы любую сделку, ты все равно погорячился бы и пустил бы ее псу под хвост. О каком доверии может идти речь? Ведь ты, Гарри, никак не сможешь забыть про Джимми Норта и свой катер, будешь думать о той островитяночке, что оказалась не в то время не в том месте, и о сестре Джимми Норта, от которой нам пришлось избавиться…

Я получил некоторое удовольствие от мысли, что Мэнни, по всей видимости, не знал, что случилось с громилами, которых он послал разобраться с Шерри Норт, и что она по-прежнему жива-живехонька, и постарался придать голосу искренности, а поведению – убедительности.

– Погоди, Мэнни, я настроен выжить. Если придется, могу забыть о чем угодно.

– Не знай я тебя так, как знаю, непременно поверил бы. – Он снова рассмеялся и покачал головой. – Прости, Гарри, но сделки не будет.

– И для чего тогда ты потрудился привезти меня на яхту?

– Я дважды отправлял к тебе людей, Гарри, и оба раза ты выжил. Третья осечка мне не нужна. По пути к Кейптауну полно глубоких вод, и я привяжу к твоим ногам реально тяжелый груз.

– Кейптаун? – переспросил я. – То есть ты решил отправиться к «Утренней заре» собственной персоной? Что такого интересного в этих древних обломках?

– Ну хватит, Гарри. Если бы ты не знал, не пришлось бы тратить на тебя столько сил и средств. – Он опять рассмеялся, а я подумал, что лучше не выказывать собственного невежества.

– По-твоему, сумеешь найти дорогу? – спросил я у блондинки. – Океан большой, и многие острова похожи друг на друга. По-моему, разумнее будет сохранить меня в качестве страховки, – настаивал я.

– Извини, Гарри. – Мэнни подошел к медно-тиковому бару. – Что будешь пить?

– Скотч, – ответил я, и Мэнни, налив полстакана виски, подошел и вложил его мне в руку.

– Если уж совсем начистоту, – продолжал он, – в каком-то смысле я сделаю это ради Лорны. Ты обидел девушку, Гарри. Уж не знаю чем, но она очень хочет видеть, как мы с тобой распрощаемся. Ей такое нравится – правда ведь, дорогая? Ее это заводит.

– Да, ее надо заводить. – Я осушил стакан. – Иначе, как мы с тобой прекрасно знаем, трахаться с ней совсем неинтересно.

Мэнни ударил меня по губам – рассек их до крови, и виски впился в свежие раны, – а затем негромко велел:

– Заприте его.

Когда меня выводили из каюты и провожали на корму, я нашел некоторое удовольствие в мысли о том, что Лорне предстоит ответить на несколько болезненных вопросов. По обеим сторонам безустанно проплывали береговые огни, а ночная река казалась мне очень широкой и невероятно черной.

На полубаке перед мостиком имелся кубрик, над ним – приземистая рубка с раздвижным люком, а за люком трапик, спускавшийся в короткий коридор. Очевидно, здесь квартировала команда, потому что в коридоре имелось несколько дверей, ведущих в каюты и общую столовую.

Ближе к баку яхты – тяжелая стальная дверь с трафаретной надписью: «КЛАДОВАЯ ПОЛУБАКА». Эту дверь захлопнули у меня за спиной. Щелкнул замок, и я оказался в стальной каморке шесть на четыре или около того – в полном одиночестве. Воздух здесь был влажный, затхлый, по обеим переборкам – складские шкафчики.

Перво-наперво я озаботился поисками какого-нибудь оружия. Все до единого шкафчики оказались заперты, и я обратил внимание, что стенки у них из дубовой доски в дюйм толщиной: без топора не вскроешь, но я все равно попробовал выломать дверцы, пользуясь собственным плечом в качестве тарана. В каморке, однако, было слишком тесно, и разогнаться как следует я не мог, зато хорошенько нашумел и привлек внимание к своей персоне.

Дверь распахнулась. На почтительном расстоянии от порога стоял кто-то из команды с большим и страшным «ругером» под сорок первый «магнум».

– Хорош баловаться, – скомандовал он, – там ничего нет. – Он указал на кучу старых спасательных жилетов в углу. – Можешь посидеть вон там, только тихо и спокойно, а не то позову ребят, чтобы помогли тебя отделать. – Он снова захлопнул дверь, а я опустился на жилеты.

Очевидно, парень у двери караулит меня на полную ставку, а остальные находятся в пределах оклика. Я не ожидал, что он откроет дверь, поэтому не подготовился. Надо сделать так, чтобы он снова ко мне сунулся, – но теперь обернуть его визит себе в пользу. Хотя шанс невелик, понял я. Ему достаточно будет направить револьвер в эту клетушку и спустить курок. Вряд ли промахнется.

Я опустил глаза на груду спасательных жилетов, встал и отволок их в сторону. Под ними обнаружился деревянный ящик из-под фруктов, а в нем – бывалый уборщицкий реквизит: нейлоновая щетка, половые тряпки, жестянка полироли «Брассо», полкуска желтого мыла и бутылка из-под бренди, наполовину полная прозрачной жидкости. Я вытащил пробку и принюхался. Бензин.

Снова уселся и пересмотрел ситуацию, пытаясь найти в ней какие-нибудь положительные стороны, но без особого успеха.

Выключатель остался за дверью, а лампочку в потолке прикрывал толстый стеклянный плафон. Я встал, наступил на ручку шкафчика, нашел устойчивое положение, открутил плафон, обследовал лампочку, и у меня появилась некоторая надежда.

Спустившись на пол, я взял тяжелый брезентовый жилет, вооружился защелкой стального браслета наручных часов – тоже лезвие, хоть и тупое, – и принялся пилить и кромсать брезент, пока не проделал в нем дыру, куда пролез указательный палец, после чего разодрал жилет и извлек из него несколько пригоршней наполнителя. Высыпал его на пол, занялся другими жилетами, и вскоре в моем распоряжении оказалась внушительная кучка белого капока.

Я смочил ватный мусор бензином из бутылки и набрал полную руку этой горючей смеси, после чего снова полез к светильнику. Выкрутил лампочку и оказался в полной тьме. Действуя ощупью, прижал вымоченную в бензине вату к электрическим контактам. Никакой изоляции у меня не было, поэтому я голой рукой взял браслет от часов и с его помощью закоротил цепь.

После испепеляющего голубого проблеска бензин незамедлительно вспыхнул, а сто восемьдесят вольт, жахнув зарядом картечи, сбросили меня с моего насеста, и я кубарем скатился на пол с шариком пылающего капока в руке.

Где-то далеко послышались недовольные и даже гневные возгласы: я успешно вывел из строя всю электросистему полубака. Теперь же я бросил объятую огнем вату на заранее подготовленную горку горючего, и та ярко вспыхнула. Смахнув с рук искры, я прикрыл нос и рот носовым платком, схватил неповрежденный спасательный жилет и встал у стальной двери.

Через несколько секунд бензин выгорел, и затлела вата, исторгая густой черный и мерзко пахнущий дым. Он заполнил каморку, и из глаз у меня ручьями хлынули слезы. Я попробовал делать неглубокие вдохи, но дым разодрал мне легкие, и я зашелся в приступе кашля.

Из-за двери донесся очередной возглас:

– Что-то горит!

А в ответ:

– Бога ради, да почините же свет!

Пришло мое время. Я заколотил в стальную дверь и заорал благим матом:

– Пожар! Пожар на корабле!

Не сказать, что я переигрывал: в моем узилище, неустанно прибывая от горящей ваты, клубился густой дым. Я понял, что если в ближайшие шестьдесят секунд не выберусь отсюда, то задохнусь, и это добавляло убедительности моим воплям. Охранник со здоровенным «ругером» в руке распахнул дверь и посветил в каморку фонариком.

Мне едва хватило времени, чтобы различить эти подробности и заметить, что на корабле по-прежнему нет света, а в сумраке снуют призрачные фигуры, некоторые с фонариками… а потом из кладовой вырвалось густое облако черного дыма.

Вместе с ним вырвался я – обезумевшим быком, навстречу чистому воздуху, в ужасе от того, что едва не погиб от удушья, и этот ужас придал мне сил.

Охранник рухнул под моим натиском и, падая, выстрелил из револьвера. Дульная вспышка осветила все вокруг, словно импульсная лампа. Сориентировавшись, я рванул к трапу, ведущему на палубу.

В закрытом пространстве выстрел прозвучал столь оглушительно, что обездвижил остальные призрачные фигуры. Я был на полпути к лестнице, когда кто-то прыгнул мне наперерез. Я врезался плечом ему в грудь и услышал, как противник сдулся, словно проколотый футбольный мяч.

Вокруг взволнованно закричали, и у подножия лестницы возникла еще одна большая темная фигура. В коридоре я набрал скорость, а теперь вложил ее и всю свою массу в удар ногой – тот пришелся человеку в живот, заставил его сложиться пополам и упасть на колени. Луч фонарика осветил лицо, и я увидел, что передо мною мой чесночный друг. Было весьма приятно облегчить себе побег: я наступил ему на плечо, воспользовался им в качестве трамплина и в один прыжок одолел половину трапа.

В лодыжку мне вцепились пальцы, но я отбрыкался и продолжил восхождение к палубе – нога еще на ступеньке, одна рука вцепилась в спасательный жилет, другая в медный поручень, – и в этот беспомощный миг дорогу перекрыла очередная темная фигура. Вдобавок ко всему ослепительно вспыхнул свет.

Передо мной стоял еще один старый приятель – с дубинкой, – и я прочел у него на лице дикарскую радость, когда он воздел оружие над головой. Избежать удара я мог лишь одним способом – выпустить поручень и свалиться обратно в полубак, кишевший разгневанными головорезами.

Я оглянулся и стал уже разжимать руку, когда за спиной у меня зашевелился обладатель «ругера»: неуверенно сел, поднял оружие, прицелился, стараясь совладать с качкой, и выстрелил в меня. Тяжелая пуля пронеслась возле уха, отчего у меня едва не порвалась барабанная перепонка, и ударила парня с дубинкой в центр груди, сбила его с ног и отшвырнула на палубу, где он, раскинув руки в стороны, повис на такелаже фок-мачты, всем видом напоминая бесхозное огородное пугало. Исполнив отчаянный рывок, я проследовал за ним на палубу и вскочил на ноги, по-прежнему сжимая в руке спасательный жилет.

Позади снова грохнул «ругер», и я услышал, как пуля расщепила козырек над люком. В три прыжка я оказался у релинга, сиганул за борт и отправился в головокружительный полет, на исходе которого плашмя врезался в черную воду, и созданная винтами «Мандрагоры» воронка подхватила меня и утянула в глубину.

Вода была ужасно холодная – казалось, она просачивается сквозь стенки легких и впивается ледяными пиками в костный мозг.

Наконец жилет помог мне вынырнуть на поверхность, и я стал лихорадочно озираться. Береговые огни, белые и очень яркие, подмигивали мне над черной водой. В фарватере рябило, и я покачивался на волнах – то вверх, то вниз.

«Мандрагора», по-праздничному усыпанная сияющими огнями, словно круизный лайнер, плавно скользила к черному вакууму открытого моря – все дальше от меня.

Кое-как я избавился от обуви и полупальто, после чего сумел просунуть руки в проймы спасательного жилета. Бросил еще один взгляд на «Мандрагору», она была уже в миле от меня, но вдруг начала разворачиваться, а с мостика ударил длинный белый луч прожектора, прощупал темноту и заплясал на черной поверхности моря.

Я тут же обернулся к земле, поискал и нашел рейдовый огонь английского бакена и соотнес его с маяком на острове Флэт-Холм. За несколько секунд сравнительное расположение огней слегка изменилось: отлив уносил меня на запад. Я повернулся и поплыл по течению.

Замедлив ход, «Мандрагора» ползла в мою сторону. Сверкнул луч прожектора, пытливо заскользил по воде, подбираясь все ближе.

Я изо всех сил помогал течению долгими боковыми гребками, стараясь не выбросить рук на поверхность, чтобы не взбить белой пены, и удерживаясь от перехода на кроль, пока ярко освещенная яхта подползала все ближе. Когда «Мандрагора» поравнялась со мной, луч прожектора обшаривал водную поверхность с другого борта.

Течение отнесло меня в сторону. Яхта отклонилась от фарватера, насколько это было возможно, и прошла в полутора сотнях ярдов, но я рассмотрел людей на мостике. В его огнях синий шелковый халат Мэнни Резника сиял бабочкиным крылом, и я слышал, как он сердито кричит, но слов не разобрал.

Луч тянулся ко мне словно длинный, белый, холодный палец обвинителя, четвертуя воду на тесные квадраты – вверх-вниз, влево-вправо, – и я неминуемо угодил бы в следующий проход. Прожектор уперся в ограничитель, начал разворачиваться, и я был прямо перед ним, но в то мгновение, когда луч нащупал меня, я скрылся за случайно нахлынувшей черной волной. Свет прошел поверху, рассеялся по гребню, пропустил меня и вернулся к неизменному поисковому шаблону.

Итак, мне удалось ускользнуть. «Мандрагора» возвращалась к устью Северна, а я покоился в жестких объятиях спасательного жилета, смотрел ей вслед, и меня подташнивало от облегчения – или то была реакция на насилие? В любом случае теперь я был свободен, и у меня оставался лишь один вопрос: сколько времени пройдет, прежде чем я умру от переохлаждения?

Глядя, как огни «Мандрагоры» уменьшаются в размерах и сливаются с усыпанным блестками задником побережья, я поплыл дальше.

Часы остались на полубаке, и я не знал, сколько потребовалось времени, чтобы конечности мои утратили всякую чувствительность. Старался не прекращать движения, но не понимал, слушаются ли меня руки и ноги.

Ко мне подкрадывалось чувство блаженного избавления. Огни берега померкли, меня окутало теплым и мягким белым облаком, и я подумал, что не так страшна смерть, как ее малюют, и хихикнул, промокший и беспомощный, держась на воде лишь за счет спасательного жилета.

Я с любопытством думал, почему отказало зрение – мне говорили, что обычно смерть приходит иначе, – и вдруг понял, что меня ослепил опустившийся с рассветом на воду морской туман. Утренний свет, однако, набирал силу, и я уже мог ясно проглянуть футов на двадцать в туманных завихрениях.

Закрыл глаза и уснул, а перед тем подумал, что эта моя мысль станет, наверное, последней в жизни, и снова хихикнул, а потом провалился во тьму.

Меня пробудили голоса в тумане, близкие и отчетливые, и восхитительный уэльский акцент вернул меня к жизни. Я попробовал закричать, и это далось мне весьма нелегко, но я все же сумел издать звук, похожий на вопль чайки.

В тумане проступили очертания старенькой лодки для ловли омаров: она дрейфовала по течению, а двое мужчин, перегнувшись через борт, сосредоточенно ставили ловушки.

Я снова крикнул по-чаечьи, и один из них поднял глаза – светло-голубые глаза на заскорузлом морщинистом лице под матерчатой кепкой. В гнилых прокуренных зубах мужчина зажал мундштук старой бриаровой трубки, и я запомнил этот образ на всю оставшуюся жизнь.

– Доброе утро, – проквакал я.

– Господь мой Иисус! – изрек омарщик из-за позеленевшего эбонитового мундштука.

Потом я сидел в крошечной рулевой рубке, укутавшись в замусоленное старое одеяло, потягивал пышущий жаром несладкий чай из кружки с надколотой эмалью и дрожал так, что кружка дергалась и подпрыгивала в моих сложенных лодочкой ладонях.

Кожа моя приобрела изысканный голубоватый оттенок, но кровообращение в конечностях восстанавливалось, причиняя мне невыразимые муки. Спасители мои оказались людьми неразговорчивыми и чрезвычайно чуткими к приватности других: наверное, это было врожденное качество, взращенное многими поколениями пиратов и контрабандистов.

Когда они расставили ловушки и направились к берегу, было уже за полдень, и я наконец оттаял. Одежда высохла на печке миниатюрного камбуза, а в животе у меня оказалось предостаточно сэндвичей из пеклеванного хлеба с копченой макрелью.

Мы вошли в Порт-Толбот, а когда я в попытке расплатиться за помощь стал совать одному из омарщиков измятые пятерки, он посмотрел на меня ледяным голубым глазом и молвил:

– Всякий раз, мистер, когда удается вернуть человека из моря, я считаю, что мне уплатили сполна. Так что оставьте деньги себе.

Путешествие обратно в Лондон оказалось сущим кошмаром, свитым из пригородных автобусов и ночных поездов. Вывалившись в десять утра на перрон Паддингтонского вокзала, я сразу понял, почему двое «бобби» прервали свое мерное шествие, стараясь хорошенько рассмотреть мое лицо. Должно быть, я походил на беглого каторжника.

Таксист окинул уставшим от жизни взглядом мою жесткую двухдневную щетину, распухшую губу и подбитый глаз.

– Что, приятель, подружкин муженек вернулся домой пораньше?

В ответ на его предположение я издал слабый стон.

Открыв дверь дядиной квартиры, Шерри Норт изумленно распахнула голубые глаза:

– О боже мой, Гарри, что стряслось? У тебя ужасный вид!

– Спасибо, – ответил я. – Прямо бальзам на душу.

– А я тут с ума схожу!.. – Она схватила меня за руку и втащила в квартиру. – Два дня! Даже в полицию звонила, и в больницы, и куда только не звонила!

На фоне замаячил дядя. Его присутствие действовало мне на нервы. Я отказался от предложения принять ванну и переодеться в чистое – вместо этого увел Шерри к себе в «Виндзор армс», где помылся и побрился, не закрывая двери в ванную, чтобы в процессе мы могли разговаривать. Пока я отмокал в ванне, Шерри держалась подальше от линии прямой видимости, но я все равно подумал, что открытая дверь способствует развитию чувства близости между нами, а это скорее полезно, чем нет.

Я в подробностях и не преуменьшая собственного героизма живописал, как меня силой похитили ручные гориллы Мэнни Резника, а Шерри слушала мой рассказ – молча и, как мне показалось, с зачарованным восхищением.

Восстав из ванны, я обернул талию полотенцем и, не умолкая, уселся на кровать, а Шерри принялась врачевать мои порезы и потертости.

– Теперь надо идти в полицию, Гарри, – наконец сказала она. – Тебя пытались убить.

– Шерри, милая моя девочка, умоляю: хватит про полицию. Такие разговоры меня нервируют.

– Но Гарри…

– Забудь про полицию. Лучше закажи нам каких-нибудь яств, а то я уже забыл, что такое еда.

С кухни прислали отличный жареный бекон с томатами, яичницей, тостами и чаем. Утоляя голод, я пытался вписать недавнюю круговерть событий в канву наших знаний и подстроить планы под новые вводные данные.

– Кстати, ты внесена в список смертников. Они не остановились бы на барбекю из твоих пальчиков. Мэнни Резник был уверен, что его мальчики прикончили тебя. – (Тут Шерри переменилась в лице.) – По всей видимости, он избавляется от всех, кто хоть что-то знает об «Утренней заре». – Какое-то время я молча жевал яичницу с беконом. – По крайней мере, теперь у нас появились временны́е рамки. Яхта Мэнни – только не смейся, но она называется «Мандрагора» – на вид очень мощная и быстроходная, но все равно выйдет к островам недели через три, а то и все четыре. Так что время у нас имеется.

Шерри сперва налила мне чая, а потом уже добавила молока – все, как я люблю.

– Спасибо, Шерри, ты просто ангел милосердия. – Она показала мне язык, и я продолжил: – Что бы ни было в багаже Гудчайлда, там непременно что-то экстраординарное. Ты бы видела, какое судно зафрахтовал Мэнни: ни дать ни взять королевская яхта «Британия». Небось выложил за это дело сотню тысяч фунтов. Господи, вот бы узнать, что в тех ящиках! Я пытался разговорить Мэнни, но тот поднял меня на смех. Сказал, что я и без того все знаю, иначе не стал бы впутываться в такие неприятности…

– Ой, Гарри, – оживилась Шерри, – ты выложил плохие новости, а теперь приготовься к хорошим.

– Всегда готов.

– Помнишь Джиммину пометку на полях? Бэ-муз?

– Бакалавр музыки, – кивнул я.

– Нет, дурачок. Британский музей.

– Прости, не понял?

– Я поговорила с дядей Дэном, и он тут же все объяснил. Это ссылка на книгу в библиотеке Британского музея. У дяди есть читательский билет. Он собирает материал для книги и часто бывает в библиотеке.

– А мы с тобой можем туда попасть?

– Приложим все усилия.

Битых два часа я прождал под огромным сине-золотым куполом читального зала Британского музея. Грудь мою стискивало от страстного желания выкурить чируту, и я не знал, чего ждать – ведь я просто вписал в форму запроса регистрационный номер из заметок Джимми, – но тут библиотекарша положила передо мной внушительной толщины том, и я жадно схватил его: издание дома «Секкер и Варбург» от 1963 года, за авторством доктора П. А. Реди, с золотым названием на корешке: «Легендарные и утраченные сокровища планеты».

Решив подразнить себя, я не сразу открыл книгу, а сперва задумался о той веренице счастливых совпадений, что провела Джимми Норта по бумажному лабиринту забытых подсказок. Быть может, он, одержимый кораблекрушениями и сокровищами, сгинувшими в морских глубинах, сперва прочитал эту книгу и лишь потом наткнулся на связку старых писем? Этого мне никогда не узнать.

В книге было сорок девять глав, и каждая посвящалась отдельному предмету. Я внимательно прочел список: золото ацтеков, панамские слитки и пластины, тайники пиратов, затерянный в Скалистых горах Северной Америки золотой рудник, долина алмазов в Южной Африке, грузовые корабли Непобедимой армады, груженная слитками «Лутина», чей знаменитый колокол находится в здании Ллойда, золотая колесница Александра Македонского и снова корабли с сокровищами – древние и современные, от разграбления Трои до Второй мировой войны, богатства Муссолини, пресвитера Иоанна, Дария, римских военачальников, каперов, кораблей берберийских и коромандельских пиратов… Изобилие исторических фактов и гипотетических домыслов. Сокровища затерянных городов и забытых цивилизаций, от Атлантиды до мифического золотого города в пустыне Калахари, – короче говоря, столько всего, что я даже не знал, с чего начать, поэтому со вздохом открыл первую страницу, пропустив введение и предисловие, и приступил к чтению.

К пяти часам я бегло просмотрел шестнадцать глав, по чьим названиям было ясно, что они не имеют никакого отношения к «Утренней заре», и внимательно изучил другие пять, после чего понял, как сильно Джимми Норта донимала романтическая лихорадка, присущая охотникам за сокровищами, потому что от всех этих историй о великих богатствах, ждущих, пока их подберет какой-нибудь везучий смельчак, у меня тоже разыгрался нешуточный зуд.

Я взглянул на новые японские часы, которыми заменил оставшуюся на «Мандрагоре» «омегу», выбежал к массивным каменным колоннам музея и перешел Грейт-Рассел-стрит, торопясь на рандеву с Шерри. Она ждала у переполненного бара-салона «Бегущий олень».

– Прости, – сказал я, – счет времени потерял.

– Пойдем. – Она схватила меня за руку. – Я умираю от жажды. И любопытства.

От жажды я выдал ей пинту биттера, но любопытство лишь раскочегарил, упомянув название книги. Она хотела было отправить меня назад в библиотеку, но я упрямо переместился в столовую за баром, где отужинал индейкой и ветчиной, после чего успел даже выкурить половинку чируты, прежде чем Шерри выволокла меня на холод.

Я велел ей ждать в «Виндзор армс», отдал ключ от комнаты и усадил в такси, после чего поспешил обратно в читальный зал, к следующему заголовку, гласившему: «Великий Могол и Тигриный трон Индии».

Начиналась глава с краткой исторической справки: рассказа о том, как Бабур – потомок печально известных Чингисхана и Тимура, сущих проклятий древнего мира, – перешел через горы, вторгся в Северную Индию и основал там империю Великих Моголов. Я сразу понял, что эта информация относится к области моих интересов, поскольку «Утренняя заря» отправилась в плавание именно с того почтенного континента.

Там же рассказывалось об эпохе знаменитых потомков Бабура, исламских правителей, обретших грандиозное влияние и могущество, построивших великие города и оставивших после себя такие памятники чувству прекрасного, как, например, Тадж-Махал. И наконец, о закате династии и ее гибели в первый год восстания сипаев, когда мстительные британские силы осадили, а тремя месяцами позже взяли древнюю цитадель и крепость под названием Дели, не раздумывая перестреляли могольских шахзаде и пленили старого Бахадур-шаха.

Затем автор неожиданно переключился с этого масштабного полотна на исторические частности:

«В 1665 году французский путешественник и торговец драгоценными камнями Жан-Батист Тавернье[8] побывал при дворе могольского падишаха Аурангзеба, а пятью годами позже опубликовал в Париже знаменитый сборник путевых записок, повествующий о шести путешествиях на Восток. По всей видимости, Тавернье завоевал благосклонность мусульманского правителя, потому что в твердыне ему дозволили посетить знаменитую палату сокровищ и каталогизировать заинтересовавшие его предметы, в том числе – бриллиант „Великий Могол“. Взвесив камень, Тавернье зафиксировал его массу – 280 карат – и описал сего великана как обладавшего экстраординарным сиянием и цветом чистейшим и белым – „цветом великой Полярной звезды в небесах“.

Падишах рассказал гостю, что камень нашли в знаменитых шахтах Голконды где-то в пятидесятых годах семнадцатого века и что в необработанном виде этот монструозный алмаз весил 787 карат.

Алмаз огранили круглой розой, но не симметрично, а с односторонним выступом. С тех пор камень не описывали, и многие считают, что на самом деле Тавернье видел „Кохинур“ или „Орлов“. Однако крайне маловероятно, что столь опытный специалист мог допустить такие погрешности в описании и взвешивании. До переогранки в Лондоне „Кохинур“ весил лишь 191 карат и был огранен в древнеиндийском стиле – то есть вовсе не розой. „Орлов“ же, хоть и ограненный розой, был и остается симметричным камнем и весит 199 карат. Эти факты попросту не соотносятся с описанием Тавернье, и все свидетельства указывают на существование – и последующее исчезновение – громадного белого бриллианта.

В 1739 году персидский правитель Надир-шах захватил Дели, но не пытался удержать город, удовольствовавшись награбленным добром – в том числе бриллиантом „Кохинур“ и Павлиньим троном Шах-Джахана. Вероятно, жадный перс попросту не нашел „Великого Могола“. После отвода персидских войск на вакантное место падишаха моголов был возведен Мухаммад-шах – и, лишенный традиционного трона, приказал создать замену. Однако новое сокровище окутано завесой тайны, хотя о нем говорится в нескольких туземных источниках, европейское упоминание существует лишь одно: в дневнике сэра Томаса Дженнинга (в 1747 году он был послом Англии в Дели) описана аудиенция у могольского падишаха, во время которой тот „был облачен в драгоценные шелка и украшен цветами и драгоценностями и сидел на огромном золотом троне в форме свирепого тигра с разинутой пастью и сверкающим циклопьим оком. Тело тигра было самым изумительным образом инкрустировано всевозможными драгоценными камнями. Его величество был столь любезен, что позволил мне приблизиться вплотную к трону и рассмотреть око тигра, которое, по уверениям его величества, являло собою великий бриллиант, оставшийся со времен правления Аурангзеба“.

Был ли то „Великий Могол“ Тавернье, теперь ставший частью „Тигриного трона Индии“? Если так, давайте углубимся в исследование замысловатой череды событий, дабы положить конец поискам сего утраченного сокровища.

16 сентября 1857 года на улицах Дели завязались ожесточенные бои, повлекшие за собой множество смертей и ранений, исход борьбы висел на волоске, но британские войска и лояльные короне местные формирования очистили город от мятежных сипаев и захватили довлевшую над городом древнюю крепость.

Пока в стенах ее кипела схватка, местным военным сто первого полка приказано было переплыть реку, окружить стены и взять под контроль дорогу, ведущую на север, дабы ни члены правящей династии Моголов, ни вожди повстанцев не сбежали из обреченного города.

Операцией командовали двое европейских офицеров: капитан Мэттью Лонг и сэр Роджер Гудчайлд, полковник…»

Имя сразу бросилось мне в глаза – и не только потому, что кто-то подчеркнул его карандашом. На полях, также карандашом, проставлен был типичный для Джимми Норта восклицательный знак: юный Джеймс не питал уважения к книгам, включая принадлежащие почтенному Британскому музею. Оказалось, что я снова дрожу, а щеки мои горят от волнения. Вот он, последний фрагмент головоломки, теперь все на месте! Взгляд мой заметался по странице.

«Никто не узнает, что случилось той ночью на пустынной дороге, рассекавшей индийские джунгли, – но полугодом позже капитан Лонг и индийский субедар Рам Панат свидетельствовали на военно-полевом суде против полковника Гудчайлда.

Они описали перехват группы индийских вельмож, покидавших горящий город – трех имамов и двух шахзаде, принцев королевской крови. В присутствии капитана Лонга один из принцев, пытаясь купить свободу, предложил отвести британских офицеров к великому сокровищу, золотому трону в форме тигра с единственным бриллиантовым оком.

Офицеры согласились, и принцы проводили их сквозь чащобу к затерянной в джунглях мечети, во дворе которой стояли шесть повозок с впряженными в них волами. Возницы дезертировали, а когда британские офицеры спешились и обследовали содержимое сих транспортных средств, оказалось, что в них действительно находится золотая статуя тигра: дабы упростить перевозку, трон разделили на четыре части – заднюю, среднюю, переднюю и головную. В свете фонарей офицеры хорошенько рассмотрели эти фрагменты, ютившиеся на соломенных подстилках, сиявшие золотом и инкрустированные драгоценными и полудрагоценными камнями.

Полковник Роджер Гудчайлд тут же распорядился, чтобы имамов и шахзаде казнили на месте. Их выстроили у наружной стены мечети и изрешетили ружейным залпом, после чего сам полковник подошел к павшим вельможам со служебным револьвером в руке и собственноручно нанес каждому удар милосердия. Позже трупы сбросили в колодец за стенами мечети, а офицеры разделились: капитан Лонг и большинство индийцев вернулись патрулировать городские стены, а полковник Гудчайлд, субедар Рам Панат и пятнадцать сипаев отбыли с воловьими повозками.

На военно-полевом суде индийский субедар рассказал, как драгоценный груз увезли на запад, миновав ряды британских войск под эгидой власти полковника Гудчайлда. Три дня простояли лагерем в туземной деревушке, где местный плотник и двое его сыновей по приказу Гудчайлда изготовили четыре крепких деревянных вместилища для четырех частей трона. Сам же полковник тем временем извлек из металла самоцветы и драгоценные камни, прилежно начертив схему их былого расположения, пронумеровал их и сложил в железный сундук из тех, какими пользуются армейские казначеи для хранения звонкой монеты в полевых условиях.

Спрятав трон и камни в пять ящиков – четыре деревянных и один железный, – отряд Гудчайлда вновь сложил груз на повозки и продолжил путешествие к Аллахабаду, где находилась конечная станция железной дороги.

Несчастного плотника с сыновьями вынудили присоединиться к конвою. Субедар вспоминал, что, когда отряд углубился в чащу, полковник спешился и увел троих мастеровых за деревья, после чего прогремели шесть револьверных выстрелов, и Гудчайлд вернулся в одиночестве».

На несколько секунд я отвлекся от книги и погрузился в размышления о нраве доблестного полковника. Неплохо было бы свести его с Мэнни Резником: вот уж два сапога пара. Усмехнувшись, я продолжил чтение:

«На шестой день пути конвой достиг Аллахабада, где полковник, пользуясь правом военного приоритета, погрузил все пять ящиков в вагон армейского эшелона, возвращавшегося в Бомбей, после чего небольшой отряд Гудчайлда воссоединился со своим полком в Дели.

Полгода спустя капитан Лонг при поддержке субедара Рамы Паната выдвинул обвинение против своего командира. По всей видимости, воры разошлись во мнениях: полковник Гудчайлд решил, что лучше обладать целым, нежели его третьей частью. Как бы то ни было, о местопребывании сокровища с тех пор ничего не известно.

Проходивший в Бомбее суд вызвал немалый общественный резонанс и широко освещался в индийской и британской прессе. Однако позиция обвинения оказалась неубедительной, так как предъявить награбленное добро было невозможно, а мертвецы держат рот на замке.

Полковника оправдали, но под давлением скандальных событий он вынужден был уйти в отставку и вернуться в Лондон. Если Гудчайлд каким-то образом сумел забрать с собой „Великий Могол“ и золотой Тигриный трон, последующая биография полковника не дает повода считать, что он обладал несметными богатствами. На пару с имевшей дурную репутацию дамой Гудчайлд открыл на Бейсуотер-роуд игорный дом, о котором впоследствии пошла недобрая молва. Сэр Роджер Гудчайлд, полковник, умер в 1871 году – вероятно, от гуммозного сифилиса, коим заразился во время примечательной индийской карьеры. За его смертью последовал новый всплеск пересудов о мифическом троне, но вскоре разговоры улеглись из-за нехватки неопровержимых фактов, так что благородный Гудчайлд, можно сказать, унес свой секрет в могилу.

Пожалуй, эту главу следовало назвать „Сокровище, которого не было“».

«Ни черта подобного! – радостно подумал я. – Было сокровище, было и есть», после чего взялся перечитывать главу с самого начала, но на сей раз составляя подробный конспект для Шерри.

Когда я вернулся, Шерри терпеливо ждала меня в кресле у окна, и стоило мне переступить порог, как она тут же налетела на меня с вопросом:

– Что ты так долго? Я весь вечер тут просидела! Любопытно, сил нет!

– Ты не поверишь, – начал я и понял, что сейчас она меня побьет.

– Гарри Флетчер, даю тебе десять секунд. Завязывай с вводными речами и выкладывай, что хорошего узнал. Или я тебе глаза выцарапаю!

Мы проговорили до часу ночи – и к тому времени уже ползали на четвереньках по полу, устланному всевозможными бумагами: адмиралтейской картой архипелага Сент-Мэри, копиями чертежей «Утренней зари» и моими записками, что я сделал, изучая описание кораблекрушения и сидя над книгой в читальном зале Британского музея.

Я уже достал серебряную походную фляжку, и мы прихлебывали «Чивас» из пластмассового стаканчика для полоскания рта, спорили и рисовали наброски, пытаясь угадать, в какой секции корпуса «Утренней зари» находились пять ящиков, как раскололся фрегат и какую его часть швырнуло в заводь, а какая осталась за рифом.

Я сделал эскизы десятка возможных вариантов, набросал минимальный список снаряжения для экспедиции и расширял его, вспоминая то об одном, то о другом, да и Шерри иной раз давала толковые советы.

Я совсем забыл, что она, по всей видимости, первоклассная ныряльщица, но во время разговора все встало на свои места, и теперь, когда я понимал, что в этом путешествии она будет не просто пассажиром, моя к ней симпатия начала сплетаться с профессиональным уважением, а взволнованное настроение и чувство товарищества кульминировали в крещендо физического влечения.

Бледные гладкие щеки Шерри раскраснелись от возбуждения; мы плечом к плечу склонились над устланным бумагами ковром, она с улыбкой повернулась ко мне, чтобы что-то сказать, и дразнящие огоньки ее голубых глаз оказались в нескольких дюймах от моего лица. И тут вдруг все на свете золотые троны и легендарные бриллианты отошли на второй план, когда мы оба прочувствовали настроение момента и с бесстыдным рвением занялись друг другом, пожираемые сиюминутной лихорадкой, не вставая с пола, прямо на чертежах «Утренней зари» – что, наверное, стало счастливейшими мгновениями этого невезучего фрегата.

Когда я наконец перенес ее на кровать и наши тела слились воедино под стеганым одеялом, оказалось, что вся моя амурная акробатика, предшествовавшая встрече с этой женщиной, не имела никакого смысла: то, что я чувствовал, вырвалось за границы плотских утех в пределы духа – и если это была не любовь, то мне, наверное, не дано понять, что такое любовь.

Сиплый голос мой дрожал от изумления, когда я пытался объяснить все это Шерри, а она тихо лежала у меня на груди, выслушивая слова, которых я прежде не говорил ни одной женщине, а когда я умолк, стиснула меня в объятиях. Очевидно, то был приказ продолжать, и я снова заговорил, и не унимался, пока мы не уснули.

* * *

Если смотреть с воздуха, очертаниями Сент-Мэри напоминает странное существо из океанской пучины: сплюснутое деформированное тело с обрубками грудных, спинных и хвостовых плавников в самых произвольных местах и непропорционально огромная пасть.

Пасть – это Гранд-Харбор, а город уютно гнездится в области челюстного сустава, и железные крыши сверкают сигнальными зеркалами из-за темно-зеленого покрова густой растительности. Самолет сделал круг над островом, радуя пассажиров панорамным видом на белоснежные пляжи и воду – столь прозрачную, что все замысловатые подробности коралловых рифов проступали из глубин масштабным сюрреалистическим полотном.

Шерри прижалась носом к круглому оргстеклу иллюминатора и даже вскрикнула от восхищения, когда «Фоккер-френдшип», сбрасывая высоту, пролетел над ананасовыми плантациями, а работавшие на них женщины отвлеклись от трудов и задрали головы. После приземления самолет вырулил к крошечному зданию аэропорта, украшенному билбордом с надписью: «Остров Сент-Мэри – жемчужина Индийского океана», под которым нас ожидали еще две жемчужины.

Я заранее дал телеграмму Чабби, и они с Анджело явились нас встречать. Анджело подбежал к ограждению, обнял меня, выхватил сумку, и я представил ему Шерри, после чего поведение моего юного друга изменилось самым радикальным образом, потому что на острове существует мерило женской красоты, преобладающее над остальными: даже самая косоглазая и кривозубая девушка, обладающая «чистой» кожей, соберет вокруг себя орды ухажеров. Чистая – это не про прыщики, а про цвет, а кожа Шерри была одной из чистейших, что когда-либо видели на острове.

Пожимая ей руку, Анджело впал было в кататонический ступор, но быстро пришел в себя, вернул мне сумку и забрал ручную кладь у Шерри, после чего поплелся за ней верным псом, отставая на несколько шагов, не сводя с нее восхищенного взгляда и сверкая улыбкой всякий раз, когда она поглядывала в его сторону. Короче говоря, не успела Шерри ступить на остров, как тут же обзавелась преданным рабом.

Чабби выступил нам навстречу с большим достоинством, наморщив лицо в небывало хмурой гримасе, огромный и неподвластный времени, словно гранитный утес. Забрал мою ладонь в громадный мозолистый кулак и проворчал что-то насчет того, как он рад меня видеть.

Он свирепо уставился на Шерри и тут же слегка струсил. А потом случилось такое, чего я раньше не видывал: Чабби стащил с головы просоленную морскую кепку, обнажив отполированный до блеска купол черепа и проявив тем самым неслыханную обходительность, и улыбнулся так широко, что мы имели удовольствие видеть пластмассовые десны его фальшивых челюстей, а дождавшись багажа, оттеснил Анджело, взял по сумке в обе руки и направился к пикапу. Шерри последовала за ним, преданный Анджело плелся за ней по пятам, а я замыкал шествие, изнывая под весом своей поклажи, потому что про меня все забыли. В кои-то веки вся команда единодушно одобрила мой выбор.

Мы сидели на кухне у Чабби, миссис Чабби кормила нас банановым пирогом и подливала нам кофе, а мы с Чабби обсуждали условия деловой сделки: за выторгованную самым бессовестным образом плату я зафрахтую на неопределенный срок его вельбот с резвыми новенькими «эвинрудами», они с Анджело поступят ко мне в команду на старое жалованье, а в конце фрахтовки, если моя затея увенчается успехом, обоих ждет внушительная «марлиновая премия». Я не стал вдаваться в подробности насчет цели нашей экспедиции: лишь объяснил, что встанем лагерем на одном из внешних островов архипелага, после чего мы с Шерри приступим к подводным работам.

К тому времени, когда мы пришли к согласию и, как принято на острове при заключении сделки, ударили по рукам, дело уже шло к вечеру, и на мой организм вновь заявила права островная лихорадка, чьим первейшим симптомом является нежелание делать сегодня то, что можно без серьезных последствий отложить на завтра. Поэтому Чабби и Анджело остались заниматься подготовкой к экспедиции, а мы с Шерри заскочили к Мамке Эдди за провиантом, а потом, перевалив в пикапе через горную гряду, спустились к пальмам Черепашьего залива.

– Это сказка, – прошептала Шерри, стоя под соломенным навесом на широкой веранде. – Так не бывает. – И кивнула на гибкие пальмы и белый до рези в глазах песок.

Я подошел к ней, встал у нее за спиной, обнял за талию и притянул к себе. Не сопротивляясь, она накрыла мои руки своими и сжала мне ладони:

– Ох, Гарри, я и не знала, что на свете бывают такие места.

Я чувствовал, как она меняется, словно озимое растение, слишком давно не видевшее солнца, но меня тревожили сокрытые в ней тайны, ведь я до сих пор не мог их осмыслить: она была непростым человеком, ее трудно было понять, и в глубинах ее океанно-голубых глаз виднелись рифы внутренних противоречий, похожие на силуэты акул-убийц. Прежде я не раз замечал, что Шерри украдкой бросает на меня враждебно-расчетливые и даже ненавидящие взгляды.

Так было до приезда на остров, теперь же она, повторюсь, расцвела на солнце, как озимое растение, словно избавилась от неких цепей, до недавнего времени сковывавших ее душу.

Шерри сбросила туфли, босая обернулась в моих объятиях и, встав на цыпочки, поцеловала меня:

– Спасибо, Гарри. Спасибо, что привез меня сюда.

Миссис Чабби подмела полы, проветрила белье, расставила по вазам цветы и заполнила холодильник. Мы рука об руку прогулялись по хижине, и хотя Шерри все приговаривала, как тут по-мужски утилитарно, мне показалось, что я заметил тот блеск, который появляется в женских глазах перед тем, как их обладательница начинает двигать мебель и избавляться от скромных, но любовно накопленных мужских сокровищ.

Когда она остановилась, чтобы поправить вазу с цветами, поставленную миссис Чабби на широкий трапезный стол из камфорного лавра, до меня дошло, что в Черепашьем заливе грядут перемены. Но эта мысль, как ни странно, меня не обеспокоила – я вдруг понял, что мне до смерти надоело в одиночку готовить еду и вести хозяйство.

В спальне я надел плавки, а она – купальник: уже в первые несколько часов после того, как мы с Шерри сблизились, я заметил за ней гипертрофированное чувство личной стыдливости, и теперь понимал, что не скоро приучу ее к традиционному для Черепашьего залива купальному облачению. Однако в качестве компенсации за временный избыток одежды на теле мне было дозволено узреть Шерри Норт в бикини.

Впервые у меня появилась возможность рассмотреть ее с головы до ног. Самой потрясающей чертой ее внешности оказалась гладкая блестящая кожа. В остальном же она была рослая, чуть широковата в плечах и узковата в бедрах, но с тонкой талией, плоским животиком и точеным пупком. Я всегда считал, что турки не зря считают эту часть женской анатомии высокоэротичной, и за пупок Шерри они бились бы как за Елену Прекрасную.

Ей не понравилось, что я ее рассматриваю.

– Бабушка, а почему у тебя такие большие глаза? – спросила она.

И тут же повязала вокруг талии полотенце, словно саронг, но по пляжу ступала босыми ногами, неосознанно покачивая бедрами и вздрагивая грудью, а я следил за этими движениями с неприкрытым удовольствием.

Полотенца мы оставили у горизонта высокой воды и побежали по твердому влажному песку к чистому теплому морю. Шерри плыла обманчиво легким и ленивым стилем, но продвигалась так быстро, что мне пришлось поднапрячься, чтобы догнать ее и не отрываться.

За рифом мы остановились.

– Давно не плавала, – тяжело дыша, объяснила она.

Отдыхая, я глянул в море, и в тот же миг воду рассекла цепь черных плавников – параллельная горизонту, она стремительно приближалась, и я не сдержал восхищения:

– Ты почетный гость. Глянь, какую тебе устроили встречу.

Дельфины окружили нас стайкой веселых щенков, высунулись из воды и, посвистывая, стали внимательно разглядывать Шерри. Я знал, что они сторонятся большинства незнакомцев и редко позволяют гладить себя при первом контакте, а если и позволяют, то лишь после долгих заигрываний. В Шерри, однако, они влюбились с первого взгляда и раболепствовали перед ней не хуже, чем Анджело и Чабби, а вскоре уволокли ее, повизгивающую от счастья, кататься на нантакетских санках[9], и стоило ей свалиться с дельфиньей спины, как другая афалина тут же толкалась носом, вступая с товарищами в жестокую борьбу за благосклонность новой приятельницы.

Когда они вконец измотали нас обоих и мы бессильно поплыли к берегу, один из крупных самцов следовал за Шерри до самого мелководья, где ей было по пояс, после чего перекатился на спину. Шерри набирала полные пригоршни белого колючего песка и чесала этим песком ему пузо, а он ухмылялся застывшей и придурковатой дельфиньей ухмылкой.

По темноте, когда мы пили на веранде виски, старый самец все еще свистел и бил хвостом, пытаясь соблазнить Шерри новым морским купанием.

Следующим утром я отважно поборол новый приступ «островной лихорадки» – искушение понежиться в постели, – тем более что рядом со мной пробудилась по-младенчески гладкая и розовая Шерри: ясные глаза, сладкое дыхание и томные губы.

Надо было проверить снаряжение, поднятое с «Танцующей по волнам», и еще разжиться двигателем для компрессора. Чабби ушел с пригоршней банкнот и вернулся с мотором, требовавшим немало любви и внимания, которые я уделял ему весь остаток дня, в то время как Шерри отправилась к Мамке Эдди за провизией и полевым снаряжением. Отплыть требовалось максимум через три дня, и график у нас был напряженный.

Наконец, когда было еще темно, мы заняли места в вельботе: Чабби и Анджело на корме, у моторов, а мы с Шерри воробушками пристроились поверх груза.

Рассвет явился нам в красно-золотом великолепии, обещая еще один жаркий день. Чабби увозил нас к северу курсом, доступным лишь небольшой лодке под управлением умелого шкипера. Мы шли в непосредственной близости от островов и рифов, а иной раз между нашим килем и хищными коралловыми клыками оставалось дюймов восемнадцать воды.

Все мы с волнением смотрели в будущее. Если по правде, не думаю, что меня тогда возбуждала перспектива обладания несметными богатствами, – мне всего-то и надо было в жизни, что хороший катер вроде «Танцующей», скорее то была мысль о редчайшем и прекраснейшем сокровище и о шансе отвоевать его у моря. Если бы мы собирались поднять банальные слитки или монеты, вряд ли я был бы и вполовину столь заинтригован, но теперь неприятелем стал сам океан, и мне вновь предстояло сразиться с ним лицом к лицу.

Огненные краски рассвета, померкнув, сменились жаркой и однотонной голубизной небес. Из-за горизонта поднималось солнце. Шерри Норт, встав на баке, сняла джинсы и куртку – тоже из джинсовой ткани – и осталась в бикини, а одежду сложила в холщовую дорожную сумку, откуда извлекла тюбик лосьона для загара и принялась смазывать им прекрасную светлую кожу, на что Чабби и Анджело отреагировали с неприкрытым ужасом. Они провели краткое совещание на повышенных тонах, после которого Анджело был делегирован на бак с отрезом брезента, чтобы соорудить для Шерри укрытие от солнца, что повлекло за собой новую перепалку, но теперь между Анджело и нашей гостьей.

– Так вы кожу испортите, мисс Шерри, – возражал Анджело, но Шерри одержала победу и прогнала его обратно на корму, где оба наших матроса расселись с видом плакальщиков на поминальном обряде: коричневая физиономия Чабби окончательно сморщилась, а Анджело в открытую заламывал руки. Наконец, не в силах вытерпеть эту пытку, они опять посовещались, теперь шепотом, и вновь избранный эмиссаром Анджело подполз ко мне по грузам в надежде заручиться поддержкой.

– Запретите ей так делать, мистер Гарри! – взмолился он. – Она же потемнеет!

– По-моему, именно этого ей и хочется, Анджело, – объяснил я, но предупредил Шерри, чтобы остерегалась полуденного солнца, и она послушно прикрылась, когда мы пристали к песчаному берегу на обед.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, мы засекли очертания Дедов, и Шерри воскликнула:

– Все как в описании Барлоу!

Мы подошли к острову с моря, по узкой полосе спокойных вод между берегом и рифом. Вход в лагуну, где «Танцующая» ускользнула от зинбальского патрульного катера, навеял приятные воспоминания, и мы с Чабби усмехнулись друг другу, после чего я повернулся к Шерри и объяснил:

– Планирую разбить главный лагерь на острове, а по этой лагуне будем добираться до зоны кораблекрушения.

Она смерила узкий пролив оценивающим взглядом:

– На вид опасная.

– Зато не надо будет каждый день ходить вокруг острова: почти двадцать миль сэкономим. К тому же там не так уж страшно. Однажды я провел по этому пути пятидесятифутовый катер – на полном ходу.

– Да ты чокнутый! – Шерри даже очки на лоб подняла.

– Ну… Ты уже неплохо меня знаешь, – усмехнулся я, а она усмехнулась в ответ и похвастала:

– Это еще мягко сказано. Я знаю тебя как облупленного, Гарри.

Из-за солнца веснушки у нее на носу и щеках потемнели, а кожа засияла с удвоенной силой. У Шерри была та редкая кожа, что не краснеет и не воспаляется от контакта с солнцем, но стремительно покрывается золотисто-медовым загаром.

Был прилив, когда мы обогнули северную оконечность острова и вошли в закрытую бухточку. Вельбот причалил к песчаному берегу в каких-то двадцати ярдах от первой линии пальм.

Мы выгрузили поклажу, отнесли ее к роще – повыше от уровня прилива – и снова накрыли все просмоленной парусиной, чтобы защитить снаряжение от вездесущей морской соли.

Когда закончили и потащились вглубь острова, было уже поздно, солнце перестало жарить и долгие тени пальм исполосовали землю. С собой мы взяли только личные вещи и пятигаллонную канистру с питьевой водой. В крутом тыльном склоне самой северной вершины многие поколения рыбаков, что останавливались на острове, выскребли несколько неглубоких пещер.

Самую большую я отвел под склад, а еще одну, поменьше, под жилье для нас с Шерри. Третью, в сотне ярдов по склону, заслоненную от нас невысоким кустарником, облюбовали Анджело и Чабби.

Я оставил Шерри подметать наши новые квартиры импровизированным веником из пальмовых листьев и раскладывать на надувных матрасах спальные мешки, а сам взял невод и ушел к бухточке.

Вернулся я затемно, с десятком приличных лобанов. Анджело уже развел костер и вскипятил чайник. Поужинали в умиротворенном безмолвии, а потом мы с Шерри улеглись на матрасы и стали слушать, как среди пальм царапаются и пощелкивают крупные манящие крабы.

– Все такое девственное, – прошептала Шерри, – как будто мы с тобой первые люди на свете.

– Я Тарзан, а ты Джейн, – согласился я, а она усмехнулась и придвинулась ближе.

На рассвете Чабби в одиночку отправился в долгое путешествие к Сент-Мэри: назавтра вернется с топливом и питьевой водой в пятигаллонных джерриканах – запасом на пару недель или около того.

Дожидаясь его возвращения, мы с Анджело занялись утомительным перетаскиванием припасов и снаряжения в пещеры. Я наладил компрессор, заправил пустые баллоны и проверил оборудование для дайвинга, а Шерри соорудила вешалку для одежды и навела уют в нашем временном пристанище.

На следующий день мы бродили по острову, взбирались на скалы, обследовали между ними пляжи и ложбины, где я надеялся найти пресную воду – источник или колодец, не замеченный другими посетителями острова, – но, разумеется, ничего не нашел: не бывает такого, чтобы практичные старые рыбаки что-то проглядели.

Южный и самый дальний от лагеря край острова оказался непроходимым из-за приливного болота между вершиной и морем. Мы прогулялись вдоль края зловонных и густых болотных трав. В воздухе висел тяжелый запах гнилой растительности и дохлой рыбы.

Колонии красных и пурпурных крабов понаделали в зоне отлива своих норок, откуда пучили на нас глаза, когда мы проходили мимо. В мангровых зарослях длинноногие цапли высиживали птенцов в своих здоровенных неряшливых гнездах, а однажды я услышал всплеск, глянул в ближайшее болотное озерцо и заметил гибкую тень, в которой безошибочно узнал крокодила. Оставив малярийные болота, мы поднялись на сухую землю и стали пробираться сквозь заросли кустарника к южной вершине.

Шерри настаивала, что туда тоже стоит взобраться. Я пытался ее отговорить, так как эта скала была выше и круче остальных, но протестам моим не уделялось ни малейшего внимания. Даже после того, как мы пробрались на узкий выступ под южным откосом вершины, Шерри целеустремленно продолжила восхождение, заявив, что если первый помощник капитана «Утренней зари» нашел способ подняться наверх, то и она сумеет пройти тем же путем.

– Вид оттуда такой же, как с других скал, – заметил я.

– Не в этом смысл.

– А в чем тогда? – спросил я.

Но Шерри, окинув меня жалостливым взглядом, какой обычно приберегают для малых детей и полудурков, не удостоила мой вопрос ответом и продолжила осторожно, бочком, взбираться на вершину.

Там был обрыв – футов двести, не меньше, – а в моем грозном арсенале мужественных талантов имеется одна проплешина: я терпеть не могу высоту. Однако, чем признаться мисс Норт в этой своей слабости, я предпочел бы одноного балансировать на шпиле собора Святого Павла, и поэтому последовал за ней, хоть и с великой неохотой.

К счастью, уже через несколько шагов Шерри издала ликующий возглас и свернула с выступа в узкую вертикальную расщелину в лицевой стороне скалы. Этот раскол в камне предоставил нам ступенчатую и вполне пригодную для восхождения тропу к вершине, куда я и проследовал, причем с огромным облегчением, а Шерри почти сразу издала очередной возглас:

– О господи, Гарри, ты только глянь! – Она указала на закрытую от непогоды темную нишу в стене, где на плоской каменной поверхности проступала стародавняя, терпеливо нацарапанная надпись:

Э. БАРЛОУ.

ПОТЕРПЕЛ ЗДЕСЬ КРУШЕНИЕ

14 ОКТ. 1858.

Мы смотрели на нее, и я почувствовал, как рука Шерри нашла мою ладонь и стиснула ее в поисках утешения. Моя отважная альпинистка снова и снова вчитывалась в эти слова, и на лице ее проступал страх.

– Жуть, – прошептала она. – Выглядит так, будто написано вчера, а не много лет тому назад.

Действительно, время не коснулось этих букв, – казалось, надпись сделана совсем недавно, и я оглянулся, словно ожидал увидеть, как за нами наблюдает старый мореход.

Наконец мы поднялись по крутой расщелине на вершину, но из-за послания, дошедшего до нас из глубины веков, настроение оставалось подавленным. Часа два мы просидели, разглядывая длинные белые линии прибоя у Артиллерийского рифа. С этой точки наблюдения открывался прекрасный вид на пролом в барьере и огромную темную заводь, но узкая лагуна терялась в коралловых берегах. Отсюда Эндрю Барлоу наблюдал за предсмертными муками «Утренней зари» и видел, как она погибла в высоком прибое.

– Теперь время работает против нас, Шерри, – напомнил я, чувствуя, что отпускное настроение последних дней испарилось. – Уже две недели, как Мэнни Резник плывет сюда на «Мандрагоре». Наверное, он уже недалеко от Кейптауна. А когда будет там, мы об этом узнаем.

– Как? – удивилась она.

– В Кейптауне у меня давешний приятель, член яхт-клуба. Высматривает новые суда и даст телеграмму, как только «Мандрагора» войдет в портовый бассейн. – Я глянул вниз, на остров, впервые заметил над верхушками пальм голубую пелену дыма – Анджело готовил что-то на костре – и пробурчал: – Зря мы так распустились. Ведем себя как школьники в походе. Отныне надо усилить меры безопасности: по ту сторону пролива обретается мой старый друг Сулейман Дада, а «Мандрагора» будет в этих водах раньше, чем хотелось бы. Так что светиться совсем не обязательно.

– Как думаешь, сколько нам понадобится времени? – спросила Шерри.

– Не знаю, милая, – но будь уверена: больше, чем нам кажется. Воду и горючее придется возить с Сент-Мэри, это первая задержка. Далее, работать в заводи мы сможем лишь по несколько часов в день, с поправкой на приливы и отливы, пока будет позволять количество и качество воды, и кто знает, что мы там найдем, когда приступим к делу. Наконец, может статься, что полковничий багаж погрузили в кормовой трюм «Утренней зари» – в ту часть судна, которую унесло в открытое море. Если так, можно распрощаться с любыми надеждами.

– Это мы уже проговаривали. Ты ужасный, застарелый пессимист, – упрекнула меня Шерри. – Настройся на лучшее.

Итак, мы настроились на лучшее и занимались приятными занятиями, пока я не увидал вдали крошечную черную точку, жука-плавунца на медной поверхности океана: со стороны Сент-Мэри возвращался вельбот Чабби.

Мы спустились с вершины и помчались сквозь пальмовые рощицы ему навстречу. Когда выбежали на пляж, он только-только обогнул остров и входил в бухту. Вельбот просел под тяжелым грузом топлива и питьевой воды, а Чабби возвышался на корме – большой, крепкий и незыблемый, словно утес. Мы стали кричать и махать ему, а он в ответ угрюмо кивнул.

Миссис Чабби прислала мне банановый пирог, а Шерри – огромную шляпу от солнца, сплетенную из пальмовых листьев. По всей видимости, Чабби сообщил супруге о возмутительном поведении мисс Норт. Теперь же он сделал особенно скорбный вид, когда увидел, что ущерб уже нанесен и Шерри успела прожариться до вполне съедобной «медиум-рэйр».

К тому времени как мы перетащили пятьдесят джерриканов в пещеру, уже стемнело, и мы собрались вокруг костра, где Анджело готовил островную похлебку из моллюсков, которых ближе к вечеру собрал в лагуне. Пришло время поведать команде об истинной цели нашей экспедиции. Чабби я мог доверять – он ничего не выдал бы даже под пыткой, – но вводить в курс дела Анджело было нельзя, пока он не очутился в изоляции на уединенном острове, потому что за моим юным другом замечена была чудовищная склонность к выбалтыванию секретов – обычно в попытке произвести впечатление на одну из своих девиц.

Они молча выслушали мои объяснения, а когда я договорил, продолжали молчать. Анджело ждал инициативы от Чабби, а этот джентльмен не отличался поспешностью: хмуро смотрел в огонь, и лицо его напоминало медную маску из ацтекского храма. Выдержав театральную паузу, он извлек из заднего кармана бумажник, такой старый и истертый, что еще чуть-чуть – и сквозь него можно было бы рассматривать звезды.

– Когда я в детстве рыбачил в Артиллерийском проломе, добыл здоровенного старого папашу-групера. Вскрыл ему брюхо и нашел в кишках вот это. – Он достал из бумажника металлический диск. – С тех пор ношу с собой как оберег на добрую удачу, хотя один корабельный офицер предлагал мне за эту вещицу десять фунтов.

Он передал мне диск, и я рассмотрел его в свете костра. То была золотая монета размером с шиллинг. На обратной стороне восточные буквы, их я прочесть не мог, но на лицевой рассмотрел пару вздыбленных львов со щитом и шлемом – тот же герб, что я видел на бронзовом судовом колоколе у острова Большой Чайки. Надпись под щитом гласила: «AUSP: REGIS & SENAT: ANGLIA»[10], а по ободу жирным шрифтом: «ENGLISH EAST INDIA COMPANY»[11].

– Я давно обещал себе, что вернусь к Артиллерийскому пролому, вот и вернулся, – продолжал Чабби, пока я пристально изучал его талисман. Даты на нем не имелось, но я не сомневался, что держу в руках золотой мухр компании. Я читал про эту монету, но никогда ее не видел.

– Говоришь, достал ее из рыбьего брюха, Чабби? – переспросил я, и он кивнул:

– Наверное, тот старый групер увидал блестяшку, заглотил, и она застряла у него в кишках, а потом я ее вырезал.

– Ну что ж, Чабби, – я вернул ему монету, – вот и подтверждение, что в моем рассказе есть доля правды.

– Похоже на то, Гарри, – признал он.

Я сходил в пещеру за бумагами и газовым фонарем, и мы принялись сосредоточенно изучать чертежи «Утренней зари». Как эксперт в подобных делах – его дед служил матросом верхней палубы на судне Ост-Индской компании, – Чабби высказал мнение, что весь пассажирский багаж и другая мелочовка хранились в носовой части судна, неподалеку от полубака, и я не собирался с ним спорить. Чабби не раз предупреждал, что сглазить самого себя – последнее дело.

Когда я разложил приливные таблицы и стал высчитывать разницу во времени для нашей широты, Чабби не удержался от улыбки – любой, кто знает его хуже меня, спутал бы эту улыбку со злобным оскалом. Дело в том, что Чабби не доверял брошюрам с печатными колонками цифр и предпочитал рассчитывать приливы по морским часам, которые тикали у него в голове. Я не раз видел, как он, не сверяясь с другими источниками, делает точнейшие предсказания на неделю вперед.

– Получается, что завтра полная вода будет без двадцати два, – объявил я.

– Ну, хоть раз не ошибся, – кивнул Чабби.

Избавившись от тяжелой нагрузки последних дней, вельбот обрел второе дыхание: вздернув нос и урча «эвинрудами», он резво пробирался по узкой рифовой лагуне, словно хорек по кроличьей норе.

Анджело стоял на баке, высматривая подводные препятствия, и подавал соответствующие знаки сидевшему на корме Чабби. Мы выбрали правильное время: воды в лагуне было предостаточно, и Чабби уверенно направлял вельбот навстречу затухавшей волне, а тот, подпрыгивая, обдавал нас каскадами брызг.

Плавание оказалось скорее бодрящим, чем опасным, и радостная Шерри то и дело вскрикивала и посмеивалась.

Чабби промчался сквозь горловину с запасом в несколько футов с обеих сторон – его вельбот был вполовину уже «Танцующей», после чего мы пробрались по узкому извилистому проходу и оказались в заводи.

– Якорь бросать нет смысла, – ворчал Чабби, – слишком глубоко. Стенка у рифа отвесная, под нами двадцать фатомов, и дно тут скверное.

– Как стоять будем? – спросил я.

– Кто-то посидит у моторов, подержит лодку на месте.

– Много топлива сожжем, Чабби.

– Да что ты говоришь, – недовольно огрызнулся он.

Прилив был на середине своей высоты, и за риф время от времени заходила волна, пока не особенно сильная – по сути, брызги пены, покрывавшие заводь, как пузырьки покрывают имбирный эль. Вскоре, однако, волны станут крупнее, в промоине будет небезопасно, и нам придется спасаться бегством. В нашем распоряжении оставалось около двух часов – с поправкой на циклы квадратурных и сизигийных приливов, когда воды или слишком мало, или слишком много. При низкой воде не получится войти в лагуну, а при высокой накатывающие из-за рифа валы могут захлестнуть открытый вельбот, поэтому нам приходилось рассчитывать все до мелочей.

Каждая минута была на вес золота. Мы с Шерри уже натянули гидрокостюмы, нацепили маски, и Анджело оставалось лишь подвесить нам на спины тяжелые акваланги и застегнуть разгрузочную сбрую.

– Готова, Шерри? – спросил я, и она молча кивнула, потому что прелестные губы ее уже скрылись за громоздким мундштуком. – Тогда вперед!

Мы перевалились через борт и синхронно пошли ко дну, поглядывая вверх, на сигарообразный корпус вельбота и подвижное серебристо-ртутное полотно воды, словно шампанское, усыпанное пузырьками от всплесков океанского прибоя.

Еще я поглядывал на Шерри: она нисколько не волновалась и дышала в размеренном ритме опытного дайвера, экономно, но эффективно напитывая организм кислородом. Она тоже глянула на меня – из-за стеклянной маски глаза казались невероятно огромными, улыбнулась, хотя из-за мундштука улыбаться было неудобно, и показала два больших пальца.

Я кивнул в сторону дна, заработал ластами и стремительно уплыл вниз, не желая тратить воздух на медленное погружение.

Из-за коралловых стен, которые блокировали почти весь свет, заводь походила на зловещую черную дыру. Из-за темноты и холода я, человек умеренно суеверный, ощутил укол благоговейного страха: было в этой промоине что-то леденящее душу, словно в ее безрадостных глубинах таилось нечто зловредное.

Скрестив пальцы, я продолжил погружение вдоль отвесного кораллового обрыва с множеством темных пещер и выступов, нависавших над нижними стенами. Здесь была, пожалуй, сотня разновидностей кораллов, проступавших из рифовой массы самыми причудливыми формами и окрашенных во все цвета радуги. Мы проплывали мимо водорослей и прочей подводной растительности, и они, потревоженные движением воды, тянулись к нам, словно руки попрошаек, или развевались черными гривами необъезженных скакунов.

Я оглянулся на Шерри. Она была рядом и снова улыбнулась. По всей видимости, она не заразилась моим священным трепетом, и мы устремились вниз.

Из потайных впадин высовывались длинные желтые антенны гигантских лангустов, они осторожно шевелились, почуяв наше присутствие в возмущенной воде, облака разноцветных коралловых рыбок проплывали вдоль отвесной стены рифа, и каждая рыбка сверкала драгоценным камнем в тусклом голубом свете, сумевшем проникнуть в глубины заводи.

Шерри похлопала меня по плечу. Мы остановились и заглянули в глубокую черную пещеру, откуда на нас смотрели два огромных совиных глаза. Когда мое зрение привыкло к здешнему свету, я различил очертания головы гигантского каменного окуня – рябой, словно перепелиное яйцо, бурые и черные пятна на серо-бежевом фоне и широкую прорезь рта между толстыми каучуковыми губами. У нас на глазах рыбина приняла оборонительную позу: раздулась, увеличив свой и без того впечатляющий охват, растопырила жаберные щели, чтобы голова казалась больше, и наконец разинула пасть, способную, пожалуй, вместить человека целиком, – зияющую полость, утыканную шипами зубов. Шерри схватила меня за руку, и мы отпрянули от пещеры, а рыбина сдулась и захлопнула пасть. А я подумал, что, если мне захочется поставить мировой рекорд по ловле групера, теперь есть где искать добычу: даже с поправкой на увеличительный эффект воды я пришел к выводу, что этот образец тянул килограммов на пятьсот.

Мы продолжили спуск в удивительный подводный мир, полный жизни, красоты и смертельной опасности. Прелестные абудефдуфы гнездились в ядовитых объятиях гигантских актиний, невосприимчивые к уколам смертоносных щупалец, черным боевым знаменем скользнула вдоль коралловой стены длиннотелая мурена, у своего логова она развернулась, сверкнула змеиными глазами и оскалила на нас страшные зазубренные челюсти.

Все ниже и ниже опускались мы, работая ластами, и я наконец увидел дно – непролазные джунгли водорослей, тесные рощи морского бамбука, окаменелые коралловые деревья над сплошным ковром океанских растений и бугристые холмы кораллов, чьи источенные формы дразнили воображение, а под ними… как знать, что под ними скрывалось.

Мы зависли над неприступной чащобой. Я сверился с показаниями глубиномера и наручного таймера: пять минут сорок секунд, сто двадцать восемь футов.

Поднял руку, велев Шерри оставаться на месте, а сам опустился к вершинам подводных джунглей, осторожно раздвинул холодную склизкую растительность, пробрался ниже и очутился в относительно свободном пространстве – сумеречной зоне под крышей из морского бамбука, населенной незнакомыми мне племенами рыб и морских тварей.

Я сразу понял, что обыскать дно заводи будет непросто: видимость от силы футов десять, а площадь интересующего нас участка – акра два, а то и все три, – поэтому решил позвать Шерри: для начала изучим основание рифа, держась друг от друга в пределах видимости.

Набрав полную грудь воздуха для плавучести, я поднялся со дна, а когда вырвался из густых джунглей, осмотрелся в поисках Шерри. Сперва я не заметил ее, и во мне тут же взыграло беспокойство, но затем увидел серебристый ручей воздушных пузырьков на фоне черной коралловой стены: Шерри, нарушив мой приказ, отплыла в сторону, и мне это не понравилось. Взбрыкнув ластами, я направился к ней, а когда подплыл футов на двадцать, то увидел, чем она занимается, и недовольство мое вмиг сменилось ужасом.

Так началась долгая череда наших злоключений и несчастий в Артиллерийском проломе.

На коралловом рифе имелся нарост в форме витого-перевитого папоротника: изящные очертания и прелестный светло-розовый цвет, местами переходящий в малиновые оттенки.

Шерри отломила от него изрядных размеров ветвь и теперь держала ее голыми руками, и я, метнувшись к ней, заметил, что ноги ее тоже касаются красных выростов опаснейшего жгучего коралла.

Я схватил ее за руки и оттащил от прекрасного, но жестокого растения, зарылся большими пальцами ей в запястья и хорошенько встряхнул ее, чтобы бросила роковую ношу. Я чуть не спятил от мысли, что прямо сейчас зазубренные жальца тысяч крошечных полипов впрыскивают в тело Шерри свой яд.

Она смотрела на меня, широко раскрыв изумленные глаза: понимала, что случилось что-то плохое, но пока не знала, что именно. Я обнял ее и тут же направился к поверхности. Несмотря на волнение, я тщательно соблюдал азбучное правило подъема с глубины: не опережал пузырьки воздуха, но поднимался с ними вровень.

Глянул на часы: прошло восемь с половиной минут. То есть три минуты на глубине сто тридцать футов. Я по-быстрому рассчитал декомпрессионные остановки, понимая, что оказался между молотом кессонной болезни и наковальней грядущих страданий Шерри.

Ее накрыло на полпути к поверхности: лицо исказилось от боли, а размеренные вдохи и выдохи сменились поверхностными, такими частыми, что я испугался, не отстанет ли запорный клапан от ее темпа, не заклинит ли его так, что Шерри не сможет дышать.

Она начала извиваться в моих объятиях. Ладони ее ярко вспыхнули, а на бедрах проступили багровые рубцы, словно кожу исполосовали плетью, и я возблагодарил Бога за то, что хотя бы торс ее спасен гидрокостюмом.

Когда я сделал декомпрессионную остановку в пятнадцати футах от поверхности, Шерри вступила со мною в единоборство, забила ногами и стала выворачиваться из рук. Едва дотерпев до конца паузы, я поднял Шерри на поверхность и, как только наши головы показались над водой, выплюнул мундштук и крикнул:

– Чабби, сюда! Быстро!

Вельбот был в пятидесяти ярдах от нас, но мотор размеренно тарахтел, и Чабби тут же развернул лодку, передал управление Анджело, а сам бросился на бак и вскоре навис над нами, словно бурокожий колосс.

– Жгучий коралл, Чабби! – надрывался я. – Она сильно обожглась, вытаскивай ее!

Чабби наклонился, сгреб разгрузочную сбрую в здоровенную коричневую горсть и разом выдернул Шерри из воды, словно то была не девушка, а утопающий котенок.

Я сбросил акваланг прямо в воде, крикнул Анджело подобрать его, вывернулся из сбруи и вскарабкался на борт. Чабби уже уложил стонавшую от боли Шерри на дно вельбота, склонился над ней и обнял, чтобы унять конвульсивные подергивания.

Под грудой снаряжения на баке я нашел аптечку и так торопился, что пальцы не успевали за моими мыслями, ведь за спиной страдала и всхлипывала Шерри. Кое-как отломив головку ампулы с морфием, я набрал в одноразовый шприц прозрачной жидкости и был уже не только взволнован, но и сердит.

– Дурная ты баба! – рычал я. – Ну зачем, зачем было такое творить, совсем рехнулась, что ли?

Ответить она не могла: губы ее посинели, дрожали и брызгали слюной. Я взял в щепоть кожу с бедра, кольнул иглой и, вводя обезболивающее, гневно продолжил:

– Жгучие кораллы… На острове даже дети знают, что нельзя их трогать! Господи, ну какой ты после этого конхиолог?!

– Я не подумала, Гарри… – тяжело дыша, простонала она.

– Не подумала она! – Ее страдания окончательно меня взбесили. – Потому что нечем тебе думать, голова ты куриная! – Я вытащил иглу и стал шарить по аптечке в поисках антигистаминного спрея. – Перегнуть бы тебя через колено, да хорошенько…

– Гарри, – перебил меня Чабби, – еще одно такое слово в адрес мисс Шерри – и я… я тебе, дружище, башку разобью, ясно?

С некоторым удивлением я понял, что он не шутит. Я не раз видел, как он разбивает людям башку, и знал, что такого следует остерегаться. Поэтому сказал:

– Чем нотации читать, лучше бы, черт возьми, отвез нас обратно на остров.

– Давай-ка с ней поласковее, а не то пожалеешь, что это не ты напоролся на жгучий коралл. Отметелю так, что мало не покажется!

Игнорируя этот бунт на корабле, я покрыл защитной пленкой спрея некрасивые алые рубцы, а потом поднял Шерри, прижал к себе и не отпускал, пока морфий не смягчил невыносимое жжение, а Чабби не доставил нас обратно на остров.

Я перенес полубессознательную от наркотика Шерри в пещеру и всю ночь просидел рядом, пока она покрывалась испариной и дрожала от лихорадки, вызванной коварным ядом. Однажды всхлипнула и прошептала в полубреду:

– Гарри, прости, я не знала. Впервые ныряла возле рифа. Не поняла, что это за коралл.

Чабби и Анджело тоже глаз не сомкнули. Я слышал, как они переговаривались у костра, а каждый час кто-то из них вежливо кашлял у входа в пещеру, а потом с тревогой вопрошал:

– Как она, Гарри?

К утру организм Шерри совладал с самыми неприятными последствиями отравления, а ожоги превратились в россыпь неприглядных волдырей. Однако прошло тридцать шесть часов, прежде чем мы задумались о новом погружении, но тогда нас не устроил уровень воды. Поэтому пришлось ждать еще один день.

Так утекали драгоценные часы. Я представлял, как «Мандрагора» рассекает волны – на вид яхта была мощная и быстрая, – и понимал, что с каждым пропущенным днем теряю фору, на которую так рассчитывал.

На третий день мы вернулись к заводи. Дело шло к вечеру, но мы рискнули пройти по лагуне, хотя вода была низкая и вельбот едва не задевал острые коралловые клыки, до которых оставалось несколько дюймов.

Шерри – она по-прежнему оставалась в легкой немилости, и руки ее были в пропитанных акрифлавином бинтах – осталась на борту, чтобы Анджело не заскучал, а мы с Чабби нырнули и стремительно пошли ко дну: правда, задержались над верхушками морского бамбука, но лишь для того, чтобы выбросить первый маркерный буек. Я решил, что дно заводи надо обследовать систематически, поэтому стал разбивать всю площадь на квадраты и якорить на тонких нейлоновых линях надувные буйки над подводными джунглями.

За первый час трудов мы не обнаружили ничего, похожего на останки «Утренней зари», хотя на дне хватало поросших водорослями коралловых масс, требовавших более пристального изучения, и я пометил их местоположение на притороченном к бедру слейте.

На исходе этого часа содержимое сдвоенных баллонов по девяносто кубических футов каждый уменьшилось до некомфортных значений. Чабби использовал больше воздуха, чем я, что неудивительно – он был значительно крупнее и неважно владел техникой правильного дыхания, – поэтому я регулярно поглядывал на манометр его акваланга. Наконец я дал команду подниматься и уделил особое внимание декомпрессионным остановкам, хотя Чабби демонстрировал характерное для него нетерпение. В отличие от меня, он ни разу не видел, как у слишком быстро всплывшего ныряльщика кровь вскипает пузырьками, словно шампанское. Ощущения мучительные, человек может остаться калекой, а если такой пузырек попадет в мозг – все, пиши пропало.

– Как успехи? – крикнула Шерри, едва наши головы появились на поверхности.

По пути к вельботу я показал ей большой палец, но не поднятый, а опущенный. Потом отдохнули и поговорили, попили кофе из термоса, а я выкурил островную чируту. Пожалуй, все были слегка разочарованы отсутствием скорых результатов, но, чтобы подбодрить остальных, я заявил: сегодня что-нибудь непременно найдется.

Мы с Чабби переставили запорные клапаны на свежезаправленные баллоны и снова отправились ко дну, но на этот раз работать на ста тридцати футах нам предстояло не час, а сорок пять минут, потому что с каждым погружением концентрация газов в крови увеличивается и риск декомпрессионной болезни возрастает.

Мы внимательно прочесывали лес бамбуковых стеблей, осматривали упавшие коралловые глыбы, обследовали вымоины и расселины между ними, раз в несколько минут останавливаясь, чтобы отметить местоположение чего-нибудь интересного, после чего шли дальше по дну, то взад, то вперед, ориентируясь по маркерным буйкам.

Прошло уже сорок три минуты. Я глянул на Чабби. Ни один из гидрокостюмов ему не подошел, поэтому он нырнул в одних плавках – шерстяных, черных и очень старых – и, пробираясь по донным джунглям, смахивал на одного из моих приятелей-дельфинов, разве что не был столь грациозен. При этой мысли я усмехнулся и хотел было отвернуться, но тут случайный луч света упал на что-то белое у ног Чабби. Я тут же подплыл к нему и рассмотрел белый предмет. Поначалу решил, что это осколок раковины моллюска, но потом заметил, что он довольно широкий и у него правильная форма. Опустился ближе и увидел, что предмет врос в подгнившую пластину мягкого коралла. Я нащупал на разгрузочной сбруе короткий ломик, вытащил его из чехла и отломил фрагмент коралла с белым предметом – весил он фунтов пять, и я сунул его в плетеную сумку.

Чабби посмотрел на меня, и я дал сигнал к подъему.

– Ну, есть что? – снова крикнула Шерри, увидев наши головы.

Заточение в вельботе определенно действовало ей на нервы. Она стала раздражительной и нетерпеливой, но я решил, что не позволю ей нырять, пока не заживут гноящиеся ранки на руках и бедрах. В здешних условиях нет ничего проще, чем подцепить на открытые язвы вторичную инфекцию, поэтому я кормил Шерри антибиотиками и пытался держать в узде.

– Не знаю, – ответил я, когда мы подплыли к вельботу, и передал ей сетку с добычей.

Шерри жадно схватила ее, а пока мы забирались на борт и снимали снаряжение, внимательно рассматривала сетку то с одной, то с другой стороны.

Прибой уже бился в риф, кипел в заводи, вельбот раскачивался и подпрыгивал на волнах, и Анджело с трудом удерживал его на месте. Короче, пришло время возвращаться на остров. Нырять сегодня было уже небезопасно: тяжелые океанские валы вот-вот преодолеют коралловый барьер и захлестнут заводь.

– Вези нас домой, Чабби, – скомандовал я, и он отправился к моторам, а мы сосредоточились на бешеной гонке по лагуне.

Приливные волны били в корму вельбота, приподнимали его над водой и проносились под килем с такой скоростью, что наша относительная скорость приобрела отрицательное значение, а управление стало инверсным. Мы рисковали повернуться боком к волнам и врезаться бортом в коралловую стенку лагуны. Однако Чабби проявил чудеса навигационного искусства, чему я ни капли не удивился, и мы наконец вырвались в закрытое пространство за рифом, после чего свернули к острову.

Теперь можно было заняться поднятым со дна предметом. Пока Шерри лезла под руку с совершенно избыточными советами и предупреждениями насчет осторожности, я положил обломок мертвого коралла на банку, примерился и жахнул по нему ломиком, отчего фрагмент раскололся на три части, явив нам целый набор вещиц, поглощенных живыми коралловыми полипами, а посему неплохо сохранившихся.

Среди них обнаружились три круглых серых предмета размером с шарики для игры в марблс. Я выковырял один из кораллового ложа и взвесил на ладони. Тяжелый. Я передал его Шерри.

– Что скажешь?

– Мушкетная пуля, – без промедления ответила она.

– Совершенно верно, – согласился я. Мог бы и сам догадаться – но исправился, распознав следующий предмет: – Медный ключик.

– Гениально! – съязвила Шерри, но я проигнорировал ее ремарку, аккуратно высвобождая белый предмет – тот самый, что привлек мое внимание на дне морском. Наконец он поддался. Я перевернул его и увидел на обратной стороне голубой узор.

Осколок глазурованного фарфора: должно быть, фрагмент блюда с гербом. Половины рисунка недоставало, но я сразу узнал вздыбленного льва и слова «Senat. Anglia». Еще один предмет «Джон компани», оставшийся от корабельной посуды.

Я передал его Шерри и вдруг понял, как все было. Изложил свои соображения, а она молча слушала и вертела в руках фарфоровый осколок.

– Когда прибой сломал хребет «Утренней заре», а риф разгрыз ее надвое, она ушла на дно пробоиной вниз. Снаряжение и тяжелые грузы, должно быть, сместились и разрушили внутренние переборки, а потом все высыпалось наружу: пушки, ядра, тарелки, столовое серебро, стаканы, бутылки, монеты, пистолеты… Все эти рукотворные предметы усеяли дно заводи, и кораллы их поглотили.

– А ящики с сокровищами? – осведомилась Шерри. – Они тоже вывалились из корпуса?

– Не знаю, – признался я, а внимательно слушавший нас Чабби сплюнул за борт и проворчал:

– В носовой части всегда делали двойную обшивку, дубовыми трехдюймовками, чтобы груз не болтало во время шторма. Все, что было в трюме, остается там и сейчас.

– На Харли-стрит такая консультация обошлась бы в десять гиней, – подмигнул я, взглянув на Шерри, и она со смехом повернулась к нашему эксперту:

– Даже не знаю, что бы мы без вас делали, милый Чабби!

Тот нахмурился самым убийственным образом и уставился на далекий горизонт, вдруг обнаружив там что-то невероятно интересное.

Лишь позже, когда мы с Шерри сбегали искупаться на уединенный пляж, переоделись в чистое и сели у костра пить «Чивас» и закусывать выловленными в лагуне свежими креветками, эйфория первых несущественных находок пошла на спад, и я трезво оценил ситуацию.

Допустим, содержимое «Утренней зари» действительно рассыпалось по всей подводной оранжерее заводи. Если Чабби ошибся насчет ящиков с сокровищами, если тяжеленный золотой груз все же пробил стенки трюма и вырвался на волю, то искать его мы будем бесконечно долго. В тот день я видел пару сотен коралловых курганов, и в любом из них могла скрываться часть Тигриного трона Индии.

Если же Чабби прав и груз остался в трюме, то коралловые полипы разрослись по всей передней части корабля, покрыв дерево многими слоями окаменелого кальция и поместив сокровище в армированный репозиторий, сокрытый в подводных джунглях.

После подробного обсуждения все начали понимать, сколь масштабная у нас задача, и согласились, что разумно будет разделить ее на две части.

Сперва надо найти и идентифицировать ящики с сокровищами, а потом вырвать их из неподатливых объятий коралловой колонии.

– Чабби, ты же знаешь, что нам понадобится? – спросил я, и тот кивнул. – Те два ящика еще у тебя?

Мне было неловко произносить слово «гелигнит» в присутствии Шерри: слишком ярки были воспоминания о нашем с Чабби предприятии, для которого мы сочли необходимым сделать крупный запас бризантной взрывчатки. Дело было три года назад, в голодный сезон, когда я отчаянно искал наличность, чтобы удержать нас с «Танцующей» на плаву. Наша затея даже с существенной натяжкой не укладывалась в букву закона, и я предпочел бы закрыть эту главу своей жизни и забыть о ней навсегда… но теперь нам необходим был гремучий студень.

– Дружище, – помотал головой Чабби, – эта хрень уже вспотела, как стивидор в самый жаркий полдень. Подойди к ней на пятьдесят футов, чихни – и весь остров взлетел бы на воздух.

– И что ты с ней сделал?

– Мы с Анджело вывезли ее в Мозамбикский пролив и похоронили со всеми почестями.

– Нам потребуется как минимум пара ящиков. Чтобы взорвать те подводные глыбины, придется как следует пошуметь.

– Поговорю с мистером Кокером. Думаю, он снова нам поможет.

– Поговори, Чабби. В следующий раз, как будешь на Сент-Мэри, скажи Фреду Кокеру, чтобы раздобыл нам три ящика.

– А как насчет тех лимонок, что мы подняли с «Танцующей»? – спросил Чабби.

– Не годятся, – отрезал я, потому что не хотел, чтобы в некрологе у меня значилось: «Человек, выдернувший чеку из гранаты Миллса на глубине 130 футов».

Наутро меня разбудила неестественная тишина. Раскаленный воздух пронизывало статическое электричество. Я лежал и прислушивался: ни стрекота манящих крабов, ни извечного шелеста пальмовых листьев на ветру – лишь женское дыхание под боком, легкое, размеренное… Я осторожно поцеловал Шерри в щеку и сумел, не разбудив, высвободить из-под нее затекшую руку. Она хвасталась, что всегда обходится без подушки, заявляла с постным видом, что спать на подушке вредно для спины, но это не мешало ей укладывать голову на любой удобный элемент моей анатомии.

Я не спеша выбрался из пещеры, массируя руку, чтобы в ней поскорее оживилась кровь, а пока удостаивал возлиянием любимую пальму, хорошенько рассмотрел небо.

Рассвет был тусклый из-за темной дымки, погасившей звезды. Воздух – душный, горячий, не тревожимый ветром – тяжело опустился к земле. Кожу пощипывало атмосферное электричество.

Когда я вернулся, Чабби возрождал костер: раздувал огонь и подкармливал его хворостинками. Он поднял глаза и подтвердил мой диагноз:

– Погода меняется.

– В какую сторону, Чабби?

– Барометр упал, двадцать восемь и две, – пожал он плечами. – К полудню узнаем. – И продолжил возиться с костром.

Погода действовала и на Шерри. Виски ее покрылись испариной, и она капризно порыкивала на меня, пока я менял ей повязку, но несколькими минутами позже подошла, когда я одевался, и прижалась щекой к моей обнаженной спине.

– Прости, Гарри, просто сегодня так сыро и душно… – Она провела губами по моей спине и коснулась языком толстого рельефного шрама, что остался на память о пулевом ранении. – Простишь?

Тем утром мы с Чабби погрузились в заводь в одиннадцать часов. Провели под водой тридцать восемь минут, не обнаружив ничего существенного, и тут я услышал, как по воде расходится металлическое «дзынь-дзынь-дзынь». Замер, прислушался и заметил, что Чабби тоже застыл на месте. Снова прозвучал тройной «дзынь»: Анджело вооружился трехфутовой железкой, до половины погрузил ее в воду и теперь выстукивал тревожный сигнал молотком из набора инструментов.

Я показал Чабби раскрытую ладонь: «Сматываемся!» – и мы тут же начали подъем к поверхности.

– Что такое, Анджело? – раздраженно спросил я, забираясь в вельбот, и вместо ответа он указал за излом рифового хребта.

Я стащил с лица маску, проморгался и сфокусировал взгляд, привыкший к тесным горизонтам подводного мира.

Низкая и черная на фоне океана, тонкая полоса, словно шаловливый бог провел угольную линию вдоль горизонта. У меня на глазах она увеличивалась в размерах, ширилась, пожирая голубизну неба, вздымалась из моря и становилась все чернее.

Чабби тихо присвистнул и покачал головой:

– «Леди Синтия» к нам идет, дружище. И, как вижу, сильно торопится.

Со сверхъестественной скоростью темный фронт разрастался, затягивая небо погребальным занавесом. А когда Чабби на полной скорости рванул к лагуне, солнце скрылось за надвигающимися тучами.

Шерри села рядом, помогла мне стащить мокрый неопреновый костюм.

– Что это, Гарри? – спросила она.

– «Леди Синтия», – объяснил я, – циклон, погубивший «Утреннюю зарю». Снова вышла на охоту.

Анджело раздал извлеченные из форпика спасательные жилеты. Надев их, мы сели рядышком и смотрели, как циклон во всем его пугающем великолепии одерживает верх над солнцем, а небо из высокого ясно-голубого купола превращается в приземистый серый навес из стремительных косматых туч.

Мы мчались вперед, опережая грозовой фронт, вырвались из лагуны и устремились по внутренним водам к пещерному убежищу. Все взгляды были устремлены в сторону «Леди Синтии», и сердца трепетали от осознания человеческой хрупкости перед неумолимостью природы.

Когда входили в бухту, нас догнали грозовые тучи. Мы тут же оказались в сумеречном мире, и этот мир напитывало предчувствие бури. Тучи влекли за собой полосу влажного воздуха: тут же похолодало, и мы задрожали, а потом налетел пронизывающий ветер, и атмосфера наполнилась водно-песчаной смесью.

– Моторы! – крикнул мне Чабби, едва нос вельбота коснулся берега. В пару новеньких «эвинрудов» он вбухал половину своих накоплений, и я понимал его тревогу.

– Заберем с собой.

– А вельбот? – не унимался Чабби.

– Утопи. Пусть на дне полежит: тут твердый песок.

Пока мы с Чабби занимались моторами, Анджело и Шерри затянули брезентом открытую палубу, чтобы защитить снаряжение, а самый ценный груз – акваланги и водонепроницаемые ящики с инструментами и аптечкой – закрепили нейлоновыми линями.

Потом мы с Чабби выволокли тяжелые «эвинруды» на песок. Анджело позволил ветру унести вельбот от берега, после чего вытащил дренажные пробки, и лодку тут же заполнил океан, вздыбленные ветром крутые волны захлестнули вельбот, и он пошел ко дну, где переждет бурю под защитой двадцати футов воды.

Анджело вернулся к берегу размеренным брассом, то и дело ныряя в волну. К тому времени мы с Шерри добрались до первой пальмовой линии.

Согнувшись под тяжестью мотора, я бросил взгляд на берег: Чабби тяжело брел за нами с таким же мертвым металлическим грузом на спине, и взбитая ветром пелерина белого песка доходила ему до пояса. Анджело вышел из воды и пустился вдогонку.

Они были уже близко, когда мы вошли в пальмовую рощу. Если я надеялся найти здесь укрытие, то умным меня точно не назовешь: ощутимый дискомфорт пребывания на открытом пространстве сменился реальной и смертоносной опасностью.

От ураганного ветра пальмы как будто взбесились: их трепало так, что в роще стоял уже не шум, а оглушительный рев. Грациозные стволы плетьми рассекали воздух, порывы ветра стряхивали листья, и те гротескными птицами уносились в песчано-водную пелену.

Мы рванули гуськом по едва заметной тропинке: впереди Шерри, прикрывая голову обеими руками, а следом я, впервые признательный за ту скудную защиту, что обеспечивал мне большой белый мотор на спине. Все мы сейчас были беззащитны перед двойной угрозой, потому что ветер срывал с высоких пальм не только листья, но и каменно-твердые орехи, и те падали с пятидесятифутовой высоты – крупные, как пушечные ядра, и почти такие же опасные, – бомбардируя тропинку, по которой лежал наш путь, один угодил в мотор, и я едва не упал, а второй шлепнулся рядом, отскочил от земли и ударил Шерри в голень – уже вполсилы, но все равно сбил ее с ног. Шерри покатилась по песку, словно газель, поймавшая пулю из мощной винтовки, а когда встала, я увидел, что она хромает – но все равно продолжила забег под смертоносным градом кокосовых орехов.

Мы почти уже добрались до подножия холмов, когда натиск ветра усилился. Я слышал, как он все пронзительнее и злее завывает над головой, диким зверем продираясь сквозь верхушки деревьев.

Когда он швырнул в нас очередную пригоршню песка, я глянул вперед и увидел, как падает первая пальма.

Сперва она накренилась, устав противиться ветру, земля у ее основания приподнялась, когда корневую систему вырывало из песчаной почвы. Заваливаясь, дерево набрало скорость, изогнулось в устрашающую дугу и устремилось на тропинку, словно топор палача. Шерри опережала меня шагов на пятнадцать – только что начала взбираться в гору и смотрела под ноги, по-прежнему прикрывая голову руками.

Она бежала навстречу падающей пальме и казалась такой маленькой и хрупкой по сравнению с громадным стволом погибшего дерева, способным сокрушить ее одним чудовищным ударом…

Я издал предупреждающий возглас, но Шерри, хоть и была совсем рядом, не услышала меня: казалось, вой ветра притупил наши чувства. Все ниже и ниже клонился гибкий пальмовый ствол – туда, где бежала Шерри. Я скинул мотор со спины и рванул вперед, но видел, что не успеваю, поэтому бросился на живот, вытянул правую руку и шлепнул ладонью по лодыжке Шерри – так, что поднятая стопа ее ударила в другую ногу. Регбийный захват-перехват сработал: Шерри оступилась и упала лицом в песок, а следом за нами рухнула пальма – с таким ударом, что грохот его перекрыл даже вопли урагана. Тело мое содрогнулось вместе с землей, и мне показалось, что я растерял все зубы.

В тот же миг я вскочил и помог Шерри подняться: дерево упало в каких-то восемнадцати дюймах от нее, и она ничего не соображала от страха. На пару секунд я заключил ее в объятия, чтобы успокоилась и набралась сил, а потом перенес через перекрывший тропинку пальмовый ствол, поставил лицом к скале, подтолкнул и крикнул, чтобы бежала, и она, прихрамывая, устремилась вперед. Анджело помог мне взвалить мотор на спину, и мы, перебравшись через дерево, поплелись вверх по склону, вдогонку за бегущей фигурой Шерри.

Куда ни глянь, везде с треском и грохотом рушились пальмы, и я пытался бежать с поднятым к небу лицом, чтобы вовремя углядеть новую угрозу, но очередной летающий кокос скользнул по виску, и зрение мое на миг затуманилось. Однако я продолжал слепо пробираться вперед, надеясь, что удача убережет меня от встречи с грандиозной пальмовой гильотиной.

Я сам не заметил, как оказался на вершине, где полновесный удар ветра в спину застал меня врасплох, выбил землю из-под ног, швырнул вперед, и мы с мотором покатились вниз по склону, где через какое-то время нагнали Шерри Норт, врезались ей в икры, она завалилась на меня, и наша дружная троица продолжила стремительный спуск. В какой-то момент я оказался на самом верху этой кучи, затем мисс Норт устроилась у меня промеж лопаток, но в конце концов нас обоих оседлал лодочный мотор.

На дне крутого ската, изрядно утомленные и помятые, мы оказались защищены от яростного ветра. Я наконец услышал слова Шерри и немедленно понял, что она возмущается по поводу нашей с мотором подлейшей атаки в спину и выражает громкие сомнения насчет моих личных качеств, воспитания и родословной. Даже в нынешнем отчаянном положении гнев ее показался мне до чертиков комичным, и я стал смеяться, но понял, что Шерри вот-вот набросится на меня с кулаками, поэтому решил отвлечь ее вариацией на тему детской песенки и прогундосил:

– Шли на горку Джек и Джилл —

По делу, не иначе,

Джек спустился победней,

А Джилли побогаче…

Она пару секунд смотрела на меня как на умалишенного с пеной у рта, а потом засмеялась, но в хохоте ее явственно проступала безумно-истерическая нотка.

– Ох, дурак! – всхлипывала она, и по щекам ее струились слезы, а слипшиеся от воды и песка локоны обрамляли лицо упитанными черными змейками.

Когда Анджело нагнал нас, ему показалось, что Шерри рыдает, поэтому он нежно помог ей встать и пройти последние несколько сотен ярдов до пещеры, а мне пришлось в одиночку вскидывать мотор на многострадальную спину, а потом тащиться следом за ними.

Наша пещера удачно расположилась с подветренной стороны: должно быть, старые рыбаки выбрали место с оглядкой на циклоны. Я отвязал от ствола пальмы брезентовое полотно, занавесил вход, прижал нижний край камнями, и у нас получилось сумрачное убежище, в которое мы и заползли, словно двое раненых зверей.

Мотор я оставил в пещере у Чабби. В тот момент мне казалось, что если я никогда больше не увижу этого мотора, то нисколько по нему не заскучаю, но я знал, что Чабби будет ухаживать за ним, как мать за больным младенцем, и, когда циклон уйдет, «эвинруд» снова будет готов к выходу в море.

Теперь, когда брезент закрывал пещеру от ветра и посторонних глаз, мы с Шерри могли снять одежду и почиститься от соли и песка. На это дело мы израсходовали целый тазик драгоценной пресной воды: сперва Шерри встала в него, и я омыл ее губкой, а потом мы поменялись местами.

После битвы с мотором я весь состоял из порезов и ушибов; и хотя аптечка моя покоилась на дне морском, в сумке я нашел бутыль меркурохрома, а Шерри весьма убедительно изобразила Флоренс Найтингейл[12], смазывая мои раны ваткой с антисептиком, нашептывая соболезнования и издавая сочувственные звуки.

Я люблю, когда со мною носятся, поэтому стоял как под гипнозом и по команде поднимал то руку, то ногу. Но вскоре понял, что мисс Норт занимается моими увечьями без надлежащей серьезности, когда она, издав восторженный возглас, мазнула алым меркурохромом самую чувствительную мою оконечность и фыркнула:

– Смотри-ка! Рудольф, красноносый северный олень!

– Э, оно не отмывается! – возмутился я, очнувшись от гипноза.

– Отлично! – воскликнула она. – Теперь не бойся потеряться в толпе, я все равно тебя найду.

Возмущенный столь непристойным легкомыслием, я собрал достоинство в кулак и ушел за сухими штанами, а Шерри разлеглась на матрасе и смотрела, как я копаюсь в сумке.

– Это надолго? – спросила она.

– Пять дней, – сказал я, вслушиваясь в неутихающий гул ветра.

– Откуда знаешь?

– Оттуда, что этот циклон всегда длится пять дней, – объяснил я и натянул шорты.

– Ну что ж… Будет время получше узнать друг друга.

Пленники циклона, заключенные в тесной пещере… Прямо скажем, непривычные ощущения.

Любое путешествие за брезентовую завесу – по зову природы или чтобы проверить, как дела у Анджело и Чабби, – было полно опасностей и неудобств. Хотя за первые двенадцать часов с пальм сорвало почти все плоды, а слабые деревья повалило ветром, время от времени раздавался очередной грохот, после которого щепки и пальмовые листья носились по ветру с достаточной скоростью, чтобы выбить глаз или нанести другие неприятные увечья.

Чабби и Анджело потихоньку перебирали моторы, отчищая их от морской соли. Им хотя бы было чем заняться.

В нашей же пещере, когда сгладился эффект новизны, начался какой-то непонятный кризис воли: по всей видимости, в отношениях между мною и Шерри наступил переломный момент.

Я никогда не притворялся, что хорошо понимаю ее, ведь многие вопросы оставались без ответа, многие темы оказались запретными, и нас разделяли барьеры приватности, вход за которые был мне заказан. До сих пор Шерри ни разу не заикнулась о своих чувствах и не предложила обсудить наше будущее, а это странно, ведь все знакомые мне женщины ожидали – нет, даже требовали – признаний в пылкой любви. Я чувствовал, что подвешенное состояние действует на нервы не только мне, но и Шерри: в ней шла внутренняя борьба, и она действовала на ее психику самым отрицательным образом.

Мы не разговаривали на эту тему, потому что я принял негласный уговор не обсуждать наши отношения, но чувствовал себя, как зверь в клетке, поскольку в любви я склонен к красноречию: если я до сих пор не уговорил ни одну птичку спуститься с дерева, то лишь потому, что в этом не было необходимости. Хотя без разговоров о чувствах я страдал не так уж сильно, больше всего меня беспокоила туманность нашего будущего.

Мне казалось, что Шерри считает наши отношения мимолетными, как закат солнца. С другой стороны, я понимал, что это не так, ведь в теплые моменты, временами сменявшие периоды холода и отчуждения, я не испытывал ни малейших сомнений в ее чувствах.

Однажды я заговорил о том, что будет, когда мы поднимем сокровище. Мечтал о том, как я закажу новый катер по собственным чертежам – катер, который воплотит в себе лучшие черты моей ненаглядной «Танцующей по волнам», – как построю в Черепашьем заливе новое жилище – уже не хибару, а нормальный дом, – как обставлю его и найму слуг. Но Шерри отказалась принимать участие в дискуссии: когда у меня закончились слова, она просто отвернулась и притворилась, что спит, – хотя я, даже не касаясь ее, чувствовал, как напряжено ее тело.

Другой раз я прочел в ее взгляде враждебность и даже ненависть – а часом позже между нами вспыхнула диаметрально противоположная физическая страсть.

Шерри рассортировала и починила мою одежду – сидела на матрасе, скрестив ноги, и деловито штопала мои тряпки аккуратными стежками. А когда я поблагодарил ее, ответила насмешливо и даже язвительно, и все закончилось ожесточенной перебранкой, после которой она выскочила наружу и убежала сквозь бешеный ветер в соседнюю пещеру, откуда вернулась только вечером, в сопровождении Чабби, освещавшего ей путь ручным фонарем.

Чабби посмотрел на меня так, что, будь я робкого десятка, раскис бы на месте, после чего ледяным тоном отказался от предложения выпить виски – а это значило, что он или очень болен, или очень на меня сердит, – и растворился в буре, что-то мрачно приговаривая себе под нос.

К четвертому дню нервы мои пришли в совершенный беспорядок, но я обдумал странное поведение Шерри под всевозможными углами и пришел к некоторым выводам.

Сидя в крошечной пещере, она была вынуждена задуматься о своих чувствах. Она влюбилась – быть может, впервые в жизни, – и ее вольный нрав сопротивлялся изо всех сил. Сказать по правде, мне самому это не очень нравилось – хотя я обожал периоды раскаяния и любви между приступами гнева, – и я не мог дождаться того момента, когда Шерри смирится с неизбежным.

С такими мыслями я проснулся на рассвете шестого дня. Остров погрузился в тишину – полную и даже мертвую, если сравнивать с ревом циклона. Я лежал и вслушивался в это беззвучие, не открывая глаз, но потом почувствовал рядом движение, повернул голову и встретился взглядом со взглядом Шерри.

– Буря миновала, – тихо произнесла она и встала с нашей постели.

Мы бок о бок вышли на рассветное солнце, изумленно глядя на посеянные непогодой разрушения. Остров походил на фотографии с полей Первой мировой: пальмы лишились своего одеяния, жалкие голые стволы тянулись к небесам, а земля была усыпана толстым слоем листьев и кокосовых орехов. Над пейзажем висела тишина, ветер полностью стих, а небо, еще затуманенное водно-песчаной дымкой, переливалось молочно-голубыми оттенками.

Из соседней пещеры вышли Чабби и Анджело, как медведица с медвежонком на исходе зимы, остановились и стали растерянно озираться.

Вдруг Анджело испустил боевой клич команчей и подпрыгнул фута на четыре, не в силах сдержать животные порывы после пяти дней вынужденного заточения, и помчался сквозь пальмовую рощу с воплем:

– Купаться! Кто последний, тот фашист!

Шерри первой приняла вызов. Прибежала на пляж с отставанием в десять шагов, но нырнули они одновременно, не раздеваясь, и тут же принялись бросаться друг в друга пригоршнями мокрого песка. Мы с Чабби последовали за ними степенной походкой, более подходящей нашему возрасту. Не снимая яркой пижамы, Чабби опустил массивные ляжки в морскую воду и признал:

– Надо сказать, друг, что ощущения приятные.

Я же сел рядом – воды оказалось мне по пояс, глубоко затянулся чирутой и передал сигару ему.

– Мы потеряли пять дней, – сказал я.

Он тут же нахмурился и проворчал, что пора приниматься за дело, но остался сидеть в лагуне, похожий на здоровенную бурую жабу в желто-фиолетовой полосатой пижаме и с окурком чируты в широкой пасти.

С нашего места открывался вид на всю бухту, и, хотя ее неглубокие воды оставались мутноваты из-за пены и песчаной взвеси, мы рассмотрели вельбот. Его отнесло в сторону, и теперь он лежал под двадцатью футами воды. Желтый брезент, которым мы затянули палубу, остался на месте.

Мы подцепили к лодке поплавки, а когда над водой показались планширы, Чабби вычерпал воду и подгреб к берегу. До самого вечера мы снимали с вельбота промокший груз, чистили и сушили снаряжение, наполняли баллоны воздухом, ставили моторы и готовились к новому путешествию в заводь за Артиллерийским рифом.

Меня серьезно беспокоили задержки, из-за которых нам пришлось сидеть на острове, в то время как Мэнни Резник и его разбойники сводили нашу стартовую фору на нет.

Тем вечером мы обсудили это у костра и пришли к выводу, что теперь, десять дней спустя, по-прежнему не знаем, осталась ли в заводи передняя часть «Утренней зари».

Теперь, однако, уровень воды нас вполне устраивал, и с утра пораньше Чабби прокатил нас по лагуне, хотя в предрассветном сумраке коралловых зубьев было почти не рассмотреть. Когда мы остановились в заводи за рифом, пылающее солнце едва-едва показалось над горизонтом.

За пять дней на суше руки Шерри почти зажили; и хотя я вежливо предложил ей пару дней посидеть в вельботе, пока Чабби составит мне компанию под водой, тактичность моя оказалась растрачена впустую. Шерри надела гидрокостюм, нацепила ласты, а Чабби уселся на корме, у моторов, чтобы удерживать вельбот на месте.

Не тратя даром времени, мы с Шерри опустились в бамбуковый лес, ориентируясь по маркерам, оставленным в прошлый раз.

Сегодня работали у подножия коралловой стены, и я велел Шерри идти вплотную к рифу, чтобы ей было проще ориентироваться, не нарушая поисковый алгоритм.

Уже на первом проходе, когда мы осмотрели каких-то полсотни футов от первого маркера, Шерри привлекла мое внимание настойчивым стуком по баллонам, и я протиснулся к ней сквозь бамбуковые заросли.

Зависнув у рифовой стены вниз головой, словно летучая мышь, Шерри внимательно рассматривала коралловую осыпь на дне заводи. Из-за близости к рифу она оставалась в глубокой тени, и, только приблизившись вплотную, я увидел предмет, привлекший ее внимание: прислоненный к рифу длинный цилиндр, чья задняя часть скрывалась в увитой водорослями груде мусора, а переднюю, частично поглощенную коралловыми полипами, густо покрывала подводная растительность.

По размеру и правильной форме ясно было, что предмет рукотворный: девять футов в длину, двадцать дюймов в ширину, идеально скругленный, с легким коническим сужением.

Шерри с интересом рассматривала его, а когда я приблизился, озадаченно развела руками.

Я же сразу понял, что именно вижу, и почувствовал знакомое покалывание в руках и загривке: так бывает, когда я сильно взволнован. Сложив большой и указательный пальцы в подобие пистолета, я изобразил выстрел, но Шерри помотала головой: «Все равно не понимаю».

Тогда я схватил слейт и нацарапал на нем слово «пушка».

Теперь она энергично закивала, восторженно закатила глаза и выдула струйку воздушных пузырьков, после чего повернулась к находке.

Судя по размеру, перед нами была одна из длинных девятифунтовок, составлявших вооружение «Утренней зари», но, если на ней имелись надписи, прочесть их было невозможно: из-за коррозии и контакта с подводной растительностью поверхность орудия пошла крокодиловой кожей – ведь ее, в отличие от найденной Джимми Нортом бронзовой рынды, не защитило песчаное дно.

Я проплыл вдоль массивного ствола, внимательно осмотрел его и тут же заметил в сумраке у самого рифа еще одну пушку – эту полипы не пощадили, и она на три четверти вросла в коралл.

Я подобрался ближе, нырнул под первое орудие и опустился к груде коралловых фрагментов и прочего мусора. В двух футах от этой аморфной массы я вдруг понял, на что смотрю, и едва не задохнулся от вскипевшего в жилах волнения.

Энергично работая ластами, я проплыл вдоль кораллового кургана, нашел, где заканчивается осыпь и начинается цельный риф, поднялся над зарослями бамбука, чтобы оценить размеры нашей находки, и внимательно поискал какие-нибудь неровности или отверстия.

Прикинул общий объем – пожалуй, с пару пульмановских вагонов, – но, лишь раздвинув заросли подводных трав и вглядевшись в квадратное отверстие орудийного порта с торчавшим из него пушечным дулом, чью форму не до конца деформировали вездесущие коралловые полипы, я окончательно пришел к выводу, что перед нами передняя часть фрегата «Утренняя заря», разбитого по линии грот-мачты.

Я закрутил головой в поисках Шерри и заметил ее ласты над другим концом кургана. Перевел ее в вертикальное положение, убрал мундштук акваланга и жарко поцеловал в губы, а потом вернул мундштук на место. От волнения на нее нашел приступ смеха, а когда я дал сигнал к подъему, она горячо помотала головой, вырвалась из моих объятий и вновь опустилась к коралловой глыбе. Лишь пятнадцатью минутами позже я сумел оттащить ее от останков фрегата и вернуть в вельбот.

Едва избавившись от мундштуков, мы принялись говорить: я громко, а она тише, но настойчивее. Чтобы вступить в права командира экспедиции, мне потребовалось несколько минут, и только потом я повернулся к Чабби и стал описывать увиденное.

– Это «Утренняя заря», вне всяких сомнений. Под тяжестью вооружения и груза камнем пошла ко дну и легла сразу за рифом, у самого подножия стены. По пути выронила несколько пушек, они теперь валяются рядом с корпусом…

– Мы не сразу поняли, что это «Заря», – снова встряла Шерри, едва я ее утихомирил. – На вид как свалка, огромная груда кораллового мусора…

– Насколько я понял, ей перебило хребет сразу за грот-мачтой, но сильно потрепало по всей длине. Пушку, как видно, сорвало с батарейной палубы, и целыми остались только два порта – самые первые, у бака…

– Как она лежит? – тут же перешел к сути дела Чабби.

– Килем кверху, – признался я. – Наверное, перевернулась, когда шла ко дну.

– Радоваться тут нечему, – недовольно проворчал он. – Разве что сумеешь забраться через орудийный порт или поднырнуть под шкафут…

– Я все облазил, – перебил его я. – Ни одной точки входа. Даже порты и те намертво заросли кораллом.

– Дружище, – траурно покачал головой Чабби, – похоже, эту заводь крепко сглазили.

Все мы, за исключением Шерри, тут же скрестили пальцы.

– Не говори так, понял? – одернул его Анджело. – Не то бурю накличешь.

Но Чабби снова покачал головой, и физиономия его покрылась пессимистическими складками.

Я хлопнул его по спине:

– А правду говорят, что ты ссышь дальше, чем видишь?

От этой юморески он окончательно скис и стал похож на безработного могильщика.

– Оставь Чабби в покое! – пришла ему на помощь Шерри. – Лучше нырнем и поищем пробоину в корпусе.

– Перерыв на полчаса, – объявил я. – Покурю, выпьем по кружке кофе, а потом уже нырнем.

Во второй раз мы так долго оставались под водой, что Чабби пришлось давать тройное оповещение, а когда мы поднялись на поверхность, заводь уже вскипела. В наследство от циклона нам остался высокий прибой – приливные волны тяжело перехлестывали через барьер, врывались в пролом и катились по лагуне с небывалой доселе мощью.

Во время бешеной гонки домой мы молча держались за банки и смогли продолжить дискуссию, только когда вошли в спокойные воды нашей бухты.

– Неприступная, как замок Чатвуда[13] на сейфе Национального банка, – посетовал я. – Один порт перекрыт пушкой, а во второй я сунулся фута на четыре, а потом наткнулся на упавшую переборку. И еще там обитает мурена – здоровенная, размером с питона, зубы как у бульдога, – и мы с ней так и не подружились.

– Ну а шкафут? – спросил Чабби.

– Без вариантов. Вся палуба вросла в коралл.

Чабби скроил самодовольную гримасу – «а я вам говорил», – и мне захотелось стукнуть его гаечным ключом, но я сдержался и вместо этого показал всем деревяшку, которую сумел отковырять от корпуса.

– Коралл намертво перекрыл все входы и выходы, – продолжал я. – Там теперь как в древнем лесу, где окаменели все деревья. «Утренняя заря» превратилась в камень под коралловой броней, и попасть внутрь можно лишь одним способом: с помощью взрывчатки.

– Дело говоришь, – кивнул Чабби

– Ну а если корабль разлетится в щепки? – разволновалась Шерри, но я успокоил ее:

– Мы же не полезем к нему с атомной бомбой. Начнем с небольшого заряда в ближнем орудийном порту – так, чтобы отколоть кусок коралловой обшивки. – И продолжил, повернувшись к Чабби: – Короче, нам нужен гелигнит, и чем быстрее, тем лучше. Каждый час на вес золота. Сможешь отвезти нас на Сент-Мэри? Сегодня вечером?

Чабби не потрудился ответить. Наверное, счел этот риторический вопрос косвенной хулой на его судоводческое мастерство.

Из-за недавнего урагана в воздухе было полно песка, в небе висела рогатая луна, окруженная бледным гало, тусклые звезды казались невероятно далекими, но циклон принес в пролив огромное количество океанского планктона, и при всяком возмущении эта фосфоресцирующая масса начинала светиться. За кормой павлиньим хвостом шел длинный зеленоватый след, а сновавшие у поверхности рыбки походили на метеоры. Шерри опустила руку за борт, а подняв, изумленно охнула: ладонь была покрыта потусторонним жидким пламенем.

Позже ее сморило. Она прильнула к моей груди под брезентом, которым мы прикрывались от сырости, и мы слушали, как бьются в открытом море гигантские морские дьяволы, высоко выпрыгивая из воды и снова плюхаясь на волны плоским брюхом и несколькими тоннами веса.

Далеко за полночь мы завидели огни города Сент-Мэри: бриллиантовое ожерелье на груди одноименного острова.

Оставили вельбот у причала и отправились к Чабби домой. На улицах не было ни души. Дверь нам открыла миссис Чабби в розовых пластмассовых бигуди и ночной рубашке, на фоне которой пижамный костюм Чабби показался бы воплощением консерватизма. Я впервые видел ее без шляпы и даже удивился, что на голове у нее имеются волосы, – в остальном они с мужем походили друг на друга как две капли воды.

Миссис Чабби угостила нас кофе, после чего мы с Шерри забрались в кабину пикапа и отправились в Черепаший залив. Отсыревшие простыни требовали просушки, но нас это не смутило.

Ранним утром я заехал на почту. В ящике хватало корреспонденции – в основном каталогов рыболовного снаряжения и рекламных писем, но имелись и послания от старых клиентов с вопросами насчет фрахтовки, которые я прочел с болью в сердце, и желтый конверт с телеграммой. Его я вскрыл последним, потому что в адресованных мне телеграммах не бывает ничего, кроме дурных новостей. Стоит увидеть такой конверт, где из окошечка грустно, словно узник на пожизненном, выглядывает мое имя, как у меня тут же скручивает живот.

В телеграмме говорилось: «Мандрагора отплыла Кейптауна Занзибар 12:00 пятницу 16 Стив».

Предчувствия меня не обманули. «Мандрагора» вышла из Кейптауна шесть дней назад. Даже не верилось, что яхта способна перемещаться с такой скоростью. Мне захотелось метнуться на мыс Кули и проверить горизонт, но вместо этого я отдал телеграмму Шерри и поехал на улицу Фробишера.

Фред Кокер как раз открывал лавочку. Я поставил машину у магазина Мамки Эдди, вручил Шерри список и отправил ее за покупками, а сам прогулялся до турагентства.

Мы с Кокером не виделись с тех пор, как я оставил его причитать на полу морга. Сегодня он сидел за столом в белом костюме с искрой и при галстуке с изображением гавайской девушки на пляже с пальмами и подписью: «Добро пожаловать на Сент-Мэри – жемчужину Индийского океана».

Фред Кокер поднял глаза с улыбкой под стать галстуку, но, когда увидел, кто к нему заявился, улыбка сменилась гримасой крайнего испуга. Заблеяв осиротелым барашком, он вскочил со стула и бросился к задней комнате.

Я отрезал ему путь к отступлению, и он пятился, сверкая то золотыми очками, то проступившей на лице нервной испариной, пока не наткнулся на стул. Колени его подломились, и он рухнул на сиденье. Лишь тогда я жизнерадостно улыбнулся – и мне показалось, что от облегчения он вот-вот лишится чувств.

– Как поживаешь, мистер Кокер?

Он хотел что-то ответить, но не справился с голосом. Поэтому сноровисто закивал – по всей видимости, спешил донести до меня, что поживает очень хорошо.

– Сделаешь мне одолжение?

– Какое угодно! – прокудахтал он, вновь обретая дар речи. – Какое угодно, мистер Гарри! Говори, что тебе надо.

Несмотря на это торжественное заявление, через несколько минут к нему вернулись и храбрость, и смекалка. Выслушав мою просьбу – ничего особенного, всего лишь три ящика мощной взрывчатки, – Кокер исполнил впечатляющую пантомиму «никак невозможно»: закатил глаза, втянул щеки и поцокал языком.

– Завтра в полдень. Крайний срок. – (Кокер при этом стиснул ладонями голову, словно у него разыгралась мигрень.) – А если завтра, ровно в двенадцать часов, у меня не будет гелигнита, мы с тобой продолжим разговор на тему страховки… – добавил я.

Он выпустил голову из рук, сел прямо и сделал необычайно заинтересованное лицо.

– В этом нет необходимости, мистер Гарри. Я достану тебе, что просишь. Но это будет очень, очень дорого. Триста долларов за ящик.

– Запиши на мой счет, – сказал я.

– Мистер Гарри! – возопил он. – Ты же знаешь, что в долг я не работаю!

Я молча прищурился, стиснул зубы и тяжело задышал.

– Ладно-ладно, – тут же согласился он, – значит, до последних чисел месяца.

– Мистер Кокер, ты сама порядочность.

– Рад помочь, мистер Гарри, – заверил меня он. – Несказанно рад помочь.

– И еще одна мелочь, мистер Кокер. – Я видел, как он мысленно съежился, но тут же героически взял себя в руки. – В ближайшем будущем мне понадобится отправить небольшой груз в Швейцарию. В Цюрих. – (Он едва заметно придвинулся к столу.) – Не хочу связываться с таможенными формальностями. Ну, ты понял.

– Понял, мистер Гарри.

– Тебе когда-нибудь приходилось отправлять тело клиента скорбящей родне?

– Прошу прощения? – растерялся он.

– Если на острове скончается турист – скажем, от инфаркта, – тебя попросят забальзамировать тело для потомков и отправить его домой в красивой шкатулке – я прав?

– Такое бывало, – согласился он. – Трижды.

– То есть с процедурой ты знаком?

– Знаком, мистер Гарри.

– Тогда, мистер Кокер, зарезервируй гроб и запасись нужными формулярами. Отправка уже скоро.

– Могу ли я спросить, что ты намерен экспортировать? Вместо мертвого тела? – тактично выстроил фразу он.

– Спрашивай на здоровье, мистер Кокер, но ответа не жди.

Затем я поехал в форт и поговорил с секретарем. У президента была деловая встреча, но он сказал, что примет меня в час дня, если я не против пообедать у него в кабинете. Я принял приглашение и, чтобы убить время, проехался до мыса Кули, пока не закончилась колея. Вышел из пикапа и побрел к развалинам старой наблюдательно-сигнальной башни. Сел на парапет, откуда открывался панорамный вид на океан и зеленые острова, и, закурив чируту, принял последние решения, окончательно убедившись в правильности своих планов: хорошо, когда все можно обдумать заранее, а не задним числом.

Я думал о том, чего хочу от жизни, и пришел к выводу, что для счастья мне требуются Черепаший залив, «Танцующая № 2» и Шерри Норт – необязательно в таком порядке.

Чтобы остаться в Черепашьем заливе, мне нельзя марать руки на Сент-Мэри. Чтобы получить «Танцующую № 2», нужны деньги, и немало. Что касается Шерри Норт… Ну, тут пришлось крепко подумать. Наконец чирута догорела до пальцев, и я потушил ее о каменный парапет. Сделав глубокий вдох, я расправил плечи, велел себе набраться мужества и поехал обратно в форт.

Президент был счастлив меня видеть. Вышел в приемную, встал на цыпочки и, приобняв меня за плечи, увел к себе в кабинет – помещение размером с трапезную залу средневекового замка с балочными перекрытиями, облицованными деревом стенами, дымчато-мрачными английскими пейзажами в богатых массивных рамах, панорамным решетчатым окном, выходящим на гавань, и пышными восточными коврами на полу.

На дубовом переговорном столе у окна уже стоял ланч: копченая рыба, сыр, фрукты и откупоренная бутылка «Шато Лафит» 1962 года.

Президент наполнил два бокала темно-красным вином, протянул один мне, а в свой уронил пару кубиков льда.

– Кощунство, да? – усмехнулся он, увидев мое изумление, и поднял бокал с редким вином, в котором плавали льдинки. – Но, Гарри, мне так нравится. Что не приветствуется на Рю-Рояль, вполне допустимо на Сент-Мэри.

– Золотые слова, сэр! – усмехнулся я в ответ, и мы осушили бокалы.

– Итак, мальчик мой, о чем вы хотели поговорить?

Вернувшись в хибару, я обнаружил записку – Шерри отправилась в гости к миссис Чабби, – поэтому взял из холодильника пиво и вышел на веранду, где обдумал встречу с президентом Бидлем, дословно воскресил в памяти наш разговор и остался вполне доволен. Похоже, я замуровал все лазейки – за исключением тех, что могут понадобиться для бегства.

Десятичасовым рейсом на адрес турагентства Кокера доставили посылку: три ящика с маркировкой «Консервированная рыба. Сделано в Норвегии».

«Как тебе такое, Альфред Нобель?» – думал я, разглядывая надписи, когда Фред Кокер выгружал ящики из катафалка в Черепашьем заливе, после чего переложил взрывчатку в кузов пикапа и накрыл брезентом.

– До встречи на исходе месяца, друг мой, – сказал Фред Кокер с интонациями главного героя шекспировской трагедии.

– Непременно, мистер Кокер, – пообещал я, и катафалк скрылся за пальмами.

Шерри уже закончила сборы. Сегодня она вовсе не походила на вчерашнюю сирену: волосы зачесаны назад, из одежды – моя старая рубаха, что болталась на ней, словно ночная сорочка, и застиранные джинсы, неровно обрезанные ниже колен.

Я помог отнести вещи в пикап, и мы забрались в кабину.

– Вернемся богачами, – сказал я и завел мотор, но забыл сделать знак против сглаза.

Мы протащились через пальмовую рощу, вырулили на главную дорогу за ананасовыми плантациями и поднялись в гору, а когда оказались на вершине, я сердито выругался, вдарил по тормозам и свернул к обочине так круто, что шедший позади грузовик с ананасами едва не врезался нам в зад, а водитель, проезжая мимо, высунулся из окна и осыпал меня проклятиями.

– Что такое? – Шерри отклеилась от приборной доски, к которой прилипла после моего маневра. – Ты в своем уме?!

День был ясный и безоблачный, а воздух такой чистый, что я рассмотрел прекрасную бело-голубую яхту во всех подробностях, как на картинке. Она стояла у входа в Гранд-Харбор – там, где обычно бросают якорь круизные лайнеры или регулярно приходящие к острову почтовые суда.

Я видел и праздничную россыпь сигнальных флажков, и команду в тропическом белом обмундировании, – выстроившись у леера, наши гости глазели на берег. К яхте шел посыльный катер с портовым начальством, таможенным инспектором и доктором Макнабом на борту.

– «Мандрагора»? – спросила Шерри.

– И Мэнни Резник, – кивнул я и развернул пикап.

– Что будешь делать?

– Я знаю, чего делать не буду: показываться в Сент-Мэри, пока на берегу Мэнни со своими подручными. Почти со всеми я познакомился при таких своеобразных обстоятельствах, что черты моего привлекательного лица накрепко впечатались даже в их недоразвитые мозги.

Внизу, у первой автобусной остановки перед поворотом к Черепашьему заливу, был сельский магазинчик, где я покупал яйца, молоко, масло и другую скоропортящуюся снедь. Хозяин восторженно встретил нас, потрясая длиннющим счетом, словно выигрышным лотерейным билетом. Погасив долги, я закрылся у него в кабинете и снял телефонную трубку.

Телефона у Чабби не имелось, поэтому пришлось звонить его соседу, а потом ждать, пока в трубке не раздастся знакомый голос.

– Чабби, – сказал я, – тот плавучий бордель, что стоит у почтового причала – ну, ты видел, большой и белый – сильно меня нервирует.

– Говори, что делать, Гарри.

– Что делать? Действовать. Прикрой канистры с водой ловушками для лангустов и сделай вид, что отправился рыбачить. Как выйдешь в море, сворачивай к Черепашьему заливу. Погрузимся с берега, а как только стемнеет, рванем к Артиллерийскому рифу.

– Жди через два часа, – ответил он и повесил трубку.

Но явился он с опережением в пятнадцать минут. Вот одна из причин, по которым мне нравится с ним работать: Чабби всегда держит слово.

Как только солнце скрылось за горизонтом и видимость снизилась до сотни ярдов, мы выскользнули из Черепашьего залива, а когда взошла луна, остров остался далеко позади.

Сгорбившись под брезентом на ящике гелигнита, мы с Шерри обсуждали прибытие «Мандрагоры» в Гранд-Харбор.

– Первым делом Мэнни выдаст своим ребятам по пачке наличности и отправит в город – поспрашивать по барам и магазинам: «Кто-нибудь видел Гарри Флетчера?» Вскоре к нему выстроится очередь из желающих все про меня рассказать: например, как мистер Гарри зафрахтовал вельбот Чабби Эндрюса, чтобы понырять за ракушками. А если особенно повезет, Мэнни укажут на некоего Фредерика Кокера, эсквайра, – а Фред выложит все подчистую, если предложат хорошую цену.

– И что сделает Мэнни Резник?

– Во-первых, узнает, что я не утонул в Северне, и устроит истерику. Как только придет в чувство, снарядит отряд для обыска хибары в Черепашьем заливе. Когда обыск обернется пустой тратой времени, несравненная мисс Лорна Пейдж отведет «Мандрагору» к предполагаемому месту кораблекрушения рядом с островом Большой Чайки, где они проведут пару-тройку дней в радостных трудах, но не найдут ничего, кроме судовой рынды.

– А потом?

– Ну, потом Мэнни выйдет из себя. Думаю, Лорна услышит от него пару ласковых слов. Что будет дальше, я не знаю. Нам же остается не лезть на рожон и пахать, как все бобриное племя, пока не поднимем со дна полковничьи блестяшки.

* * *

На следующий день из-за низкого уровня воды лагуна оставалась непроходимой почти до полудня. Зато у нас появилось время на подготовку. Из ящика с гелигнитом я достал десять желеобразных темно-желтых брусков, после чего закрыл его и закопал с остальными двумя в песчаной почве рощицы – в значительном отдалении от лагеря.

Затем мы с Чабби собрали и проверили подрывное оборудование – самодельную штуковину собственного изобретения, но, как мы уже знали, весьма эффективную: пара девятивольтовых батареек для транзистора в простенькой коробке с переключателем. У нас имелись четыре мотка изолированного медного провода, сигарная коробка детонаторов – смертоносных серебристых трубок, аккуратно завернутых в вату, – и комплект карандашных взрывателей замедленного действия.

Держась подальше друг от друга, мы с Чабби присоединили электродетонаторы к спаянным мною самодельным клеммам.

В теории работать со взрывчаткой несложно, но на практике это весьма нервное занятие. Подключить провода и нажать на кнопку способен любой дурак, но в рафинированном виде взрывотехника – отдельный вид искусства.

Я видел, как средних размеров дерево осталось стоять после того, как рядом взорвали пол-ящика гелигнита, – разве что растеряло все листья и немного коры, – но с помощью половины брикета я могу аккуратно уронить такое же дерево на дорогу, чтобы заблокировать проезд, причем все листья останутся на месте. Короче говоря, я считаю себя художником подрывных работ и научил Чабби всему, что знаю. Он прирожденный подрывник, хотя художником его не назовешь из-за откровенно детского ликования при виде результатов взрыва. Чабби от природы обожал смотреть, как что-нибудь взлетает на воздух. Работая с детонаторами, он радостно мычал себе под нос.

В заводи мы встали за несколько минут до полудня, и я нырнул один, вооруженный пневматическим ружьем «Немрод». Крестовидный наконечник гарпуна я придумал и сделал сам: кончик как у иголки, а первые шесть футов сплошь в острых зазубринах – двадцать четыре штуки, как на гарпунах племени батонга, которыми бьют зубаток в Замбези. За шипами четырехдюймовый стопор – крест вроде распятия, чтобы жертва не скользнула по древку и не напала на меня, держащего другой конец гарпуна. Под дулом ружья – двадцатифутовый моток синего нейлонового линя, способного выдержать пятисотфунтовую нагрузку.

Я подплыл к коралловому наросту над «Утренней зарей», поудобнее устроился возле орудийного порта и на несколько секунд закрыл глаза, чтобы зрение привыкло к здешнему сумраку, после чего осторожно заглянул во тьму квадратного отверстия, выставив перед собой гарпунное ружье.

Почуяв мое присутствие, скользкая мурена принялась свиваться и развиваться, наконец угрожающе сдала назад и ощерила неровные желтые клыки. В темноте черные глаза ее по-кошачьи сверкали, улавливая скудные отблески света.

Матерая разбойница, толщиной с мою ногу и длиннее размаха рук, грозно вздыбленный спинной плавник как взволнованная конская грива.

Я аккуратно прицелился и стал ждать, когда мурена повернет голову, чтобы выстрел получился вернее. Неприятные мгновения: у меня была ровно одна попытка, и если попаду не туда, куда надо, это страшилище вмиг набросится на меня. Однажды я видел, как пойманная мурена изжевала деревянный ялик: такие клыки легко одолеют неопреновый гидрокостюм и пройдут сквозь мышцы до самых костей.

Она неспешно извивалась, точно разъяренная кобра, смотрела на меня, и расстояние между нами оставалось предельным для точного выстрела. Я выжидал. Наконец мурена перешла во вторую стадию агрессии: раздула шею и слегка повернулась, предоставив мне шанс полюбоваться ее профилем.

«Боже мой, ведь когда-то я занимался этим ради забавы», – подумал я и прижал спусковой крючок к ограничительной скобе. Сердито зашипел газ, поршень, проделав недолгий путь, с глухим щелчком выплюнул гарпун, и тот устремился к цели, оставляя за собой мутный след и размотанный линь.

Я метил в черную, похожую на ухо отметину на задней части головы, но попал полутора дюймами выше и двумя правее. Мурена вмиг превратилась в непоседливый витой клубок, заполнивший весь орудийный порт. Бросив ружье, я хлестнул ластами, метнулся вперед и ухватился за рукоятку гарпуна. Она забилась у меня в руках, толстое черное тело мурены свернулось вокруг древка, и я вытянул ее из логова – тугой свиток резиновых мускулов на шипастом наконечнике гарпуна.

Разинув пасть в безмолвном вопле ярости, она развернулась на всю длину, забилась и затрепетала, словно знамя на ураганном ветру.

Хвост ее хлестнул меня по лицу и сдвинул маску. Вода мигом заполнила глаза и нос, и мне пришлось высморкаться и проморгаться, а потом уже начать подъем к поверхности.

Теперь мурена, вывернув шею под самым невероятным углом, сомкнула страшные челюсти на стальном гарпуне, и клыки заскребли по металлу, оставляя на нем серебристые царапины.

Наконец я поднял добычу на поверхность. При виде змееподобного монстра Шерри взвизгнула от ужаса, а Чабби проворчал: «Иди сюда, моя хорошая», перегнулся через борт, схватил гарпун и втащил беспокойную тварь в вельбот, обнажив пластмассовые десны в довольной ухмылке, ведь мурены – его любимое лакомство. Потом схватил ее за шею, прижал к планширу и, ловко взмахнув разделочным ножом, отсек чудовищную голову – та булькнула в заводь.

– Мисс Шерри, вы не представляете, какая она вкусная, – сказал Чабби. – Пальчики оближете!

– Исключено! – Передернувшись, Шерри отсела подальше от извитого в посмертных судорогах окровавленного трупа.

– Ладно, детишки, вот вам желе. – Анджело протянул мне сетку с гелигнитом, а Шерри скользнула за борт с бухтой изолированного провода, осторожно разматывая его по пути ко дну.

Я подплыл к прежнему месту и заполз в осиротевший орудийный порт. Казенная часть пушки крепко вросла в неодолимую стену кораллового мусора.

Для зарядов выбрал два места: мне хотелось, чтобы пушка гигантским рычагом вырвала пластину окаменевшего дерева. Второй заряд, взорвавшись одновременно с первым, пробьет дыру в коралловой стене, которая загораживала проход на батарейную палубу.

Я прикрепил заряды к нужным местам. Шерри передала мне провод. Вооружившись бокорезами, я зачистил концы до голой меди и присоединил их к клеммам.

Закончив, все проверил и задом наперед выполз из порта. Шерри, скрестив ноги, сидела на остове «Утренней зари» с катушкой на коленях. Я усмехнулся ей из-под мундштука, показал большой палец и схватил со дна гарпунное ружье.

Когда мы забрались в вельбот, Чабби уже подцепил к проводу коробочку с переключателем, положил ее на банку, по-хозяйски навис над ней и нахмурился от предвкушения. Чтобы лишить его радости щелкнуть тумблером, пришлось бы применить физическую силу.

– К взрыву готов, капитан, – проворчал он.

– Тогда действуй, Чабби.

Растягивая удовольствие, он еще немного повозился с коробочкой и повернул переключатель.

Заводь дрогнула, пошла рябью, и по вельботу прокатилась ударная волна. Спустя некоторое время на поверхность стали подниматься подводные валы в обрамлении вспененных пузырьков, словно в заводь сбросили тонну алка-зельтцера. Понемногу вода успокоилась.

– А теперь, милая, надень нижнюю часть гидрокостюма, – велел я Шерри, и она, по-видимому, сочла мои слова приглашением к обсуждению приказа.

– Зачем? Вода же теплая!

– Еще перчатки и ботинки, – добавил я, натягивая неопреновые брюки. – Если в корпусе появилось отверстие, войдем в «Утреннюю зарю» уже сейчас, а там понадобится защита от деревянных шипов и заусениц.

Убедившись в моей правоте, Шерри не стала задавать новых вопросов. Да, ее еще дрессировать и дрессировать, думал я, собирая оборудование для следующего этапа работы.

Я взял с собой герметичный подводный фонарь, ломик, моток тонкого нейлонового троса и стал ждать, пока Шерри справится с непростой задачей: с помощью верного Анджело, извиваясь и покачиваясь, втиснет ягодицы в узкие резиновые брюки. Наконец она застегнула ширинку, и мы погрузились в воду.

На полпути встретили передовой отряд жертв гелигнита: кверху брюхом они поднимались из туманно-синих глубин, сотни рыб, убитых или покалеченных взрывом, всевозможных размеров – от фингерлингов до крупных полосатых лутьянов и рифовых окуней длиной с мою руку. Я учинил в заводи форменную бойню, и мне стало стыдно, но я утешил себя мыслью, что за день кормежки синеперый тунец съедает не меньше, а то и больше.

Мы продолжали спуск в глубины подводного кладбища. Свет играл на колеблющихся рыбьих тушках, и они подмигивали нам, словно меркнущие звезды на дымчато-лазурном небосводе.

На дне вода была непроглядной из-за песчинок и прочего мусора, взбитого ударной волной. В бамбуковой роще образовалась дыра, в которую мы и проследовали.

С первого взгляда я понял, что добился желаемого: взрыв выбил массивную пушку из корпуса, вырвал ее, словно гнилой зуб, из черной пасти орудийного порта, и она упала на дно в окружении обломков дерева и осколков коралла.

Верхний порожек порта сорвало, и отверстие увеличилось настолько, что человек мог бы встать в нем почти в полный рост. Посветив во тьму за пробоиной, я увидел густую пелену грязевой взвеси. Не скоро она осядет, но мне не терпелось приступить к делу. Мы встали у корпуса. Проверив время и запасы воздуха, я по-быстрому рассчитал продолжительность работы с поправкой на два предыдущих погружения, увеличивших период декомпрессии. Получилось, что у нас всего семнадцать минут. Прежде чем войти в пробоину, я повернул безель на часах.

Из выбитой пушки получился удобный якорь: я привязал к ней нейлоновый трос и вновь поднялся к отверстию, по пути стравливая путеводный линь.

Для начала пришлось отогнать Шерри Норт: за те несколько секунд, пока я возился с пушкой, она почти полностью скрылась в пробоине. Я сердито замахал на нее, велев отплыть в сторону, а в ответ она показала мне два средних пальца, но я притворился, что не заметил этого неподобающего даме жеста.

Робко сунулся в орудийный порт и обнаружил, что видимость в здешнем наваристом бульоне – фута три, не больше.

Взрывы лишь частично повредили преграду за пушечным ложем: там появилось отверстие, но его требовалось расширить. Ломиком я подцепил кусок коралла и обнаружил, что дорогу по большей части перекрывает тяжелый орудийный лафет.

Работать на месте недавнего взрыва надо деликатно – окружающие предметы балансируют в тонком равновесии, и стоит его нарушить, как все они сползут на тебя, раздавят в лепешку и похоронят под собственным весом.

Я действовал не спеша, но целеустремленно, игнорируя размеренные тычки в крестец, которыми Шерри сигнализировала мне о растущем недовольстве. Наконец, когда я выбрался из корпуса с куском обшивки в руках, Шерри схватила мой слейт, нацарапала на нем: «Я меньше!!» – и дважды подчеркнула слово «меньше» – на тот случай, если я не замечу двух восклицательных знаков, – после чего помахала слейтом в двух дюймах от моего носа, а я ответил ей знаком победы Черчилля и вернулся к раскопкам.

К тому времени я уже неплохо расчистил проход. Единственной преградой оставался тяжелый деревянный лафет, косо лежавший поперек входа на батарейную палубу. Против такой массы ломик был бесполезен, и у меня оставалось два варианта: вернуться сюда завтра с новым брикетом гелигнита или рискнуть.

Я бросил взгляд на часы. Оказалось, труды мои заняли двенадцать минут, и воздуха, наверное, ушло больше обычного… Но все же я решил попытать удачи.

Передал Шерри фонарь с ломиком и осторожно просочился в отверстие. Подпер плечом верхнюю часть лафета и подвигал ногами в поисках надежной опоры, а когда убедился, что крепко стою на месте, набрал полную грудь воздуха и приступил к подъему тяжестей.

Понемногу увеличивал натиск, вкладывая в него силу обеих ног и спины. Лицо и шея набрякли от прихлынувшей крови, а глазные яблоки приготовились выскочить из глазниц. Так ничего и не сдвинув, я опять глотнул воздуха, навалился еще раз, но теперь резко, всем весом и одним взрывным движением.

Деревянная балка поддалась, и я ощутил себя Самсоном, обрушившим себе на голову целый храм. Потеряв равновесие, я споткнулся и попятился под градом обломков, скрипевших, стонавших и падавших вокруг меня с глухими и не очень глухими звуками.

Когда стало тихо, я обнаружил, что стою в кромешной тьме густого горохового супа, потому что всколыхнувшаяся грязь застила весь свет. Попробовал шевельнуться и обнаружил, что застрял. Меня окатило ледяной волной паники, и я бешено задергался, пытаясь высвободить ногу. Полдюжины рывков спустя я понял, насколько мне повезло: лафет, упав в четверти дюйма от моей ноги, прижал резиновую ласту. Я сбросил ботинок и выкатился наружу.

Шерри с нетерпением ждала новостей. Я стер со слейта прежнюю надпись, нацарапал: «Открыто!!» – и усилил эффект двойным подчеркиванием. Шерри указала на орудийный порт, спрашивая дозволения на вход, и я проверил время. У нас осталось две минуты, поэтому я кивнул и юркнул обратно.

С фонарем видимость увеличилась до восемнадцати дюймов: достаточно, чтобы найти расчищенный мною проход. Места было ровно столько, чтобы протиснуться, не повредив баллоны или дыхательный шланг.

Я травил нейлоновый трос, словно Тесей в лабиринте Минотавра, чтобы не заблудиться в хитросплетении трапов и палуб «Утренней зари».

Шерри следовала за мной по линю. То и дело она касалась моей икры или пятки, обшаривая путь.

За стеной вода немного прояснилась, и мы увидели, что стоим в широком приземистом помещении батарейной палубы, темном, загадочном, изобилующем причудливыми тенями, среди других лафетов, пушечных ядер – одиноких или сбившихся в кучки по углам – и других предметов, изменившихся до неузнаваемости из-за долгого пребывания в подводном царстве.

Мы медленно продвигались вперед, и наши ласты вздымали новые водовороты грязи и мусора. Здесь тоже хватало дохлой рыбы, хотя я заметил с десяток красных рифовых крабов: исполинскими пауками они скрылись в глубинах корабля. Что ж, хотя бы пережили взрыв: спасибо панцирной броне.

Я поводил лучом фонарика по доскам над головой, пытаясь найти выход на нижнюю палубу и в трюмы. Корабль покоился килем вверх, и мне приходилось соотносить его нынешнюю географию с тем, что я видел на чертежах.

В пятнадцати футах от точки входа я обнаружил трап, ведущий вверх, на полубак, в очередное черное квадратное отверстие. Привстал, и пузырьки моего дыхания ртутно-серебристой вереницей поплыли вдоль переборок и опалубки. Лестница так прогнила, что развалилась от первого прикосновения, и обломки ее парили вокруг, когда я пробирался на нижнюю палубу.

Там был тесный коридор – скорее всего, ведущий к пассажирским каютам и офицерской столовой. Совладав с приступом клаустрофобии, я задумался об ужасных условиях, в которых жили члены команды фрегата, и опасливо двинулся по коридору.

По обеим сторонам – двери. Меня так и подмывало открыть одну из них, ведь за этими дверьми скрывались невероятные тайны, но я справился с искушением, заработал ластой и поплыл вдоль длинной палубы, пока она вдруг не закончилась крепкой деревянной переборкой: по всей видимости, стеной носового трюма. Здесь он стыковался с палубой, а дальше уходил в недра корабля.

Удовлетворенный прогрессом, я направил луч фонаря на запястье и виновато вздрогнул: оказалось, мы провели под водой на четыре минуты дольше, чем планировалось, и теперь с каждой секундой приближались к кошмару опустевших баллонов и недостаточно долгих декомпрессионных остановок.

Я схватил Шерри за руку, помахал ладонью перед горлом и постучал по часам. Сразу поняв, что к чему, она кротко последовала за мной в долгом и тягучем шествии вдоль путеводного линя. Я чувствовал, как запорный клапан все с меньшей охотой отзывается на вдохи, – в баллонах почти не осталось воздуха.

Наконец мы выбрались из корабля. Убедившись, что Шерри рядом, я поднял глаза и увидел такое, что воздух застрял в горле, а от ужаса в животе заворочалось что-то теплое и скользкое.

Заводь Артиллерийского пролома превратилась в кровавое поле боя: повсюду сновали глубоководные акулы-убийцы, привлеченные тоннами убитой рыбы. Запах свежатины вкупе с полученной через толщу воды информацией о всплеске активности сородичей ввел их, свирепых и безмозглых, в состояние пищевого ража. Проще говоря, у них начался жор.

Я тут же утащил Шерри обратно в орудийный порт. Мы съежились, глядя на громадные гибкие силуэты, отчетливые на фоне светлой поверхности.

Среди стай небольших акул сновали по меньшей мере два десятка уродливых тварей, известных на острове под названием «тунцовые акулы», – мощные рыбины с бочкообразными туловищами, вспученными животами, скругленными мордами и челюстями, застывшими в широкой ухмылке. Гротескной каруселью кружились они по заводи, били хвостами и механически разевали пасти, заглатывая ошметки рыбьего мяса. Я знал, что они прожорливые, но глупые и в спокойном состоянии боятся любого проявления агрессии, но сейчас, в крайнем возбуждении, эти хищники будут опасны. Тем не менее я бы смирился с риском декомпрессии при быстром подъеме, если бы не увидел кое-что еще.

В ужас меня повергли два длинных грациозных силуэта, беззвучно рассекавшие заводь. Единожды хлестнув мощным хвостом, они разворачивались, едва не касаясь заостренной мордой кончиков хвостового плавника, и скользили дальше с всесильной элегантностью парящего орла, а собираясь заглотить добычу, раскрывали полумесячные пасти, из которых иглами дикобраза выдавались множественные ряды зубов.

Обе как на подбор: двенадцать футов от носа до хвоста, лезвие спинного плавника длиной с человеческую руку, аспидно-синяя спина, белоснежное брюхо, черные кончики хвоста и плавников… И обе способны перекусить человека пополам, а потом заглотить в два приема.

Одна заметила копошение у пробоины орудийного порта, развернулась, спустилась, пронеслась в нескольких футах над нами. Мы тут же отпрянули во мрак, но я успел разглядеть гибкие длинные шипы репродуктивных органов. Значит, самец.

В заводь пришли чудовищные белые акулы, самые опасные рыбы всех морей и океанов, и я понимал, что подниматься к поверхности с надлежащими декомпрессионными остановками, почти без воздуха и совершенно без защиты значило обречь себя на верную смерть.

Чтобы спасти Шерри, мне придется пойти на риск, немыслимый при любых других обстоятельствах.

Я быстро написал на слейте: «БУДЬ ЗДЕСЬ! Поднимусь за ружьем и воздухом».

Прочитав сообщение, она замотала головой и замахала руками – мол, нельзя, – но я уже расстегнул карабин быстросъемной сбруи, сделал последний вдох во всю грудь и передал свой акваланг Шерри. Для большей плавучести сбросил утяжелительный пояс и скользнул к рифу, не высовываясь из-за корпуса «Утренней зари».

Воздуха в моих баллонах хватит на пять-шесть минут, если Шерри будет экономить. Я же – с тем только воздухом, что оставался у меня в легких, – должен был прорваться сквозь смертельно опасную заводь и вынырнуть к вельботу.

Возле рифа я начал подниматься, держась поближе к кораллам и надеясь, что черный неопрен не заметен в тени, – спиной к стене, лицом к заводи, где кружили зловещие силуэты.

Двадцать футов от дна. Давление воды уменьшалось, воздух стремительно расширялся, и я не мог удерживать его в груди, иначе он разорвал бы мне легкие, поэтому выпустил изо рта струйку пузырьков, и этот серебристый маячок тут же заметила одна из белых акул.

Свернулась, развернулась и устремилась ко мне через всю заводь, полосуя хвостом воду.

В отчаянии я глянул вверх и увидел в шести футах над собой пещерку в прогнившем коралле. Нырнул в нее, и в тот же миг рядом пронеслась акула, сделала разворот, набрала скорость для второго захода, и я вжался в свое неглубокое укрытие. Потеряв ко мне интерес, акула метнулась к дохлому лутьяну, похожему на осенний лист, и конвульсивно его заглотила.

Легкие изнуренно пульсировали: они уже впитали весь имевшийся в воздухе кислород, и в крови росла концентрация углекислого газа. Я понял, что скоро потеряю сознание из-за аноксии.

Оставил пещерное укрытие, но отдаляться от рифа не стал – рванул вверх со всей скоростью, что позволила развить единственная ласта, горько сожалея о второй, угодившей в лафетную ловушку.

Мне опять пришлось выпустить избыток воздуха, и я знал, что в кровеносных сосудах стремительно растет объем азота. Вскоре он примет газообразное состояние и вскипит в крови шампанскими пузырьками.

Над головой виднелось неугомонное серебряное зеркало заводи, а на нем – черная сигара вельбота. Не прекращая подъема, я глянул вниз, в глубину, где кружилась акулья стая. Похоже, мне удалось их перехитрить.

Легкие горели огнем, отчаянно требовали воздуха, в висках стучала кровь, и я решил, что пора оставить рифовое укрытие и рвануть по заводи к вельботу, – тот завис в сотне футов от рифа. Оттолкнувшись от стены, я бросился к цели, на полпути бросил взгляд за спину и увидел, что меня преследует белая смерть. Заметив движение, акула с невероятной сноровкой поднималась из синих глубин. Страх добавил мне сил, и я с удвоенной скоростью поплыл к вельботу.

Поглядывал вниз и видел, как акула, приближаясь, увеличивается в размерах. За те несколько безумных секунд в память впечатались мельчайшие подробности: поросячье рыло с прорезями ноздрей, золотистые глаза с черными, похожими на наконечники стрел зрачками и широкая голубая спина с дорсальным плавником в виде секиры палача.

Плыл я с такой скоростью, что вырвался на поверхность до пояса, извернулся, схватился здоровой рукой за борт вельбота, подтянулся изо всех сил и поджал колени к подбородку.

В тот же миг белая смерть нанесла удар: вода взорвалась подо мной, когда акула вынырнула на поверхность. Я почувствовал, как шершавая кожа проскребла по моим затянутым в резину ногам, и услышал зубодробительный хруст, с которым чудовище врезалось в корпус вельбота.

Увидел изумленные лица Анджело и Чабби, когда лодка накренилась и едва не перевернулась. Мой последний маневр сбил акулу с толку: она собиралась отгрызть мне ноги, но те исчезли, а разгон привел ее к вельботу.

Я отчаянно взбрыкнул, подтянулся, перевалился через планшир и упал на дно лодки. Акула снова ударила в корпус, разминувшись со мной на каких-то несколько дюймов.

Я лежал, накачивая истерзанные легкие огромными порциями драгоценного сладкого воздуха, от которых у меня закружилась голова, словно это был не воздух, а крепленое вино.

– Где мисс Шерри?! – кричал тем временем Чабби. – Ее что, Хвостатый Джонни сожрал?!

Всхлипывая в попытке надышаться, я перекатился на спину и просипел:

– Дай баллоны… Она ждет в корабле… Ей нужен воздух…

Чабби бросился на корму и сдернул брезент с запасных аквалангов. Не помню, чтобы он хоть однажды растерялся в критический момент. С таким напарником можно идти в разведку.

– Анджело, – рыкнул он, – тащи снадобье против Джонни. Посмотрим, какой от него толк.

Речь шла об упаковке таблеток ацетата меди, акульем репелленте, купленном мною по каталогу американского магазина спортивных товаров. Чабби относился к этому новомодному средству с глубочайшим презрением.

Я настолько отдышался, что сумел сесть и произнести:

– У нас проблемы. В заводи полно Больших Джонни. Среди них двое Хвостатых – тот, что гнался за мной, и еще один.

Наживляя запорные клапаны на новые баллоны, Чабби нахмурился:

– Всплывал без остановок, Гарри?

– Отдал баллоны Шерри, – кивнул я. – Она ждет на дне.

– Тебя вот-вот скрутит, Гарри. – Чабби с тревогой взглянул на меня.

– Да, – кивнул я, подполз к ящику со снастями и снял крышку. – Мне надо обратно, и побыстрее. Под давление, пока не вскипела кровь.

Я схватил патронташ с разрывными наконечниками для ручного гарпуна и, пристегивая его к бедру, пожалел, что наконечников всего лишь двенадцать. Все они были с накатанной вручную резьбой для насадки на десятифутовый гарпун из нержавеющей стали, в каждом заряд взрывчатки, равноценный выстрелу из дробовика двенадцатого калибра, и взрывался этот заряд от нажатия на спусковой крючок в рукоятке. Действенное средство против акул.

Чабби закинул комплект баллонов мне на спину и застегнул сбрую. Анджело, опустившись передо мной на колени, закрепил на лодыжках перфорированные пластмассовые контейнеры с акульим репеллентом.

– Дай утяжелительный пояс, – попросил я. – И еще я потерял ласту. Запасной комплект в…

Договорить не успел: в глазах потемнело от жгучей боли в локте раненой руки, столь мучительной, что я громко вскрикнул, а рука непроизвольно схлопнулась, будто складной нож: так отреагировал сустав, когда пузырьки газа в кровеносных сосудах надавили на нервы и сухожилия.

– Его скрутило! – охнул Чабби. – Матерь Божья, его скрутило! – Снова метнулся на корму, к моторам, и подвел вельбот ближе к рифу – Не копайся, Анджело! Ему надо обратно в воду!

Снова накатила боль, теперь огненной судорогой в правой ноге – та изогнулась в колене, и я захныкал, как младенец. Анджело нацепил мне на бедра утяжелительный пояс и надел ласту на больную ногу.

Под сенью рифа Чабби заглушил моторы и перебрался на банку, где я корчился от боли. Нагнулся, всунул мундштук мне в рот, отвернул вентили на баллонах и спросил:

– Нормально?

Я сделал проверочный вдох и кивнул.

Перегнувшись через борт, Чабби вгляделся в заводь.

– Ну ладно, – проворчал он, – Хвостатого Джонни пока не видать.

Поднял меня как ребенка, потому что и рука, и нога мои стали бесполезны, и опустил в воду между вельботом и рифом.

К моему поясу Анджело примкнул сбрую второго акваланга, для Шерри, а потом протянул мне десятифутовый гарпун, и я мог лишь молиться, что не выроню его по пути к «Утренней заре».

– Смотри мне, чтоб выручил мисс Шерри, – напутствовал меня Чабби, и я неуклюже, словно одноногая утка, пошел ко дну.

Несмотря на жуткую боль из-за кессонки, первым делом я поискал смертоносные белые силуэты. Одну тварь заметил, но далеко внизу, среди неповоротливых тунцовых акул. Извиваясь увечной водомеркой, я продвигался ко дну в тени рифового укрытия. В тридцати футах от поверхности боль начала отступать: из-за давления воды пузырьки газа в крови уменьшились в размерах, конечности распрямились, и я не преминул этим воспользоваться.

Теперь я погружался быстрее, блаженствуя от стремительно наступавшего облегчения. Отчаяние смыли волны вновь обретенного мужества и уверенности в себе. Теперь у меня хватало воздуха. Я был вооружен и готов к бою.

Девяносто футов от поверхности. Я отчетливо видел дно, видел, как из дымчато-синих глубин поднимаются пузырьки дыхания Шерри, и это зрелище меня приободрило: Шерри по-прежнему дышала, и я нес ей запасной акваланг с полными баллонами воздуха. Осталось донести.

Одна из тунцовых акул заметила меня, скользившего вдоль темной поверхности рифа, хлестнула хвостом и с жуткой ухмылкой направилась в мою сторону – толстая, уродливая, уже набившая брюхо, но вечно голодная.

Я попятился и завис к ней лицом, окутанный ярко-синим облаком акульего репеллента. Пошевеливая ластами, выставил перед собой гарпун с разрывным наконечником.

Рыбина не останавливалась, и я прицелился, готовый нанести удар ей в рыло, но, едва ее голова проникла в облако синей краски, акула в смятении развернулась, возмущенно дернула хвостом и поспешно ретировалась: ацетат меди опалил ей жабры и глаза.

«Ну что, съел, Чабби Эндрюс? – подумал я. – Таблетки-то дельные!»

Опять пошел вниз, а когда был уже над бамбуковым лесом, увидел Шерри на прежнем месте, в пробоине орудийного порта. Нас разделяло тридцать футов, и она не отрываясь смотрела на меня. Воздух в ее баллонах закончился, и теперь она пользовалась моими – но, судя по скупым пузырькам, дышать ей оставалось несколько секунд.

Расставшись с рифом, я поплыл к Шерри – и встревожила меня лишь ее энергичная жестикуляция. Я обернулся и увидел скользившую над бамбуком голубую торпеду. Акула разинула широкую пасть и сглотнула растрепанный лоскут рыбьего мяса, свисавший с ее челюсти. Сверкнули ряды белоснежных зубов. Словно лепестки какого-то порнографического цветка, не к месту подумал я.

Акула шла в атаку. Я развернулся к ней лицом и попятился, взбивая ластами густую завесу синей краски.

Хлестко ударяя хвостом, акула стрелой пролетела последние несколько ярдов, вошла в облако репеллента и вдруг свернула в сторону, отклонившись от курса. Проплыла так близко, что хвост ее тяжело ударил меня в плечо, и я закувыркался, на секунду утратив чувство пространства. Наконец поймал равновесие, повертел головой и увидел, что акула описывает круги футах в сорока от меня. У страха глаза велики, и мне показалось, что она длиннее линейного корабля, громаднее голубого летнего неба. Даже не верилось, что передо мной еще акуленок, ведь эти твари вырастают до вдвое бо́льших размеров. Что ж, и на том спасибо.

Тонкий стальной гарпун, на который я возлагал столько надежд, показался мне бесполезной железкой. Акула холодно косилась на меня желтым глазом, то и дело прикрывая его мигательной перепонкой, отчего складывалось впечатление, что она подмигивает мне самым сардоническим образом, а однажды раскрыла пасть и судорожно сглотнула, словно показывая, как приятно ей будет меня съесть, и продолжила описывать широкие круги – так, что я всегда оставался в центре, поворачиваясь лицом к опасности и лихорадочно работая ластами, чтобы не отстать от плавных маневров голубой торпеды.

Не прекращая двигаться, я отстегнул от ремня запасной акваланг, накинул сбрую на левое плечо и прикрылся воздушными баллонами, словно щитом римского легионера. Зажал рукоять гарпуна под мышкой, а острие направил на кружившего монстра.

Кожу пощипывало от избытка адреналина в крови. Чувства обострил адреналиновый кайф, ведь сильнейший страх – непередаваемо приятное ощущение и к нему легко пристраститься.

Каждая черточка белой смерти – от легкой пульсации жаберных щелей до резиноподобных прилипал, что присосались к огромному, гладкому, белоснежному брюху, – нестираемо впечаталась мне в память. Ударь эту громадину гарпуном в рыло, и добавишь ей свирепости, только и всего. Оставался только один вариант: поразить мозг.

Я распознал момент, когда неприязнь акулы к синему туману репеллента отступила под натиском злости и голода. Исполнив серию ударов напружиненным хвостом, чудище набрало скорость.

Собравшись с духом, я вскинул импровизированный щит. Акула уже не описывала широкие круги, – круто развернувшись, она устремилась прямо на меня.

Я видел провал глотки и пасть, усеянную клиньями зубов, и в последний момент успел сунуть в эту пасть сдвоенные стальные баллоны.

Акула сомкнула челюсти на ложной цели, сорвала акваланг с моей руки, и сила столкновения была такой, что я отлетел в сторону, словно осиновый лист. Пришел в чувство, лихорадочно осмотрелся и увидел, что белая смерть неторопливо парит в двадцати футах от меня, погрызывая стальные баллоны – примерно так же, как щенок грызет хозяйские тапочки.

Она инстинктивно мотала головой, словно разрывая на куски воображаемую жертву, но лишь оставляла глубокие царапины на крашеном металле акваланга.

Вот он, мой шанс, последний и единственный. Оттолкнувшись ластами, я устремился к широкой голубой спине, задел высокий дорсальный плавник и заходящим на цель истребителем опустился в слепую зону.

Выбросил вперед руку с гарпуном, крепко прижал наконечник к неровному голубому черепу, прямо между холодными, безжизненными желтыми глазами, и надавил на подпружиненный спусковой крючок в рукоятке гарпуна.

Грохот резанул по ушам, и гарпун едва не выпрыгнул из руки.

Белая смерть попятилась, словно испуганная лошадь, сбросив меня со своей туши, а потом впала в крайнее бешенство. Мускулы под гладкой кожей забились и задергались самым произвольным образом, получая приказы от поврежденного мозга. Акула развернулась, ушла вниз, перекатилась на спину, врезалась рылом в окаменелый курган на дне заводи, встала на хвост и заметалась бесцельными параболами по светло-голубой воде.

Поглядывая на нее с почтительного отдаления, я открутил использованную боеголовку и заменил ее новым зарядом.

Запас воздуха для Шерри оставался в акульих зубах, и меня это не устраивало. Я осторожно следовал за бьющейся рыбиной, остерегаясь ее непредсказуемых маневров, а когда она на мгновение зависла носом вниз, удерживаясь в таком положении благодаря отмашистым ударам хвоста, я снова метнулся к ней, еще раз прижал разрывной наконечник гарпуна к хрящевому черепу – так, чтобы вся сила взрыва передалась напрямую в крошечный мозг, – и спустил курок.

Опять резануло уши. Акула напряглась и замерла. Непроизвольные конвульсии стихли: медленно перевернувшись, она пошла ко дну заводи. Я последовал за ней и вырвал искусанный акваланг из зубастой пасти. Осмотрел его и увидел, что воздушные шланги изодраны в клочья, но сами баллоны целехоньки – разве что сильно исцарапаны.

С аквалангом в руках я устремился вдоль бамбуковой чащобы к «Утренней заре». Пузырьки из орудийного порта уже не поднимались. Наконец я увидел Шерри, а рядом – последний акваланг, уже опустевший, но даже перед лицом медленной смерти от удушья Шерри не предприняла самоубийственной попытки всплыть к поверхности – ждала меня, умирала, но верила, что я за ней приду.

Я нырнул в орудийный порт и протянул Шерри свой мундштук. Движения ее были медленными и раскоординированными, мундштук выскользнул у нее из руки, выпустил струю воздушных пузырьков и уплыл вверх. Я схватил его, силой вставил мундштук между ее губами и держал, опустившись чуть ниже уровня Шерри, чтобы воздух поступал свободнее.

Она начала дышать. Грудь ее вздымалась и опадала, напитывая организм любимым нашим воздухом, и я почти сразу увидел, как к Шерри возвращаются силы, а в глазах загорается волевой огонек. Удовлетворенный этим зрелищем, я переключил внимание на запорный клапан использованного акваланга: снял его и переставил на искусанные акулой баллоны.

Подышал с полминуты, после чего подвесил баллоны Шерри на спину и забрал у нее свой мундштук.

Теперь нам хватало воздуха на долгие декомпрессионные остановки. Я опустился рядом с Шерри на колени. Она криво усмехнулась из-под мундштука, подняла большой палец, и я ответил ей аналогичным жестом. «Если ты в норме, то и я в норме», – думал я, вынимая из патронташа на бедре третий наконечник и накручивая его на гарпун.

Затем высунулся из убежища и обвел глазами заводь.

Запасы убитой взрывом рыбы иссякли, и акулья стая поуменьшилась в числе: я заметил лишь пару темных силуэтов, рыщущих в окровавленной мутной воде. Жор миновал, теперь они двигались лениво и размеренно, и мысль о грядущем подъеме к поверхности уже не вызвала у меня былого дискомфорта.

Я взял Шерри за руку, удивительно маленькую и холодную в моей ладони, и она отозвалась, стиснув мои пальцы. Указал вверх, и она кивнула. Вывел ее из орудийного порта, и мы, соскользнув по корпусу, укрылись в бамбуке и по-быстрому перебрались под сень рифа.

Бок о бок, рука об руку, спиной к коралловой стене – мы начали подъем к вельботу.

Светлело, и я, подняв глаза, разглядел его сигарообразный корпус. На душе стало веселее.

На шестидесяти футах сделали первую декомпрессионную остановку: минута в полной неподвижности. Мимо проплыла тунцовая акула – старая, толстопузая, пятнистая, как боров, – но вскоре растворилась в туманной дали, не обратив на нас внимания, и я опустил гарпун.

Не спеша мы поднялись до следующей остановки на сорока футах: теперь две минуты, чтобы содержавшийся в крови азот постепенно вышел через легкие. Затем – двадцать футов и новая остановка.

Я всмотрелся в стеклянный визир Шерри, и она демонстративно закатила глаза: похоже, к ней вернулась храбрость, а вместе с нею и нахальство. Подъем проходил как по маслу – считай, что мы уже дома и прихлебываем виски… Осталось каких-то двенадцать минут.

Вельбот был уже близко: казалось, я мог дотянуться до него гарпуном. Я отчетливо видел смуглые лица Анджело и Чабби: высунувшись из-за борта, мои друзья напряженно ждали момента, когда мы с Шерри покажемся на поверхности.

Я опустил голову и обвел пространство внимательным взглядом. На периферии поля зрения – там, где голубая дымка сменялась густой синевой, – что-то шевельнулось. Я не успел рассмотреть этот мимолетный намек на силуэт, но ощутил новый укол нехорошего предчувствия.

Завис в воде, насторожившись до предела, всматривался в голубую зыбь и ждал, а последние минуты тянулись медленно, будто сонные улитки.

Снова тень, на сей раз отчетливая, стремительная, и я понял, что это не тунцовая акула. Разница была такой же, как между силуэтом подкравшейся к костру гиены и очертаниями вышедшей на охоту львицы.

Вдруг из-за туманно-голубой занавеси беззвучно выскользнула вторая белая акула, проплыла в пятидесяти футах, якобы не обратив на нас внимания, и скрылась за пределами видимости, но тут же проделала обратный путь: так расхаживает по клетке пойманный зверь.

Шерри прижалась ко мне, намертво вцепилась мне в ладонь, но я высвободился. Сейчас мне требовались обе руки.

В следующий проход акула изменила алгоритм движений и стала описывать громадные круги, всегда предшествующие атаке, – кружила и кружила, поглядывая на нас голодным светло-желтым глазом.

Взгляд мой привлекли медленно идущие ко дну контейнеры с акульим репеллентом. Их было штук десять: заметив, что мы оказались в затруднительном положении, Чабби, похоже, вытряхнул за борт всю коробку. Один, дымящий синей краской, оказался в пределах досягаемости. Я схватил его и сунул в руку Шерри, а сам переключил внимание на акулу.

От репеллента она слегка опешила, но не перестала описывать круги и коситься на нас с тошнотворной ухмылкой.

Я взглянул на часы. Еще три минуты, и можно подниматься, но я мог рискнуть и отпустить Шерри вперед – ведь у нее, в отличие от меня, в крови не пенился азот, и через минуту она, пожалуй, будет в безопасности.

Белая смерть неумолимо сужала круги. Была уже близко – так близко, что я заглянул в глубины крошечного черного зрачка и прочел в нем акульи намерения.

Я снова посмотрел на часы. Секунда в секунду, никакого запаса, но я решил отправить Шерри наверх. Хлопнул ее по плечу, настойчиво указал на вельбот. Она замешкалась, но я хлопнул ее снова и еще настойчивее повторил свой жест.

Она начала всплывать – правильно, без спешки, – но так аппетитно шевелила ногами, что акула отвлеклась от меня и стала медленно подниматься вдогонку за потенциальной добычей.

Заметив это, Шерри ускорилась, но акула плавно сокращала разрыв. Оказавшись под ними обеими, я сдвинулся вбок в тот самый миг, когда акула напрягла хвост – обычно так бывает перед самой атакой, – а когда она готова была метнуться вперед и сожрать двуногую добычу, прижал наконечник гарпуна к непристойно мягкому рыбьему горлу и нажал на спуск.

Белая кожа вспухла от взрыва. Акула, конвульсивно ударив хвостом, сдала назад. Устремилась вверх, пробила поверхность заводи в высоком прыжке, тяжело упала на воду в обрамлении сливочной пены воздушных пузырьков, бешено захлопала челюстями и закружилась, словно ее одолевал пчелиный рой.

Я сходил с ума от волнения, но Шерри, не теряя головы, дисциплинированно поднималась к вельботу, а навстречу ей тянулась пара громадных коричневых лап. У меня на глазах Чабби схватил ее за руки, сомкнул стальные пальцы и с невообразимой силой выдернул Шерри из воды.

Теперь я мог сосредоточить внимание на том, как бы пережить следующие несколько минут, прежде чем я смогу последовать за Шерри. Акула, похоже, очухалась от первого взрыва, и бездумные метания по заводи сменились уже знакомым, но от того не менее жутким кружением перед атакой.

Первый круг – самый широкий, каждый новый – все уже. Я взглянул на часы. Ну наконец-то! Можно приступать к последней стадии подъема.

Я медленно поплыл вверх. Мне ярко вспоминались прелести кессонки… но белая акула подбиралась все ближе.

Десять футов до вельбота. Я снова остановился, и акула насторожилась – должно быть, вспомнила взрывной тычок в горло. Перестала кружить и зависла в светло-голубой воде, широко расставив грудные плавники. Разделенные пятнадцатью футами, мы глазели друг на друга, и я понимал, что огромная тварь набирается сил перед финальным рывком.

Выставив руку с гарпуном, я осторожно, чтобы не спровоцировать акулу, поплыл вперед. Наконец разрывной наконечник оказался в дюйме от ноздревых отверстий в нижней части рыла.

Щелкнул курок, грохнул взрыв, акула отпрянула и сердито метнулась в сторону, а я бросил гарпун и рванул к поверхности.

Это была уже не акула, а раненый лев. Подстегнутая болью, она бросилась на меня, изогнув синим кряжем спину и отвесив страшную челюсть. Пути назад не было: теперь ее могла остановить только смерть.

Прорываясь к поверхности, я видел ожидавшие меня руки, пальцы – как грозди побуревших бананов, и в тот момент я любил Чабби как никогда в жизни. Вытянул руку над головой, и, когда акула, рывком преодолела разделявшие нас несколько футов, я почувствовал, как пальцы Чабби сомкнулись на моем запястье, а затем вода взорвалась: меня с невероятной силой дернули к лодке, и одновременно со мною на поверхность выскочила акулья туша.

Ну а потом оказалось, что я лежу на дне вельбота: Чабби, по сути дела, вызволил меня из пасти чудовища.

– Нормальные у тебя питомцы, Гарри, – безучастно заметил он.

Но я знал, что это напускное равнодушие, и поискал глазами Шерри. Увидел ее на корме – мокрую, бледную.

– Ты цела? – спросил я.

Она кивнула. Вряд ли могла сейчас говорить.

Дернув защелку быстрого съема, я сбросил с плеч груз акваланга, избавился от маски с ластами и выглянул за борт.

– Чабби, приготовь-ка брикет нашего желе!

Акула держалась рядом, кружила у лодки, взбешенная болью и неудачной охотой, поднявшись к самой поверхности и выставив из воды спинной плавник. Я понимал, что она запросто может напасть на вельбот и проломить обшивку.

– О господи, Гарри, ужас-то какой…

Шерри наконец-то обрела голос, и я понимал, каково ей. Ненавидел эту проклятую рыбу с той же силой, с которой недавно страшился ее, – но мне требовалось отвлечь акулу от прямой атаки.

– Анджело, тащи сюда ножик и мурену! – крикнул я, и он передал мне холодную скользкую тушу. Я откромсал десятифунтовый кусок мертвой плоти и зашвырнул его в заводь.

Акула сменила курс, бросилась к мясу и заглотила его, едва не опрокинув по пути вельбот.

– Чабби, быстрее!

Я скормил ей еще один кусок мурены. Акула схватила его, как хватает подачку голодный пес, пролетела под корпусом, снова задела вельбот, и тот закачался. Ощущения были весьма неприятные. Шерри взвизгнула и вцепилась в банку.

– Готово, – сказал Чабби.

Я протянул ему пару футов выпотрошенной мурены:

– Сунь брикет ей в брюхо и обмотай линем для прочности.

– Вот это мне нравится, – хмыкнул он и сдавленно усмехнулся.

Пока я подкармливал чудище кусками мяса, Чабби соорудил из гелигнита и остатков мурены аккуратный сверток, из которого торчали изолированные провода, и передал его мне.

– Подключай, – велел я, собирая в левую руку десяток витков провода.

– Готово, – усмехнулся Чабби.

Прикинув траекторию движения спинного плавника, я бросил в заводь фаршированную взрывчаткой мурену.

Акула бросилась к ней и, сверкнув голубой спиной, слопала наше подношение. Провод тут же ушел вбок, и я начал стравливать его с катушки:

– Пускай заглотит как надо.

Чабби закивал. У него был необычайно довольный вид.

– Ну ладно, взрывай эту сволочь к чертовой матери, – прорычал я, когда рыба поднялась к поверхности, выставила плавник и начала описывать очередной круг – с медным проводом, торчавшим из серповидной пасти.

Чабби повернул переключатель, и акула извергла пятидесятифутовый фонтан розовых брызг, будто взорвали тележку с арбузами. Светлая кровь ее, смешанная с еще более светлой плотью и фиолетовым содержимым брюшной полости, разлетелась по заводи и забрызгала вельбот. Изуродованный труп покачался на волнах кровоточащим бревном, перевернулся и пошел ко дну.

– Прощай, Хвостатый Джонни! – заорал Анджело, а Чабби расплылся в херувимской улыбке.

– Теперь домой, – скомандовал я, потому что океанский прибой уже перехлестывал через риф, и мне казалось, что меня сейчас стошнит.

Однако недомогание самым дивным образом отступило после целительного «Чиваса», пусть даже принятого из эмалированной кружки, а много позже, уже в пещере, Шерри сказала мне:

– Ты, наверное, хочешь, чтобы я поблагодарила тебя за спасение жизни, ну и так далее?

– Нет, милая моя. – Я с усмешкой распахнул объятия. – Просто покажи, насколько ты рада.

Что она и сделала, а потом я уснул, настолько вымотанный и морально, и физически, что мне даже не снились кошмары.

Думаю, с тех пор каждый из нас испытывал суеверный трепет при мысли о заводи за Артиллерийским проломом. Казалось, неудачи и несчастья преследуют нас из-за чьего-то злонамеренного умысла.

Всякий раз, когда мы возвращались в заводь, у меня складывалось ощущение, что ее все плотнее окутывает грозная и зловещая аура.

– Знаете, что я думаю? – спросила Шерри то ли в шутку, то ли всерьез. – Что сокровище стерегут духи умерщвленных могольских принцев. – Я прочел на лицах Анджело и Чабби пещерный ужас, хотя было прекрасное утро и ярко светило солнце. – Думаю, они вселились в тех Хвостатых Джонни, которых мы вчера убили.

У Чабби сделался такой вид, словно мой друг позавтракал десятком тухлых моллюсков. Он окрасился в восковой золотисто-коричневый цвет и сложил пальцы правой руки – против сглаза.

– Мисс Шерри, – строго произнес Анджело, – никогда так не говорите.

Руки его покрылись гусиной кожей. На него тоже нахлынула волна суеверного страха.

– Да, заканчивай, – согласился я.

– Это же просто шутка! – возразила Шерри.

– И отличная, – сказал я. – Смотри, как нам смешно.

Остальное время мы молчали, пока вельбот не остановился у рифовой стены.

Я сидел на баке, а когда все трое воззрились на меня, по лицам стало ясно, что у моей бравой команды крепко просел боевой дух.

– Нырну в одиночку, – объявил я, и все облегченно заерзали.

– Я с тобой, – без энтузиазма вызвалась Шерри.

– Чуть позже, – разрешил я. – Сперва проверю, нет ли там Джонни, и подберу вчерашнее снаряжение.

Спускался я осторожно. Минут пять висел прямо под лодкой, выискивая в глубинах заводи недобрые тени, а потом потихоньку направился вниз.

Чем глубже, тем жутче и холоднее. Но я увидел, что ночной отлив очистил заводь, утащив в океан всю кровь и мертвечину, привлекшую вчера акулью стаю.

От громадных белых туш не осталось и следа, и я не видел никаких рыб, кроме многочисленных стаек пестрых обитателей рифа. Серебристый проблеск на дне привел меня к гарпуну, брошенному во время заплыва к вельботу, а поврежденный запорный клапан и пустые акваланги лежали в орудийном порту – там же, где я их оставил.

Я вынырнул с грузом на поверхность, сказал, что в заводи чисто, и впервые за день моя команда заулыбалась.

– Ну ладно. – Я не преминул воспользоваться всеобщим душевным подъемом. – Сегодня вскроем трюм.

– Через корпус? – уточнил Чабби.

– Об этом я подумывал, но, чтобы пробить дыру нужного размера, понадобится пара мощных зарядов. Поэтому решил идти к трапу через нижнюю палубу. – Я набросал рисунок на слейте. – Груз непременно съехал к этой переборке. Взорвем ее, а потом вытащим к сходному люку ящик за ящиком.

– Далековато от орудийного порта. – Чабби снял кепку и задумчиво помассировал безволосый кумпол.

– Поставлю простенький таль на батарейной палубе и еще один у выхода в заводь.

– Много работы, – загрустил Чабби.

– Ну, ты всегда со мной споришь. А если согласишься, я тут же пойму, что не прав.

– Я не говорю, что ты не прав, – сухо произнес Чабби. – Говорю, что много работы. Ты же не поставишь за таль мисс Шерри?

– Нет, – согласился я. – Там нужен кто-то покрепче. – И похлопал его по внушительному каменно-твердому животу.

– Так я и думал, – приуныл Чабби. – Значит, мне пора надевать акваланг?

– Нет, – остановил его я. – Сперва мы с Шерри поставим заряды. – Мне хотелось узнать, как у нее с нервами после вчерашнего кошмара. – Подорвем переборку у трапа, а потом вернемся домой. Сразу после взрыва работать не будем: подождем, пока отлив не унесет дохлую рыбу. Не хотелось бы снова встречаться с Хвостатыми Джонни.

Мы вползли в орудийный порт и вдоль путеводного нейлонового линя, который остался с прошлого раза, проследовали по батарейной палубе, в отверстие сходного трапа, на нижнюю палубу и по зловещему темному тоннелю до тупика – переборки, отделявшей коридор от носового трюма.

Шерри держала фонарь, а я, вооружившись ручной дрелью, начал сверлить отверстие в перегородке. Без нормального упора для ног работать было неудобно. Первые полтора дюйма я одолел без труда – дерево сгнило до пробковой консистенции, – но потом началась дубовая обшивка, и мне пришлось отказаться от своей затеи: дуб был тверже металла, и я провозился бы с ним не меньше недели.

Итак, я понял, что закрепить взрывчатку там, где планировалось, не смогу. Придется использовать заряды посерьезнее, чем хотелось бы, и надеяться, что благодаря тоннельному эффекту коридора ударная волна выбьет перегородку внутрь. Пневмостеплером я загнал в дерево шесть гвоздей – по углам и в центре переборки – и прикрепил к ним половинки брикетов гелигнита.

На подготовку к взрыву ушло почти тридцать минут, а потом мы с облегчением покинули тесные пределы старинного корабля и поднялись сквозь прозрачную воду к серебристой поверхности, увлекая за собой изолированные провода.

Пока снимали снаряжение, Чабби взорвал заряды. Ударной волны мы почти не почувствовали – ее амортизировал корпус «Утренней зари».

Сразу после взрыва мы вышли из заводи и устремились к нашей пещере, воодушевленные перспективой праздного дня. Теперь предстояло ждать, пока отлив не унесет мертвечину за риф.

Во второй половине дня мы с Шерри отправились на пикник к южной оконечности острова. Из провизии прихватили оплетенную лозой двухлитровую бутылку португальского винью верде, на закуску выкопали несколько крупных песчаных мий, которых я завернул в водоросли и вновь похоронил в песке, а поверху развел костер из плавника.

Пока солнце клонилось к океану, мии приготовились, а бутылка почти опустела. Вино, еда и великолепный вид оказали на Шерри Норт самое благотворное действие: она растаяла, взгляд ее стал наивным и кротким, а когда закат наконец померк и сменился тучной желтой луной – отрадой всех влюбленных, – мы, не обуваясь, отправились по влажному песку в свою пещеру.

Следующим утром мы с Чабби полчаса таскали из вельбота необходимое оборудование и складировали его на батарейной палубе «Утренней зари», а потом углубились в корпус корабля.

Как я и опасался, разрушения оказались весьма серьезные. Мощные заряды разорвали опалубку, вышибли переборки пассажирских кают, и четверть коридора оказалась заблокирована.

Мы выбрали подходящую опорную точку для талей, и, пока Чабби налаживал их, я сплавал в ближайшую каюту. Поводил лучом фонаря по изуродованной взрывом обшивке, покрытой – как, собственно говоря, и весь интерьер – густой порослью подводных растений, под которой угадывались очертания простенькой мебели.

Я осторожно скользнул в пролом и завис над разгромленной палубой, зачарованно разглядывая разбросанные по каюте предметы: посуду из европейского и восточного фарфора, расколотый умывальник, великолепный ночной горшок с розовым цветочным узором, проступавшим сквозь пленку скопившегося в нем осадка, пузырьки с духами, бутылочки с косметикой, непонятные металлические предметы и горы аморфного гнилья – судя по всему, одежды, занавесок, перин и одеял.

Глянул на часы: пора подниматься и менять баллоны. Поворачивая к выходу, я заметил небольшой прямоугольный предмет, подсветил его фонарем и аккуратно стер толстый слой илистой грязи. Передо мной лежала деревянная шкатулка размером с портативный радиоприемник. Крышка богатая, с перламутрово-черепаховой инкрустацией… Я подумал и сунул шкатулку под мышку. Чабби уже закончил с талями и ждал меня у спуска на батарейную палубу. Всплыв у вельбота, я передал шкатулку Анджело, а потом взобрался на борт.

Пока Шерри разливала по кружкам кофе, Анджело переставлял клапаны на свежие баллоны, а я закурил чируту и стал рассматривать шкатулку.

Первым делом в глаза бросилось ее плачевное состояние. Инкрустация сгнила и вываливалась из гнезд, палисандр разбух и покорежился, замок и петли разъела ржавчина.

Усевшись рядом на банку, Шерри обследовала добычу и тут же воскликнула:

– Это дамский футляр для украшений! Открывай, Гарри, давай посмотрим, что внутри!

Я просунул под замок наконечник отвертки. При первом нажатии петли лопнули, и крышка отлетела в сторону. Шерри заглянула в шкатулку и тут же выудила из нее толстую золотую цепь с тяжелым медальоном из того же металла.

– Ой, Гарри, это же самый писк! Не поверишь, насколько она модная!

Следом за ней в шкатулку нырнули остальные. Анджело сцапал пару золотых сережек с сапфирами и немедленно заменил ими свои извечные медяшки, а Чабби повесил на шею тяжелое гранатовое ожерелье и стал прихорашиваться, словно старшеклассница.

– Это для моей хозяюшки, – объяснил он.

В шкатулке хранились украшения дамы среднего достатка – быть может, супруги мелкого чиновника или другого госслужащего. Ничего особенно ценного, но в нынешнем контексте эта коллекция меня заворожила. Львиную ее долю, понятно, урвала мисс Норт, но я тоже сумел стянуть золотое обручальное кольцо – без камня, зато довольно широкое.

– Зачем оно тебе? – посягнула Шерри на мой трофей, не желая упускать ни единого предмета.

– Найду куда деть, – объяснил я и многозначительно посмотрел на нее, но взгляд оказался растрачен впустую, так как Шерри с новыми силами бросилась шарить по шкатулке.

Я убрал кольцо в надежный кармашек с молнией, что имелся у меня в сумке. К тому времени Чабби так увешался массивными украшениями, что походил на индусскую невесту.

– Господи, Чабби, ты же копия Лиз Тейлор, – сообщил ему я, и он принял комплимент с грациозным наклоном головы.

С большим трудом я пробудил в нем интерес к возвращению в недра «Утренней зари»; но когда мы вновь оказались на нижней палубе, Чабби бросился разбирать последствия взрыва, словно титан.

Проход к трюму завалило фрагментами обшивки и деревянными балками. Налегая вдвоем на таль, мы выволакивали их к орудийному порту и отодвигали в темные глубины батарейной палубы.

Когда подобрались к трапу переднего трюма, в баллонах почти не осталось воздуха. Окаменелые доски раскололо взрывом. Заглянув в отверстие, мы увидели твердую черную массу: должно быть, конгломерат ящиков с грузом, слипшихся воедино под собственным весом и давлением воды.

Догадка подтвердилась во второй половине следующего дня. Наконец-то мы проникли в трюм, но я и представить себе не мог, какие геркулесовы труды нас ожидают.

Больше ста лет грузы напитывались морской водой. Девять из каждых десяти ящиков сгнили и разрушились, а их бренное содержимое слиплось в рыхлый черный ком.

В цельной куче морского компоста скрывались металлические предметы, непроницаемые ящики из прочного материала и прочие нерушимые объекты всевозможных размеров – словно приносящие удачу монетки в рождественском пудинге, – и нам предстояло их откопать.

Тут мы столкнулись с новой проблемой. Стоило хоть немного потревожить прогнившую массу – и в воде вздымалась целая буря черных частиц. Неодолимая для фонарей, эта завеса погружала нас в непроглядную тьму.

Приходилось работать исключительно на ощупь, и дело продвигалось до одури медленно. Обнаружив в мягкой массе какой-нибудь твердый предмет, мы, маневрируя по коридору, выводили его на батарейную палубу, где было почище, а там уже пробовали идентифицировать. Иной раз приходилось разламывать остатки тары, чтобы добраться до содержимого.

Если находка не представляла ни ценности, ни интереса, мы отпихивали ее в глубины батарейной палубы, чтобы сохранить порядок в рабочем пространстве.

К концу первого дня нам попался лишь один предмет, достойный подъема на вельбот: прочный ящик из твердого дерева размером с приличный чемодан, затянутый, по всей видимости, в кожу и с обитыми тяжелой медью углами.

Он оказался столь увесистым, что мы вдвоем с Чабби не сумели его поднять, и эта тяжесть вселила в меня большие надежды. В ящике вполне могла покоиться часть золотого трона, хотя не похоже было, что его изготовил в середине девятнадцатого века деревенский плотник-индиец, пусть даже и с сыновьями. Но не исключено, что перед отправкой из Бомбея трон переупаковали.

Если в ящике действительно часть Тигриного трона, это упростит нам задачу: впредь будем знать, какие контейнеры высматривать. С помощью тали мы с Чабби передвинули ящик на батарейную палубу, поближе к орудийному порту, а там завернули в нейлоновую грузовую сеть, чтобы не треснул и не раскрылся во время подъема. К проушинам по периметру сети подцепили брезентовые поплавки и наполнили их воздухом.

Поднимались мы одновременно с ящиком, то стравливая воздух из поплавков, то добавляя новый из баллонов. Всплыли рядом с вельботом, и Анджело передал нам полдюжины нейлоновых такелажных канатов, которыми мы приторочили добычу к лодке, прежде чем подняться на борт.

Все попытки затащить эту тяжесть в вельбот оказались напрасны: когда мы втроем налегли на канаты, лодка опасно вздыбилась. Пришлось установить мачту и воспользоваться ею в качестве деррика. Лишь после этого наши совокупные усилия увенчались успехом, и ящик оказался в вельботе, заливая его хлынувшей из всех швов водой. Едва закончив с погрузкой, Чабби перебрался к моторам и погнал к лагуне, спасая нас от наступавшего на пятки прилива.

Ящик был чересчур увесист, а любопытство наше – слишком велико. Поэтому мы не потащили его в лагерь, а открыли прямо на берегу, подняв крышку двумя ломиками. Замысловатый запорный механизм сработали из меди, а потому соленая морская вода не оказала на него разрушительного действия, и металл стойко противился нашим усилиям – пока наконец не расщепилось дерево и крышка не распахнулась, скрипнув проржавевшими петлями.

Разочарованию моему не было предела – с первого взгляда я понял, что никакого трона здесь нет. Лишь когда Шерри достала из ящика один из мерцающих дисков и начала с любопытством его разглядывать, я заподозрил, что судьба вознаградила нас щедрой премией.

В руках Шерри держала тарелку для холодных закусок, и сперва я подумал, что она из чистого золота. Однако, выхватив из искусно выточенной стойки такую же тарелку, я перевернул ее в поисках клейма и понял, что держу в руках позолоченное серебро.

Позолота защитила серебро от морской воды, и вещь прекрасно сохранилась – шедевр серебряных дел мастера с рельефным гербом в центре и выгравированными по ободу сценками: лес, птички, олени и охотники.

Блюдо весило почти два фунта. Отложив его в сторонку, я изучил остальной комплект и понял, что вес ящика вполне оправдан.

Предо мною был сервиз на тридцать шесть персон – бульонные чаши, тарелки для рыбы, хлеба, холодных закусок, креманки – и соответствующее число столовых приборов. Великолепное блюдо с подогревателем, ведерки-охладители для вина, баранчики и подносы – в том числе емкость для жаркого размером с детскую ванночку.

Все предметы украшал один и тот же герб, одинаковые картинки с охотниками и дикими зверями, а ящик изготовили специально для этого сервиза.

– Дамы и господа, – произнес я, – как председатель нашего треста, считаю своим долгом сообщить всем и каждому, что наше скромное предприятие вышло в плюс.

– Это же просто тарелки и всякие штуки, – возразил Анджело, и я театрально вздрогнул.

– Дорогой мой Анджело, перед тобой, пожалуй, один из немногих банкетных сервизов георгианской эпохи. Серебряный. Полный комплект. Их почти не осталось, так что этот сервиз бесценен.

– Сколько стоит? – с сомнением уточнил Чабби.

– Видит бог, не знаю. Ясное дело, цена зависит от мастера и первоначального владельца. Этот герб, наверное, принадлежит какому-то знатному роду служившего в Индии богатого аристократа – графа, герцога, а то и вице-короля.

Чабби посмотрел на меня так, словно я пытаюсь продать ему хромую лошадь.

– Сколько стоит? – повторил он.

– На «Сотбис», да в хороший день… Ну не знаю. Скажем, сто тысяч фунтов.

Он сплюнул в песок и помотал головой: старину Чабби не проведешь.

– Этот твой «Сотбис» – что, приют для полоумных?

– Он прав, Чабби, – вмешалась Шерри, – сервиз стоит целое состояние. Тысяч сто, а то и больше.

Теперь Чабби разрывался между рыцарским достоинством и врожденной недоверчивостью. Назвать Шерри обманщицей было бы не по-джентльменски, и он пошел на компромисс: снял кепку, потер лысину, сплюнул еще разок и промолчал.

Однако, когда мы перетаскивали ящик к пещерам, Чабби относился к нему с заметным уважением. Мы поставили сервиз за строй канистр, и я сходил за новой бутылкой виски, после чего сказал:

– Даже если в корабле нет Тигриного трона, дела у нас идут не так уж плохо.

– Сто тысяч… Да они рехнулись, – пробормотал Чабби, прихлебнув из кружки.

– Надо внимательнее осматривать трюм и каюты, не то оставим на дне заводи целое состояние.

– Антикварная мелочовка ценится на вес золота, – согласилась Шерри. – Пусть даже выглядит не так внушительно, как серебряный поднос.

– Но вот в чем беда: стоит там хоть что-то тронуть, и поднимается такая мгла, что собственного носа не видно, – сгустил краски Чабби, а я щедро подлил виски ему в кружку и спросил:

– Помнишь, как Эрни Эндрюс выхватил в Обезьяньем заливе центробежный насос?

Чабби кивнул. Эрни приходился ему дядей, имел небольшой огород на южной стороне Сент-Мэри и выращивал овощи на продажу.

– Как думаешь, Эрни нам его одолжит?

– Может быть, – осторожно ответил Чабби. – А зачем?

– Попробую соорудить грязевую помпу, – объяснил я, а ногой начертил на песке рисунок. – Поставим насос в вельботе, возьмем шланг для подачи пара, один конец подключим к насосу, а второй пробросим в трюм «Утренней зари», вот так. – Я подправил картинку пальцем. – Будет работать как пылесос. Вычистит всю грязь и перегонит ее на поверхность…

– Э, хорошая мысль! – восторженно перебил меня Анджело. – А сливать будем через решето. Всю мелочь соберем.

– Вот именно. Вместе с грязью наверх уйдут легкие и маленькие предметы – а все большое и тяжелое останется в трюме.

После этого мы целый час обсуждали, как улучшить базовую конструкцию. Все это время Чабби мужественно старался не выказать признаков энтузиазма, но в конце концов не сдержался.

– Глядишь, получится, – пробурчал он, а в его устах подобные слова сойдут за наивысшую похвалу.

– Тогда пора бы привезти насос, – заметил я.

– Сперва еще глоток выпью, – стал тянуть время он, и я передал ему бутылку:

– Забирай с собой. Быстрее выйдет.

Он хмыкнул и отправился за курткой.

Мы с Шерри спали допоздна и проснулись с предвкушением выходного дня. В нашем распоряжении остался весь остров: едва ли Анджело и Чабби вернутся раньше полудня.

После завтрака перебрались через хребет и спустились к пляжу. Забавлялись на мелководье, брызгались и хохотали, а шум прибоя за рифом заглушал остальные звуки. Только по счастливой случайности я поднял голову и увидел, как со стороны прибрежного канала к нам приближается легкий самолет.

– Беги! – крикнул я Шерри, а когда она решила, что я шучу, настойчиво потыкал пальцем в сторону самолета: – Беги! Нельзя, чтобы нас заметили!

На этот раз она послушалась. Обнаженные, мы кое-как выбрались из воды и со всех ног припустили по пляжу.

Теперь я расслышал гул моторов и глянул за спину. Самолет сбросил высоту, прошел над южной вершиной острова и направился к нам вдоль вытянутой береговой линии.

– Быстрее! – завопил я.

Длинноногая Шерри, сверкая пухлыми ягодицами, неслась чуть впереди, и мокрые собольи локоны стегали ее по загорелой спине.

Я снова оглянулся на самолет. Теперь он шел прямо на нас. Расстояние было приличное, где-то с милю, но я рассмотрел, что он двухмоторный. На моих глазах он снизился к белоснежной полосе кораллового песка.

Не сбавляя скорости, мы подхватили одежду и рывком преодолели последние несколько ярдов, что отделяли нас от пальмовой рощи и удобного укрытия – насыпи из сорванных листьев вокруг рухнувшего пальмового ствола. Я схватил Шерри за руку и потащил за собой.

Мы зарылись в мертвую растительность и улеглись рядом, пытаясь отдышаться после пробежки.

Теперь я видел, что к нам пожаловала двухмоторная «сессна». Самолет опустился к самой воде и прошел мимо нашего пристанища на высоте футов двадцать, не больше.

На броском ромашково-желтом фюзеляже я прочел стилизованную надпись «Африк эйр» и узнал этот самолет. Я не раз видел его в аэропорту Сент-Мэри – обычно он или высаживал, или принимал на борт группу богатых туристов. Мне известно было, что «Африк эйр» – чартерная компания с головным офисом на континенте и этот самолет нанимают с помильной оплатой. Кто же оплачивал сегодняшний полет?

На передних сиденьях было двое: пилот и пассажир, и оба смотрели в нашу сторону, когда самолет с ревом промчался мимо. С такого расстояния они не могли разглядеть наши лица, и я тоже не мог сказать наверняка, видел ли я этих двоих раньше. Заметил, что оба белые, только и всего.

Едва не зацепив крылом кристальную воду, «сессна» сделала крутой разворот над лагуной и выровнялась для нового прохода над пляжем.

Теперь она пронеслась так близко, что я на мгновение заглянул в лицо пассажира, когда тот изучал пальмовую рощу. Вроде бы узнал его, но стопроцентной уверенности не было.

«Сессна» снова развернулась и, медленно набрав высоту, направилась к материку, и было в этом маневре некое самодовольство: цель достигнута, работа сделана на совесть.

Мы выползли из укрытия, распрямились и стряхнули песок с мокрых тел.

– Думаешь, нас заметили? – робко поинтересовалась Шерри.

– Твоя задница сверкала на солнце, как зеркало. Вряд ли ее проглядели.

– Может, приняли нас за местных рыбаков.

– Рыбаков? – Я уставился на нее и усмехнулся. – С такими-то роскошными буферами?

– Флетчер, ты мерзкая скотина! – отозвалась Шерри. – Ну а если серьезно, Гарри, что теперь будет?

– Вот бы знать, милая. Вот бы знать…

Хорошо, что Чабби увез серебряный сервиз на Сент-Мэри. Сейчас, наверное, ящик уже покоится в земле за хижиной в Черепашьем заливе. Мы по-прежнему в плюсе – даже если в скором времени придется сматывать удочки.

После встречи с самолетом настроение выходного дня как ветром сдуло. Медлить было нельзя. Мы поняли, что отныне на счету каждая минута, а Чабби привез не менее тревожные новости.

– Пять дней «Мандрагора» провела на юге. Ее почти каждый день видели с мыса Кули: вертелась у островов, словно команда не понимала, что делать. В понедельник снова встала на якорь в Гранд-Харборе. Уолли сказал, что хозяин с женой пообедали в гостинице, потом взяли такси и отправились на улицу Фробишера. Час просидели в конторе Фреда Кокера, а потом он отвез их на Адмиралтейскую, и они вернулись на «Мандрагору». Яхта почти сразу снялась с якоря и вышла из Гранд-Харбора.

– Это все?

– Да, – кивнул Чабби. – Разве что с пристани Фред Кокер отправился прямиком в банк и положил на сберегательный счет полторы тысячи долларов.

– Откуда знаешь?

– Племянница рассказала, третья дочка сестры. Она в банке служит.

В животе у меня закопошились противные насекомые, но я постарался сделать бодрый вид:

– Ну что ж, киснуть некогда. Давай-ка собирать помпу, чтобы успеть к завтрашнему отливу.

Позже, когда мы отнесли насос в пещеру, Чабби в одиночку сходил к вельботу и вернулся с длинным брезентовым свертком.

– Что там у тебя? – осведомился я.

Он стеснительно развернул брезент. В свертке обнаружились мой «ФН» и рюкзачок с десятком запасных магазинов.

– Решил, что не повредит, – пробормотал Чабби.

Я отнес автомат в рощицу, прикопал в неглубокой яме рядом с ящиками гелигнита и вернулся собирать помпу. Близость оружия вселяла в душу хоть какое-то спокойствие.

Когда стемнело, мы зажгли газовые фонари и продолжили работу, а после полуночи отнесли насос с двигателем в вельбот и прикрутили к сооруженной на миделе подставке из крепких досок. Утром по пути к рифу мы с Анджело еще работали над помпой и простояли в заводи полчаса, прежде чем наше изобретение стало готово к проверочному пуску.

Нырнули к «Утренней заре» втроем – Чабби, Шерри и я. Затащили неподатливую черную змею шланга в орудийный порт, а оттуда – за разбитую переборку трюма.

Когда мы закончили, я хлопнул Чабби по плечу и указал вверх. Чабби дал знак, что понял меня, и уплыл, а мы с Шерри остались на нижней палубе.

Мы тщательно спланировали этот этап операции и теперь с нетерпением ждали, пока Чабби со всеми декомпрессионными остановками поднимется к вельботу, зальет помпу и заведет мотор.

Наконец шланг еле слышно загудел, завибрировал, и мы поняли, что у Чабби все получилось.

Я покрепче встал у зазубренного входа в трюм, схватил обеими руками конец шланга, Шерри направила луч фонаря на черную груду ящиков, а я медленно повернул шланг к изгнившему грузу и сразу понял, что мы возились не зря: у жерла образовалась воронка, шланг начал всасывать воду с зависшими в ней соринками, и мелкие частицы мусора стали исчезать, словно по волшебству.

С поправкой на глубину и обеспеченное бензиновым двигателем число оборотов в минуту помпа могла перекачать тридцать тысяч галлонов воды в час, а это значительный объем. За несколько секунд я расчистил рабочую зону, и видимость при этом не ухудшилась. Теперь у меня появилась возможность подключить к делу ломик, я стал откалывать крупные предметы и выталкивать их в коридор.

Пару раз, когда попадались особенно крупные ящики, приходилось пользоваться талью, но по большей части хватало шланга и ломика.

Так мы обработали почти пятьдесят кубических футов груза, а потом настало время подняться и сменить баллоны. Надежно закрепив конец шланга на нижней палубе, мы вынырнули к вельботу, где нас встретили как героев. Анджело едва не лопнул от ликования, и даже Чабби улыбался себе под нос.

Вода у вельбота превратилась в непроглядный суп из-за выкачанной из трюма грязи. Анджело собрал почти ведро всякой мелочи, выпавшей из помпы в сито, – гвоздей, пуговок, украшений с дамского платья, латунных знаков отличия, несколько медных и серебряных монет, а также фрагментов костей, стекла и металла.

Даже мне не терпелось вернуться к работе, а Шерри проявила такую настойчивость, что я вынужден был пожертвовать недокуренной чирутой в пользу Чабби, и мы снова погрузились в заводь.

Проработали минут пятнадцать, и я заметил угол опрокинутого ящика, похожего на те, что мы уже вскрыли. Дерево стало мягким, как пробка, но стыки оказались укреплены металлическими хомутами, и я какое-то время возился с ними, прежде чем оторвал первую доску. Отбросил ее за спину, занялся второй, она пошла легче, и взгляду моему открылось содержимое ящика: тюфяк из гнилых и свалявшихся растительных волокон.

Я извлек пригоршню этого материала, и он едва не перекрыл отверстие шланга, но в конце концов отправился в путешествие на поверхность. Я уже потерял интерес к ящику и хотел было заняться чем-нибудь другим, но Шерри активно выказывала неодобрение: мотала головой, хлопала меня по плечу и отказывалась отводить луч фонаря от неаппетитного волокнистого месива.

Позже я спросил, почему она заупрямилась. В ответ Шерри хлопнула ресницами и произнесла, сделав важный вид:

– Женская интуиция, мой милый. Тебе не понять.

По ее настоянию я снова набросился на ящик, но теперь доставал волокна понемножку, чтобы не застопорить помпу.

Убрал примерно дюймов шесть и вдруг увидел в глубинах раскопок сияние металла. Тогда-то я и ощутил первый всплеск уверенности. Вне себя от нетерпения, сорвал еще одну доску: отверстие расширилось, и работать стало проще.

Понемногу убирал я слои волокнистого компоста – по всей видимости, раньше это была солома, использованная в качестве транспортировочного уплотнителя, – и перед нами, словно во сне, проступал завораживающий образ.

Первый блеск обернулся золотым великолепием искусно обработанного металла. Шерри придвинулась и схватила меня за плечо.

Вот он, тигриный нос, а под ним губы, изогнутые в хищном оскале. Вот они, громадные золотые клыки и выгнутый дугой язык. Вот он, высокий лоб шире моих плеч, а над ним уши, приплюснутые к полированному черепу, – и вот она, единственная пустая глазница в самом центре массивного чела. Из-за нехватки глаза ослепший зверь выглядел трагично, будто изуродованный древний бог.

Я рассматривал громадную, изумительно сработанную голову тигра в обрамлении истлевших соломин, и трепет мой граничил с религиозным. По спине скользнул неприятный холодок, и я непроизвольно оглянулся на зловещие недра трюма, как будто ожидал увидеть притаившихся во тьме сторожей: духов могольских шахзаде.

Шерри опять стиснула мне плечо, и я переключил внимание на золотого идола, но трепет был так силен, что я с трудом заставил себя вернуться к извлечению упаковочной соломы. Работал с великой осторожностью, понимая, что любой скол, любая царапина самым отрицательным образом скажутся и на красоте этого образа, и на его стоимости.

Когда рабочее время истекло, мы отступили и окинули взглядом видимую часть головы и плеч. Луч фонаря отражался от блестящей поверхности золотыми иглами, из-за которых трюм походил на святилище. Наконец мы развернулись, оставив находку во тьме и тишине, а сами поднялись к солнечному свету.

Чабби сразу понял, что произошло нечто экстраординарное, но ничего не спрашивал, пока мы взбирались на борт и молча снимали акваланги. Я закурил чируту и глубоко затянулся, не удосужившись стереть капельки морской воды, что катились по щекам, стекая с мокрых волос. Чабби внимательно смотрел на меня, но Шерри словно отдалилась, укуталась в потаенные мысли и ушла в себя.

– Нашли? – наконец, спросил Чабби.

– Да, Чабби, он там, – кивнул я.

Как ни странно, мой голос охрип и дрогнул.

Анджело, который складывал акваланги и не проникся нашим настроением, вскинул глаза и хотел что-то сказать: открыл было рот, но, прочувствовав всю напряженность момента, смолчал.

От волнения все утратили дар речи. Такого я не ожидал. Посмотрел на Шерри. Наконец она встретилась со мною взглядом, и я увидел в ее черных глазах испуг.

– Пора домой, Гарри, – сказала она.

Я кивнул Чабби. Он пристегнул к шлангу буек и бросил его за борт – завтра поднимем, – завел моторы и развернул вельбот носом к лагуне.

Шерри перешла ко мне на банку. Я обнял ее за плечи, но мы молчали, пока вельбот плавно скользил к белому побережью острова.

На закате мы с Шерри поднялись на скалу над лагерем, сели рядом и стали смотреть, как меркнет океан, а заводь у Артиллерийского рифа погружается в глубокие тени.

– Мне почему-то стыдно, – прошептала Шерри. – Как будто я сотворила ужасное святотатство.

– Понимаю, – кивнул я.

– Такое чувство, что это не вещь, а живое существо. Странно, что мы сперва нашли голову, а не какую-то другую часть. Она так внезапно, так свирепо взглянула на нас… – Шерри вздрогнула. Какое-то время молчала, а потом продолжила: – И вместе с тем я ощутила глубокое удовлетворение. Такое спокойствие разлилось по телу… Наверное, я плохо объясняю – оба чувства совершенно разные, но смешались воедино.

– Да, со мной было то же самое.

– Что мы с ним сделаем, Гарри? Что будем делать с этим фантастическим зверем?

В тот момент мне почему-то не хотелось заводить речь о деньгах и покупателях – что само по себе говорит, насколько этот золотой идол задел меня за живое.

Вместо этого я предложил:

– Пошли вниз. Анджело подаст нам ужин.

Сидя у костра, чувствуя, как вкусная горячая еда наполняет холодное пространство у меня в животе, с чирутой в одной руке и кружкой виски в другой, я понял, что сумею все рассказать.

И заговорил о том, как мы нашли грозную золотую голову. Описал ее во всех подробностях. Меня слушали в напряженном молчании.

– Мы расчистили ее до плеч. Похоже, на них фрагмент и заканчивается. Там насечка – наверное, для совмещения со следующей частью. Завтра будем поднимать, но задача не из легких. Нельзя просто подцепить ее к тали. Для начала надо придумать, как ее защитить.

Тут Чабби внес предложение, и некоторое время мы обсуждали, как свести риск повреждений к минимуму.

– Разумно предположить, что все пять багажных мест с сокровищем стояли рядом. Надеюсь найти их в той же части трюма. Наверное, в таких же деревянных ящиках, усиленных обручной сталью…

– Кроме камней, – перебила меня Шерри. – На суде субедар рассказывал, что их сложили в казначейский сундук.

– Да, конечно, – согласился я.

– Как он выглядит? – спросила Шерри.

– Я видел такой в Копенгагене, в Датском королевском арсенале. Этот, наверное, будет на него похож. Что-то вроде маленького металлического сейфа – размером с громадную жестянку из-под печенья. – Я развел руки, словно рыбак, похваляющийся добычей. – Стянут железными обручами с ригельным замком и парой висячих по углам.

– Звучит серьезно…

– Не исключаю, что за сто с лишним лет под водой он стал мягче мела – если вообще уцелел.

– Завтра все выясним, – уверенно заявила Шерри.

Утром мы выдвинулись к вельботу под проливным дождем – тот барабанил по штормовкам, и вода лилась с них сплошным потоком. Туча зависла прямо над вершинами, а с моря степенно накатывали ее маслянисто-черные подружки, готовые отбомбиться по острову новыми запасами влаги.

Дождь лил с такой силой, что над морем поднялась перламутровая водная взвесь. Из-за неугомонной серой завесы видимость снизилась до нескольких сотен ярдов; и когда мы отплыли к рифу, остров скрылся в блеклой дымке.

Содержимое вельбота промокло насквозь. Все стало холодным и липким, Анджело приходилось регулярно вычерпывать воду, мы с Шерри продрогли и жались друг к другу, а Чабби стоял на корме, осторожно вел лодку по каналу и щурился от напористого косого дождя.

Флуоресцентный оранжевый буек прыгал на волнах у рифа. Мы втащили шланг в лодку и присоединили к верхушке насоса. Заодно он послужил нам якорным канатом, и теперь Чабби мог заглушить моторы.

Приятно было покинуть вельбот и сбежать от холодного пронизывающего дождя в тихую голубую мглу заводи.

Мы с Чабби как следует надавили на Анджело, и он, сдавшись под натиском завуалированных угроз и открытого подкупа, передал нам права на полосатый тиковый матрас, набитый кокосовым волокном. Напитавшись морской водой, матрас быстро утратил плавучесть, и я захватил его с собой, скатав в аккуратный, прихваченный линем рулон.

Проникнув в орудийный порт и протащив этот рулон по обеим палубам – батарейной и нижней, – я разрезал линь и развернул матрас.

Затем мы с Шерри вернулись в трюм, где слепой тигр скалился на луч фонаря.

Потребовалось всего десять минут, чтобы высвободить голову из ее гнездышка. Как я и подозревал, первая секция заканчивалась у плеч, а по бортику проходил аккуратный фланец – очевидно, для скрепления с корпусом. Когда он войдет в соответствующий паз, сочленение будет крепким и почти незаметным.

Осторожно перекатив голову набок, я сделал еще одно открытие. Трон всегда представлялся мне золотым монолитом, но оказалось, что это пустотелая отливка – примерно в дюйм толщиной, с шершавой бугристой изнанкой. До меня тут же дошло, что цельный идол весил бы несколько сотен тонн: непомерно дорогое удовольствие даже для императора, у которого хватило средств на возведение огромного Тадж-Махала.

Из-за малой толщины прочность металлической оболочки, само собой, оставляла желать лучшего, и я сразу увидел, что голова уже пострадала.

Обод шейной полости сплющился и потерял форму – вероятно, во время тайного путешествия по индийским джунглям в повозке без рессор или смертельной битвы фрегата с циклоном.

Настало время прикинуть вес. Я постоял у входа в трюм, собираясь с силами, присел и бережно, будто ребенка, обнял тигриную голову. Понемногу распрямил ноги и выяснил – с радостью, но без удивления, – что такая нагрузка мне по плечу.

Само собой, голова оказалась чудовищно тяжелой, и мне понадобилось выбрать подходящее положение и приложить все силы – но я сумел ее поднять. По ощущениям – немногим больше трехсот фунтов, подумал я. Неуклюже развернулся под гнетом мерцающего золота и аккуратно уложил голову тигра на заботливо придвинутый Шерри кокосовый матрас. Выпрямился и, отдыхая, стал массировать те части тела, где острые металлические края впились в кожу, а заодно произвел в уме кое-какие вычисления: триста фунтов эвердьюпойс – то есть шестнадцать унций в фунте – это четыре тысячи восемьсот унций. Полторы сотни за унцию… Итого – чуть меньше миллиона долларов без четверти, и это стоимость одной лишь головы. Есть еще три сегмента, и они, наверное, больше и тяжелее. Плюс стоимость камней. А если принять во внимание историческую и художественную ценность клада, общую сумму – и без того астрономическую – можно смело удвоить или даже утроить.

Закончив с подсчетами – пока что в них не было смысла, – я помог Шерри упаковать голову тигра в матрас и надежно обвязал сверток линем, после чего, встав за таль, опустил груз на батарейную палубу через отверстие сходного трапа.

С немалым трудом мы перетащили сверток к орудийному порту и наконец, пропихнув в узкое отверстие, обернули нейлоновой грузовой сетью и наполнили воздухом поплавки. Чтобы поднять груз на борт, пришлось опять ставить мачту.

Когда сверток оказался в вельботе, я не увидел причин держать команду в неведении и поэтому с максимальным апломбом, доступным человеку под проливным тропическим дождем, развернул матрас и представил тигриную голову насквозь промокшим Анджело и Чабби. Они оказались благодарной публикой. Пришли в такой восторг, что напрочь забыли про дождь: сгрудились вокруг головы, стали рассматривать ее, трогать, издавать восторженные возгласы и заливаться счастливым смехом. В лодке воцарилась запоздалая атмосфера праздничного веселья – та самая, которой я недосчитался, когда мы впервые обнаружили сокровище. Утром я предусмотрительно сунул в рюкзак серебряную походную фляжку, и теперь в руках у нас появились кружки горячего кофе, щедро сдобренного шотландским виски. Мы произносили тосты в честь всех присутствующих, включая золотого тигра, и смеялись под потоками дождя, омывавшего сказочное сокровище у наших ног.

Наконец я сполоснул кружку за бортом, взглянул на часы и решил:

– Нырнем еще разок. Чабби, заводи помпу.

Теперь мы знали, где искать. Разобрав остатки ящика, в котором покоилась голова, я увидел за ними похожий контейнер и протиснул к нему шланг, чтобы расчистить рабочее пространство.

По всей видимости, мои раскопки вывели из равновесия прогнившую груду старинного груза, а всасывающий воду шланг довершил дело: ящики со скрежетом и грохотом обвалились, подняв такие клубы мусора, что помпа вмиг оказалась бесполезна, и мы снова погрузились во тьму.

Я ощупью поискал Шерри, и она, наверное, тоже искала меня, потому что ладони наши встретились, и мы крепко вцепились друг в друга. Шерри пожала мне руку, давая понять, что уцелела после оползня, и я, вооруженный шлангом, приступил к расчистке грязевой завесы.

Через пять минут я увидел во мраке проблеск фонарика, затем силуэт Шерри и смутные очертания обнажившихся ящиков.

Держась рядом, мы проследовали вглубь трюма.

К ящику, над которым я трудился, было не подобраться из-за обвала, но теперь я заметил кое-что другое и тут же узнал этот предмет: несмотря на плачевное состояние, он в точности соответствовал моему вчерашнему описанию казначейского сундука – вплоть до мельчайших подробностей вроде стержня запорного механизма и висячих замков. Сундук проржавел почти насквозь: стоило коснуться его – и вся ладонь моя покрылась красными крупицами оксида железа.

В стенках сейфа имелись тяжелые стальные кольца для переноски, – в прошлом подвижные, теперь они намертво приросли к металлу, но я все равно сумел ухватиться и высвободить сундук из объятий мусора, взбив незначительное облачко грязи. Я поднял ящик без особых усилий – он весил фунтов сто пятьдесят, не больше, и я не сомневался, что основная масса приходится не на содержимое, а на металл конструкции.

После невероятно тяжелой головы в громоздком матрасно-кокосовом облачении нам не составило заметного труда вынести компактный ящик из «Утренней зари», а чтобы поднять его от орудийного порта, потребовался лишь один поплавок.

К тому времени начался прилив, прибой тревожил поверхность заводи, а лодка нетерпеливо металась по волнам, пока мы поднимали ящик на борт и укладывали на бак, на прикрытые брезентом баллоны аквалангов.

Наконец Чабби завел моторы и направил вельбот в лагуну. Мы трепетали от возбуждения, и серебряная фляжка беспрерывно переходила из рук в руки.

– Ну, Чабби, как тебе богатая жизнь? – спросил я, а он глотнул жгучего виски, откашлялся, прищурившись, глянул на меня и усмехнулся:

– Пока без изменений, друг. Какая была, такая и осталась.

– Что сделаете со своей долей? – настаивала Шерри.

– Поздновато уже думать, мисс Шерри. Будь я лет на двадцать моложе, сообразил бы, куда ее деть. – Он снова глотнул из фляжки. – В том-то и проклятие: по молодости денег не бывает, а как старый станешь, от богатства толк невелик – слишком поздно.

– Ну а ты, Анджело? – Шерри повернулась к нему, сидевшему на ржавом казначейском сундуке. Анджело поднял лицо, обрамленное мокрыми цыганскими кудрями, и сморгнул дождинки с пушистых черных ресниц. – Ты еще молод. Что будешь делать?

– Мисс Шерри, я тут подумал, и у меня получился целый список – длиной отсюда до Сент-Мэри и обратно.

В две ходки мы перенесли голову и казначейский ящик с дождливого берега в сухую складскую пещеру.

Из-за низкого неба вечер наступил раньше времени. Чабби зажег два газовых фонаря, и все собрались вокруг сейфа, а золотая голова взирала на нас с почетного места – земляного возвышения у дальней стены.

Вооруженные ломиком и слесарной пилой, мы с Чабби набросились на ригельный замок – и в очередной раз выяснили, что внешность бывает обманчива: под ржавчиной скрывался усиленный сплавной металл. За первые полчаса мы сломали три ножовочных полотна, а когда Шерри заявила, что она в шоке от моих высказываний, я отправил ее за бутылкой «Чиваса», чтобы нам, трудягам, было чем поправить настроение. После чего мы с Чабби взяли перерыв на чай – в его шотландском эквиваленте.

С новообретенным пылом мы возобновили атаку на сейф, но лишь двадцать минут спустя Чабби сумел-таки перепилить ригель. К тому времени совсем стемнело. Снаружи монотонно шелестел дождь, но легкий трепет пальмовых листьев возвестил о западном ветре. Ночью он усилится, а к утру от грозовых туч не останется ни следа.

Одолев ригель, мы выудили из ящика с инструментами двухфунтовый молоток и стали сбивать замок с рым-болтов. C каждым ударом на землю сыпались чешуйки ржавчины, а чтобы вызволить перепиленный ригель из коррозионной хватки, ударов потребовалось несколько, притом весьма солидных.

Но даже после этого ящик не сдался. Мы простучали его под десятком всевозможных углов, я покрыл его новым слоем отборной брани, но крышка упрямо отказывалась подниматься.

Для обсуждения проблемы я объявил еще один виски-перерыв.

– Как насчет брикетика желе? – сверкнул глазами Чабби, но я неохотно отверг это предложение.

– Тут нужна сварочная горелка, – заявил Анджело.

– Блеск! – Я быстро терял терпение, поэтому иронически захлопал в ладоши. – Ближайший сварочный аппарат в полусотне миль отсюда. Хоть подумал бы, прежде чем говорить.

В итоге Шерри – ну а кто же еще? – обнаружила второй замок: потайной штифт, соединявший крышку с корпусом сейфа. Чтобы открыть его, ясное дело, требовался ключ, но ключа у меня не было, поэтому я выбрал полудюймовый пробойник, загнал его в скважину и, по счастью, сломал запорное устройство.

Чабби вновь набросился на крышку, и на сей раз она неподатливо приподнялась на проржавевших петлях. К изнанке пристало что-то зловонное и липкое, а содержимое ящика прикрывала волокнистая коричневая ткань – хлопчатобумажная, она превратилась в мокрый кирпич, и я пришел к выводу, что в качестве наполнителя пользовались дешевой туземной одеждой или рулонами тряпок.

Собирался продолжить исследования, но обнаружилось, что меня оттеснили во второй ряд и теперь я выглядываю из-за плеча Шерри Норт.

– Позволь-ка, – сказала она, – а то, не ровен час, что-нибудь сломаешь.

– Эй! – возмутился я.

– Лучше налей себе еще виски, – предложила она умиротворяющим тоном, вынимая из сейфа прослойки мокрой ткани.

Я же решил, что в ее совете имеется здравое зерно, поэтому вновь наполнил кружку, а Шерри тем временем докопалась до перевязанных бечевкой тряпичных свертков.

Веревочка рассыпалась при первом же касании, а сверток развалился у Шерри в руках. Сложив ладони лодочкой, она выскребла из ящика гнилую массу и выложила ее на расстеленный рядом кусок брезента. В остатках свертка обнаружилось множество твердых вкраплений – от маленьких, чуть больше спичечной головки, до крупных, размером со спелую виноградину, – и каждый был завернут в истлевший клочок бумаги.

Шерри взяла бугорчатый предмет, большим и указательным пальцами стерла бумажные остатки, и перед нами предстал сияющий голубой камень – крупный, квадратный, с полированной гранью.

– Сапфир? – предположила Шерри.

Я забрал у нее камень, повертел под фонарем – тусклый, без блеска – и возразил:

– Нет. Скорее, лазурит. – (Оставшийся на камне бумажный фрагмент слегка посинел от краски.) – А это, наверное, чернила. – Я стер бумагу пальцем. – Полковник Роджер хотя бы потрудился обозначить камни. Наверное, завернул каждый в листок с номером, соответствующим пометке на чертеже трона, чтобы позже вставить на место.

– Теперь это безнадежная затея, – сказала Шерри.

– Ну не знаю, – усомнился я, – работа огромная, это факт, но подобрать камни к гнездам все-таки можно.

У нас имелся рулон полиэтиленовых пакетов, и я отправил Анджело на его поиски. После этого мы, открывая сверток, стирали с камней поверхностную грязь и складывали каждую партию в отдельный пакет.

Работали медленно, хоть и все вместе; битых два часа наполняли десятки пакетов тысячами полудрагоценных камней: лазурит, берилл, тигровый глаз, гранат, вердит, аметист и полдесятка других разновидностей, которые я не смог идентифицировать. Видно было, что каждый камень любовно огранен и безукоризненно отполирован под собственную нишу в золотом троне.

По-настоящему ценные камни хранились на самом дне сундука. Очевидно, старый полковник отобрал и упаковал их первыми.

Я сложил изумруды в прозрачный пакет, поднес его к фонарю, и камни взорвались светом зеленых звезд.

Все зачарованно смотрели, как я медленно поворачиваю пакет в жгучем луче белого света.

Наконец я отложил его в сторону, а Шерри снова нырнула в ящик. Мгновением позже она извлекла из него небольшой сверток. Стряхнула довольно толстый слой упаковки и представила нашим взорам единственный камень.

На ладони у нее лежал Великий Могол – бриллиант размером с яйцо курицы-молодки в огранке «кушон», – в точности соответствующий стародавнему описанию Жана-Батиста Тавернье.

Все рассортированные нами блистательные сокровища никоим образом не затмевали великолепия последнего камня – так же как звезды небесного свода не способны затмить восходящее солнце, – и прочие драгоценности померкли в блеске и сиянии огромного бриллианта.

Шерри повернулась к Анджело, осторожно протянула ему ладонь с камнем – мол, возьми, полюбуйся, – но тот поспешно спрятал руки за спину, не отводя от бриллианта глаз, пылавших суеверным благоговением.

Шерри предложила камень Чабби, но тот мрачно произнес:

– Отдайте мистеру Гарри. Думаю, он заслужил эту честь.

Я взял у нее камень и даже удивился, что неземной огонь столь холоден на ощупь. Встал, приблизился к тигриной голове, гневно скалившей зубы в ровном свете фонарей, и вложил бриллиант в пустую глазницу.

Он вошел идеально. Я взял нож и закрыл золотые держатели – те, что старый полковник отогнул, наверное, штыком век с четвертью тому назад.

Отступив, я услышал изумленные вздохи. Стоило бриллианту заполнить глазницу, и золотой зверь ожил. Теперь он величаво обозревал нас, и казалось, что пещера вот-вот содрогнется от свирепого рыка.

Я вернулся, присел на место в кругу у ржавого сундука, и все мы уставились на голову золотого тигра, словно идолопоклонники во время языческого обряда, трепетно склонившиеся пред своим чудовищным божком.

– Чабби, друг мой любимый и любезный, имя твое займет первую строчку в книге милосердия, если передашь мне вон ту бутылку, – попросил я, и чары как рукой сняло.

Все вдруг обрели голос и заговорили, перекрикивая друг друга. Уже скоро мне пришлось отправить Шерри за очередной бутылкой, чтобы каждый промочил пересохшее горло.

Вечер закончили в существенном подпитии, и даже Шерри Норт пришлось опираться на меня, когда мы наконец отправились в дождливый и на удивление извилистый путь к своей пещере.

– Ты, Флетчер, меня плохому учишь. – Она споткнулась и едва не уронила меня в лужу. – Я впервые в жизни так надралась.

– Не унывай, дорогая моя женщина. В самом скором будущем я продолжу учить тебя плохому.

Проснулся я до рассвета. Встал с постели, стараясь не потревожить Шерри, – та легко и ровно дышала во сне. Чтобы защититься от прохлады, натянул шорты и шерстяной свитер.

За пределами пещеры западный ветер разбил облачную гряду, дождь перестал, в полосках ясного неба проступили звезды, и мне хватило света, чтобы свериться с люминесцентным циферблатом часов. Начало четвертого.

Разыскивая любимую пальму, я заметил, что мы забыли погасить фонарь в складской пещере. Доделал свои дела и направился к освещенному входу.

Открытый сундук и бесценная золотая голова с мерцающим глазом стояли на прежнем месте – и меня обуял страх. Любой сквалыга трясется над своим добром, и я вдруг понял, сколь уязвимо мое богатство.

«…Где воры подкапывают и крадут…»[14] В тот момент мне казалось, что по всему острову рыщут воровские шайки.

Надо все спрятать. Завтра будет поздно. Несмотря на головную боль и глубокий привкус перегара, я должен сделать все прямо сейчас – но без помощи не обойтись.

Чабби откликнулся на первый же негромкий зов у входа в его пещеру. Вышел под звезды во всем пижамном великолепии – сна ни в одном глазу, словно вчера не пил ничего крепче материнского молока.

Я рассказал ему о своих опасениях и дурных предчувствиях. Он утвердительно хмыкнул, и мы проследовали к складской пещере. Пакеты с камнями побросали обратно в железный сундук, и я зафиксировал крышку обрезком нейлонового линя. Золотую голову бережно укутали в зеленое брезентовое полотно, перенесли оба груза в пальмовую рощу и вернулись за лопатами и газовым фонарем.

При ровном белом свете, работая бок о бок, мы выкопали в песчаной почве пару неглубоких ям – в нескольких футах от того места, где лежали ящики с гелигнитом и автомат «ФН» с боеприпасами.

Уложили в ямы золотую голову, сундук с камнями, присыпали песком, а потом я взял пальмовый лист и стал разравнивать почву, уничтожая следы наших трудов.

– Теперь спокоен, Гарри? – наконец спросил Чабби.

– Угу. Спокойнее, чем был, Чабби. Ступай поспи.

Он забрал фонарь и, не оглядываясь, ушел в пальмовую рощу. Я знал, что не усну – упражнения с шанцевым инструментом прочистили голову и разогнали кровь, – и не видел смысла возвращаться в пещеру, чтобы тихонько лежать рядом с Шерри до самого рассвета.

Мне хотелось забиться в тихий уголок и обдумать следующие этапы этой запутанной азартной игры. Я выбрал тропинку, ведущую к седловине меж двух скал – тех, что поменьше, а пока шагал в гору, ветер развеял последние облака и обнажил бледно-желтую луну. До полнолуния оставалась неделя, но света было предостаточно, поэтому я рискнул сойти с тропинки и стал взбираться на вершину.

Нашел укрытое от ветра местечко, устроился и пожалел, что не захватил с собой курева, ведь с чирутой во рту мне думается не в пример лучше. И еще мне лучше думается без похмелья – но тут тоже никуда не денешься.

Через полчаса я твердо решил, что надо закрепить промежуточный результат. Меня по-прежнему одолевали скопидомские страхи, к тому же совсем недавно я получил четкое и ясное предупреждение: волчья стая вышла на охоту. С первыми лучами утренней зари мы погрузим в вельбот первые находки – голову и сундук с камнями, – после чего рванем на Сент-Мэри, где распорядимся ими в полном соответствии с моим безупречным планом, а когда-нибудь позже вернемся к Артиллерийскому рифу и поднимем из сумрачных глубин остальные сокровища.

Теперь, когда решение было принято, я успокоился и с легкой душой стал разгадывать вторую головоломку – ту, что давно меня тревожила.

Скоро я смогу сделать так, что Шерри Норт раскроет карты, которые столь щепетильно скрывала. Мне хотелось знать, что за тайны ее окружают, что за тени обитают в глубинах ее синих глаз, и ждать осталось недолго.

Наконец с востока по небу разлился первый жемчужный свет, смягчивший шероховатую равнину океана. Распрямив затекшие ноги, я поднялся с каменистого сиденья, обогнул вершину и встал на открытой площадке над лагерем. Недобрый западный ветер хлестал меня по лицу, ворошил волосы, покрывая руки гусиной кожей.

Я глянул вниз и увидел, как в бережные объятия нашей бухты бледным призраком вползает чужой корабль – ни огонька, ни звука.

Увидел всплеск: судно встало на носовой якорь, развернулось по ветру в профиль, и я окончательно понял, что смотрю на «Мандрагору».

Не успел я прийти в себя, как на воду спустили шлюпку, и та устремилась к берегу.

Я бросился бежать.

Один раз я упал, но мчался с такой скоростью, что после кувырка вскочил на ноги и обнаружил, что бегу дальше.

Тяжело дыша, ворвался в пещеру Чабби и крикнул:

– Подъем, друг, подъем, они уже на берегу!

Оба вывернулись из спальников: Анджело, зевая, со спутанной шевелюрой, но Чабби словно и не ложился.

– Чабби, – скомандовал я, – беги выкопай ствол. Ноги в руки, друг, через пару минут они выйдут из рощи.

Пока я говорил, он сбросил пижаму, надел рубашку и уже застегивал джинсовые бриджи. Хмыкнул – мол, задача ясна – и выскочил в проблески рассвета.

– Через минуту догоню! – крикнул я ему в спину, схватил Анджело за плечо и встряхнул. – Давай соберись! Приглядишь за мисс Шерри, понял?

Он, уже одетый, смотрел на меня круглыми глазами.

– Ну же! – Я чуть ли не силком приволок его к нашей пещере, вытащил Шерри из постели, а пока она одевалась, объяснил: – Анджело пойдет с тобой. Берите канистру питьевой воды, уматывайте к югу, за холм, и не лезьте на рожон. Там заберитесь на скалу и спрячьтесь в расщелине с надписью. Ну, ты поняла где.

– Поняла, Гарри, – кивнула она.

– И сидите тихо. Не высовывайтесь ни при каких обстоятельствах. Ясно?

Шерри снова кивнула, заправляя рубашку в бриджи.

– Не забывай, эти люди – убийцы. Игры закончились. Теперь мы имеем дело с волчьей стаей.

– Да, Гарри, я знаю.

– Умница. – Я по-быстрому обнял ее и поцеловал. – Ступайте.

Они вышли из пещеры – Анджело с пятигаллонной канистрой воды – и поспешно скрылись в пальмовой роще.

Я закинул в заплечный мешок коробку чирут, спички, бинокль, бутылку воды, теплый свитер, фонарик, жестянку сухпайков и шоколадку, потуже затянул пояс и поправил ножны с разделочным ножом. И, нацепив лямку рюкзака на плечо, побежал вслед за Чабби в рощицу между пещерами и берегом.

Одолев полсотни ярдов, услышал «туки-тук» легкого стрелкового оружия, крик и новую очередь: прямо передо мной и очень близко.

Замер, скользнул за ствол пальмы, вглядевшись в светлеющие тени, различил движение и увидел бегущую ко мне фигуру. Я схватился за рукоятку ножа, подождал, убедился, что глаза не врут, и тихонько окликнул:

– Чабби!

Он свернул в мою сторону. В руках «ФН» и холщовый патронташ с запасными магазинами. Увидев меня, Чабби задышал чаще, но свободнее и проворчал:

– Засекли меня. Их там сотни, этих гадов.

Я увидел за деревьями новое движение.

– Легки на помине. Ну пойдем.

Чтобы сбить погоню со следа Шерри, я миновал тропинку, ведущую через седловину, и направился строго на юг – если еще точнее, к болотам в южной части острова, наискось от врагов. Нас заметили. Я услышал возглас, потом сразу несколько, за ними пять разрозненных выстрелов, и увидел, как за черными деревьями расцвели дульные вспышки. Пуля глухо ударила в пальму высоко над головой, но мы не медлили, и через несколько минут крики погони остались далеко позади.

На краю болота я свернул к центру острова, чтобы обогнуть зловонную зону отлива, встал на пологом склоне первого холма, перевел дух и прислушался. С каждой минутой становилось светлее. Вот-вот встанет солнце, и к тому времени я хотел найти укрытие.

С болот донеслись испуганные крики, и я понял, что погоню занесло в клейкую грязь. «Остыньте», – подумал я, усмехнулся и шепнул:

– Ладно, Чабби, вперед.

Мы встали, и тут до нас долетел новый звук – с другого направления, приглушенный расстоянием и разнобойными высотами скал, но однозначно со взморья. Ошибки быть не могло: я услышал сухой треск автоматной очереди.

Мы с Чабби навострили уши и замерли. Звук повторился: новая россыпь автоматного огня. Мы слушали еще минуты три-четыре. Ничего, кроме тишины.

– Вперед, – тихо сказал я.

Прохлаждаться было некогда, и мы побежали по склону к южной вершине. Вскарабкались на нее в стремительно прибывавшем утреннем свете, а когда пробирались по узкому карнизу, мне было не до тревог. Наконец вошли в глубокую расщелину, где мы с Шерри условились о встрече, – но там было тихо и пусто. Я отчаянно крикнул: «Шерри, любовь моя, ты здесь?» – но тени молчали.

– У них была приличная фора, – повернулся я к Чабби, – почему их здесь нет?

В этот момент недавние автоматные очереди обрели новый смысл.

Я достал бинокль, а рюкзак сунул в трещину в скале.

– Они попали в беду, Чабби. Пойдем узнаем, что стряслось.

Мы снова прошли по опасному карнизу и стали спускаться по каменистому хаосу к взморью, но даже в спешке и жутком волнении за безопасность Шерри передвигались мы осторожно, стараясь, чтобы нас не заметили из рощи или с побережья.

На рубеже хребта перед нами открылся новый вид: белый изгиб побережья и черные зазубрины Артиллерийского рифа.

Я замер, притянул Чабби к себе, и мы пригнулись.

У входа в лагуну стоял на якоре зинбальский патрульный катер, флагман моего доброго друга Сулеймана Дады. С берега к нему шла юркая моторная лодка с крошечными человеческими фигурками на борту.

– Черт! – пробурчал я. – Разыграли все как по нотам. Мэнни Резник нашел союзника. Вот почему он так долго к нам подбирался. Пока Мэнни высаживался в бухте, Дада контролировал лагуну, чтобы мы не удрали, как в прошлый раз. И на берегу были его люди. Помнишь автоматные очереди? «Мандрагора» вошла в бухту с намерением спугнуть нас, а Дада караулил черный ход.

– Ну а что насчет мисс Шерри и Анджело? Как думаешь, они сумели уйти? Или люди Дады перехватили их на седловине?

– О господи! – простонал я и проклял себя за то, что не остался с Шерри. Снова схватил бинокль и навел его на моторную лодку: она выходила из лагуны, направляясь к заякоренному катеру. – Ничего не видать.

В окулярах бинокля пассажиры лодки сливались в темную массу на фоне слепящего утреннего солнца и сверкающей воды. Я даже отдельных фигур не мог различить – не говоря уже о том, чтобы разобрать лица.

– Может, их везут на катер – но разглядеть не могу.

В волнении я высунулся из-за камней, чтобы поискать точку обзора получше, и лучи солнца, что слепили меня, должно быть, подсветили мой движущийся силуэт.

Я увидел знакомую вспышку, длинное белое перышко порохового дыма, извергнутое дулом скорострельного орудия на баке патрульного катера, и услышал звук, похожий на шелест орлиных крыльев, когда к нам устремился орудийный снаряд.

– Пригнись! – крикнул я Чабби и распластался на камнях.

Снаряд разорвался совсем рядом, и нас опалило жаркой вспышкой, словно на миг открыли печную дверцу. Когда отсвистели осколки металла и камня, я вскочил на ноги, крикнул: «Бежим!» И мы бросились спасаться от артиллерийского огня за скалой, стараясь не мелькать на небесном фоне. Следующий снаряд прошел поверху. Мы пригнулись и вздрогнули от оглушительного грохота.

Когда укрылись за гребнем, я заметил, что Чабби размазывает по предплечью кровь.

– Ты цел?

– Так, царапина, – проворчал он. – Камушком зацепило.

– Схожу узнаю, что с нашими, Чабби. Обоим рисковать нет смысла, так что жди здесь.

– Гарри, хватит пустых разговоров. Без меня ты не пойдешь.

Прихватив автомат, он направился вниз. Я подумал, не забрать ли у него «ФН» – при стрельбе с закрытыми глазами толку от него не больше, чем от детской рогатки, – но решил не делать этого: автомат придавал Чабби уверенности.

Двигались медленно, от одного укрытия к другому, и внимательно осматривались перед каждой перебежкой. Остров погрузился в тишину, разве что шелестели на западном ветру пальмовые листья, и по пути к взморью мы никого не встретили.

На седловине над лагерем я заметил глубокие отпечатки в рыхлом грунте: широкие босые ступни Анджело поверх компактных следов Шерри.

Мы прошли по ним вниз по склону – до места, где Шерри и Анджело вдруг отклонились от курса: бросили канистру, свернули в сторону и следующие шестьдесят ярдов бежали бок о бок.

Потом мы нашли Анджело, и ему не суждено было насладиться своей долей богатства. Три безоболочечные пули тяжелого калибра пробили тонкую рубашку и оставили зияющие раны в его спине и груди.

Из него вытекло много крови, но почти вся она впиталась в песчаную почву, а остатки уже спеклись в толстую черную корку. Вездесущие мухи копошились в пулевых отверстиях и весело роились над длинными черными ресницами, обрамлявшими широко раскрытые изумленные глаза.

По следам я выяснил, что Шерри пробежала еще двадцать шагов, а потом вернулась и встала на колени возле Анджело. Дуреха, озлобленно подумал я. У нее был шанс скрыться, но Шерри растратила его на бессмысленный жест.

У тела Анджело ее схватили и уволокли на берег через пальмовую рощу. Там, где она упиралась, на песке остались длинные отметины.

Не покидая рощи, я осмотрел гладкий белый пляж. Следы вели к воде – туда, где в песке осталась вмятина от киля моторной лодки.

Шерри увезли на патрульный катер. Присев за грудой плавника, я смотрел, как симпатичный далекий кораблик снимается с якоря и набирает скорость. Катер прошел вдоль острова, обогнул мыс и направился к внутренней бухте, где по-прежнему стояла «Мандрагора».

Я осторожно распрямился и вернулся сквозь рощу к тому месту, где оставил Чабби. Он, отложив автомат, сидел с телом Анджело на руках, баюкал на плече его голову и плакал. Блестящие крупные слезы устало скользили по морщинистым бурым щекам, повисали на подбородке и капали на густые черные кудри мертвого мальчишки.

Я поднял автомат и стоял на страже, пока Чабби плакал за двоих, и завидовал, что он способен излить боль через слезы. Горевал я так же люто, ведь я любил Анджело не меньше, чем любил его Чабби, но горе мое угнездилось в самых недрах души, и от этого было еще больнее.

– Ладно, Чабби, – сказал я наконец. – Пойдем, друг.

Он встал с Анджело на руках, и мы направились обратно к скалам.

В заросшей низине уложили Анджело в неглубокую могилу, которую выкопали руками, и прикрыли его ветвями и листьями, которые я срезал разделочным ножом, а потом уже засыпали землей. Я не мог заставить себя бросить песок на незащищенное лицо Анджело, а листья создали хоть какое-то подобие савана.

Чабби стер ладонью слезы и поднялся на ноги.

– Они забрали Шерри, – негромко сказал я. – Увезли на патрульный катер.

– Она жива? – уточнил он.

– Думаю, да. Пока что жива.

– Что будешь делать, Гарри? – спросил он, но на этот вопрос ответили за меня.

Где-то далеко, возле нашего лагеря, раздался пронзительный свист. Мы тут же взобрались на холм, откуда открывался вид на бухту и внутреннюю часть острова.

«Мандрагора» стояла на прежнем месте, а зинбальский патрульный катер – в сотне ярдов от нее, ближе к берегу. Вельбот захватили вооруженные люди в форме. Высадившись на пляж, они немедленно скрылись в роще, а лодка устремилась к «Мандрагоре».

Я навел бинокль на яхту и увидел, что и там события не стоят на месте: Мэнни Резник в рубашке-поло и синих слаксах спустился в вельбот, а за ним последовала Лорна Пейдж в изумрудно-зеленом брючном костюме, солнечных очках и желтой косынке поверх светлой шевелюры. Узнав обоих, я почувствовал, как в груди вскипает ненависть.

Затем произошло нечто странное: двое головорезов Мэнни вынесли на палубу багаж – тот самый, что грузили в «роллс» на Керзон-стрит, – и тоже спустили его в вельбот.

Облаченный в форму член команды «Мандрагоры» вышел на палубу, козырнул, и Мэнни оживленно помахал ему рукой – так, как машут на прощание.

Вельбот отошел от борта яхты и направился к патрульному катеру. Когда Мэнни, его подружка, багаж и телохранители оказались на палубе зинбальского флагмана, «Мандрагора» подняла якорь, развернулась к выходу из бухты и целеустремленно направилась к глубоководному проливу.

– Уходит, – пробормотал Чабби. – С чего бы?

– Да, уходит, – согласился я. – Отныне Мэнни Резник обойдется без нее. Теперь у него новый союзник, и в собственной яхте нет надобности. Она, наверное, стоит тысячу фунтов в день – а Мэнни всегда был прижимистым парнем.

Я вновь направил бинокль на патрульный катер. Увидел, как вся делегация во главе с Мэнни входит в каюту, и добавил:

– Пожалуй, имеется еще одна причина.

– Что за причина, Гарри?

– Мэнни Резник и Сулейман Дада кое-что замышляют, и лишние свидетели им ни к чему.

– Угу, – хмыкнул Чабби, – понимаю, о чем ты.

– Думаю, друг мой, с нами намерены сотворить такое, что участь Анджело покажется подарком судьбы.

– Надо вызволить мисс Шерри. – Пелена горя, окутавшая Чабби после убийства Анджело, понемногу спадала. – Гарри, нельзя сидеть сложа руки.

– Согласен, Чабби, мысль неплохая. Но если сунемся на катер, нас пристрелят, и Шерри это не поможет. Думаю, ей ничто не грозит, пока Мэнни и Дада не наложили лапы на сокровище.

Озабоченное лицо Чабби пошло бульдожьими складками:

– Что будем делать, Гарри?

– Прямо сейчас? Спасаться бегством.

– В смысле?

– Прислушайся, – сказал я.

Он вскинул голову. Вновь заверещал свисток, а потом ветер принес едва различимые звуки человеческой речи.

– Похоже, сперва нас попробуют взять грубой силой. На берег высадилась целая банда головорезов. Они намерены прочесать остров и спугнуть нас, словно пару фазанов.

– Так давай их встретим, – рыкнул Чабби и взвел курок автомата. – Передадим привет от Анджело.

– Не глупи, Чабби! – сердито одернул его я. – Лучше меня послушай. Сперва надо сосчитать врагов. Затем дождемся удобного случая, нападем на какого-нибудь одиночку и заберем его ствол. Высматривай любую возможность, Чабби, но не торопись. Действуем с максимальной осторожностью, понял? – Мне не хотелось уничижительно отзываться о его меткости.

– Понял, – кивнул Чабби.

– Оставайся на этой стороне и считай, сколько их разгуливает по твоей половине острова. А я пойду на другой склон и займусь тем же самым, – сказал я. Он снова кивнул. – Через два часа встретимся там, куда угодил первый снаряд с патрульного катера.

– Ну а как ты без ствола, Гарри? – Он хотел отдать мне «ФН», но у меня не хватило духу оставить Чабби безоружным.

– Обойдусь, – ответил я. – Теперь ступай, друг.

Держаться впереди облавы было несложно: чтобы не падать духом, враги то и дело окликали друг друга и, растянувшись в цепь, методично продвигались вперед – с осторожностью, но без всякой маскировки.

С моей стороны острова их было девять. Семеро черных в морской форме, вооруженных автоматами Калашникова, и двое людей Мэнни Резника в повседневной одежде для жаркого климата – эти с пистолетами. В одном я узнал старого приятеля, давней ночью сидевшего за рулем «ровера», а во втором – пассажира двухмоторной «сессны», заметившего нас с Шерри на пляже.

Закончив пересчет по головам, я повернулся к противнику спиной и убежал вперед, к изгибу приливного болота. Я знал: столкнувшись с этим препятствием, цепь рассредоточится, и некоторые из загонщиков могут оказаться в изоляции.

Наконец я обнаружил в топях что-то вроде протоки, а вокруг нее – заросли молодых мангровых деревьев и шероховатой болотной травы пронзительно-зеленого цвета. Обогнув чащобу, я набрел на участок, где поперек воды, образуя запасной мостик к отступлению, лежала пальма, покрытая приличным слоем осыпавшейся бурой листвы и болотных трав. Вполне подходящее место для засады.

Я залег за косматой насыпью мертвой растительности, взял в правую руку тяжелый разделочный нож и приготовился к броску.

Цепь преследователей неуклонно приближалась к болоту, голоса звучали все отчетливее, и вскоре я услышал шорох листьев и хруст веток: кто-то шел прямо на меня.

Человек остановился футах в двадцати от моего укрытия и окликнул товарищей. Вжавшись подбородком в сырую землю, я выглянул в просвет у основания груды мертвой растительности и увидел стопы, а над ними – ноги до колен. На человеке были грязные белые кроссовки без носков и синие саржевые брюки – при каждом шаге те открывали взгляду чернейшие африканские лодыжки.

Значит, матрос с патрульного катера. Это хорошо: у него при себе автомат, а не пистолет, как у ребят Мэнни, и при прочих равных я предпочту автомат.

Я медленно перекатился на бок и высвободил руку с ножом. Матрос крикнул снова – так близко и громко, что нервы мои окончательно взвинтились и по жилам заструился колючий адреналин. На зов ответили откуда-то издали, и матрос отправился дальше.

Я слышал его мягкие шаги по песку – все ближе и ближе.

Вдруг он возник из-за кучи валежника в каких-то десяти шагах от меня – парень в матросской форме, на голове синяя шапочка с задорным красным помпоном, разительно контрастирующая с крайне серьезным автоматом на бедре. Высокий, стройный, слегка за двадцать, гладкое лицо и яркие белки глаз на фоне фиолетово-черной, потной от волнения и поэтому блестящей кожи.

Он заметил меня и хотел было вскинуть автомат, но тот висел справа, и парень, неуклюже повернувшись, помешал сам себе. Я метил в точку у основания шеи над вырезом форменной куртки – туда, где сходятся обе ключицы. С размаху метнул нож, крутанув в последнее мгновение запястьем, клинок прочертил в воздухе серебристую линию и вошел точно в цель – на всю длину, по темно-красную рукоятку из грецкого ореха.

Парень хотел было крикнуть, но не издал ни звука: в полном соответствии с моим замыслом лезвие перерубило голосовые связки. Он медленно опустился на колени и замер передо мной с молитвенным видом, свесив руки по бокам и бросив автомат на ремешке.

Бесконечно долгую секунду мы смотрели друг на друга. Затем он вздрогнул, залился хлынувшей из носа и рта густой пузырящейся кровью и упал лицом вниз.

Я склонился к нему, перевернул на спину, высвободил нож из цепких объятий мягкой плоти и вытер лезвие о рукав матросской куртки.

Не теряя времени, забрал оружие, снял пояс с запасными магазинами и, не разгибаясь, отволок труп в протоку, где наступил ему коленом на грудь, чтобы тот поскорее утонул в клейкой грязи. Лицо его медленно, словно в топленом шоколаде, скрылось в густом месиве, а когда он полностью исчез, я нацепил трофейный патронташ, подхватил автомат и скользнул в брешь, проделанную мной в шеренге загонщиков.

Потом бросился бежать, по-прежнему согнувшись и не пренебрегая ни единым укрытием, а по пути проверил, как обстоят дела с рожком АК. Я был знаком с этим оружием – стрелял из него в Биафре – и сразу увидел, что магазин полон, а в патроннике имеется патрон, после чего закинул ремешок на плечо и взял автомат на изготовку у правого бедра.

Вернувшись ярдов на пятьсот, я укрылся за пальмовым стволом и прислушался. Судя по всему, охотники забрели в болото и силились понять, что делать дальше. До меня доносились крики вперемежку с резкими трелями свистка. Как на финале Кубка европейских чемпионов, усмехнулся я, но усмешка вышла невеселой, потому что меня подташнивало от воспоминаний о человеке, которого я только что убил.

Убедившись, что нахожусь в тылу врага, я развернулся и побежал через остров к южной вершине, где у нас с Чабби планировалось рандеву. На склоне за пальмами растительность стала гуще, и под сенью этого укрытия я сумел набрать приличную скорость.

На полпути к месту встречи я оторопело вздрогнул, заслышав новые выстрелы: сперва хлестко защелкал мой «бельгиец», а в ответ ураганной россыпью взорвался «калашников».

Судя по громкости и продолжительности очередей, оба стрелка опустошили магазины. Повисла тяжелая тишина.

Несмотря на мои предостережения, Чабби полез в драку. Я и огорчился, и разозлился, но в первую очередь встревожился, ведь друг мой, по всей очевидности, попал в беду. В одном я был уверен: куда бы Чабби ни целился, он непременно промазал.

С рыси я перешел на галоп, поднялся выше и свернул к тому месту, откуда донеслись выстрелы. За кустарником обнаружилась узкая заросшая тропинка, ведущая именно туда, куда мне было надо, и я помчался еще быстрее, а на вершине едва не угодил в объятия парня в матросской форме – тот со всех ног бежал мне навстречу.

За ним обнаружилась вереница из пяти его товарищей, и все неслись сломя голову. В тридцати ярдах я заметил еще одного: этот потерял оружие, и его форменная куртка промокла от свежей крови.

На всех лицах читалось выражение панического ужаса, и матросы драпали так, словно на пятки им наступали все демоны ада.

Я тут же понял, что смотрю на выживших в столкновении с Чабби Эндрюсом. Похоже, встреча с моим другом сказалась на их боевом духе самым негативным образом: они мчались во весь опор, стремясь укрыться в безопасном месте. Я подумал, что Чабби, как по волшебству, превратился в отменного стрелка, и мысленно извинился перед ним.

Поглощенные бегством от дьявола за спиной, матросы не сразу заметили меня, и этой секунды мне хватило, чтобы снять оружие с предохранителя и встать в стрелковую стойку – ноги врозь, колени согнуты.

Автомат забился у меня в руках, и я описал дулом короткую дугу на уровне матросских коленей. С такой скорострельностью, как у АК, надо метить в ноги и рассчитывать, что три-четыре пули попадут в корпус, когда человек начнет падать. К тому же у «калашникова» короткий ствол, и из-за отдачи его сильно задирает.

Отброшенные друг на друга безоболочечными пулями тяжелого калибра, матросы слиплись в кричащую массу, завалились на землю, а я, досчитав до четырех, снял палец со спускового крючка и, метнувшись с тропинки в густые заросли кустарника, исчез за зеленой стеной, вильнув в сторону.

Позади открыли огонь из автомата. Очередь прошила густую растительность, но стрелок не угадал с направлением: все пули легли далеко от меня, а я снова перешел на быструю рысь, прикидывая, что в результате моего внезапного нападения матросы потеряли пару-тройку убитыми и одного-двух ранеными.

Это окончательно подорвет их боевой дух – особенно после встречи с Чабби, – а когда они вернутся на патрульный катер, силы зла потратят немало времени на жаркие споры, прежде чем опять сунутся на остров. Победа во втором раунде определенно осталась за нами, но Шерри Норт по-прежнему у них, а это серьезнейший козырь. Имея его на руках, Мэнни Резник и Сулейман Дада способны диктовать правила игры.

Непобедимый Чабби дожидался меня на камнях у вершины.

– Гарри, где тебя черти носили? – проворчал он. – Все утро здесь просидел.

Он уже забрал из расщелины мой рюкзак, и тот лежал у его ног в компании двух трофейных автоматов и ремней с магазинами.

Я понял, насколько сильно хочу пить, лишь когда Чабби протянул мне бутылку. Хлорированная вода показалась мне вкуснее «Вдовы Клико», но я ограничился тремя глотками.

– Ты уж извини, Гарри, что я попытал счастья. Просто не утерпел. Они стояли кучно и на самом виду, словно вышли на пикник воскресной школы. Не сдержался, вот и пальнул от души. Двоих уронил, а остальные разбежались, как куры. По пути еще и стреляли, кто куда, но все больше в воздух.

– Ага, – кивнул я, – встретил их, когда перебирались через вершину.

– Я слышал стрельбу. Уж думал идти тебя искать.

Я уселся рядом с ним на камень, порылся в рюкзаке и нашел коробку с чирутами. Мы закурили по одной и какое-то время сидели в блаженном молчании, а потом Чабби все испортил:

– Что сказать, мы им хвосты-то понакрутили. Вряд ли вернутся за добавкой. Но мисс Шерри все еще у них, а пока это так, они выигрывают.

– Сколько их было, Чабби?

– Десять. – Сплюнув табачную крошку, он проинспектировал тлеющий кончик чируты. – Но двоих я завалил. А еще одного вроде бы подранил.

– Верно, – согласился я. – На вершине было семеро. Я тоже не растерялся, так что теперь их четверо, не больше. И еще восемь с моей стороны острова. Итого двенадцать, плюс шесть-семь человек на катере. Против нас по-прежнему двадцать ружей, Чабби.

– Это серьезный перевес, Гарри.

– Так давай над этим поработаем, Чабби.

– Давай, Гарри.

Из трех автоматов я выбрал самый новый и наименее исцарапанный, проверил его, взвел, добавил к вооружению пять полных магазинов, а остальные стволы сунул под плоскую каменную плиту.

Мы по очереди приложились к бутылке с водой, а потом осторожно двинулись вдоль хребта к опустевшему лагерю, стараясь не отсвечивать на фоне неба, – впереди я, следом Чабби.

С места, где я впервые заметил подходившую к бухте «Мандрагору», мы обвели глазами всю северную часть острова.

Как и предполагалось, Мэнни и Сулейман Дада забрали своих людей на катер, к которому были теперь пришвартованы и вельбот, и моторная лодка. На палубе кипела малопонятная деятельность, и, глядя на суматошные фигуры, я представлял себе, как в главной каюте вспышки чудовищного гнева чередуются со сценами свирепых наказаний.

Как видно, Сулейман Дада и его новый протеже обрушивали страшную месть на головы своих и без того потрепанных и деморализованных солдат.

– Пойду в лагерь, Чабби. Посмотрю, что нам оставили. – Я протянул ему бинокль. – Ты здесь постой, постереги меня. Сигнал тревоги – три выстрела подряд.

– Ладно, Гарри, – согласился он.

Я встал, но тут на катере случился новый всплеск лихорадочной активности. Забрав у Чабби бинокль, я смотрел, как Сулейман Дада выходит из каюты и совершает утомительное восхождение на открытый мостик. В белом кителе, усыпанном сверкавшими на солнце медалями, в сопровождении свиты помощников, он напоминал жирную королеву термитов, которую работники переносят из старой камеры в новую.

Наконец перемещение состоялось, после чего Сулейману передали мегафон. Встав лицом к берегу, Дада поднес матюгальник ко рту, и сквозь мощные линзы я видел, как губы его зашевелились. Секундой позже до нас долетел звук – чистый, ясный, усиленный электронным устройством и подстегнутый ветром.

– Гарри Флетчер, хочу верить, что вы меня слышите. – Усиление придавало низкому, богатому на интонации голосу скрипучий оттенок. – Сегодня вечером состоится спектакль, призванный убедить вас в необходимости сотрудничать. Прошу находиться там, откуда видно мой катер. Вы найдете это представление завораживающим. Ровно в девять, на кормовой палубе. Это деловая встреча, Гарри. Не пропустите ее.

Он передал мегафон одному из офицеров и спустился с мостика.

– С Шерри что-то сделают, – пробормотал с безутешным видом Чабби и погладил автомат.

– В девять все узнаем.

Я смотрел, как офицер с мегафоном спускается в моторную лодку. Та пошла вдоль берега и каждые полмили останавливалась у безмолвных, поросших пальмами берегов, чтобы повторить приглашение Сулеймана Дады, – так сильно он хотел до меня докричаться.

– Ладно, Чабби. – Я взглянул на часы. – Времени еще предостаточно. Прикрой меня.

Лагерь разграбили. Утащили почти все ценное снаряжение и припасы, а что не унесли, разбили и разбросали по пещерам – но кое-что все же проглядели.

Я нашел пять канистр с горючим и спрятал их вместе с другими вещами, которые могли нам пригодиться. Затем потихоньку спо́лзал в рощу и с облегчением узнал, что тайник с камнями, тигриной головой и другими запасами остался нетронутым.

Прихватив пятигаллонную канистру питьевой воды и три жестянки с маринованной солониной и овощной смесью, я забрался на хребет, где меня ждал Чабби. Мы утолили голод и жажду, а потом я сказал:

– Поспи, если сможешь. Ночь будет долгая и непростая.

Он хмыкнул, свернулся в траве, словно огромный бурый медведь, и вскоре размеренно захрапел.

Я вдумчиво выкурил три чируты, но первое гениальное озарение пришло лишь на закате: такое чарующе простое и понятное, что я тут же усомнился в его верности и стал изучать свою мысль со всевозможных сторон.

К тому времени как идея прошла проверку, ветер стих и совсем стемнело, а я все сидел, думал и удовлетворенно кивал.

Патрульный катер сиял. Во всех иллюминаторах горел свет, а кормовую палубу заливали белым огнем два прожектора, и она походила на пустую сцену.

Я разбудил Чабби, мы снова поели, попили, а потом я сказал:

– Пошли на берег. Оттуда лучше видно.

– А вдруг это ловушка? – угрюмо осведомился Чабби.

– Вряд ли. Все на борту, и они действуют с позиции силы. Шерри-то у них. Им не надо ничего придумывать.

– Друг, если они ее хоть пальцем тронут… – Не договорив, он встал. – Ладно, пойдем.

Мы взвели курки и с пальцами на спусковых крючках пробрались сквозь рощу. Вокруг было тихо и безлюдно.

Мы остановились у выхода на пляж, в каких-то двух сотнях ярдов от катера. Я прислонился к пальме и навел на него бинокль. Как на ладони. Я даже прочел надпись на сигаретной пачке в руках у одного из часовых, когда тот достал ее, чтобы закурить.

Какое бы шоу ни готовил Сулейман Дада, мы заняли места в первом ряду, и от предчувствия грядущей жути по телу моему прогулялся ледяной ветерок.

Я опустил бинокль и шепнул Чабби:

– Давай-ка поменяемся оружием.

Он передал мне длинноствольный «ФН» и забрал автомат Калашникова.

Чтобы контролировать палубу, мне требовалась точность «бельгийца». Разумеется, я не стану ничего предпринимать, пока Шерри не тронут. Но если ей причинят вред, я сделаю так, чтобы она не страдала в одиночку.

Я присел на корточки у пальмы, настроил планку автомата и аккуратно прицелился в голову часового. Убедился, что со своей позиции могу пустить пулю ему в висок, положил автомат на колени и стал ждать.

В ушах звенели болотные москиты, но мы с Чабби не обращали на них внимания и сидели тихо. Нервы просили курева, но с этой радостью пришлось повременить.

Время тянулось еле-еле. На меня нахлынули новые страхи, от которых ожидание стало казаться бесконечным, но за несколько минут до обещанного часа на палубе катера возобновилась суматоха. Люди Сулеймана Дады вновь помогли ему подняться по трапу, где он расположился у релинга лицом к кормовой палубе – весь потный, с мокрыми пятнами на спине и под мышками белого форменного кителя. Наверное, скрашивал ожидание, то и дело прикладываясь к бутылке виски – не исключено, что из моих пещерных запасов.

Он перешучивался со своими людьми, и от смеха его необъятный живот радостно подпрыгивал, а окружающие раболепно подхихикивали. Звуки всеобщего веселья разносились над водой до самого берега.

Вслед за Сулейманом на мостик поднялись Мэнни Резник и его белобрысая подружка. В дорогой одежде неофициального покроя холеный Мэнни стоял чуть поодаль от остальных, и я не заметил интереса на его надменном лице. Он напоминал взрослого на детском утреннике: человека, выполняющего скучную и в какой-то мере неприятную обязанность.

Лорна Пейдж, напротив, была взволнована, и глаза ее сияли, как у девушки на самом первом свидании. Посмеиваясь над шутками Сулеймана Дады, она выжидающе прильнула к релингу над пустой до поры до времени палубой. В мощный бинокль я видел румянец у нее на щеках – и вовсе не из-за косметики.

Я сосредоточенно разглядывал ее; и лишь когда Чабби заерзал и встревоженно хмыкнул, мне вспомнилось, что смотреть надо на палубу.

Теперь там стояли двое матросов в форме, а между ними – Шерри. По сравнению с матросами – те держали ее за руки – она казалась маленькой и хрупкой.

Та же одежда, которую она в спешке нацепила ранним утром. Волосы растрепаны. Лицо вытянутое, напряженное – но, присмотревшись, я понял, что черные круги выступили под глазами не из-за недосыпа. Ее били. Холодея от ярости, я смотрел на ее вздутые, словно искусанные пчелами, губы и на ссадину на распухшей щеке.

Да, ей досталось, и досталось сильно. Обшарив ее глазами, я увидел на синей рубашке мазки запекшейся крови, а когда один из конвоиров грубо повернул ее лицом к берегу, оказалось, что одна ее рука небрежно забинтована, и на бинтах выступили пятна – то ли кровавые, то ли от дезинфицирующего средства.

Вид больной, усталый, на исходе сил. Гнев мой грозил затмить рассудок. Мне хотелось причинить боль тем, кто сотворил это с Шерри, и я, уже не контролируя своих действий, стал поднимать дрожащей рукой автомат, но крепко зажмурился, сделал долгий глубокий вдох и отогнал ненависть. Всему свое время, и оно пока не пришло.

Когда я открыл глаза и перефокусировал бинокль, Сулейман Дада уже поднес к губам мегафон:

– Добрый вечер, Гарри, дорогой мой друг. Не сомневаюсь, что вы узнали эту юную леди. – Широким жестом он указал на Шерри, и та подняла на него усталые глаза. – После допроса с пристрастием – увы, эта процедура причинила ей некоторые неудобства – я убедился, что ей неизвестно местонахождение имущества, интересующего меня и моих друзей. Она говорит, что вы его спрятали. – Он умолк, взял у кого-то из своих полотенце, вытер лицо и продолжил: – Отныне эта девушка представляет для меня ценность лишь как средство обмена.

Он взмахнул рукой. Шерри увели вниз, а внутри у меня шевельнулось что-то холодное и скользкое, и я задумался, увижу ли ее снова – живой.

На опустевшую палубу высыпали четверо людей Сулеймана. Все были обнажены до пояса, и свет прожекторов заиграл на черных мускулистых торсах.

В руках у каждого – мотыжный черенок из дерева гикори. Все они молча заняли позиции по углам открытой палубы, после чего еще двое матросов вывели в центр человека со связанными за спиной руками. Встали по бокам, заставили его развернуться и показать себя, а Сулейман Дада тем временем грохотал в мегафон:

– Любопытно, узнаете ли вы его?

Я смотрел на сутулую фигуру в холщовой тюремной робе, замызганными лохмотьями висевшей на костлявой фигуре. Бледно-парафинистая кожа, ввалившиеся черные глаза, лицо, обрамленное неряшливыми сальными червями светлых волос, и жидкая курчавая бороденка.

Зубов у него не осталось, – наверное, выбили неаккуратным ударом.

– Да, Гарри? – Сулейман оглушительно расхохотался в мегафон. – Согласитесь, срок в зинбальской тюрьме творит с человеком подлинные чудеса – но казенная роба уступает в элегантности полицейской форме.

Лишь после этих слов я понял, что вижу экс-инспектора Питера Дейли, сброшенного мною с мостика «Танцующей» в воды лагуны перед побегом от Сулеймана Дады через пробоину в Артиллерийском рифе.

– Инспектор Питер Дейли, – с усмешкой подтвердил Сулейман, – человек, который сильно меня подвел. Мне не нравятся люди, которые меня подводят, Гарри. Я принимаю их поступки близко к сердцу и захватил инспектора с собой именно для такого случая. Разумная мысль, так как наглядный пример гораздо убедительнее голословных заявлений.

Он снова умолк, вытер лицо и сделал добрый глоток из стакана, протянутого одним из его людей. Дейли упал на колени и поднял к мостику наполненные ужасом глаза. Когда он молил о пощаде, изо рта у него капала слюна.

– Ну что ж, Гарри, если вам угодно, мы готовы начинать, – прогрохотал Дада.

Конвоир накинул на голову Дейли объемистый черный мешок и закрепил его на шее вытяжным шнурком, после чего бесцеремонно поднял инспектора на ноги.

– Перед вами наша интерпретация игры в жмурки.

Сквозь бинокль я разглядел мокрое пятно на холщовых штанах Питера Дейли: от страха инспектор перестал контролировать мочевой пузырь. Судя по всему, в зинбальской тюрьме он уже видел, как играют в эту игру.

– Гарри, призываю вас дать волю воображению. Представьте, что на месте этой жалкой сопливой твари стоит ваша прелестная подруга. – Он стал задыхаться, и помощник вновь протянул ему полотенце, но Сулейман невозмутимо шлепнул человека тыльной стороной ладони, отчего тот растянулся на мостике. – Представьте ее прекрасное юное тело, представьте животный страх, с которым она стоит во тьме и не знает, чего ожидать.

Двое конвоиров принялись раскручивать Дейли, как это делают играющие дети. Он кружился, кружился, и до меня долетали приглушенные вопли ужаса.

Вдруг охранники отступили от него, и вышли другие – из круга полуголых людей с мотыжными черенками. Один из палачей толкнул Дейли палкой в поясницу, инспектор, пошатываясь, сделал несколько шагов – туда, где другой истязатель встретил его ударом в живот.

От одного изверга к другому ковылял Дейли, ведомый тычками дубинок. Понемногу его мучители вошли во вкус. Наконец один взмахнул черенком, словно дровосек-лесоповальщик, и его оружие врезалось Дейли в ребра.

Это стало началом конца. Питер Дейли упал, палачи столпились над ним, вздымая дубинки и в бесчеловечном ритме обрушивая их на жертву. Звуки ударов разносились над бухтой и берегом, а мы с омерзением наблюдали за этим действом.

Один за другим они выбивались из сил и отступали, чтобы взять отдых от чудовищной работы. Наконец в центре палубы осталось только изувеченное тело Питера Дейли.

– Вы, наверное, сочтете наши методы низкопробными, Гарри, – но не станете отрицать, что они весьма эффективны.

От этой варварской жестокости мне стало тошно, а Чабби пробормотал мне в ухо:

– Он чудовище! О таком я даже не слышал.

– До завтрашнего полудня, Гарри, вы явитесь ко мне. Без оружия и в рациональном настроении. Мы поговорим, придем к согласию по определенным вопросам, произведем обмен активами и расстанемся друзьями.

Дада замолчал и стал смотреть, как один из его людей привязывает к ноге Питера Дейли крепкий линь. Карикатурную фигуру инспектора вздернули на топ мачты, где та повисла непристойным медальоном. Запрокинув голову, Лорна Пейдж рассматривала тело Дейли. Грива светлых волос прикрыла ей спину, а губы слегка разошлись.

– Если же вы откажетесь вести себя разумно, Гарри, в полдень мой катер сделает круг вдоль побережья, но на мачте будет висеть ваша подруга. – Он указал на труп, чья затянутая в черный мешок голова медленно покачивалась в нескольких футах от мостика. – Подумайте об этом, Гарри. Хорошенько подумайте. Не торопитесь с решением.

Оба прожектора вдруг погасли, и Сулейман Дада отправился в утомительное путешествие вниз, в каюту. За ним последовали Мэнни Резник и Лорна Пейдж. Мэнни едва заметно хмурился, словно обдумывая деловое соглашение, но Лорна, судя по лицу, наслаждалась моментом.

– Как бы меня не вырвало, – пожаловался Чабби.

– Не тяни, – велел я. – Лучше пусть вырвет прямо сейчас. У нас полно дел.

Потом мы встали и тихонько вернулись в рощу. Работали по очереди: один копал, а второй стоял в карауле и поглядывал за пальмы. Чтобы не привлечь внимания с патрульного катера, обходились без фонарика, с подчеркнутой осторожностью соблюдали тишину и старались, чтобы в роще не звякнул металл.

Подняли ящики с гелигнитом и подрывное оборудование, а ржавый казначейский сундук перенесли на тщательно выбранный участок у подножия крутого склона, в пятидесяти ярдах над которым имелась складка местности, защищенная кустарником и густой порослью униолы.

Там выкопали новую яму – глубокую, до самой воды. Перебрали камни, зарыли сундук, а Чабби поднялся к складке и приготовил все, что нужно.

Я тем временем перезарядил автомат, небрежно завернул его в старую рубашку – вместе с пятью магазинами, – и прикопал сверток под дюймом песка у ближайшей пальмы, где из-за недавних дождей образовалась неглубокая сухая канавка.

Вымоина и дерево находились в сорока шагах от тайника с сундуком. Я надеялся, что этого хватит, ведь двухфутовая траншея – не самое лучшее укрытие.

После полуночи взошла луна, и света нам хватило, чтобы все проверить. Я встал у канавки, а Чабби сбегал на свою позицию и проверил, хорошо ли меня видно. Затем я поднялся к нему и убедился, что Чабби ни о чем не забыл, после чего мы закурили по чируте, прикрыли ладонями тлеющие кончики сигар и еще раз все проговорили.

Самое главное – условные сигналы и расчет времени, и я заставил Чабби повторять все снова и снова, что он и делал с театральным долготерпением, пока я не остался доволен. Мы потушили окурки, присыпали их песком и отправились вниз по склону, по пути заметая пальмовыми листьями следы нашей деятельности.

Разобравшись с первым этапом плана, мы вернулись к золотому тигру и остаткам гелигнита. Тигра закопали, а взрывчатки я приготовил целый ящик. Это был серьезный перегиб – наверное, даже десятикратный, – но, если есть возможность, я ни в чем себе не отказываю. Такой уж я человек.

В моей ситуации электрическое устройство с изолированным проводом не годилось. Оставалось рассчитывать на карандашные взрыватели замедленного действия, а у этих приспособлений скверный характер, и я питаю к ним стойкую неприязнь. Заключенная в корпусе такого взрывателя кислота разъедает тонкую проволочку, боек ударяет в пороховой заряд, и тот взрывается. Время задержки обусловлено концентрацией кислоты и толщиной проволочки, и погрешность бывает весьма существенная – однажды из-за нее я едва не лишился жизни. В нашем случае, однако, у меня не было выбора, так что я взял взрыватель с шестичасовой задержкой и приготовил его к использованию с гелигнитом.

Среди незамеченного мародерами оборудования нашелся мой старый ребризер. Такие аппараты едва ли не опаснее карандашных взрывателей. В отличие от аквалангов со сжатым воздухом, ребризер при каждом выдохе нейтрализует углекислый газ, обогащает смесь кислородом и снова подает ее ныряльщику на вдох.

При давлении свыше двух атмосфер кислород ядовит, как угарный газ. Другими словами, на глубине тридцать четыре фута и ниже дышать через ребризер нельзя: умрешь. Пользоваться этой штуковиной надо с полным пониманием дела – но у нее имеется одно грандиозное преимущество: ребризер не выбрасывает на поверхность пузырьки, способные встревожить часового и выдать твое местоположение.

Наконец Чабби взял ящик с гелигнитом, автомат, и мы отправились обратно к берегу. В начале четвертого я надел и проверил ребризер, оттащил гелигнит к воде и разобрался с плавучестью ящика: чтобы она стала нейтральной для более удобного маневрирования, понадобилось подцепить к нему несколько фунтов свинцовых грузил.

Мы подошли к воде за поросшим пальмами изгибом бухты, скрывшим нас от патрульного катера, приступили к делу, и вскоре я был готов выдвигаться.

Заплыв оказался долгим и утомительным. Чтобы попасть в бухту, мне пришлось обогнуть песчаную косу, а это без малого миля. К тому же ящик взрывчатки был не самым удобным грузом, и только спустя битый час я увидел мерцающие над головой огни катера.

Держась дна, я пробирался вперед, с тревогой понимая, что на глубине двадцать пять футов в прозрачной, как джин, воде луна явственно высвечивает мой силуэт на фоне белого песка.

Наконец я вполз в черную тень, отброшенную корпусом катера, и с облегчением понял, что теперь меня не обнаружат. Несколько минут отдохнул, а потом снял с ремня нейлоновые стропы, размотал и привязал их к ящику с гелигнитом.

Сверился с часами. Яркие стрелки показывали десять минут пятого.

Я раздавил стеклянную ампулу карандашного взрывателя, чтобы кислота начала разъедать проволочку, и вернул детонатор на место, в ящик со взрывчаткой. Часов через шесть весь этот гелигнит рванет, как двухсотфунтовая авиабомба.

Со дна бухты я осторожно поднялся к корпусу катера с грязной бородой склизких водорослей и толстым чешуйчатым наростом из раковин и морских уточек.

Не спеша проплыл под килем, выискивая какую-нибудь точку привязки, но таковой не обнаружилось, поэтому пришлось крепить ящик к рулевой оси – всем нейлоновым тросом, что имелся в моем распоряжении. Закончив, я точно знал, что узлы выдержат напор воды даже при полной скорости катера.

Удовлетворенный, я вновь опустился на дно бухты и бесшумно двинулся в обратный путь. Доложу, что без ящика с гелигнитом плыть гораздо проще и быстрее. На берегу меня встретил Чабби.

– Готово? – тихо спросил он, помогая мне избавиться от дыхательного аппарата.

– Да, если карандаш не подведет.

Я так устал, что едва волочил ноги, и прогулка по роще растянулась на целую вечность. Прошлой ночью я почти не спал, а с тех пор не спал вовсе.

Поэтому сразу закрыл глаза, и Чабби стоял на страже, а когда бережно разбудил меня, было уже начало восьмого и стремительно разгорался новый день.

Позавтракали холодными консервами. В довершение трапезы я слопал пригоршню энергетических таблеток глюкозы из аптечки и запил их кружкой хлорированной воды.

Потом вытащил нож из ножен, метнул из-под руки, и он вонзился в ближайшую пальму, чей ствол дрогнул от удара.

– Показушник, – проворчал Чабби.

Я усмехнулся, попробовал напустить на себя расслабленный вид и вытянул вперед пустые руки.

– Сказано же, без оружия.

– Готов? – спросил Чабби.

Мы встали и в неловком молчании взглянули друг на друга. Чабби никогда не пожелал бы мне удачи – ведь это наихудший сглаз. Вместо этого он сказал:

– До встречи.

– Давай, Чабби. – Я протянул ему руку.

Он крепко пожал ее, отвернулся и, захватив «ФН», побрел в рощу.

Я смотрел на него, но он ни разу не оглянулся. Потеряв его из вида, я, безоружный, отправился к берегу.

Вышел из-за деревьев и, встав у кромки воды, уставился поверх узкой голубой полоски на патрульный катер и с облегчением отметил, что труп Дейли сняли с мачты.

Какое-то время часовые на палубе не замечали меня, поэтому я вскинул руки и привлек их внимание громогласным «э-ге-гей!». В тот же миг на борту катера закипела бурная деятельность. До меня донеслись приказные возгласы. К релингу вышли Мэнни Резник с Лорной. Они смотрели на меня, а человек пять вооруженных матросов тем временем погрузились в вельбот и направились к пляжу.

Как только лодка пристала к берегу, они повыпрыгивали на песок и столпились вокруг, энергично подталкивая меня дулами автоматов то в грудь, то в спину. Я же, приподняв руки, сохранял равнодушную мину, пока старшина старательно выискивал у меня какое-нибудь оружие. Оставшись доволен, он положил ладонь мне на спину и от души подтолкнул к вельботу. Самый пылкий из матросов расценил этот жест как приглашение к действию и попробовал отбить мне почки прикладом, но удар пришелся шестью дюймами выше.

Во избежание новых побоев я побыстрее забрался в вельбот, где матросы вновь окружили меня и больно прижали дула заряженных автоматов к различным элементам моей анатомии.

Пока я взбирался на борт патрульного катера, Мэнни Резник не сводил с меня глаз.

– И снова здравствуй, Гарри, – безрадостно улыбнулся он.

– Твое почтение, Мэнни. Не мое. – Я осклабился, словно череп, и тут же получил новый удар промеж лопаток, от которого сделал несколько шагов вперед. Скрежетнул зубами, сдерживая гнев, и подумал про Шерри Норт. Это помогло.

Капитан Дада возлежал на низенькой кушетке, усыпанной подушками в однотонных холщовых наволочках. Он снял китель – тот, тяжелый от галунов и медалей, висел на вбитом в переборку крюке, – оставшись в пропотевшем и грязноватом жилете, и даже в столь ранний час держал в правой руке стакан, полный янтарной жидкости.

– Ага, Гарри Флетчер! Или правильнее будет Гарри Брюс? – улыбнулся он, словно необъятный угольно-черный младенец.

– Выбирайте, что больше нравится, Сулейман, – разрешил я, но мне не хотелось играть с ним в слова: я не испытывал иллюзий насчет опасности нашего с Шерри положения. Нервы до боли натянулись, а в животе пойманным зверем подвывал страх.

– Благодаря новым друзьям, – он указал на Мэнни и белобрысую Лорну, вошедших следом за мной в каюту, – я узнал о вас много нового, Гарри. Невероятно! Я и подумать не мог, что вы человек столь широких талантов и значительных свершений.

– Спасибо, Сулейман, вы настоящий симпатяга, но предлагаю не увлекаться комплиментами. Насколько я помню, у нас важные дела.

– Да, Гарри, совершенно верно.

– Нам известно, что Тигриный трон у вас, – встрял Мэнни.

Я покачал головой:

– Лишь его часть. Остального там нет – мы подняли все, что нашли.

– Ладно, верю, – согласился Мэнни. – Говори, что у тебя есть.

– Голова тигра, примерно триста фунтов золота…

– Это все? – уточнил Мэнни, переглянувшись с Сулейманом, и я инстинктивно понял, что под пытками Шерри выложила все, что знала. Но я не держал на нее зла. Именно этого я и ожидал.

– Еще сундук с камнями. Их вынули из трона и сложили в железный казначейский сейф.

– А бриллиант? «Великий Могол»? – осведомился Мэнни.

– У нас, – сказал я, а они зашептались и закивали друг другу. – Но никто, кроме меня, не знает, где он, – тихо добавил я, и они тут же умолкли и насторожились. – На сей раз мне есть что предложить на обмен, Мэнни. Если ты заинтересован меняться.

– Мы заинтересованы, Гарри, весьма заинтересованы, – ответил за него Сулейман Дада, и я почувствовал, как между моими врагами растет напряжение. Еще бы: вот она, добыча, рукой подать.

– Мне нужна Шерри Норт, – сказал я.

– Шерри Норт? – Какое-то время Мэнни глазел на меня, а потом изумленно кашлянул. – Я знал, Гарри, что ты дурак, но не настолько же!..

– Отныне девушка не представляет для нас интереса. – Сулейман отхлебнул из стакана. В каюте становилось все жарче, и я учуял запах его пота. – Забирайте.

– Еще мне нужен вельбот, питьевая вода и топливо, чтобы уплыть с острова.

– Разумное требование, Гарри, вполне разумное. – Мэнни улыбнулся, словно вспомнил шутку, известную ему одному.

– И тигриная голова, – заключил я.

Мэнни и Сулейман расхохотались.

– Ох, Гарри, Гарри! – пожурил меня Сулейман, все еще посмеиваясь, а Мэнни перестал смеяться и обозвал меня жадиной.

– Можете забрать бриллиант и остальные камни, их общий вес фунтов пятьдесят, – настаивал я со всей убедительностью, на которую был способен: для человека в моей ситуации поведение вполне предсказуемое. – По сравнению с ними голова – это ничто. За бриллиант получите не меньше миллиона, а стоимости головы едва хватит, чтобы покрыть мои расходы.

– Вы несговорчивый парень, Гарри, – усмехнулся Сулейман. – Совсем несговорчивый.

– В таком случае что мне достанется? – осведомился я.

– Жизнь, – негромко объяснил Мэнни. – И еще спасибо скажешь.

Заглянув ему в глаза – холодные глаза рептилии, – я окончательно понял, как он намерен поступить, когда я отведу его к сокровищу, но решил доиграть роль до конца.

– Какие у меня гарантии? – спросил я.

– Зачем вам наши гарантии, Гарри? – вмешался Сулейман, когда Мэнни равнодушно пожал плечами. – Какой смысл убивать вас и юную даму?

«А какой смысл не убивать?» – подумал я, но кивнул:

– Что ж, выбор у меня невелик.

Они снова расслабились, улыбнулись друг другу, Сулейман поднял стакан в безмолвном тосте, а потом спросил:

– Выпьете, Гарри?

– Для меня рановато, Сулейман, – отказался я. – Мне бы хотелось, чтобы сюда привели девушку.

Сулейман дал знак одному из своих людей: веди.

– И еще оставьте у берега вельбот с водой и топливом, – напирал я, и Сулейман отдал соответствующие приказы. – На берегу девушка будет рядом со мной. Я покажу, где сундук и голова. Вы заберете их и уйдете. – Я смотрел то на одного, то на другого. – А мы останемся на острове, целые и невредимые. Договорились?

– Ну конечно, Гарри! – Сулейман обезоруживающе развел руками. – Мы обо всем договорились.

Я боялся, что они прочтут недоверие у меня на лице, и поэтому повернулся к Шерри: ее как раз вводили в каюту.

Чувство облегчения как ветром сдуло.

– Гарри, – прошептала она, едва шевеля распухшими фиолетовыми губами. – Ты пришел… Боже мой, ты пришел!.. – Она нетвердо шагнула ко мне.

Разбитая щека ее страшно распухла – судя по размерам отека, не исключено, что сломана скуловая кость. Изможденный вид, синяки под глазами, черная корка запекшейся крови вокруг ноздрей… Мне не хотелось рассматривать раны Шерри, поэтому я обнял ее и прижал к себе.

На нас смотрели с веселым интересом, я чувствовал их взгляды, но не показывал лица, чтобы враги не прочли в моих глазах кровожадную ненависть.

– Ладно, – сказал я, – давайте заканчивать.

И повернулся к ним, надеясь, что сумел взять мимику под контроль.

– К несчастью, я не составлю вам компанию, – отозвался Сулейман, не вставая с кушетки. – Беготня по шлюпкам, долгие прогулки под палящим солнцем, по горячему песку… Такое я недолюбливаю. Поэтому я прощаюсь с вами, Гарри, и отныне меня будут представлять друзья. – Он кивнул на Мэнни и Лорну. – Разумеется, в сопровождении десятка людей, вооруженных и выполняющих мои приказы.

Я подумал, что это предупреждение предназначено не мне одному.

– До свидания, Сулейман. Даст бог, свидимся.

– Это вряд ли, Гарри, – усмехнулся он. – Но желаю вам попутного ветра, удачи и всего наилучшего. – В прощальном жесте он сверкнул огромной розовой ладонью, а другую лапу, в которой держал стакан, поднес ко рту и проглотил последний сантиметр спиртного.

В моторной лодке мы с Шерри сидели рядом. Она прильнула ко мне. Казалось, тело ее иссохло от болезненных пыток. Я обнял ее за плечи, и она прошептала:

– Гарри, ты же понимаешь, что нас убьют?

– Твоя рука… – проигнорировал я ее вопрос, разглядывая грубую повязку у нее на ладони. – Что случилось?

Шерри взглянула на блондинку рядом с Мэнни Резником и содрогнулась.

– Это все она, Гарри…

Лорна Пейдж оживленно болтала с Мэнни: залитая лаком прическа уверенно противостояла порывам ветра, на лице – педантично наложенный дорогой макияж, влажно блестящая помада на губах, серебристо-зеленые веки и длинные, подведенные тушью ресницы вокруг кошачьих глаз.

– Меня держали… а она вырвала мне ногти. – Шерри снова вздрогнула, а Лорна Пейдж беззаботно рассмеялась и прикурила от золотой зажигалки фирмы «Данхилл», которую Мэнни прикрыл ладонью от ветра. – Они все спрашивали, где сокровище, и всякий раз, когда я говорила, что не знаю, она вырывала мне ноготь пассатижами. С таким звуком, будто тряпка рвется…

Она прижала руку к животу, словно оберегая ее от новых ран. Шерри на грани нервного срыва, понял я, обнял ее крепче, стараясь придать сил через тесный физический контакт.

– Спокойно, милая, спокойно… – прошептал я.

Она подсела чуть ближе. Я погладил ее по волосам и вновь отчаянно попытался сдержать гнев, пока он не затуманил мне рассудок.

Моторная лодка пристала к берегу. В окружении стражей со вскинутыми автоматами мы выбрались на белый песок.

– Вон, Гарри, – указал Мэнни на вельбот, который уже выволокли на пляж. – Все готово. Полные баки. Показывай, где наше добро, и можешь отчаливать.

Он с легкостью сыпал словами, но блондинка рассматривала нас жарким взглядом хищницы – так мангуста смотрит на цыплят. Любопытно, какую судьбу она выбрала для нас. Наверное, Мэнни пообещал ей полный безлимит – как только получит все, что ему нужно.

– Надеюсь, Гарри, мы обойдемся без фокусов, так что мысли здраво и не трать наше время.

Мэнни окружил себя своими людьми. Их было четверо, все с пистолетами, один – мой старый знакомец, сидевший за рулем «ровера» при первой нашей встрече. Их уравновешивали десять матросов под началом старшины, и я все сильнее чувствовал, как оппозиция разделяется на два враждебных лагеря. Мэнни уменьшил число матросов, приказав двоим караулить моторную лодку, после чего повернулся ко мне:

– Если готов, Гарри, показывай дорогу.

По пути через рощу мне пришлось придерживать Шерри за локоть – она так ослабла, что периодически оступалась, а когда вышли к пещерам, совсем выбилась из сил и еле дышала.

С бандой вооруженных людей за спиной мы направились дальше, к подножию холма. Я исподтишка глянул на часы. Девять. Через час взорвется гелигнит, притороченный к патрульному катеру. Пока все укладывалось в запланированные временные рамки.

Из поисков точного места, где был закопан сундук, я устроил небольшое шоу – и не без труда удерживался от взглядов на склон, где за растительной ширмой скрывалась складка местности.

– Пусть вот здесь копают, – повернулся я к Мэнни и отошел в сторону. Четверо матросов отдали автоматы товарищу, вооружились прихваченными с катера складными саперными лопатками и так споро углубились в рыхлую землю, что я встревожился: через несколько минут они наткнутся на сундук.

– Девушке больно, – сказал я Мэнни Резнику. – Ей надо сесть.

Мэнни взглянул на меня, и я понял, что он лихорадочно просчитывает варианты. Он понимал, что Шерри далеко не убежит, и, наверное, радовался возможности отвлечь матросов: коротко переговорил со старшиной, пока я отводил Шерри в сторонку и усаживал ее спиной к стволу пальмы.

Она с облегчением вздохнула и подняла изнуренные глаза на двоих караульных, нависших над нами со взведенными автоматами.

Бросив взгляд на склон, я не увидел там ничего подозрительного, хотя знал, что Чабби напряженно следит за нами. Все, не считая двух охранников, выжидающе собрались вокруг четверых парней с лопатами: те уже выкопали яму по колено.

Наших стражей тоже снедало любопытство, и они, утратив бдительность, то и дело поглядывали на происходившее в сорока ярдах от нас.

Я отчетливо слышал, как лопата ударила в металлический сундук, и все взволнованно завопили, сгрудились над ямой и стали переговариваться все громче и громче, толкаясь локтями в попытке пролезть в передний ряд. Охранники, отвернувшись от нас, сделали пару шагов в том же направлении. На такое я и надеяться не смел.

Мэнни Резник грубо отпихнул двоих матросов, спрыгнул к землекопам, и я услышал его крик:

– Несите веревки, будем вытаскивать! Осторожнее, чтобы все осталось цело!

Лорна Пейдж склонилась к отверстию в земле. Идеально.

Я медленно провел правой ладонью по лбу – об этом сигнале мы условились с Чабби, – а опуская руку, схватил Шерри, и мы откатились в промытую дождем неглубокую канаву.

Такого Шерри не ожидала, и мне пришлось применить силу. Должно быть, я угодил в больное место, и Шерри громко вскрикнула.

Стражи обернулись, вскинули автоматы, и я понял, что сейчас они будут стрелять – и траншея не спасет нас от пуль.

«Давай, Чабби, давай!» – взмолился я, упал на Шерри, чтобы прикрыть ее от автоматной очереди, и зажал ей уши в попытке уберечь слух.

В этот момент Чабби щелкнул тумблером на электровзрывателе, и по проводам, столь тщательно спрятанным прошлой ночью, пошел ток. В казначейский сундук мы втиснули пол-ящика гелигнита – могли бы и больше, да я побоялся, что тогда мы с Шерри не уцелеем при взрыве.

Когда сундук взлетел на воздух, я представил себе демоническую радость на Чаббиной физиономии. Волна ушла вверх, по стенкам ямы, но вместе с брикетами гремучего студня я пригоршнями рассыпал по сундуку полудрагоценные камни, чтобы те послужили импровизированной шрапнелью. Благодаря им результат оказался поистине чудовищным.

Стоявшие вокруг ямы оторвались от земли, поднялись высоко в воздух и закрутили сальто-мортале, словно труппа умалишенных акробатов, а в центре этого безумия выросла стофутовая колонна из песка и пыли.

Земля содрогнулась, ударила в наши распростертые тела – а потом над траншеей прошла ударная волна, сбила стражей с ног в то самое мгновение, когда они готовы были стрелять, и сорвала с них одежду.

Мне показалось, что барабанным перепонкам конец, так как я ничего не слышал, но понимал, что мне удалось спасти слух Шерри. Я скатился с нее, оглохший и полуслепой от пыли, и бешено заскреб пальцами по дну траншеи. Нащупал прикопанный автомат, вытащил его и, сорвав защитную тряпку, мгновенно распрямился.

Оба охранника были живы. Один вставал на колени, а другой сидел и озадаченно тряс головой, а по щеке его струилась кровь из поврежденного уха.

Двумя короткими очередями я убил обоих. Они завалились на песок, а я бросил взгляд на место раскопок.

Изуродованная человеческая масса конвульсивно подергивалась, постанывала и поскуливала. На дрожащих ногах я выбрался из траншеи – и увидел на склоне Чабби. Он что-то кричал, но я слышал только беспрестанный звон в ушах.

Стоял, покачиваясь, и тупо озирался. Шерри встала рядом. Тронула за плечо, что-то сказала, и я с облегчением понял, что слышу ее голос: звон слегка поутих.

Снова глянул на место взрыва и увидел странную и страшную картину. Получеловек, лишенный одежды и почти всей кожи, исходящий кровью монстр с вырванной из плеча рукой, которая висела на мышечном лоскуте, медленно восстал из ямы, словно замогильная тень.

Долгое мгновение спустя я понял, что передо мной Мэнни Резник. Он никоим образом не мог пережить эту катастрофу, но тем не менее шел прямо на меня.

Неверный шаг, за ним другой… Я стоял, не в силах пошевелиться. Потом увидел, что он слеп: песок выклевал ему глаза и обнажил череп.

– Боже мой, боже мой… – зашептала у плеча Шерри, и я вышел из-под гипноза. Поднял автомат, и пули, впившись в грудь Мэнни Резника, избавили его от мучений.

Словно в полусне, я осматривал сотворенный нами хаос, когда ко мне подошел Чабби. Взял меня за руку и гаркнул так, чтобы я услышал:

– Гарри, ты в норме? – Дождавшись моего кивка, продолжил: – Вельбот! Надо проверить вельбот!

– Ступай в пещеру, – повернулся я к Шерри. – Жди меня там.

Она послушно удалилась.

– Сперва этих проверим, – промямлил я, и мы с Чабби приблизились к свалке тел у казначейского сундука. Все или умерли, или умирали.

Лорна Пейдж лежала на спине. Взрыв сорвал со стройного тела верхнюю одежду, но пощадил кружевное белье. На запястьях и кровоточащих ногах остались клочки зеленого брючного костюма.

Даже после взрыва прическа сохранила лоск, разве что волосы припорошило мелкой песчаной пудрой. Смерть сыграла с Лорной злую шутку: выброшенный из сундука взрывом лазурит нашел пристанище не в золотом троне, но у нее во лбу – словно око тигра.

Два ее глаза были закрыты, но третий, каменный, пялился на меня так, словно говорил: «Это ты виноват».

– Все мертвы, – буркнул Чабби.

– Да, все мертвы, – согласился я, с трудом отводя взгляд от изуродованной женщины.

Как ни странно, мне не доставила радости ни ее гибель, ни способ, которым она лишилась жизни. Месть не сладка, думал я, следуя за Чабби к берегу. У нее нет никакого вкуса.

Хотя мой слух почти восстановился, от взрыва меня пошатывало, и непросто было поспевать за Чабби. Для человека своих размеров он двигался на удивление быстро, опережая меня на десять шагов.

Я вышел из рощи и остановился у кромки воды.

Вельбот остался там, где был, но двое матросов, охранявшие моторную лодку, услышали взрыв и решили не рисковать.

Они были на полпути к катеру. Завидев нас, один стал стрелять, но расстояние было приличное, и мы с Чабби не потрудились залечь в укрытие. Очередь, однако, привлекла внимание матросов на борту катера. Трое метнулись к скорострельной пушке.

– Час от часу не легче, – пробормотал я.

Первый снаряд прошел поверху. Шрапнель срезала пальмовые стволы у нас за спиной.

Мы с Чабби тут же вернулись в рощу и нырнули за песчаный бруствер.

– Теперь-то что? – спросил Чабби.

– Боевая ничья, – ответил я.

Следующие два снаряда разорвали кроны пальм у нас за спиной – пустая трата смертоносной энергии, – но после недолгой паузы наводчик взялся за дело всерьез, и неподалеку от вельбота вырос грациозный водяной столб.

Чабби свирепо зарычал – так взрыкивает львица, когда грозят ее детенышу.

– Лодку хотят подбить! – взвыл он, когда следующий снаряд зарылся в мягкий песок.

– Разберусь.

Я сдернул с его плеча рюкзак и обменял короткий АК на «ФН» – тут требовалась тонкая работа, для которой меткость Чабби совершенно не годилась.

– Сиди здесь, – велел я, а сам подскочил и метнулся вдоль изгиба бухты.

Я почти оправился от последствий взрыва. Добежав до мыса, за которым стоял на якоре патрульный катер, я залег на живот и выставил длинноствольный автомат.

Орудийный расчет все еще палил по вельботу, вздымая вокруг него то песчаные, то водяные столбы, и с моего места открывался прекрасный вид на спины и бока матросов, не защищенные бронированной пластиной пушки.

Я переключил «ФН» на одиночные выстрелы и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы нормализовать дыхание после долгой пробежки по песку.

Прижавшись лбом к мягкой прокладке над окуляром прицела, один из матросов орудовал рычагами горизонтальной и вертикальной наводки.

Я совместил мушку с целиком и сделал единственный выстрел. Пуля сшибла наводчика с сиденья и отшвырнула от казенной части орудия. Осиротевшие рычаги пришли в самопроизвольное движение, и ствол пушки лениво поднялся к небу.

Заряжающие стали изумленно озираться, и я пустил в них еще пару пуль.

Изумление вмиг сменилось паникой. Оба артиллериста бросили пост, промчались по палубе и нырнули в люк.

Я навел автомат на открытый мостик патрульного катера, трижды выстрелил в сборище матросов и офицеров и услышал радующий сердце хор испуганных возгласов, после чего мостик обезлюдел, словно по мановению волшебной палочки.

Рядом с катером дрейфовала моторная лодка с двумя матросами. Я подстегнул их тремя выстрелами, они взмыли на палубу и юркнули в рубку, а непришвартованная моторка отстала от борта патрульного катера.

Я сменил магазин, после чего аккуратно пустил по пуле в каждый иллюминатор левого борта, отчетливо слыша звон, с которым разбивалось двойное стекло.

Такой провокации капитан Дада не стерпел: на катере ожила лебедка, и сверкающая от морской воды носовая цепь с грохотом поползла вверх. Как только разлапистый якорь вырвался на поверхность, катер взбил винтами белую пену за кормой и развернулся к выходу из бухты.

Пока флагман Сулеймана Дады тащился мимо моего укрытия, я пустил в него еще несколько пуль – на всякий случай, чтобы не передумали уходить. Мостик был занавешен ветрозащитным экраном из грязной холстины. Я знал, что рулевой лежит за ним, вжавшись в палубные доски, и сделал несколько выстрелов, пытаясь угадать его местоположение.

Никакого результата не последовало, и я вновь занялся иллюминаторами, надеясь на удачный рикошет в недрах корпуса.

Патрульный катер набрал скорость и уже подпрыгивал на волнах, словно бегущая за автобусом старушка. Когда он вышел из бухты и обогнул мыс, я встал, стряхнул песок, перезарядил автомат и рысцой направился в пальмовую рощу.

К тому времени как я достиг северной оконечности острова и взобрался достаточно высоко, чтобы видеть глубоководный пролив, катер был в миле от меня и целеустремленно спешил к далекому Африканскому континенту: крошечный белый силуэт на фоне тускло-зеленых океанских вод, а поверху – яркая, до боли в глазах, небесная синь.

Я сунул автомат под мышку, уселся поудобнее и стал следить за развитием событий. Часы показывали семь минут одиннадцатого, и я задумался, не сорвало ли ящик со взрывчаткой напором от винтов.

Катер проходил через подводную полосу внешнего рифа, за которой открывалось побережье. С каждой волной кораллы размеренно выдыхали белую пену, и со стороны казалось, что под водой таится диковинное чудище.

В этом небесно-океанном безбрежии патрульный катер походил на эфемерную белую крапинку, готовую слиться со вздыбленной ветрами, искромсанной течениями поверхностью открытого моря.

Вдруг крошечное белое суденышко объял водяной смерч – подхватил, как ветер подхватывает страусиное перо, закрутил, поднял над океаном, и катер, потеряв форму, растворился в неспокойной воде.

Взрыв прозвучал без должной страсти: несколькими секундами позже ветер донес до меня лишь смягченный расстоянием отзвук, в котором не было ничего воинственного, – так, легкий шлепок по исстрадавшимся барабанным перепонкам, а за ним – дуновение ветра, поднятого ударной волной. Хотя не исключаю, что ветер мне померещился.

Когда смерч канул в небытие, в проливе было пусто: от спешившего в открытое море кораблика ничего не осталось.

Я знал, что во время прилива у берега кормятся здоровенные и уродливые тунцовые акулы. Они быстро почуют кровь и свежее мясо; и даже если кто-то пережил катастрофу, он непременно привлечет к себе внимание этих прожорливых убийц, не интересующихся ничем, кроме собственного брюха. Повезет той акуле, которая найдет капитана Даду, подумал я. Хотя… Вдруг она почует родственную душу и встретит Сулеймана с подобающими почестями? Шуточка получилась мрачная и развлекла меня лишь на мгновение, после чего я встал и отправился вниз, к пещерам.

При вчерашнем разграблении аптечку мою вскрыли, а содержимое разбросали по пещере, но я собрал все нужное для дезинфекции и перевязки изуродованных пальцев Шерри. Ей вырвали три ногтя, и я боялся, что вместе с корнями и они больше не вырастут; но когда Шерри стала выражать такие же опасения, я решительно их отверг.

Обработав раны, я заставил ее проглотить пару таблеток кодеина, чтобы унять боль, и приготовил постель в темном закоулке пещеры.

– Отдыхай. – Я встал на колени и нежно поцеловал ее в губы. – Попробуй уснуть. Приду, когда будем готовы отплывать.

Чабби уже занялся насущными делами: проверил вельбот и выяснил, что тот неплохо сохранился, если не считать нескольких отверстий от шрапнели.

В ящике с инструментами нашлась замазка «Прэтли». Мы зашпатлевали дырки и оставили вельбот на берегу.

Яма, в которой прежде был сундук, послужила братской могилой для разбросанных вокруг нее мертвецов: нескольких мужчин и одной женщины. Мы сложили их, как сельдей в бочку, и присыпали мягким песком, после чего эксгумировали золотую голову с мерцающим глазом в широком лбу. Пошатываясь под ее тяжестью, кое-как перенесли сокровище к вельботу, опустили на дно и обложили мягкими полиэтиленовыми прокладками. Мешочки с изумрудами и сапфирами я сложил в рюкзак и оставил его рядом с головой тигра.

Затем мы вернулись к пещерам, где провели ревизию уцелевшего снаряжения: канистры с водой и топливом, компрессор и баллоны для аквалангов. Когда перетащили все в вельбот, день клонился к вечеру, а я страшно устал. Положил на груду вещей автомат, отошел в сторону и, закурив две чируты, протянул одну Чабби, впервые предлагая сделать перерыв.

– Ну что – думаю, можно отчаливать.

Чабби затянулся чирутой, выдохнул долгую струю голубого дыма и сплюнул на песок.

– Пойду принесу Анджело. – И продолжил, перехватив мой непонимающий взгляд: – Нельзя его бросать. Одиноко здесь. Парень хотел бы лежать рядом с родней, по-христиански.

Прихватив рулон брезента, он скрылся в подступавшем сумраке, а я отправился к пещерам за Шерри.

Разбудил ее, заставил надеть мой шерстяной свитер, чтобы не замерзла, дал ей еще две таблетки кодеина и повел к берегу. Уже стемнело. Одной рукой я обнимал Шерри, а в другой держал фонарик. Когда мы вышли на пляж, я нерешительно остановился. Что-то было не так. Я поводил лучом фонарика по нагруженному вельботу. Понял, в чем дело, и сердце мое ушло в пятки.

Я оставил автомат в вельботе, но теперь его здесь не было.

– Шерри, – настойчиво зашептал я, – ложись и лежи, пока не позову.

Она тут же опустилась на песок, а я стал судорожно озираться в поисках какого-нибудь оружия. Подумал про ружье для подводной охоты, но оно осталось под канистрами, а нож – про него я совсем забыл – до сих пор торчал в стволе пальмы. Может, выхватить из ящика гаечный ключ… Но этому намерению не суждено было осуществиться.

– Гарри, автомат у меня, – донесся из темноты за спиной низкий гортанный голос. – Не оборачивайтесь. И давайте без глупостей.

Наверное, он забрал «ФН» и залег в роще, а теперь бесшумно приблизился. Я замер.

– Повторяю, не оборачивайтесь. Просто бросьте мне фонарик. Через плечо.

Я сделал, как было велено, и услышал, как скрипнули песчинки, когда он нагибался за фонариком.

– Теперь можете повернуться. Медленно.

Я так и сделал. В глаза мне ударил слепящий луч, но я различил за ним очертания громадной человеческой фигуры.

– Как искупались, Сулейман? Нормально?

На нем не было ничего, кроме коротких белых трусов. Огромный живот и бесформенные ноги влажно поблескивали в отраженном свете фонарика.

– Гарри, у меня уже аллергия на ваши шутки, – снова заговорил он глубоким, богатым на интонации голосом, и я запоздало вспомнил, что в соленой морской воде человек с таким переизбытком веса становится куда легче и сильнее. Как бы то ни было, даже с поправкой на вспоможение прилива Сулейман Дада совершил невообразимый подвиг: пережил страшный взрыв и вплавь одолел две мили неспокойного океана. Вряд ли такое деяние сумел бы повторить кто-то из его людей.

– Думаю, первый выстрел надо сделать в живот, – вновь заговорил он. Приклад автомата покоился на его левом локтевом сгибе. Той же рукой он направил фонарик мне в лицо. – Говорят, что ранение в живот самое болезненное.

Несколько секунд мы молчали. Сулейман Дада дышал с глубоким астматическим присвистом, а я отчаянно думал, как отвлечь врага, чтобы у меня появился шанс схватить автомат за ствол.

– Вряд ли вы опуститесь на колени и станете молить о пощаде, – предположил Дада.

– Катитесь к черту, Сулейман! – подтвердил я.

– Так я и думал. Жаль, конечно. Мне бы это понравилось. Но что насчет девушки, Гарри? Неужели она не стоит капельки вашей гордости?..

Мы оба услышали Чабби. Он знал, что даже в темноте не сумеет незаметно пересечь открытую полосу песка, поэтому во весь опор бросился к Сулейману Даде. Уверен, Чабби с самого начала понимал, что не добежит: на самом деле он отвлекал врага – то есть делал именно то, в чем я столь отчаянно нуждался.

Он молча выскочил к нам из темноты, под ногами у него скрипели предательские песчинки, и, даже когда Сулейман Дада направил на него автомат, Чабби не дрогнул и не оступился.

Треснул выстрел, длинной молнией сверкнула дульная вспышка, но к тому моменту я одолел половину дистанции, отделявшей меня от чернокожего великана. Краем глаза я видел, что Чабби упал, а Дада уже поворачивает «ФН» в мою сторону.

Чудом не задев дуло автомата, я врезался плечом в необъятную черную грудь. Рассчитывал, что у Дады сломаются ребра, как бывает при автомобильной аварии, но силу удара поглотила жировая ткань: такое чувство, что я столкнулся с периной. Дада попятился на пару шагов, выронил автомат, но устоял на слоновьих ногах. Не успел я обрести равновесие, как он уже стискивал меня в медвежьих объятиях.

Человек-гора оторвал меня от земли и прижал к мягкой груди так, что я не мог шевельнуть руками или противостоять его силе и массе, оперевшись на ноги. Даже не верилось, что бывает на свете такая сила, не грубая, но обволакивающая, основательная, неумолимая, как океанский прибой.

Пытаясь вырваться из захвата, я отбивался локтями и коленями, но удары приходились в мягкие телеса Сулеймана и не производили на него ни малейшего впечатления. Пульсирующие объятия понемногу сжимались – так, словно меня обхватил гигантский питон. Я понял, что меня вот-вот раздавят в лепешку – в самом буквальном смысле. Объятый паникой, я стал бешено изворачиваться и вырываться, но без толку: Дада добавил объятиям сил из своих бесконечных запасов, чуть громче засвистел дыханием, подался вперед и набычил громадные плечи, сгибая меня в дугу и явно вознамерившись сломать мне хребет.

Я запрокинул голову, раскрыл рот и сомкнул зубы на кончике широкого приплюснутого носа. Цапнул от души, вложив в этот укус все отчаяние. Ясно почувствовал, как зубы одолели мякоть и прошли сквозь хрящ, и рот мой мгновенно наполнился теплым, соленым, железистым потоком его крови, и я грыз и терзал его нос, словно псина, что травит привязанного быка.

С рыком боли и ярости Сулейман ослабил сокрушительные объятия, чтобы стряхнуть меня со своего лица. Едва почувствовав, что руки свободны, я конвульсивно извернулся, крепко встал обеими ногами на слежавшийся сырой песок, вынес вперед бедро и приготовился к броску. Дада был так занят извлечением носа из моих зубов, что не успел ничего предпринять и упал на спину, а во рту у меня остался отгрызенный комок его плоти.

Я выплюнул омерзительную добычу. По подбородку струилась теплая кровь, и я едва справился с искушением остановиться и начисто стереть ее ладонью.

Словно выброшенная на берег громадная жаба, Сулейман Дада беспомощно лежал на спине, но это продлится недолго. Пора было нанести решающий удар, и на черном теле имелось лишь одно уязвимое место.

Я высоко подпрыгнул и упал коленом ему на горло, вложив в этот выпад всю свою массу, помноженную на скорость, чтобы раздавить Сулейману гортань.

Он двигался быстрее кобры. Вскинул руки, защищая горло, перехватил меня в прыжке, снова забрал в гигантские черные объятия. Грудь к груди, мы прокатились по пляжу и оказались в неглубокой теплой воде.

В прямом сопоставлении наших масс я однозначно проигрывал, и Дада навалился на меня, утробно подвывая и заливая мне лицо кровью из надкушенного носа. Вжал меня в песок так, что голова ушла под воду, и всем весом налег мне на грудь.

Я стал захлебываться. Легкие горели огнем. Из-за нехватки воздуха в глазах замерцали искристые завитушки. Я чувствовал, что силы покидают меня, а сознание уплывает во тьму.

Глухо щелкнул выстрел. Я понял, что это за звук, лишь когда Сулейман Дада вздрогнул, напрягся всем телом, обмяк и соскользнул с меня.

Я сел, закашлялся и стал ловить ртом воздух. Соленая вода струилась с мокрых волос и заливала глаза. В свете упавшего фонарика я увидел Шерри Норт. Она стояла на коленях у кромки воды. Лицо бледное, испуганное, в забинтованной руке автомат.

Сулейман Дада покачивался подле меня лицом вниз, почти обнаженный, черный, блестящий, словно заплывшая на мелководье морская свинья. Я медленно распрямился. С одежды хлынула вода. Шерри смотрела на меня, и я видел, что она в ужасе от содеянного.

– О боже, – прошептала она, – о боже, я его убила!

– И это, милая, – выдохнул я, – твой звездный час.

Пошатываясь, я направился к Чабби. Он был слаб, но пробовал сесть.

– Погоди, Чабби, – приказал я, посветил фонарем, расстегнул окровавленную рубаху и обнажил широкую бурую грудь.

Пуля ушла вниз и влево. Пробила легкое: при каждом вдохе в черном отверстии всплывали пенистые пузырьки. Я повидал немало огнестрельных ран, и в моей компетенции было сделать вывод, что ранение скверное.

– Боли не чувствую. – Он следил за выражением моего лица. – Как выглядит?

– Прелестно, – угрюмо ответил я. – Всякий раз, как будешь пить пиво, оно вытечет в эту дырку.

Он криво усмехнулся, и я помог ему сесть. Рана в спине оказалась чистой и опрятной: автомат был заряжен твердотельными пулями, а на выходе они проделывают отверстие диаметром чуть больше входного. Но если заденут кость, разворачиваются «грибком».

В аптечке я нашел пару индивидуальных перевязочных пакетов, забинтовал раны и помог Чабби дойти до вельбота, где уложил его на расстеленный Шерри матрас и накрыл одеялами.

– Не забудь про Анджело, – прошептал он.

Я отыскал горестный брезентовый сверток там, где его бросил Чабби, принес Анджело к вельботу и уложил его на баке.

Толкал лодку, пока воды не стало по пояс, потом забрался на борт и завел моторы. Теперь у меня оставалась одна задача – обеспечить другу должный медицинский уход, но нам предстоял долгий и зябкий путь.

Шерри сидела на дощатом настиле рядом с Чабби, пытаясь хоть как-то его поддержать, а я стоял на корме между моторами и вел вельбот по глубоководному проливу, а потом повернул к югу под небом, полным холодных белых звезд, с печальным грузом: раненой подругой и двумя друзьями – мертвым и умирающим.

Мы были в море почти пять часов, когда Шерри встала от укутанной в одеяла фигуры и пробралась ко мне на корму.

– Чабби тебя зовет, – тихо сказала она, подалась вперед и порывисто коснулась моего лица ледяными пальцами здоровой руки. – По-моему, он отходит… – И я услышал в ее голосе скорбь.

– Видишь те две яркие точки? – Передав ей штурвал, я указал на две крайние звезды Южного Креста. – Держи курс прямо на них. – А сам отправился туда, где лежал Чабби.

Какое-то время он не узнавал меня. Опустившись на колени, я слушал его влажное негромкое дыхание. Наконец он пришел в себя, в глазах у него блеснули звезды, он посмотрел на меня, и я наклонился. Теперь наши лица были в нескольких дюймах друг от друга.

– Хороших рыб мы с тобой ловили, Гарри, – прошептал он.

– Еще лучше наловим, – ответил я. – С таким-то грузом на борту сможем позволить себе по-настоящему отличный катер. В следующем сезоне снова выйдем за марлином, ты уж не сомневайся.

Потом мы долго молчали. Наконец я почувствовал, как его рука ищет мою, и стиснул его ладонь, чувствуя каждый шрам, оставшийся от работы с крупной рыбой.

– Гарри… – Он говорил очень тихо, и, чтобы разобрать слова за гулом моторов, мне пришлось поднести ухо к его губам. – Я тебе сейчас такое скажу, Гарри, чего никогда еще не говорил. Уважаю я тебя, Гарри, – прошептал он. – Люблю сильнее, чем брата родного.

– Я тоже люблю тебя, Чабби, – ответил я, и какое-то время он крепко стискивал мою руку, а потом перестал. Я сидел рядом с ним, чувствовал, как холодеет его мозолистая лапа, и смотрел, как над черным задумчивым океаном занимается утренняя заря.

Следующие три недели мы с Шерри почти не выбирались из убежища в Черепашьем заливе. Раз сходили на кладбище, где постояли в неловком молчании, пока хоронили наших друзей, а еще раз я в одиночку съездил в форт, где провел два часа в обществе президента Годфри Бидля и инспектора Уолли Эндрюса, но все остальное время мы сторонились людей и зализывали раны.

Тела наши шли на поправку быстрее, чем души. Однажды утром, перевязывая руку Шерри, я заметил, что в ранах проклюнулись перламутрово-белые ростки, и понял, что скоро у нее появятся новые ногти, красивые ногти на изящных длинных пальцах, и был этому рад.

Те дни нельзя было назвать счастливыми: каждую минуту омрачали свежие воспоминания и траур по Анджело и Чабби, и мы оба знали, что в отношениях между нами зреет кризис. Я понимал, что Шерри стоит перед мучительным выбором, и прощал ей мимолетные вспышки гнева, долгие периоды угрюмого молчания и внезапные исчезновения, когда она уходила из хижины и часами гуляла по безлюдному берегу или одиноко сидела на дальнем мысе.

Наконец я понял, что она достаточно окрепла и готова заглянуть в глаза судьбе. Однажды вечером я заговорил о сокровище – впервые с тех пор, как мы вернулись на Сент-Мэри.

Теперь оно было закопано под стоявшей на сваях хибарой. Мы сидели на веранде, потягивали виски, слушали вечерний прибой, Шерри молчала, а я делился с нею своими планами:

– Полетишь первой, чтобы подготовиться к прибытию гроба. В Цюрихе возьмешь напрокат машину, поедешь в Базель. Я забронировал номер в гостинице «Красный бык»: там есть подземный гараж, и я знаком с их старшим портье. Его зовут Макс. Он договорится, чтобы к самолету подогнали катафалк. Сыграешь роль убитой горем вдовы и проследишь, чтобы гроб доставили в Базель. Обмен произведем в гараже: договоришься с моим банкиром, чтобы обеспечил броневик для перевозки тигриной головы на свою территорию.

– Вижу, ты неплохо все продумал…

– Хотелось бы верить. – Я плеснул себе новую порцию виски. – Мой банк называется «Фалле и сын», спросишь там некоего М. Шалона. Встретишься с ним, назовешь мое имя и номер счета: десять шестьдесят шесть, год битвы при Гастингсе. Договоришься, чтобы устроил нам приватный кабинет для встреч с посредниками, чтобы было где голову показывать…

Я пространно рассказывал обо всех приготовлениях, а Шерри внимательно меня слушала. Время от времени задавала вопрос-другой, но по большей части хранила молчание. Наконец я выдал ей билет на самолет и тонкую пачку дорожных чеков – на первое время.

– Все уже готово? – удивилась она, а когда я кивнул, открыла большим пальцем брошюру с билетом. – Когда я вылетаю?

– Завтра в полдень.

– А ты когда?

– Тем же самолетом, на котором повезут гроб. Тремя днями позже, в пятницу. Рейс Британской корпорации зарубежных авиалиний, прибытие в час тридцать дня. Тебе хватит времени все сделать, а потом встретишь меня у зоны прилета.

Ночь, по обыкновению, была нежна и полна любви, но я все равно почувствовал, что Шерри одолевает глубинная тоска – та, что накатывает, когда пришло время прощаться.

На рассвете дельфины встретили нас у входа в залив. Мы провозились с ними все утро, а потом не спеша поплыли к берегу.

На старом пикапе я отвез Шерри в аэропорт. Почти всю поездку она молчала, а потом решила что-то сказать, но говорила бессвязно, и я ничего не понял, а она сбивчиво закончила:

– Если с нами что-то случится – ну, сам понимаешь, ничто не вечно, – тогда…

– Договаривай, – сказал я.

– Нечего договаривать… Просто давай попробуем простить друг друга – в случае чего.

Потом она молчала. У заграждения перед летным полем прильнула ко мне, обняла за шею, поцеловала и быстро ушла к самолету. Поднимаясь по трапу, она не помахала мне. Даже не обернулась.

Я смотрел, как самолет набирает высоту, сворачивает в сторону континента и исчезает над проливом, а потом медленно поехал к Черепашьему заливу.

Без нее мне стало одиноко, и ночью, лежа на двуспальной кровати под москитной сеткой, я окончательно понял, что иду на необходимый риск. Чрезвычайный, но необходимый. Я знал, что Шерри надо вернуть. Без нее жизнь утратит всякий вкус. Оставалось надеяться, что мой рычаг убеждения одолеет силу, руководящую ее поступками. Выбор она сделает сама, но я обязан повлиять на нее – разыграть все козыри, что имеются в моем распоряжении.

Утром я поехал в Сент-Мэри. Мы с Фредом Кокером поспорили, посовещались, обменялись деньгами и обязательствами, после чего он открыл двустворчатые ворота, и я поставил пикап рядом с катафалком. В кузов мы погрузили один из лучших гробов – тиковый, с посеребренными ручками и красной бархатной обивкой. Я прикрыл его куском брезента и вернулся в Черепаший залив. Когда я все упаковал и закрутил винты на крышке, вес гроба чуть-чуть не дотягивал до пятисот фунтов.

По темноте вернулся в город, а когда закончил с приготовлениями, в «Лорде Нельсоне» близилось время закрытия, но я успел пропустить рюмашку, после чего опять отправился в Черепаший залив: собирать видавшую виды холщовую дорожную сумку.

Ровно в двенадцать следующего дня – двадцатью четырьмя часами раньше, чем было условлено с Шерри Норт, – я сел на самолет до континента и тем же вечером успел на рейс Британской корпорации зарубежных авиалиний из Найроби.

В Цюрихе меня никто не встретил, поскольку я прибыл с опережением на сутки. По-быстрому разобравшись с таможней и миграционным контролем, я вышел в просторный зал ожидания.

Сдал сумку в камеру хранения и занялся последними штрихами. Нашел рейс, отбывающий завтра в двадцать минут второго. Он полностью меня устраивал. Я купил один билет, переместился к столу справок и ждал, пока не освободится миниатюрная красавица-блондинка в форме «Свисс эйр», после чего пустился в пространные объяснения. Поначалу блондинка была непреклонна, но я продемонстрировал ей лукавые морщинки вокруг глаз, улыбнулся как надо и наконец заинтриговал ее своим рассказом – так, что она даже хихикнула от предвкушения.

– Завтра вы работаете? Точно? – переспросил я.

– Да, месье, не беспокойтесь, буду на месте.

Мы расстались друзьями. Я забрал сумку, поймал такси и велел отвезти меня в гостиницу «Холидей инн» неподалеку от аэропорта – ту самую, где я однажды с волнением наблюдал, как голландский полисмен борется за жизнь. Заказал выпить, принял ванну и, устроившись перед телевизором, погрузился в воспоминания.

Назавтра, незадолго до полудня, я сидел в кафе аэропорта. Притворялся, что читаю «Франкфуртер альгемайне цайтунг», но на деле выглядывал из-за страницы и обводил глазами зал ожидания. Я уже сдал багаж и зарегистрировался на рейс. Осталось пройти через зону вылета.

На мне был купленный поутру костюм эксцентричного покроя, мышиного оттенка и на два размера больше, чем нужно. Никто из знакомых не поверил бы, что Гарри Флетчер способен показаться на публике в таком виде. Еще я полностью изменил свой силуэт, подложив там и сям гостиничные полотенца, самостоятельно подстригся, присыпал взъерошенные огрызки шевелюры тальковой пудрой и теперь выглядел лет на пятнадцать старше. Глянув сквозь очки в золотой оправе на отражение в зеркале мужской уборной, я сам себя не узнал.

В семь минут второго двери центрального входа в терминал раскрылись. В зале появилась Шерри Норт в шерстяном костюме в серую клетку, длиннополом кожаном плаще и маленьком кепи с деловитым узким козырьком. Глаза ее скрывались за темными очками. Она с целеустремленным видом проследовала сквозь толпу туристов.

Когда мои страхи и подозрения подтвердились, газета дрогнула в руках, а в животе шевельнулось что-то скользкое. На шаг позади и чуть сбоку от Шерри я увидел опрятно одетого человека, которого мне представили как дядю Дэна: на руке плащ, на голове твидовая кепка. С чрезвычайно компетентным видом бывалого охотника дядя Дэн уверенной поступью следовал за племянницей.

С собой он привел четверых людей. Те молча шагали рядом: скромно одетые парни с замкнутыми настороженными лицами.

– Ах ты, стервозина! – прошептал я и даже удивился, что мне стало так горько: ведь я давно обо всем догадался.

Девушка и пятеро мужчин остановились в центре зала. Я видел, как уважаемый дядя Дэн раздает приказы. Большой профессионал, он мгновенно взял помещение под контроль: расставил людей у зоны прилета и возле каждого выхода.

Шерри Норт молча слушала его: лицо непроницаемое, глаза скрыты темными очками. Дядя Дэн что-то сказал ей, она коротко кивнула, а когда крепкие парни разошлись по местам, дядя с племянницей застыли у зоны прилета.

«Уматывай, Гарри, – испуганно долдонил внутренний голосок. – Не играй в дурацкие игры. Это еще одна волчья стая. Беги, Гарри, беги!»

В этот момент по системе оповещения объявили посадку на мой рейс. В грошовом мешковатом костюме я встал и переместился к столу справок. Миниатюрная блондинка в форме «Свисс эйр» не сразу узнала меня, но потом изумленно раскрыла рот и распахнула глаза. Вскинула ладонь к губам, и во взгляде ее сверкнуло заговорщицкое веселье.

– Последняя будка, – шепнула она, – в самом конце, у выхода.

Я подмигнул ей и ушаркал прочь. В будке снял телефонную трубку и сделал вид, что разговариваю, но перед этим положил палец на рычаг и не переставал рассматривать зал через стеклянную дверь.

Моя сообщница сделала объявление:

– Мисс Шерри Норт, пройдите к справочному столу.

Сквозь стекло я видел, как Шерри разговаривает с дежурной. Блондинка указала на будку рядом с моей, Шерри развернулась и направилась прямиком ко мне. Дядя Дэн и его веселые ребята оставались скрыты за рядом телефонных кабинок.

Полы кожаного плаща грациозно развевались в такт с движениями длинных ног, а блестящие черные волосы рикошетили от плеч при каждом шаге. Я увидел на ней черные перчатки, маскирующие раненую руку, и подумал, что никогда она не была красивее, чем сегодня – в день предательства.

Она вошла в соседнюю будку, сняла трубку с рычага, я тут же повесил свою и вышел в зал. Открыл дверь ее кабинки, и Шерри с досадливым нетерпением взглянула на меня.

– Итак, тупица, назови хоть одну причину, по которой я должен пощадить твою полицейскую шкуру, – потребовал я.

– Ты! – Лицо ее вмиг осунулось, ладонь взлетела к губам, и мы уставились друг на друга.

– Что стало с настоящей Шерри Норт? – осведомился я, и этот вопрос привел ненастоящую Шерри в чувство.

– Ее убили. Тело нашли в карьере у Аскота. Опознали с трудом.

– Мэнни Резник говорил, что прикончил ее, – кивнул я. – Но я не поверил. И еще он посмеялся надо мной, когда я заключал сделку с ним и Сулейманом на борту катера. Когда жизнь тебе спасал. Я назвал тебя Шерри Норт, а он посмеялся и обозвал меня дураком. – Я криво усмехнулся. – Что ж, он был прав. Я вел себя как последний дурак.

Она молчала и старательно отводила взгляд, а я продолжал говорить, подтверждая свои догадки:

– Значит, когда нашли тело Шерри Норт, решено было скрыть ее имя и взять коттедж Нортов под наблюдение. В надежде, что убийцы вернутся, чтобы познакомиться с новоприбывшим, – или какой-нибудь простофиля угодит в капкан и выведет полицию на результат. На это задание назначили тебя, ведь ты полицейский ныряльщик. Правильно?

Все еще не глядя на меня, она кивнула.

– Вот только забыли записать тебя на курсы по конхиологии – тогда ты не схватила бы тот жгучий коралл. И не добавила бы мне проблем.

Она уже оправилась от первого шока. Настало время свистнуть дядю Дэна с его парнями – если она собиралась так поступить. Но она молчала, стояла вполоборота ко мне, и щеки ее наливались алой кровью под темно-золотистым загаром.

– В первую ночь ты подумала, что я сплю, и позвонила начальнику. Рассказала, что некий простофиля уже на месте. Тебе велели подыграть, милая, – и ты прекрасно справилась.

Наконец она взглянула на меня. В синих глазах горел вызов, за сомкнутыми губами клокотали слова, но она сдержалась, и я продолжил:

– Вот почему мы вошли в магазин Джимми через черный ход: чтобы нас не заметили соседи, знавшие Шерри. Вот почему двое головорезов Мэнни жарили твои пальчики на газовой плите. Хотели выяснить, кто ты, – ведь для них ты была кто угодно, только не Шерри Норт, ее уже прикончили.

Мне хотелось, чтобы она хоть что-то сказала. Ее молчание действовало мне на нервы.

– В каком чине твой дядя Дэн? Инспектор?

– Старший инспектор, – поправила меня она.

– Я с первого взгляда понял, кто он такой.

– Если ты все знал, зачем ввязался в эту авантюру? – спросила она.

– Поначалу только подозревал. А к тому моменту, как узнал наверняка, уже одурел от любви.

Она вздрогнула, словно от пощечины, а я безжалостно продолжил:

– По некоторым признакам я понял, что ты неплохо ко мне относишься. А я привык верить, что, если любишь человека, не станешь подводить его под монастырь.

– Я сотрудник полиции, – вспыхнула она, – а ты убийца!

– Я не убивал никого, кто не пытался бы первым убить меня, – вспыхнул я в ответ. – Ты же пристрелила Сулеймана Даду.

Это выбило ее из равновесия. Она запнулась и стала озираться, словно угодила в ловушку, но тут же бросилась в новую атаку:

– Ты вор!

– Да, – признал я, – когда-то, очень давно, я был вором, но с тех пор неустанно работаю над собой. Если мне хоть чуть-чуть помогут, доведу дело до конца.

– А как же трон? – не унималась она. – Его-то ты украл?

– Нет, мэм, – усмехнулся я.

– И что тогда в гробу?

– Триста фунтов песка с берегов Черепашьего залива. Как увидишь его, вспомни об этом месте. И нас с тобой.

– Ну а трон? Где он?

– У законного владельца. Представителя граждан Сент-Мэри, президента Годфри Бидля.

– Ты отдал ему трон?! – Она изумленно смотрела на меня, и я видел, как недоверие в ее глазах сменяется чем-то еще. – Но зачем, Гарри? Почему?

– Сказал же: работаю над собой.

Мы снова уставились друг на друга, и я видел, как синие глаза ее наполняются прозрачными слезами.

– И ты прилетел – хотя знал, что будет? – через силу выговорила она.

– Мне хотелось, чтобы ты сделала выбор. – Слезы задрожали на ее густых ресницах каплями росы, но я ровным голосом продолжил: – Сейчас я выйду из будки и направлюсь вон к тому посадочному выходу. Если никто не свистнет в свисток, сяду на ближайший рейс и уже послезавтра сплаваю за риф, поищу дельфинов.

– За тобой придут, Гарри, – возразила она, но я покачал головой:

– Президент Бидль только что внес изменения в договор об экстрадиции. Пока я на Сент-Мэри, меня никто не тронет. Он дал слово. – Я открыл дверь кабинки. – Но в Черепашьем заливе мне будет чертовски одиноко…

Я повернулся к ней спиной и не торопясь побрел в сторону выхода. Снова объявили посадку на мой рейс. Эта прогулка стала для меня самой долгой и страшной в жизни. Сердце подпрыгивало с каждым шагом, но никто не окликнул меня, а оглянуться я не рискнул.

Устраиваясь в кресле «Каравеллы» компании «Свисс эйр» и пристегивая ремень, я думал, сколько времени ей потребуется, чтобы набраться храбрости и прилететь ко мне на Сент-Мэри. Мне хотелось о многом ей рассказать.

О том, например, что я взял контракт на подъем остальных фрагментов золотого трона со дна заводи у Артиллерийского пролома – в интересах и на благо граждан Сент-Мэри, – а взамен Годфри Бидль обязался купить с вырученных денег новый катер – такой же, как «Танцующая», – и подарить его мне в знак народной благодарности.

Так что я смогу обеспечить даме вполне приличный образ жизни, а на случай голодного внесезонья под хижиной прикопан серебряный банкетный сервиз георгианской эпохи – да, я исправился, но не настолько. С другой стороны, больше никаких ночных заплывов.

Когда самолет оторвался от земли и стал набирать высоту над голубыми озерами и лесистыми горами, я понял, что даже не знаю, как ее зовут.

Об этом и спрошу: первым делом, как только встречу ее в аэропорту острова Сент-Мэри – жемчужины Индийского океана.

Словарь морских терминов

Бак – носовая часть верхней палубы судна.

Банка – 1) навигационный термин, обозначающий отдельно лежащую мель; 2) койка; 3) скамейка для гребцов.

Бархоут – усиленный ряд досок наружной обшивки в районе ватерлинии на парусных судах или стальной профиль, наваренный на наружную сторону пояса стальной обшивки корпуса судна.

Бегин-рей – нижний рей на бизань-мачте, к которому парус не привязывается и который поэтому называется «сухим» реем. На этом рее растягиваются крюйсель-шкоты.

Бимс – часть набора корпуса корабля, поперечная балка, поддерживающая палубу, платформу, крышу надстройки; предназначен для придания жесткости перекрытиям, распределения нагрузки палубы на борт, конструкции и переборки, обеспечения поперечной прочности корабля.

Бушприт – лонжерон (основной силовой элемент конструкции), выступающий вперед от носа парусного судна; обычно удерживается опорой, которая противодействует силам, исходящим от опор.

Вельбот – быстроходная, относительно узкая, 4-8-вёсельная шлюпка с острыми образованиями носа и кормы.

Воблер – твердотелая объемная приманка для ловли рыбы троллингом, «дорожкой» или спиннингом.

Вываживание – утомление крупной рыбы, попавшейся на тонкую, сравнительно с весом ее, лесу, чтобы вытащить рыбу на берег или в лодку, не оборвав лесы и не сломав удилища.

Гальюн – первоначально: свес на носу парусного судна для установки носового украшения судна. Традиционно на этом же свесе устанавливали отхожие места для экипажа, поэтому в настоящее время так называют туалеты на корабле.

Гидрокрыло – дополнительный элемент оборудования для лодочного мотора, с целью улучшить его технические характеристики; изготавливают из высокопрочного пластика или алюминия.

Зюйдвестка – традиционный морской головной убор, входящий в комплект непромокаемого штормового костюма.

Киль – основная продольная связь судна, идущая от форштевня до ахтерштевня. Служит для обеспечения продольной прочности корпуса.

Кокпит – открытое помещение на палубе для рулевого и пассажиров на яхтах, катерах.

Крюйсель – прямой парус на бизань-мачте.

Леер – натянутый трос, служащий для ограждения бортов или люков.

Линь – пеньковый трос малого диаметра.

Лисель – летучий парус, который ставят в помощь прямым парусам для увеличения их площади при попутных ветрах; располагают с обоих боков основных парусов.

Мидель – вертикально-поперечная плоскость так называемого мидель-шпангоута, которая проходит по середине расчетной длины судна и делит его на кормовую и носовую части. Иногда миделем называют наибольшую ширину палубы.

Планшир – накладка на бортовой обшивке.

Полубак – носовая надстройка.

Полуют – возвышенная часть кормовой оконечности верхней палубы.

Рангоут – общее название устройств для постановки парусов, выполнения грузовых работ, подъема сигналов и т. д.

Релинг – ограждение открытой палубы, выполненное в виде стоек с леерами или поручнями; на катерах обычно сплошной (вместо носового/кормового релинга и боковых лееров).

Румб – в морской навигации – мера угла окружности горизонта, разделенного на 32 румба.

Сизигийный прилив – максимальный прилив в момент так называемой сизигии, когда Земля, Луна и Солнце находятся на одной прямой. Происходит примерно раз в пятнадцать дней, в периоды новолуния и полнолуния.

Спанкер (контр-бизань) – четырехугольный косой парус, поднимаемый на задней мачте судна с полным прямым парусным вооружением.

Стивидор – должностное лицо, представитель портовой администрации на судне в период его нахождения в порту, который является исполнителем грузовых мероприятий на судне.

Тали – судовое грузоподъемное устройство, состоящее из системы блоков.

Траверз – линия, перпендикулярная курсу судна, самолета или его диаметральной плоскости; соответствует курсовому углу 90°.

Узел – единица скорости судна, соответствующая одной морской миле в час (легко запомнить: 1 узел ~ 0,5 м/с).

Фальшборт – стальное продолжение борта выше верхней палубы.

Фатом – морская сажень – единица длины в английской системе мер, равная 6 футам.

Форпик – отсек основного корпуса судна между форштевнем и первой («таранной») переборкой, крайний носовой отсек судна.

Швартов – канат для крепления судна к причалу, другому судну и т. д.

Шкафут – средняя часть верхней палубы от фок-мачты до грот-мачты либо от носовой надстройки (бак) до кормовой (ют).

Шкот – снасть бегучего такелажа, предназначенная для растягивания нижних (шкотовых) углов парусов по рею или гику. Также с помощью шкотов оттягивают назад углы парусов.

Шпигат – отверстие в палубе или фальшборте для удаления воды за борт.

Штевень – общее название для носовой (форштевень) и кормовой (ахтерштевень) оконечностей судна.

Ют – кормовая часть верхней палубы; кормовая надстройка.

Не буди дьявола

Предисловие

Я не стану отрицать, что поведать эту историю мне подсказало одно из сражений Первой мировой войны, во время которого в Кикунье, рукаве устья реки Руфиджи, боевыми кораблями военно-морского королевского флота Великобритании был потоплен германский охотник за торговыми судами, крейсер «Кёнигсберг».

Тем не менее я самым решительным образом отрицаю, что описанные мной в этом повествовании мерзавцы и негодяи имеют хоть малейшее сходство с людьми, участвовавшими в уничтожении крейсера «Кёнигсберг». В частности, я категорически выступаю против предположения, что в основе образа Флинна Патрика О’Флинна лежит фигура бравого полковника Преториуса[15] по прозвищу Король Джунглей, который действительно, прикинувшись местным рабочим, поднялся на борт крейсера «Кёнигсберг» и корректировал огонь орудий кораблей ее величества «Северн» и «Мерси».

За помощь в моих исследованиях я хотел бы выразить благодарность капитан-лейтенанту королевского военного флота Матерсу (ныне в отставке).

Часть первая

1

Флинн Патрик O’Флинн по роду занятий был браконьером, охотником за слоновой костью и без ложной скромности сам признавал, что на восточном побережье Африки равных ему в этом деле нет.

Рашид Эль Кеб был поставщиком драгоценных камней и женщин в гаремы и именитые дома Аравии и Индии, а также незаконно добытой слоновой кости. В этом он признавался только тем из своих клиентов, которым доверял, для всех остальных он был всего лишь богатым и уважаемым владельцем кораблей местного берегового судоходства.

В один прекрасный день сезона дождей 1912 года Флинн и Рашид сидели в дальней комнатке расположенного в арабском квартале города Занзибар магазина самого Эль Кеба и пили чай из крохотных медных чашечек – вместе их свел здесь взаимный интерес к слонам и прочей толстокожей живности. От горячего чая Флинн О’Флинн вспотел сильней, чем обычно. В комнате было настолько влажно и душно, что низкий потолок комнаты был усеян осоловевшими от жары мухами.

– Послушай, Кебби, ты одолжил мне всего одну свою вонючую посудину, причем такую маленькую, что, если я нагружу ее бивнями до самого верха, она у нас с тобой потонет к чертовой матери.

– Э! – осторожно заметил в ответ Кеб, продолжая обмахивать обрамленное клочковатой козлиной бородкой лицо пальмовым листом вместо веера. Голову он при этом недоверчиво склонил в сторону и поэтому немного смахивал на настороженного попугая.

– Ты мне прямо скажи, я хоть раз в жизни тебя подводил? – напористо задал решительный вопрос Флинн, и капля пота упала с кончика его носа на его и без того уже влажную рубашку.

– Э! – повторил Эль Кеб.

– Ведь это шикарный план. В нем есть даже что-то гениальное. Этот план… – Флинн помолчал, пытаясь найти подходящее прилагательное. – В нем даже есть что-то наполеоновское. Или даже цезарианское!

– Э! – снова отозвался Эль Кеб.

Он опять наполнил свою чашечку. И прежде чем продолжить, осторожно, зажав между большим и указательным пальцами, поднял ее, поднес к губам и отхлебнул.

– Но разве так уж необходимо рисковать тем, что мое шестидесятифутовое судно стоимостью… – он благоразумно решил несколько увеличить цифру, – в две тысячи английских фунтов будет полностью уничтожено?

– Не забудь, что ты почти наверняка получишь за этот груз двадцать тысяч, – быстро вставил Флинн.

Эль Кеб одарил его едва заметной, почти сонной улыбкой.

– Неужели ты рассчитываешь на такую высокую прибыль? – спросил он.

– Это еще самая низкая цифра. Да боже мой, Кебби! Вот уже двадцать лет, как в бассейне Руфиджи не было сделано ни одного выстрела. Черт побери, ты же прекрасно знаешь, здесь расположен личный охотничий заповедник самого кайзера! Здесь так много крупных слонов, что мне ничего не стоит окружить стадо и загнать его туда, куда мне надо, как каких-нибудь глупых овец.

Указательный палец на правой руке Флинна невольно согнулся крючком и задрожал, словно он уже готов был нажать на курок винтовки.

– Бред, – прошептал Эль Кеб, золотозубой усмешкой смягчая жесткую линию своих губ. – Тебе придется со стороны моря заплыть в устье Руфиджи, поднять на каком-нибудь острове в дельте британский флаг и нагрузить судно немецкой слоновой костью. Бред.

– Между прочим, формально немцы не присоединили ни одного из этих островов. Я могу смотаться туда и назад до того, как Берлин успеет послать первую телеграмму в Лондон. У меня десять стрелков, и за две недели судно будет полнехонько.

– Через неделю у немцев там будет канонерка с пушками. В Дар-эс-Саламе у них под парами уже стоит «Блюхер», тяжелый крейсер с пушками девятидюймового калибра.

– Мы будем под защитой британского флага. Они не осмелятся нас тронуть ни в открытом море, да и вообще нигде, судя по тому, как сейчас обстоят дела между Англией и Германией.

– Мистер O’Флинн, у меня есть основания считать вас гражданином Соединенных Штатов Америки.

– И здесь ты прав, черт побери! – Флинн горделиво выпрямился.

– Тебе понадобится британский капитан, – задумчиво поглаживая бороду, проговорил Эль Кеб.

– Господи, Кебби, неужели ты думаешь, что я настолько дурак, чтобы самому править этим корытом? – с уязвленным видом спросил Флинн. – Уж подыщем для этого кого-нибудь другого, кто и обратно кораблик выведет под носом у всех военных кораблей кайзеровской Германии. А что касается меня, я притопаю туда пешком, в португальском Мозамбике у меня базовый лагерь, а потом опять же пешком вернусь обратно.

– Ну ладно, прости, – снова улыбнулся Эль Кеб. – Я тебя недооценил.

Он проворно встал. Великолепие большого, украшенного драгоценными камнями кинжала у него на поясе немного портил белый, давно не стираный балахон до щиколоток.

– Мистер O’Флинн, кажется, у меня есть подходящий человек, способный стать капитаном вашего судна. Но прежде всего необходимо немного подправить его финансовые обстоятельства, чтобы он сам захотел поступить к нам на службу.

2

Кожаный кошель с золотыми соверенами был той опорой, которая придавала некоторую устойчивость беспокойной жизни Себастьяна Олдсмита. Кошель этот подарил ему отец, когда Себастьян объявил семейству о своем намерении отправиться в Австралию и там сделать себе состояние на торговле шерстью. Он придавал ему бодрости и уверенности в себе все время путешествия из Ливерпуля к мысу Доброй Надежды, где капитан корабля, особенно не церемонясь, высадил его после того, как Себастьян непозволительно напористо для своего положения приударил за дочкой джентльмена, который плыл в Сидней, чтобы занять пост губернатора Нового Южного Уэльса.

Благодаря полосе преследовавших его неудач количество оставшихся у Себастьяна соверенов постепенно таяло, но все вдруг закончилось в Занзибаре, когда он проснулся после лихорадочно-наркотического сна в какой-то грязной комнате и обнаружил, что кожаный кошель вместе с его содержимым бесследно исчез, а вместе с ним исчезли и рекомендательные письма отца кое-каким известным торговцам шерстью в Сиднее.

Себастьян сидел на краешке кровати, ломая голову, кому могли понадобиться эти не представляющие реальной ценности в Занзибаре письма, и в полном замешательстве припоминая события, цепь которых завела его так далеко в сторону от взятого им изначально курса. Наморщив лоб, он сделал над собой усилие, чтобы подумать об этом как следует. Лоб у него был высокий, что говорило о том, что принадлежит этот лоб, увенчанный великолепной копной лоснящихся черных кудрей, человеку неглупому, даже несколько философского склада; под ним светились темно-карие глаза, далее шел умеренно длинный прямой нос, ниже – чувственные губы и твердый подбородок. В свои неполные двадцать два года своим обликом Себастьян был похож скорее на юного преподавателя Оксфорда, что, впрочем, доказывает, какой обманчивой бывает иногда внешность. Люди, которые хорошо его знали, были бы изрядно удивлены тем, что, отправляясь в Австралию, Себастьян оказался не ближе к ней, чем Занзибар.

Прекратив заниматься умственной гимнастикой, от которой у него слегка разболелась голова, Себастьян встал со своего ложа и, хлопая по икрам подолом ночной рубашки, произвел трехминутное обследование гостиничного номера. Когда накануне вечером он отправлялся ко сну, кошель с деньгами был у него под матрасом, тем не менее Себастьян для начала опорожнил кувшин с водой и с надеждой заглянул внутрь. Потом распаковал саквояж и перетряхнул в нем все рубашки. Залез под кровать, приподнял циновку из кокосового волокна, прощупал в прогнившем полу каждую дырку и только потом дал волю охватившему его отчаянию. Побрившись, смазав слюной клопиные укусы на лице, надев серый костюм-тройку, на котором виднелись явные следы испытанных им дорожных неудобств, Себастьян почистил щеткой шляпу-котелок, аккуратно водрузил ее поверх шевелюры, в одну руку взял свою трость, саквояж в другую и спустился в жаркий и шумный вестибюль гостиницы «Рояль».

– Послушайте, – с самой жизнерадостной улыбкой, на какую он был сейчас способен, обратился Себастьян к маленькому арабу за стойкой администратора. – Послушайте, мне кажется, я потерял все свои деньги.

В помещении повисла полная тишина. Официанты, спешащие с подносами на веранду, замедлили шаг и остановились, свернув шеи в сторону Себастьяна с одинаковым выражением неприязненного любопытства на лице, словно он во всеуслышание объявил, что с ним случился легкий приступ проказы.

– Думаю, скорей всего, украли, – все так же улыбаясь, продолжил Себастьян. – Вот не везет так не везет, ей-богу.

Мертвая тишина нарушилась, когда распахнулся занавес из нитей бус, закрывающий офис, и в помещение с громким криком ворвался хозяин-индус.

– Мистер Олдсмит, а как же насчет оплаты?! – возопил он.

– Ах, оплаты… Ну да, ну да, вы только не волнуйтесь. Я только хочу сказать, что тут уж сейчас ничего не поделаешь, как вы считаете?

Но хозяин гостиницы и не думал успокаиваться, напротив, он еще больше возбудился. Его негодующие крики, преисполненные страдания, достигли веранды, где около дюжины посетителей уже начали ежедневную битву с жарой и жаждой. Они вскочили со стульев и толпой ввалились в вестибюль, с большим интересом желая узнать, что случилось.

– Вы должны мне за десять дней! Это около сотни рупий!

– Да-да, это очень досадно, я понимаю.

Себастьян продолжал отчаянно улыбаться, как вдруг поднявшийся шум покрыл еще один голос:

– Ну-ка хватит трясти этого парня!

Себастьян с индусом вместе повернулись на голос и увидели крупного, краснолицего мужчину средних лет, который произнес эту фразу со смешанным американским и ирландским акцентом.

– Ведь вас зовут мистер Олдсмит, я не ошибся? – спросил он.

– Да, это так, сэр, – ответил Себастьян, инстинктивно почуяв в нем своего союзника.

– Довольно редкая фамилия. Не родственник ли вы мистеру Фрэнсису Олдсмиту, торговцу шерстью из Ливерпуля, что в Англии? – вежливо задал вопрос Флинн Патрик O’Флинн.

Он уже успел пробежать глазами переданные ему Рашидом Эль Кебом рекомендательные письма Себастьяна.

– Господи! – радостно воскликнул Себастьян. – Вы знаете моего батюшку?

– Знаю ли я Фрэнсиса Олдсмита? – непринужденно рассмеялся Флинн.

Но сразу же спохватился. Еще бы, ведь его знакомство не простиралось далее стандартных шапок рекомендательных писем.

– Скажем так, персонально я с ним, видите ли, не знаком, но, думаю, вполне могу сказать, что кое-что о нем слышал. Ведь когда-то я и сам занимался шерстяным бизнесом.

С добродушным видом Флинн повернулся к хозяину гостиницы, обдавая его волной, в которой вместе с парами джина чувствовалось искреннее дружелюбие.

– Кажется, вы упомянули что-то про сотню рупий.

– Да-да, речь шла именно об этой сумме, – кивнул сразу утихомирившийся хозяин.

– Сейчас мы с мистером Олдсмитом сядем на веранде и выпьем чего-нибудь. Чек можете принести туда.

И Флинн положил на стойку два соверена, из тех самых, которые еще совсем недавно покоились под матрасом Себастьяна.

Водрузив ботинки на низенькую стенку веранды и глядя поверх ободка своего бокала, Себастьян озирал раскинувшийся перед ним залив. Он, вообще-то, был человек непьющий, но перед лицом Флинна, находясь под его покровительством, никак не мог позволить себе проявить неучтивость по отношению к его радушию. Перед его взором количество кораблей в бухте чудесным образом вдруг возросло. Там, где еще секунду назад в узенький пролив входила лишь одна небольшая, коротенькая посудина, теперь в боевом порядке следовало три совершенно одинаковых корабля. Себастьян закрыл один глаз и, сосредоточившись, сократил число кораблей снова до одного. Заметив такой успех, он немного приободрился и перенес внимание на своего нового друга и делового партнера, который влил в него такое огромное количество джина.

– Мистер O’Флинн, – осторожно, слегка заплетающимся языком проговорил Себастьян.

– Да забудь ты про этого «мистера», Бэсси, зови меня просто Флинном. Я для тебя просто Флинн, это как джин, понял?

– Флинн, – сказал Себастьян, – а нет ли тут чего-то такого… мм… нет ли во всем этом чего-то такого странного?

– Странного? Интересно, что ты хочешь этим сказать, мой мальчик?

– Я хочу сказать… – Себастьян слегка покраснел. – А нет ли в этом деле чего-то противозаконного?

– Бэсси… – Флинн, печально покачивая головой. – За кого ты меня принимаешь, Бэсси? Неужели ты думаешь, мой мальчик, что я какой-нибудь жулик?

– Нет-нет, конечно же нет, Флинн, – торопливо ответил Себастьян, краснея чуточку гуще. – Я просто подумал… в общем… подумал про всех этих слонов, которых мы собираемся убивать. Они ведь должны кому-то принадлежать. Они разве не немецкие слоны?

– Послушай, Бэсси, я хочу кое-что тебе показать. – Флинн поставил стакан, сунул руку в карман своего изрядно выцветшего летнего костюма и достал оттуда конверт. – Прочти-ка вот это, мой мальчик!

На листке дешевой почтовой бумаги сверху стоял адрес: «Кайзерхоф. Берлин», а также дата: «10 июня 1912 года». Ниже шел следующий текст:

Дорогой мистер Флинн O’Флинн!

Меня очень беспокоит то, что слоны в бассейне реки Руфиджи съедают всю траву, валят все деревья и все такое прочее. Поэтому, если у Вас есть время, не отправитесь ли Вы туда и не совершите ли отстрел некоторых из них, потому что они съедают всю траву, валят все деревья и все такое прочее.

Искренне Ваш,

кайзер Вильгельм III,

император Германии

В черепе Себастьяна сквозь густой туман, навеянный парами джина, пробился слабенький лучик некоторой тревоги.

– А с чего это вдруг император обратился именно к вам? – наивно спросил он.

– А с того, мой мальчик, что император знает… что я лучший в мире охотник на слонов.

– От императора можно было бы ожидать, что английским он владеет немного лучше, разве не так? – пробормотал Себастьян.

– А что не так с его английским? – задиристо вопросил Флинн.

Сочиняя это письмо, ему пришлось изрядно повозиться.

– Я имею в виду предложение, в котором он два раза повторил «съедают всю траву», и так далее.

– Не забывай, мой мальчик, что он немец. А немцы по-английски всегда писали плоховато.

– Ну конечно! Я как-то не подумал об этом, – облегченно произнес Себастьян и поднял стакан. – Ладно, за удачную охоту!

– Вот за это я выпью с удовольствием, – ответил Флинн и осушил свой стакан.

3

Вцепившись обеими руками в край деревянного борта одномачтового суденышка, Себастьян всматривался в океанскую даль, где в десятке миль виднелись неясные очертания африканского берега. Легкий муссон рябил поверхность воды, придавая ей темный, сине-фиолетовый оттенок, и корабль, встречая носом белые барашки волн, бросал в лицо Себастьяна соленые брызги. Но к чистому запаху океанской соли примешивался тошнотворный душок мангровых болот, – казалось, где-то там вдали издохло огромное животное. Себастьян с отвращением вдыхал этот запах, всматриваясь в зеленую линию низкого берега и пытаясь отыскать взглядом вход в лабиринт дельты реки Руфиджи.

Наморщив лоб, он старался восстановить в памяти навигационную карту английского Адмиралтейства. Река Руфиджи впадала в море дюжиной рукавов, раскинувшихся в стороны на сорок миль, образуя при этом не менее пятидесяти, а может, и целую сотню островов.

Приливная вода поднималась вверх по течению на расстояние до сорока миль, омывая заросли мангровых лесов, за которыми раскинулись заросшие сочными травами болота. Именно там, в этой болотистой местности, стада слонов находили себе приют и защиту от пуль и стрел охотников за слоновой костью. К тому же их защищала огромная, трудно преодолимая территория, а также специальный декрет германского императора.

Капитаном судна был поставлен какой-то головорез с лицом убийцы и душегуба, зычным басом он стал выкрикивать команды, и Себастьян повернулся, чтобы понаблюдать за сложными маневрами неповоротливого суденышка, которое нужно было заставить идти вперед, то и дело меняя галсы. Полуголые, похожие на перезрелые, побуревшие фрукты, матросы бросили такелажные работы и столпились вокруг горизонтального, длиной в шестьдесят футов рангоута, сделанного из тикового дерева. Шлепая голыми подошвами по грязной палубе, они двигали рангоут то в одну, то в другую сторону. Суденышко, скрипя и ворча, как старикашка, страдающий воспалением суставов, устало развернулось по ветру, носом к суше. Это новое движение в сочетании с запахом болота, а также запахом потревоженных трюмных вод, пробудило в глубинах организма Себастьяна некое ответное движение. Он еще крепче вцепился в край борта, на лбу его проступили, словно свежие маленькие волдыри, капли пота. Он наклонился вперед и под подбадривающие крики корабельной команды принес божествам моря очередное жертвоприношение. Себастьян все еще в благоговейном поклоне свешивался через борт, когда суденышко, покачиваясь на волнах, вперевалочку вошло в бурливые воды устья и наконец двинулось по спокойной поверхности самого южного рукава дельты реки Руфиджи.

Через четыре дня Себастьян, скрестив ноги, сидел вместе с капитаном корабля на расстеленном по палубе бухарском ковре. Жестами и знаками оба пытались объяснить друг другу, что ни тот ни другой понятия не имеет, где они оказались. Суденышко бросило якорь в узкой протоке, стиснутой между фантастически перекрученными и исковерканными стволами мангровых деревьев. Ощущение полной растерянности для Себастьяна было не внове, и он принял его со смирением обреченного, но вот капитан корабля, который ходил от Адена до Калькутты и обратно в Занзибар с уверенностью человека, курсирующего от дома до собственного сортира и обратно, не демонстрировал подобного стоицизма. Он поднял взор к небесам и воззвал к Аллаху, чтобы тот вступился за них перед джинном, охраняющим свой смердящий лабиринт, джинном, что повелевает водам течь такими странными, неестественными путями и по своей прихоти изменяет очертания каждого острова, набросав у них на пути столько илистых мелей. Разгоряченный собственным красноречием, он вскочил, ухватился за борт судна и принялся выкрикивать в сторону погруженных в задумчивую тишину мангровых зарослей слова, в которых звучал уже откровенный вызов ему, да так громко, что в воздух поднялись тучи ибисов, – птицы стали кружить над кораблем в жарком, окутанном дымкой воздухе. А потом капитан метнулся обратно на ковер и пронзил Себастьяна злобным взглядом.

– Вы же знаете, что я тут ни при чем, – сказал Себастьян, смущенно ерзая под этим взглядом.

Он снова достал карту Адмиралтейства, расправил ее по палубе и ткнул пальцем в остров, который Флинн O’Флинн обвел синим карандашом, обозначив место их встречи.

– Я вот хочу сказать… – продолжил Себастьян, – ведь это ваше ремесло, именно вы должны найти это место. Вы моряк, профессионал в этом деле, разве я не прав?

Капитан яростно сплюнул на собственную палубу, а Себастьян покраснел.

– Если будете злиться, это делу не поможет, только хуже станет. Давайте будем вести себя как люди порядочные.

Но на эти слова капитан харкнул, извлек из глубин горла густую слизь и сплюнул этот желтый комок, метко попав прямо в синий карандашный кружок на карте Себастьяна, потом поднялся на ноги и с гордым видом прошествовал на корму, где, сбившись в кучку под ютовой надстройкой, присев на корточки, расположилась его команда.

Во время недолгих сумерек, когда вокруг головы Себастьяна в легкой дымке зазвенели тучи комаров, он вдруг услышал негромкий арабский говор и увидел направленные на него с кормовой части судна быстрые взгляды. А когда ночь окутала корабль непроницаемо-черным облаком, Себастьян занял оборонительную позицию в носовой части корабля и стал ждать. Оружием ему служила только трость из черного дерева. Усевшись спиной к борту, он положил ее себе на колени, а когда темнота стала совсем непроницаемой, потихоньку сменил позицию, устроившись на корточках возле прикрепленной веревками к мачте бочки с водой.

Но они не очень-то торопились. Минула уже половина ночи, когда наконец он услышал тихое шарканье босых ног по дощатой палубе. В абсолютной черноте, наполненной множеством звуков жизни болота – хорами квакающих лягушек, приглушенным жужжанием и писком насекомых, порой громким фырканьем и всплеском бегемота, – Себастьяну нелегко было определить, сколько человек против него выслано. Скорчившись в темноте возле бочки с водой, он тщетно изо всех сил напрягал зрение, вперившись в кромешный мрак перед собой, а также и слух, чтобы среди доносящихся с болот шумов уловить негромкие звуки едва слышно ступающей по палубе и приближающейся к нему смерти.

В университетах Себастьян не учился и больших высот учености не достиг, зато слыл неплохим полутяжем в команде регби, а также ловко умел подавать мяч и в прошлом сезоне, когда играл в крикет за графство Суссекс, был одним из ведущих игроков. Сейчас, конечно, ему было очень страшно, но в своей физической силе и возможностях он был совершенно уверен, и страх его не имел ничего общего с тем ужасом, когда кажется, что в животе булькает что-то теплое и маслянистое, а собственная личность превращается в трясущееся желе. Нет, его страх как раз приводил в состояние, когда каждая мышца тела напряжена и дрожит, готовая в любую секунду разрядиться взрывом мощной энергии. Сжавшись в комок в темноте ночи, Себастьян осторожно нащупал лежащую рядом с ним на палубе трость. Руки его легли на объемистый мешок, полный зеленых кокосов, составляющих в числе прочего часть палубного груза корабля. Эти орехи, наполненные молочной жидкостью, берут с собой в море как добавку к скудным запасам воды на борту. Себастьян быстро развязал мешок, достал и взвесил в руке твердый и круглый плод.

– Не такой удобный, конечно, – крикетный мяч был бы получше, но… – пробормотал Себастьян и выпрямился во весь рост. Сделав короткий разбег, он исполнил подачу, которая называется фастбол[16], ту самую, что в прошлом году сокрушила защиту йоркширцев. Тот же эффект она произвела и в рядах приближающихся арабов. Орех с легким жужжанием помчался вперед и врезался в череп одного из этих наемных убийц, и остальные в беспорядке сразу отступили.

– Куда же вы, давайте, давайте! – заорал Себастьян и запустил еще один орех, который только ускорил отступление противника.

Он выбрал еще один, потяжелее, и уже собрался было метнуть и его, как на корме вдруг сверкнула вспышка, прогремел выстрел, и над головой Себастьяна что-то свистнуло. Себастьян тут же быстро спрятался за мешком с орехами.

– Черт побери, да у них там, кажется, ружье… – пробормотал он.

Он вспомнил про старинный джезайль[17], который капитан с любовью полировал и смазывал на его глазах в первый день выхода из порта Занзибара, и тут уж разозлился всерьез.

Себастьян вскочил на ноги и с яростью швырнул очередной кокос.

– Нечестно деретесь, грязные свиньи! – заорал он.

В боевых действиях наступила передышка, пока капитан возился с ружьем – процесс заряжания его был далеко не прост. Потом снова вспышка, гром выстрела, и еще один металлический шарик пролетел над головой Себастьяна.

В предрассветной тьме оживленный обмен насмешками и проклятиями продолжился. Себастьян держался уверенно и вполне владел собой, поскольку уже четыре раза слышал крик боли и один взвизг, а капитан преуспел только в том, что тратил попусту боеприпасы и приводил в негодность собственный такелаж. Но когда приблизился новый день и стало светать, преимущество Себастьяна пошло на убыль. Стрельба арабского капитана сделалась значительно лучше, и Себастьяну большую часть времени приходилось проводить, скорчившись за мешком с орехами. Силы его были уже почти на исходе. Правое плечо вместе с рукой немилосердно болели, он уже слышал звуки осторожного приближения бандитов арабской команды к его укрытию. При дневном свете ничего не стоило окружить его и, пользуясь численным перевесом, взять над ним верх.

Отдыхая и набираясь сил для дальнейшей борьбы и, возможно, последней схватки, Себастьян поднял голову и огляделся. Утро было в самом разгаре, рассветное небо в редкой, поднимающейся с болот дымке окрасилось всеми оттенками ярко-алого цвета и было прекрасно, вода отсвечивала розовым глянцем, а вокруг корабля угрюмо толпились заросли мангровых деревьев. Где-то вдали в протоке что-то плеснуло, – возможно, взлетела какая-то водоплавающая птица. Себастьян без особого интереса поискал ее глазами и услышал еще один всплеск, а за ним еще и еще. Он пошевелился и, не вставая, чуть-чуть выпрямился. Плеск повторялся слишком размеренно, что явно говорило не о птице или рыбе.

И вдруг из-за поворота протоки и стены мангровых зарослей, подгоняемая упорными взмахами весел, показалась легкая лодочка типа долбленки или каноэ. На носу ее, зажав под мышкой двуствольный слонобой, а в зубах торчащую изо рта глиняную трубочку, стоял не кто иной, как краснолицый Флинн O’Флинн.

– Что тут происходит, дьявол вас побери?! – заорал он. – Война, что ли, черти вы окаянные?! Я жду вас уже целую неделю, негодяи!

– Будь осторожен, Флинн! – крикнул ему Себастьян. – У этой скотины ружье!

Капитан-араб как ошпаренный вскочил на ноги и стал неуверенно озираться. Он давно уже жалел о том, что не избавился от англичанина раньше и не удрал подальше от этих недобрых болот, и вот теперь его самые дурные предчувствия оправдывались. И раз уж от него никак не отвяжешься, оставалось только одно. Он поднял ружье, прижал приклад к плечу и навел ствол на стоящего в долбленке O’Флинна. Раздался выстрел, из ствола вырвалась длинная, серая струя порохового дыма, и заряд картечи поднял с водной поверхности позади лодочки фонтан брызг. Раскатистое эхо выстрела утонуло в грохоте винтовки O’Флинна. Он выстрелил, продолжая держать в зубах свою трубочку, и от силы отдачи узенькая долбленка опасно закачалась.

Тяжелая пуля отбросила тщедушное тело араба назад, широкий балахон его всколыхнулся, как листок старой газеты, тюрбан слетел с головы, размотался в воздухе, тело перекинулось через борт и, подняв целый столб брызг, упало в воду. Поддерживаемый на поверхности образовавшимся под одеждой воздушным пузырем, он поплыл лицом вниз, ленивое течение подхватило его, унося все дальше. Ошарашенная команда молча стояла у борта, наблюдая, как уплывает от них капитан.

Делая вид, что он уже забыл об изящно исполненной экзекуции, словно этого никогда и не было, O’Флинн поднял голову к Себастьяну.

– Вы опоздали на неделю! – проорал он. – Пока вас не было, я не мог тут, черт меня побери, и пальцем пошевелить. Теперь поднять флаг и за работу!

4

Формальную аннексию острова Флинн O’Флинн провел на следующее утро, в условиях относительной прохлады. Ему пришлось потратить не один час, чтобы убедить Себастьяна в насущной необходимости оккупировать остров для британской короны, и ему удалось это, только когда он назначил Себастьяна на роль одного из строителей империи. При этом он провел весьма лестные параллели, сравнив Себастьяна Олдсмита Ливерпульского с самим Клайвом Индийским[18].

Теперь надо было придумать название острова. Проблема! Она сразу всколыхнула некоторую неприязнь, всегда существующую между англичанами и американцами: Флинн O’Флинн стал напористо проталкивать «Нью-Бостон». Себастьян в ужасе схватился за голову – в душе его немедленно вспыхнуло жаркое пламя любви к отечеству.

– Стоп-стоп, придержи коней, старина, – запротестовал он.

– Что тебе тут не нравится? Нет, ты скажи честно, что тебе тут не нравится!

– А то, что, прежде всего, остров должен принадлежать ее величеству королеве Британии, понял?

– Нью-Бостон, – повторил O’Флинн. – Это звучит красиво. Очень красиво.

Себастьян неуверенно поежился.

– А мне кажется, что это было бы не совсем… мм… подходяще. Сам знаешь почему. Вспомни «Бостонское чаепитие»[19].

Спор разгорелся еще более яростно, в результате чего уровень джина в бутылке, которую держал Флинн, серьезно понизился, и Себастьян наконец не выдержал и встал с ковра на полу каюты корабля, глаза его пылали яростью, исполненной истинного патриотизма.

– Не соблаговолите ли выйти на воздух, сэр, – отчетливо проговорил он, стоя над своим старшим товарищем, – мы можем там решить этот вопрос.

Вызов был сделан с должным благородством, правда слегка подпорченным низковатым потолком каюты, из-за чего Себастьян был вынужден стоять слегка пригнувшись.

– Черт возьми, да я тебя проглочу одним махом и косточек не выплюну.

– Это вы так считаете, сэр. Но должен предупредить сразу, что я всегда с успехом выступал в полутяжелом весе.

– Да черт его побери совсем, – капитулировал Флинн, устало покачав головой. – Какая к дьяволу разница, как мы назовем это Богом забытое место. Садись… ради всего святого, сядь. На, держи! Как хочешь, так и назови, и давай за это выпьем!

Себастьян снова сел на ковер и взял кружку, которую ему протягивал Флинн.

– Мы назовем его… – Он драматически помолчал. – Мы назовем его Нью-Ливерпуль!

И Себастьян поднял свою кружку.

– А ты знаешь, – сказал Флинн, – для англичанина ты не такой уж плохой парень.

Остаток ночи они полностью посвятили празднованию дня рождения новой колонии.

На рассвете двое стрелков Флинна погрузили обоих строителей империи в лодчонку и высадили на берег. Долбленка уткнулась носом в узкую илистую полоску берега Нью-Ливерпуля. В результате резкой остановки они потеряли равновесие и аккуратно упали на дно лодочки. Гребцы осторожно помогли им подняться и сойти на берег. Ради такого случая Себастьян надел свой костюм, – правда, жилетка его была застегнута не на ту пуговицу, и, озирая окрестности, он постоянно ее одергивал.

Было время прилива, и Нью-Ливерпуль оказался около тысячи ярдов в длину и вполовину того в ширину. В самой высокой своей точке он достигал не более десяти футов над уровнем реки Руфиджи. В пятнадцати милях от устья вода здесь была лишь слегка солоноватой, и мангровых деревьев росло гораздо меньше, они уступили место густым и высоким зарослям слоновьей травы и изящным бутылочным пальмам.

Стрелки и носильщики Флинна расчистили на берегу вокруг одной из пальм небольшую поляну, а из срезанной травы возвели на ней десяток с лишним хижин. Пальма эта уже засохла, листья на вершине ее давно опали, и Флинн ткнул в ее сторону свой дрожащий палец.

– Это будет флагшток, – не вполне владея языком, проговорил он, взял Себастьяна за локоток и повел к ней.

Одной рукой продолжая одергивать жилетку и сжимая выданный ему Флинном сложенный британский флаг в другой, Себастьян любовался изящными очертаниями пальмы и чувствовал огромный душевный подъем.

– Отпусти, – заплетающимся языком промямлил он и избавился от поддерживающей его руки старшего товарища. – Мы должны сделать все, как положено. Торжественное событие… чрезвычайно торжественное.

– Выпей! – Флинн протянул ему бутылку с джином.

Себастьян отстранил его руку, и тогда Флинн поднес бутылку к своим собственным губам.

– В такую минуту нехорошо пить у всех на виду, – нахмурившись, сделал ему замечание Себастьян. – Дурной тон.

Флинн поперхнулся, закашлялся и свободной рукой принялся колотить себя в грудь.

– Надо построить людей в каре, – продолжал Себастьян. – Чтобы отдать честь флагу.

– Не тяни резину, – проворчал Флинн.

– Надо сделать все, как положено.

– Да черт бы тебя побрал! – Флинн обреченно повел плечами и проорал несколько приказов на суахили.

Недоумевая и удивляясь, подчиненные Флинна неровным кружком выстроились вокруг флагштока. Это была странная компания, собранная из полудюжины представителей разных племен, все щеголяли в лохмотьях европейской одежды, половина была вооружена старинными ружьями для охоты на слонов, с которых Флинн предусмотрительно срезал напильником серийные номера, чтобы их невозможно было отследить и связать с ним.

– Прекрасное построение, – сияя им пьяной улыбкой, сказал Себастьян, неосознанно употребив выражение одного начальника, который инспектировал команды перед играми в регби.

– Давай уже приступать, – предложил Флинн.

– Друзья мои, – послушно начал Себастьян, – сегодня мы собрались здесь… – Речь его оказалась длинновата, но Флинн выдержал ее, потихоньку прикладываясь к бутылке. И вот наконец Себастьян звенящим от волнения голосом и от избытка чувств с навернувшимися на глаза слезами закончил: – Перед лицом Господа и перед лицом всего человечества я объявляю этот остров неотъемлемой частью славной империи его величества Георга Пятого, короля Англии, императора Индии, защитника веры… – Тут голос его задрожал, он попытался вспомнить, как правильно нужно сказать дальше, не вспомнил и закончил уже не совсем складно. – В общем, и так далее.

Наступила тишина, все молчали и смотрели на него. Себастьян от смущения не знал, куда девать руки.

– А теперь что делать? – сценическим шепотом задал он вопрос Флинну O’Флинну.

– А теперь поднимай этот чертов флаг.

– А-а, флаг! – с облегчением воскликнул Себастьян. – Но как? – неуверенно спросил он.

Флинн ответил далеко не сразу.

– Думаю, тебе придется влезть на пальму, – после продолжительного размышления сказал он.

Под пронзительные вопли одобрения и поддержки со стороны стрелков и ругань подталкивающего его снизу Флинна губернатору Нью-Ливерпуля удалось-таки вскарабкаться на флагшток, на высоту приблизительно пятнадцать футов. Он закрепил там флаг и сполз вниз, причем так быстро, что оторвал на своей жилетке все пуговицы и потянул лодыжку. Его понесли в одну из хижин, а он в это время голосом, хриплым от выпитого джина, боли в ноге и бурных чувств любви к отечеству, распевал «Боже, храни нашего милостивого короля».

Британский флаг развевался посередине флагштока над лагерем все остальное время их пребывания на острове.

Весть об аннексии острова достигла аванпостов Германской империи, находившихся в сотне миль от Махенге, через десять дней – ее принесли туда двое рыбаков из племени вакамба.

5

Город Махенге расположился в поросшей лесами горной местности, возвышающейся над низменными прибрежными районами. Во всей своей совокупности он состоял из четырех торговых факторий, которыми владели индийские лавочники, а также резиденции германского комиссара.

Резиденция представляла собой большое, крытое пальмовыми листьями и тростником каменное здание, окруженное широкими верандами, сплошь увитыми пурпурной бугенвиллеей. За ней располагались казармы и учебный плац африканских солдат и полицейских, а перед фасадом стоял одинокий флагшток, на котором висел флаг, окрашенный в черный, красный и желтый цвета империи. Крохотный островок на необъятных просторах африканского буша, местопребывание правительства, контролирующего территорию размерами с Францию. Территорию, которая тянулась к югу до реки Рувума и до границы Португальского Мозамбика, к востоку до Индийского океана и к западу до гористых районов Сао-Хилл и Мбеи.

Находясь в этой цитадели, германский комиссар Северной провинции пользовался неограниченной властью средневекового феодала. Он был как бы одной из дланей кайзера или, если точнее, ее мизинцем – и нес ответственность только перед губернатором Шее в Дар-эс-Саламе. Но до Дар-эс-Салама было далеко, многие мили долгого и мучительного пути, тем более что губернатор Шее – человек занятой, не беспокоить же его по каждому пустяку. Налоги с подконтрольной территории собирал герр комиссар Герман Флейшер, и ему никто не мог помешать собирать их так, как ему самому придет в его милую голову, хотя мало кто из коренных обитателей южной провинции назвал бы нрав Германа Флейшера и установленные им порядки милыми.

В то самое время, как гонец, несущий новость об аннексии Нью-Ливерпуля британцами, быстрым шагом перевалил через последний подъем и сквозь усеянные острыми шипами ветки акаций бросил взгляд на крохотные, жмущиеся друг к другу строения Махенге, герр Флейшер заканчивал свою полуденную трапезу.

Да, хорошо поесть он был большой любитель: на полдник ему для начала подали фунта два айсбайна, то есть свиной рульки по-немецки, с таким же количеством квашеной капусты и дюжиной картофелин – все это великолепие плавало в густом, ароматном соусе. Слегка заморив этим червячка, он почувствовал волчий аппетит и перешел к сосискам. Колбасные изделия ему еженедельно доставлял нарочный из Додомы на севере, где их производил настоящий гений своего дела, иммигрант из Вестфалии, – колбаса и прочее обладали у него вкусом, неотличимым от настоящих шварцвальдовских. Вот эти сосиски, а также пильзнерское пиво сорта «Ганза», специально охлаждаемое в глиняных жбанах, пробуждали в организме герра Флейшера восхитительное чувство ностальгии. Он поедал все это не столько молча и благопристойно, сколько размеренно и степенно, и все это огромное количество пищи, оказавшись внутри тела, охваченного кителем и галифе из плотного плиса серого цвета, повысило внутреннее давление, а это способствовало тому, что на лице его и на шее проступил пот, принуждая его время от времени делать паузы и утираться.

Наконец герр Флейшер глубоко вздохнул и, скрипнув кожаными сандалиями, откинулся на спинку стула. Сквозь слой улегшихся в желудке сосисок пробился пузырек газа, поднялся вверх и вырвался наружу деликатной отрыжкой. Посмаковав ее вкус, он еще раз блаженно вздохнул, щурясь, покинул утонувшую в глубокой тени веранду и вышел, окунувшись в переливающиеся волны ослепительного солнечного света.

И тут он увидел приближающегося курьера. Этот человек подошел к ступеням веранды и под палящим солнцем присел на корточки, между ног его была целомудренно натянута набедренная повязка. Черное, лоснящееся тело его блестело от пота, но ноги до самых колен покрывал тонкий слой пыли, а грудь размеренно поднималась и опускалась, вдыхая разреженный от жары воздух. Глаза его были деликатно опущены: пока бвана мкуба формально не даст гонцу понять, что он заметил его присутствие, прямо смотреть на него нельзя.

Герман Флейшер задумчиво смотрел на этого человека, и хорошее настроение его постепенно улетучивалось: он уже предвкушал было, как с наслаждением станет предаваться дневной сиесте, а этот гонец взял и все испортил. Он отвернулся, посмотрел на низкое облачко над южными холмами и отхлебнул пива. Потом выбрал из лежащей перед ним коробки сигару и закурил. Сигара горела ровно и медленно, и дым ее понемногу вернул прежнее благостное настроение. Выкурив сигару почти до конца, Флейшер загасил окурок о стену веранды.

– Говори, – пробурчал он.

Гонец поднял на него глаза и ахнул от изумления и благоговейного трепета, лицезрея перед собой столь прекрасную, столь благородную личность комиссара. Конечно, такое явное выражение восхищения носило ритуальный характер, тем не менее оно приятно щекотало нервы герра Флейшера.

– Я вижу тебя, бвана мкуба – великий господин, – услышал традиционное приветствие Флейшер и слегка кивнул в ответ. – Я принес тебе привет от Калани, вождя племени батья, обитающего на реке Руфиджи. Ты – его отец, и он падает перед тобой ниц. Красота твоих желтых волос и твоего толстого тела ослепляет его.

Герр Флейшер беспокойно поерзал в кресле. Упоминание о его дородности, с какими бы благими побуждениями это ни делалось, всегда его раздражало.

– Говори, – повторил он.

– Калани говорит так: «Десять солнц назад в дельту Руфиджи вошел корабль и пристал к берегу Острова собак, Инье. На этом острове люди корабля построили дома, а на стволе засохшей пальмы над домами повесили тряпку-инсингиз, цвета синего, белого и красного, со множеством крестов внутри крестов».

Герр Флейшер сделал над собой усилие и выпрямился в кресле, с изумлением уставившись на гонца. Розовый цвет его лица медленно сменился на бледный, прорезанный сеткой красных и фиолетовых вен.

– Калани также говорит так: «С тех пор как они туда прибыли, не умолкали голоса их ружей, они говорили по всей реке Руфиджи, было убито множество слонов, и уже к полудню небо темнело от птиц, которые явились туда ради мяса».

Герр Флейшер уже метался в своем кресле, все нужные слова застряли у него в глотке, лицо вздулось и угрожало лопнуть, как перезревший фрукт.

– Калани говорит далее так: «На острове двое белых мужчин. Один мужчина очень худой и юный и, следовательно, человек ничтожный. Другого белого мужчину Калани видел только с большого расстояния, но по красноте его лица и по большим размерам его корпуса в глубине души он уверен, что это сам Фини».

Услышав это имя, герр Флейшер обрел дар речи, правда не вполне членораздельной: он взревел, как бык во время гона. Гонец сразу зажмурился, поскольку подобный рев бваны мкубы обычно предшествовал множествам казней через повешение.

– Сержант! – снова заревел комиссар, и на этот раз рев обрел некую осмысленную форму, а герр Флейшер вскочил на ноги, с трудом пытаясь зацепить за петлю бляху своего пояса.

– Раш! – заорал он еще раз.

Значит, O’Флинн снова проник на территорию Германии, опять он грабит принадлежащую Германии слоновую кость, да еще и усугубил наносимую обиду тем, что вывесил над владениями кайзера флаг Великобритании.

– Сержант! Где тебя, черт побери, носит?!

С невероятной для такого толстяка скоростью герр Флейшер помчался по длинной веранде. Уже целых три года, с тех пор как он прибыл в Махенге, одного только звука имени Флинна O’Флинна было достаточно, чтобы напрочь отбить у него аппетит и привести в состояние, близкое к эпилептическому припадку.

Из-за угла веранды показался сержант из контингента аскари[20], и герр Флейшер успел вовремя притормозить, чтобы не сбить его с ног.

– Боевая тревога! – снова взревел комиссар. Не в силах сдержать охватившее его смятение, он пустил изо рта облако мелких капель слюны. – Ударный отряд, двадцать человек. С полной выкладкой. Сто фунтов боезапаса. Выступаем через час.

Сержант отдал честь и, согнувшись пополам, помчался через тренировочный плац. Через минуту звуки горна возвестили боевую тревогу.

Не сразу черные клубы ярости в сознании Германа Флейшера рассеялись и к нему вернулся трезвый рассудок. Он стоял, сгорбившись и опустив плечи, тяжело дышал через рот и мысленно переваривал весь смысл донесения Калани.

Это уже не просто очередная бандитская вылазка неуловимого O’Флинна через Рувуму из Мозамбика. На этот раз он организовал полномасштабную экспедицию, нагло провел свое судно в дельту реки Руфиджи и водрузил там британский флаг. К горлу герра Флейшера подступила тошнота, никак не связанная с обилием съеденной копченой свинины. Он с первого взгляда увидел причины и понял последствия этого международного инцидента.

Этот инцидент, возможно, станет стимулом к пробуждению отечества и выведет его на дорогу исполнения своего истинного предназначения. Флейшер возбужденно сглотнул слюну. Ишь, взяли моду хлестать своим ненавистным флагом в лицо самому кайзеру. Нет, здесь и сейчас творится история, и он, Герман Флейшер, стоит в самом центре событий.

Охваченный легким трепетом, он поспешил в свой кабинет и принялся набрасывать черновик доклада губернатору Шее, доклада, в результате которого мир может погрузиться в пучину свирепых, разрушительных войн, но из них немецкий народ выйдет победителем и станет править всем миром.

Уже через час верхом на белом ослике, надвинув на лоб форменную шляпу, чтобы солнце не било в глаза, Флейшер выехал за пределы своей резиденции. За ним бодро шагали его черные солдаты-аскари с винтовками на плечах. Красивые в своих военных фуражках-таблетках с падающим сзади на плечи защитным клапаном из ткани, в отглаженной униформе цвета хаки, в аккуратных, закрывающих щиколотки обмотках, они шагали в ногу, и все это представляло собой прекрасное зрелище, вид которого радовал бы душу любого командира.

В течение полутора дней будет продолжаться их бодрый марш, пока наконец отряд не прибудет в точку слияния двух рек, Киломберо и Руфиджи, где на приколе стоит комиссарский паровой катер.

Когда строения города Махенге пропали у них за спиной, герр Флейшер расслабился, а также расслабил мышцы, чтобы они удобнее легли по форме седла.

6

– Ну что, ты все правильно понял? – без особой уверенности спросил Флинн.

За последние восемь дней совместной охоты ему так и не представилась возможность убедиться в том, что Себастьян способен исполнять ряд простейших заданий, не внося в них каких-нибудь собственных, поистине поразительных изменений.

– Итак, повторяю: идешь вдоль берега вниз по течению до острова и грузишь слоновую кость на корабль. Потом возвращаешься со всеми лодками, забираешь следующую партию.

Флинн помолчал, предоставляя Себастьяну возможность переварить эти слова в рыхлых тканях его мозгов, и только потом продолжил:

– И ради всего святого, не забудь про джин.

– Слушаюсь, старина, – прозвучал ответ.

За эти восемь дней у Себастьяна отросла черная борода, облупилась кожа на опаленном солнцем кончике носа, и он уже почти освоился с ролью браконьера-охотника за слоновой костью. Широкополая фетровая шляпа, которую Флинн одолжил ему на время, была нахлобучена до ушей, острые как бритва листья слоновьей травы изрезали обе штанины в клочья и сняли весь глянец с его сапожек. Кожа на запястьях, а также особенно мягкая за ушами распухла и была усеяна воспаленными пятнышками многочисленных укусов кровососущих, которые на славу попили его кровушки. Зато на этой жаре Себастьян, принужденный постоянно двигаться, несколько сбросил вес и сейчас был строен, поджар и выглядел довольно сурово.

Они стояли на берегу Руфиджи под обезьяньим каштаном и смотрели, как идет погрузка на долбленки последних бивней. В жарком, и без того насыщенном испарениями воздухе стояла еще и вонь фиолетово-зеленоватых бивней, которой теперь Себастьян почти не замечал, – за последние восемь дней столько было набито слонов, что зловоние, издаваемое слоновой костью, казалось ему естественным, как моряку запах моря.

– Когда завтра утром вернешься сюда, ребята успеют притащить последние бивни. Корабль у нас будет полный, и ты можешь спокойно идти на Занзибар.

– А ты как? Останешься здесь, что ли?

– Это, черт побери, вряд ли. Быстренько смоюсь отсюда домой, в Мозамбик.

– А не проще ли плыть с нами на корабле? Пешком добираться почти две сотни миль.

Себастьян искренне беспокоился за Флинна: за последние дни он стал испытывать подлинное восхищение этим человеком.

– Видишь ли, тут такое дело… – начал Флинн и нерешительно замолчал.

Да, сейчас, пожалуй, не время беспокоить Себастьяна разговорами о том, что возле устья Руфиджи его уже поджидают немецкие канонерские лодки.

– Мне надо вернуться к себе потому, что… – Флинн O’Флинн снова замолчал, но тут вдруг в голове мелькнула спасительная мысль, и его охватило вдохновение. – Потому что у меня там осталась маленькая дочь… бедняжка совсем одна.

– У тебя есть дочь? – удивленно спросил Себастьян.

– Да, представь себе, будь я проклят, у меня есть дочь, – ответил Флинн, и на него вдруг нахлынуло чувство отеческой любви и долга. – Да-да, бедняжка там у меня совсем одна.

– А когда мы снова встретимся?

Мысль о том, что он расстается с Флинном, что он тоже теперь останется один и ему придется в одиночку искать способы, как добраться до Австралии, печалила Себастьяна.

– Ты понимаешь, – Флинн старался говорить как можно более мягко, – я как-то об этом еще не думал.

Но это была неправда. За последние восемь дней Флинн только и думал об этом. Расставаясь с Себастьяном Олдсмитом навсегда, ему очень хотелось хотя бы помахать ему на прощанье рукой.

– А разве нельзя было бы… – На посмуглевших от солнечного загара щеках Себастьяна проступил легкий румянец. – Разве нельзя было бы… как бы это сказать… объединиться и работать вместе? Ты бы мог меня взять как бы учеником, что ли.

Услышав такое, Флинн сощурился. При мысли о том, что Себастьян постоянно будет таскаться за ним хвостом и палить из его винтовки направо и налево, он пришел в ужас.

– Ну что ж, Бэсси, мой мальчик… – Он положил на плечо Себастьяна свою толстенную ручищу. – Для начала ты уж доставь эту старую посудину в Занзибар, и старина Кебби Эль Кеб заплатит тебе твою долю. А потом напиши мне, хорошо? Как тебе эта мысль? Напишешь, и мы с тобой все это обмозгуем.

Себастьян радостно улыбнулся:

– Я бы очень этого хотел, Флинн. Честное слово, очень хотел бы.

– Вот и ладно, а пока давай отправляйся. Да не забудь про джин.

Небольшая флотилия нагруженных слоновой костью лодок-долбленок отчалила от берега, и их подхватило течение реки. На носу передней, сжимая в руках двустволку, плотно, до самых ушей натянув шляпу на голову, стоял Себастьян. В лучах вечернего солнца весла равномерно опускались в воду и снова поднимались, сверкая каплями воды; подгоняемые течением лодочки устремились к первому повороту.

Себастьян оглянулся и, стараясь сохранить равновесие на носу неустойчивой лодки, помахал винтовкой стоящему на берегу Флинну.

– Ради всего святого, будь осторожен с этой чертовой штукой! – крикнул Флинн.

Но было уже поздно. Винтовка выстрелила, отдача толкнула Себастьяна, он опрокинулся и растянулся на куче слоновой кости за его спиной. Лодка угрожающе закачалась – гребцы изо всех сил старались удержать ее и не дать ей опрокинуться – и пропала за поворотом.

Уже через двенадцать часов те же самые лодочки показались из-за того же самого поворота снова и направились прямо к растущему на берегу одинокому дереву, обезьяньему каштану. Теперь лодочки были пусты и скользили по воде легко, гребцы лишь помогали себе каким-то своим, старинным и монотонным песнопением.

Свежевыбритый, в чистой рубашке и в сменных сапожках, держа между коленями ящик с напитком для Флинна, Себастьян с нетерпением всматривался вперед, стараясь разглядеть крупную фигуру американца.

Над поверхностью реки медленно стлался голубоватый шлейф лагерного костра, но на берегу не было видно ни одной приветственно размахивающей руками человеческой фигуры. Себастьян вдруг нахмурился: он заметил, что силуэт обезьяньего каштана в чем-то изменился. Он сощурил глаза, неуверенно вглядываясь вперед.

И тут за его спиной прозвучал первый звонкий крик тревоги – кричали его гребцы:

– Аллеманы![21]

Лодка под ним стала круто разворачиваться. Он оглянулся и увидел, что другие лодки тоже поворачивают и плывут по течению, а сидящие в них люди, изо всех сил налегая на весла, что-то испуганно лопочут.

Его собственная лодка понеслась вслед за другими, поочередно исчезающими за поворотом.

– Эй! – крикнул Себастьян, глядя на блестящие от пота спины гребцов. – Что вы делаете?

Но гребцы не удостоили его ответом, только мышцы их упруго перекатывались под черной, лоснящейся кожей – им до безумия хотелось, чтобы их лодочка стрелой летела вперед к спасительному изгибу реки.

– Немедленно остановиться! – зарычал на них Себастьян. – Поворачивай обратно, черт вас побери! В лагерь!

Себастьян в отчаянии поднял ствол винтовки и наставил его на ближайшего.

– Я не шучу! – снова рявкнул он.

Туземец через плечо бросил на него быстрый взгляд, увидел двойное жерло винтовки, и лицо его, и без того уже исказившееся от страха, совсем перекосилось и в ужасе застыло. У всех у них уже успела выработаться вполне здравая трепетность перед тем, как умеет Себастьян обращаться с этим оружием.

Туземец бросил грести, остальные тоже, один за другим, последовали его примеру. Так и сидели, боясь пошевелиться под завораживающим взглядом винтовки Себастьяна.

– Назад! – скомандовал Себастьян, красноречиво вытянув руку против течения.

Человек, сидящий к нему ближе всех, неохотно опустил весло в воду, и лодка развернулась боком к течению.

– Назад! – повторил Себастьян, и остальные послушно сделали то же самое.

Медленно, осторожно эта единственная лодка добралась до обезьяньего каштана, и все увидели, что на ветвях его висят уже новые, зловещие плоды.

Корпус лодки уперся в твердую почву, и Себастьян ступил на берег.

– Выходи! – приказал он остальным, подкрепив приказ недвусмысленным жестом.

Во что бы то ни стало надо было, чтобы все до одного покинули лодку и потом держались от нее подальше, – Себастьян прекрасно понимал: стоит только ему повернуться к ним спиной, как эти людишки тут же налягут на весла и с новой прытью помчатся вниз по течению.

– Выходи! – снова прикрикнул он.

Они безропотно повиновались, и он, как пастух стадо овец, погнал их вверх по крутому берегу к лагерю Флинна O’Флинна.

Возле тлеющего костра лежали двое убитых выстрелами стрелков Флинна. Но вот четверым висящим на ветках обезьяньего каштана повезло меньше. Веревочные петли глубоко врезались им в шеи, лица их распухли, рты были широко раскрыты в попытке сделать последний глоток воздуха, который им так и не достался. На высунутых языках ползали толстые, зеленые, отливающие металлическим блеском мухи.

– Режьте веревки! – приказал Себастьян, пытаясь подавить подступивший к горлу приступ тошноты.

Но гребцы стояли неподвижно, как парализованные, и отвращение Себастьяна к открывшемуся им жуткому зрелищу сменилось злостью. Он грубо толкнул одного из них к дереву.

– Режьте веревки! – повторил он и сунул рукоятку своего охотничьего ножа ему в руку. – Снимайте их.

Себастьян отвернулся и не стал смотреть, как туземец, зажав нож в зубах, добирался до развилки дерева. Он только слышал за спиной глухие удары падающих на землю тяжелых мертвых тел. Желудок его снова взбунтовался, но он подавил позыв и поскорей постарался сосредоточиться на поисках следов примятой травы вокруг лагеря.

– Флинн, – тихо позвал он. – Флинн! Слышишь меня, Флинн! Где ты?

На мягкой почве всюду отпечатались следы подбитых гвоздями сапог, а в одном месте он наклонился и поднял блестящий медный цилиндрик пустой гильзы. Вокруг капсюля его были выдавлены слова: Mauser Fabriken. 7 mm.[22]

– Флинн! – уже более настойчиво и тревожно позвал Себастьян – до него наконец дошел весь ужас произошедшего. – Флинн!

Вдруг совсем неподалеку зашуршала трава. Слегка приподняв стволы винтовки, он метнулся туда.

– Хозяин! – услышал Себастьян, и в груди его поднялась волна разочарования.

– Мохаммед! Ты, что ли, Мохаммед? – произнес он, признав тщедушную, маленькую фигурку в вечной феске на курчавой голове.

Это был главный оруженосец Флинна, единственный, кто немного владел английским.

– Мохаммед, – с облегчением проговорил Себастьян и тут же быстро продолжил: – А что Фини? Где Фини?

– Его застрелили, хозяин. Аскари явились рано утром, и он упал в воду.

– Где? Покажи где.

Под самым лагерем, в нескольких ярдах от того места, куда на берег вытаскивали лодки, они отыскали жалкий сверток с одеждой Флинна. Возле него наполовину обмыленный кусок дешевого мыла и металлическое ручное зеркальце. В грязи виднелись глубокие отпечатки босых ног. Мохаммед нагнулся и сорвал растущий у самого берега стебель тростника. Не говоря ни слова, он протянул его Себастьяну. На листе его Себастьян увидел высохшую и почерневшую каплю крови, которая рассыпалась в мелкие крошки, как только он прикоснулся к ней ногтем большого пальца.

– Мы должны его найти. Возможно, он еще жив. Зови остальных. Мы обыщем весь берег вниз по течению.

С нестерпимой болью в душе от потери друга Себастьян поднял перемазанную грязью рубашку Флинна и скомкал ее.

7

Флинн скинул с себя штаны и грубую домотканую рубаху. На рассвете было довольно прохладно, и по телу его прошла дрожь. Он обхватил себя руками и принялся растирать предплечья, одновременно вглядываясь в мелководье у берега, в поисках сетчатого узора на дне, который указывал бы, что под слоем ила спрятался и поджидает его крокодил.

Кожа Флинна в тех местах, где ее закрывала от солнца одежда, была белая, как китайский фарфор, но руки до самой шеи и треугольник на груди были покрыты темно-коричневым загаром. Помятое, красное, сморщенное лицо опухло со сна, длинные, тронутые сединой, спутанные волосы свалялись. Он громко отрыгнул и скривился, ощутив вкус перегоревшего джина и табака. Убедившись в том, что ни одна пресмыкающаяся тварь его здесь не ждет, затаившись в засаде, Флинн ступил в воду, зашел по пояс, скрыв под водой массивные ягодицы, и окунулся. Фыркая, принялся поливать голову пригоршнями воды и, закончив омовение, снова выбрался на берег. Шестьдесят секунд – достаточно долгое время, чтобы оставаться в такой реке, как Руфиджи: любопытные крокодилы, заслышав плеск, быстренько явятся посмотреть, кто это там купается и можно ли им поживиться.

Совершенно голый и мокрый, с прилипшими к лицу влажными волосами, Флинн намылился, стараясь сбивать пену погуще в промежности и нежно поглаживая свои благодатные гениталии. Смыв таким образом заодно и остатки сна и лени, он почувствовал, что в животе пробуждается аппетит.

– Мохаммед, – воззвал он, обернувшись к лагерю, – возлюбленный раб Аллаха и сын пророка Его, оторви свою черную задницу от постели и свари-ка мне кофе! Да подлей в него капельку джина, – немного подумав, добавил он.

Мыльная пена освежила подмышки Флинна, что слегка приглушило меланхоличное урчание в животе, когда Мохаммед наконец спустился к нему на берег. В руке он держал, стараясь не расплескать, большую эмалированную кружку, над которой струились завитки ароматного пара.

– Ты добр и милостив, – улыбаясь, произнес Флинн на суахили, – и милость твоя да будет вписана рядом с именем твоим на райских скрижалях.

Он протянул руку, чтобы взять кружку, но не успели пальцы его коснуться ее, как наверху захлопали ружейные выстрелы и верхнюю часть бедра Флинна пронзила пуля. Удар отбросил его в сторону, он упал, оказавшись наполовину на суше, наполовину в воде.

Флинн лежал, ошеломленный ударом пули, и слышал, как солдаты-аскари ринулись в его лагерь, слышал их восторженные крики, когда они добивали прикладами тех, кто остался в живых после первого залпа. Флинн пошевелился и, извиваясь всем телом, принял сидячее положение.

К нему уже приближался встревоженный Мохаммед.

– Беги, – прохрипел Флинн. – Беги, черт бы тебя побрал.

– Господин…

– Поскорей убирайся отсюда! – свирепо набросился на него Флинн, и Мохаммед в ужасе отскочил. – Ты что, дурак?! Тебе дадут отведать веревки с петлей, а потом завернут в свиную кожу.

Мохаммед в нерешительности еще секунду постоял, потом пригнулся и быстренько скрылся в зарослях тростника.

– Ищите Фини! – проревел чей-то голос по-немецки. – Ищите белого человека.

Тут-то Флинн и понял, что его поранила случайная пуля, возможно даже рикошетная. От бедра до самого низу нога его онемела, но он сумел-таки проползти и затащить себя в воду. Бежать он не мог, значит должен плыть.

– Да где же он? Найти его! – продолжал бесноваться тот же голос.

Вдруг заросли высокой травы на берегу раздвинулись, и Флинн поднял голову. В первый раз они встретились друг с другом лицом к лицу. Эти двое уже три долгих года на территории в десять тысяч квадратных миль играли друг с другом в смертельно опасную игру в прятки.

– Ja![23] – торжествующе воскликнул Флейшер и, выхватив парабеллум, направил его на лежащего в воде человека. – Наконец-то!

Держа пистолет обеими руками, он тщательно прицелился.

Раздался сухой, как щелчок, звук выстрела, и пуля шлепнула по воде в футе от головы Флинна. Флейшер разочарованно что-то прорычал.

Наполнив полные легкие воздуха, Флинн нырнул под воду. По-лягушачьи загребая здоровой ногой и волоча за собой раненую, он повернул по течению и поплыл. И плыл под водой до тех пор, пока не почувствовал, что еще секунда – и он больше не выдержит. За плотно сомкнутыми веками перед глазами его пошли, вспыхивая и переливаясь, разноцветные пятна. И тогда он вырвался на поверхность. Флейшер стоял на берегу, дожидаясь этого момента, а вместе с ним и дюжина его верных псов-аскари.

– Вот он! – воскликнул немец, увидев, как Флинн, словно кит из водной пучины, показался на поверхности.

Затрещали винтовочные выстрелы, пули хлестали, подскакивая на воде и с визгом пролетая у него над головой.

– Целься, целься точнее!

Отчаянно вскрикивая и подвывая, Флейшер бешено палил из своего парабеллума. Вот голова Флинна скрылась под водой, а вместо нее на поверхности на секунду мелькнули белоснежные ягодицы: он снова нырнул. Захлебываясь от злости, Флейшер обратил свой гнев и ярость на теснившихся вокруг него аскари.

– Свиньи! Глупые черномазые свиньи!

Пустым пистолетом он с размаху ударил ближайшего по голове, и тот рухнул на колени. Остальные, занятые тем, что увертывались от порхающего по воздуху в руке Флейшера пистолета, не сразу уловили момент, когда голова Флинна снова показалась на поверхности. А когда вновь открыли беспорядочную стрельбу, пули уже поднимали фонтанчики на воде не ближе чем в десяти футах от мелькающей головы беглеца. Флинн снова нырнул.

– Вперед! Догнать его!

В погоню за Флинном Флейшер погнал впереди себя стадо аскари, семеня за ними по берегу реки. Они пробежали ярдов двадцать, не встречая особых препятствий, но скоро столкнулись с участком болота, с трудом преодолели его, но дальше перед ними сплошной стеной встали заросли слоновьей травы. Они нырнули в гущу ее и обнаружили, что теперь поверхность реки больше не видна.

– Schnell! Schnell![24] Уйдет! – задыхаясь, орал Флейшер.

Но тут ноги его запутались в крепких стеблях, и он со всего маха шмякнулся на землю прямо в грязь лицом. Двое из его верных аскари подняли его на ноги, и вместе они заковыляли дальше, пока дебри высокой травы не закончились; преследователи оказались на берегу речной излучины, откуда открывался вид на тысячу ярдов вниз по течению.

Громкие выстрелы подняли со своих мест тучи птиц, и теперь их испуганные стаи беспорядочно метались в воздухе над зарослями тростника. Тревожные крики пернатых сливались в неприятно режущий ухо хор, нарушая благостную тишину рассветного утра. Кроме них, кругом больше не видно было ни единого живого существа. От одного берега до другого на изгибающейся водной глади реки виднелось лишь несколько плавающих островков папирусной травы да множество плотных, спутанных сгустков растительности, оторванных течением и неторопливо дрейфующих к морю.

Тяжело дыша, Герман Флейшер сбросил с себя руки двух услужливо поддерживающих его аскари и лихорадочно стал обшаривать взглядом водную поверхность, надеясь увидеть мелькающую на ней голову Флинна.

– Куда же он пропал? – в отчаянии прошептал он.

Дрожащими пальцами он вставил в магазин парабеллума новую обойму.

– Куда же он пропал? – повторил комиссар еще раз.

Но ни один из его аскари не рискнул привлечь к себе внимание, решившись ответить на этот вопрос.

– Он должен быть где-то с этой стороны!

Ширина Руфиджи здесь была не менее полумили, и Флинн не мог переплыть реку всего за несколько минут с того момента, когда они видели его в последний раз.

– Обыскать берег! – приказал Флейшер сержанту. – Найти его!

Сержант с облегчением повернулся к своим подчиненным, быстро разбил их на две группы и выслал на поиски вверх и вниз по течению реки.

Флейшер медленно вернул пистолет обратно в кобуру, защелкнул клапан, потом достал из кармана носовой платок и вытер лицо и шею.

– Пошли! – рявкнул он в сторону сержанта и двинулся обратно к лагерю.

Добравшись до лагеря, он увидел, что его люди успели установить складной столик со стулом. В еще тлеющий костерок Флинна вдохнули новую жизнь, и туземный повар из тех же аскари уже готовил завтрак.

Сидя за столиком в расстегнутом на груди кителе и зачерпывая ложкой овсяную кашу с диким медом, Флейшер поймал себя на том, что еда, а также приятное воспоминание о радикальном характере, с которым была исполнена экзекуция четырех захваченных пленных, поднимает ему настроение.

Когда последний из них перестал дергаться в петле, дрыгать ногами и повис на ветке обезьяньего каштана без движения рядом с остальными своими товарищами, Герман кусочком черного хлеба подобрал на тарелке остатки ветчинного жира и сунул его в рот. Повар убрал тарелку и поставил перед ним чашку с дымящимся кофе – как раз в тот самый момент, когда обе группы следопытов пробились сквозь заросли на поляну и доложили, что ими было найдено лишь несколько капель крови у самой кромки воды, более никаких следов Флинна O’Флинна не обнаружилось.

– Ja, – кивнул Герман, – значит, его съели крокодилы.

Он отхлебнул кофе, еще раз благодарно кивнул и отдал следующий приказ.

– Сержант, организуйте погрузку всего этого на катер. – Он указал на груду слоновой кости, лежащую на краю поляны. – Потом выдвигаемся к Собачьему острову, там отыщем еще одного белого с его английским флагом.

8

Флинн обнаружил только входное отверстие пули, темно-красную дырочку, откуда все еще медленно сочилась водянистая кровь. Он мог бы просунуть туда свой большой палец, но делать этого не стал, только осторожно ощупал ногу с обратной стороны и нашел в мякоти твердый бугорок, где прямо под кожей застрял кусочек металла.

– Черт побери, черт побери, вот зараза, – прошептал он не столько от боли, сколько от злости на столь маловероятное стечение обстоятельств, когда пуля срикошетила именно туда, где под берегом стоял он, причем с такой скоростью, что не продырявила ему ногу насквозь, не вылетела с обратной стороны, а осталась у него в бедре.

Флинн медленно распрямил ногу, проверяя, не сломана ли кость. От этого движения легкий мат плавучего папируса, на котором он лежал, слегка качнулся.

– Еще немного – и могла бы задеть кость… но не задела, – облегченно проворчал он и в первый раз почувствовал легкое головокружение и подступающую слабость. – Да-а, слегка подрастерял кровушки, – заметил он и тут увидел, что из раны прорвалась свежая струйка алой крови и смешалась с каплями воды, ползущими вниз по ноге и падающими на сухой, плотно слежавшийся папирус. – Надо бы остановить это дело, – снова прошептал он.

Флинн был совершенно голый и мокрый. Ни ремня, ни даже куска ткани, которую можно было бы использовать в качестве жгута, у него не было, но кровотечение как-то надо остановить. Плохо слушающимися от слабости пальцами он нарвал пучок длинных, как сабля, листьев растущего кругом тростника и стал плести из них веревку. Закончив, обмотал ее вокруг ноги повыше раны, стянул потуже и завязал узлом. Струйка крови уменьшилась и почти совсем прекратилась, и только тогда Флинн откинулся на спину и закрыл глаза.

Благодаря небольшим водоворотам и завихрениям в течении реки, а также волнению, вызванному поднимающимся утренним ветерком, островок под ним тихонько раскачивался и колыхался. Флинн устал, ужасно, невыносимо устал, а это покачивание успокаивало его. И он погрузился в сон.

Разбудили его боль и отсутствие ощущения успокоительного покачивания. Боль выражалась в тупой и непрекращающейся пульсации крови, которая билась у него в ноге, отдаваясь в промежности и в нижней части живота. Преодолевая головокружение, он приподнялся на локтях и окинул взглядом свое тело. В результате того, что нога его была туго стянута сплетенной из травы веревкой, она распухла и посинела. Он целую минуту отрешенно смотрел на нее, не совсем понимая, что к чему, пока не вспомнил все, что с ним случилось.

– Гангрена! – проговорил он вслух и рванул узел. Веревка отвалилась, кровь с новой силой хлынула по венам в ногу, пронзив ее острой, мучительной болью, он ахнул от неожиданности, сжал кулаки и стиснул зубы, чтобы не закричать. Боль немного улеглась, осталось лишь тупое и монотонное биение крови в ноге, и он снова хрипло, как человек, страдающий астмой, задышал.

Потом перемена в его положении дошла до сознания, и Флинн, близоруко щурясь, огляделся вокруг. Течение реки снова принесло его к мангровым болотам, в лабиринт множества проток между небольшими островками дельты. С начавшимся отливом уровень воды упал, и плотик остался на илистом берегу. От ила несло вонью гниющей растительности и запахом серы. Рядом с ним расположилась компания больших зеленых речных крабов. Щелкая клешнями и пуская пузыри, они трудились над мертвой рыбой. Их глазки на тонких стебельках то и дело поднимались и удивленно вертелись в разные стороны. Заметив, что Флинн пошевелился, они бочком, угрожающе вскидывая клешни с красными кончиками, отступили, чтобы быть поближе к воде.

Вода! До сознания Флинна вдруг дошло, что слюна во рту его густа и тягуча, а язык прилип к нёбу. Сожженное безжалостными солнечными лучами, разогретое изнутри воспалившейся раной, тело его напоминало раскаленный котел, который жаждал быть наполненным влагой.

Флинн пошевелился и тут же закричал от боли. Пока он спал, нога его задеревенела. Она была похожа теперь на тяжелый якорь, навсегда приковавший его к папирусовому плотику. Он сделал еще попытку сдать назад, используя руки и мышцы ягодиц и волоча за собой неподвижную ногу. Каждый вдох отдавался в его пересохшем рту рыданием, каждое движение – вонзающимся ему в бедро раскаленным добела копьем. Но ему надо глотнуть воды, вода нужна сейчас его организму, как воздух. Дюйм за дюймом он подвигался все ближе к краю плотика и сполз наконец на илистый берег.

С отливом вода отступила, и до ее кромки оставалось теперь шагов пятьдесят. Подражая движениям пловца на спине, он медленно продвигался по липкой грязи, волоча за собой больную ногу. Рана снова стала кровоточить, не столь обильно, как раньше, но при каждом движении на ноге проступала очередная ярко-красная капля.

До воды он в конце концов добрался и повернулся на бок, чтобы раненая нога была сверху и в рану не попала грязь. Опираясь на локоть, окунул лицо в воду и принялся жадно пить. Вода оказалась теплой, приправленной морской солью и терпкой от сгнивших мангровых растений и вкусом напоминала мочу животных. Но он продолжал шумно втягивать в себя эту воду, погрузив в нее и рот, и ноздри, и даже глаза. Наконец ему не хватило воздуха, он прервался и сделал вдох, тяжело дыша, поднял голову и закашлялся: вода через нос попала в дыхательные пути, на глаза навернулись слезы, затуманив зрение. Но вот дыхание восстановилось, успокоилось, зрение прояснилось. Он хотел уже снова опустить голову в воду и продолжить жадное утоление жажды, но, бросив быстрый взгляд в направлении противоположного берега, увидел, что по воде кто-то движется в его сторону.

До него еще было с сотню ярдов, но плыл он довольно быстро, вспенивая воду огромным хвостом. Очень крупный, не менее пятнадцати футов в длину, похожий на покрытый грубой корой ствол дерева – крокодил оставлял на поверхности воды после себя широкий след.

Флинн пронзительно закричал, всего один раз, но крик на удивление оказался громкий и поразительно чистый. Он так испугался, что забыл о ране и попытался встать, помогая себе руками, но раненая нога пригвоздила его к земле. И он закричал снова, от боли и от страха.

Лежа на животе, извиваясь всем телом, Флинн торопливо пополз по липкому, вонючему берегу, вонзая в ил скользящие пальцы, прочь от мелководья, туда, где в пятидесяти ярдах лежал его папирусовый плотик, оставленный отливом между корнями мангровых деревьев. Каждую секунду ожидая услышать сзади скользящий звук нападающей огромной рептилии, он добрался до первого мангрового дерева и, весь покрытый толстым слоем черной грязи, с лицом, искаженным от ужаса, перекатился на бок и оглянулся назад, губы его шевелились, изо рта вылетали какие-то бессвязные звуки.

Крокодил был уже у самого берега, но все еще находился в воде. Видна была только его голова с маленькими и яркими свиными, посаженными на наросты ороговевшей чешуи глазками, которыми он не мигая смотрел на Флинна.

На грани отчаяния Флинн глянул по сторонам. Он находился на крохотном илистом островке, в самом центре которого росло десяток с лишним мангровых деревьев. Стволы их были вдвое толще грудной клетки мужчины, но до десяти футов от земли совершенно голые, без единой ветки, с гладкой и скользкой от ила корой, усеянной небольшими колониями пресноводных мидий. Влезть на такое дерево Флинн не смог бы, даже будучи здоровым, а уж с раненой ногой добраться до нижних ветвей для него сейчас было просто немыслимо.

Он отчаянно завертел головой, пытаясь найти хоть какое-нибудь оружие – все равно что, не важно, лишь бы было чем защититься. Но ничего не увидел. Ни сучка, ни выброшенной на берег коряги, ни камня – вокруг него была только гладкая поверхность черного скользкого ила.

Флинн снова посмотрел в сторону крокодила. Тот не двигался. В груди зашевелилась хлипкая надежда: а вдруг он побоится и не станет выходить на топкий илистый берег, но надежда умерла, не успев родиться. Нет, этот зверь обязательно выйдет. Каким бы трусливым ни было это отвратительное чудовище, пройдет время, и оно наберется смелости и все-таки выйдет. Крокодил уже почуял свежую кровь и понял, что человек ранен, что он беспомощен. И обязательно выйдет.

Испытывая страшную боль, Флинн оперся спиной о корни дерева, и ужас его несколько улегся, превратившись просто в страх, размеренно пульсирующий в унисон с его болью в ноге. Пока он, охваченный паникой, удирал вглубь островка, довольно плотный ил попал в рану и залепил отверстие, которое проделала в ноге пуля, тем самым остановив кровотечение. Но теперь это не имеет никакого значения, подумал Флинн, и вообще ничто теперь не имеет значения. Кроме этой твари, ждущей, когда аппетит пересилит ее робость, сгладит нежелание покидать родную стихию. Это может произойти через пять минут или через полдня, но рано или поздно крокодил оттуда выйдет.

Вокруг его морды поднялась небольшая рябь, первый признак того, что чудище пошевелилось, и длинная, покрытая чешуей голова на дюйм подвинулась ближе к берегу. Флинн оцепенел.

Вот уже показалась его спина – узор чешуи на ней был похож на зубья пилы, – а за ней и хвост, украшенный двойным гребнем. Осторожно переступая коротенькими, кривыми ножками, зверь вразвалочку пошлепал по мелководью. Широкое, как у тяжеловоза першеронской породы, тело его, весом более тонны холодной, закованной в чешую плоти, блестело влагой. Вот он вышел из воды. Проваливаясь в мягкий ил по колено и оставляя на нем след своего брюха, крокодил двинулся вперед. Не сводя с Флинна маленьких глазок и зловеще скалясь, он демонстрировал свои местами выщербленные, кривые и длинные желтые зубы.

Он подходил так медленно, что прислонившийся к дереву Флинн ничего не предпринимал, словно загипнотизированный приближающимся к нему переваливающейся походкой животным.

Протопав по берегу половину пути, крокодил остановился и припал к земле, еще шире скалясь, и до ноздрей Флинна донесся его запах: тяжелый душок протухшей рыбы и мускуса.

– Проваливай! – заорал на него Флинн, но тот оставался на месте, не двигаясь, и не мигая смотрел на свою жертву. – Проваливай!

Флинн набрал пригоршню грязи и швырнул в чудовище. Зверь чуть присел на своих коротеньких, толстых лапах, а мощный, украшенный гребнем хвост, слегка выгнувшись вверх, застыл в воздухе.

Всхлипывая, Флинн зачерпнул еще грязи. Длинные, зубастые челюсти на дюйм раздвинулись и снова захлопнулись. Флинн слышал, как щелкнули при этом зубы… и вдруг крокодил бросился к нему. Бросился с невероятной скоростью через грязь, продолжая все так же скалиться.

На этот раз Флинн насмерть перепуганным голосом сумасшедшего что-то залопотал и беспомощно скорчился меж корней дерева.

Но тут неожиданно до его слуха, словно откуда-то из иного мира, донесся низкий раскат выстрела; крокодил, опираясь на хвост, вдруг поднялся на задние лапы, и эхо выстрела утонуло в его пронзительном, свистящем вопле. Раздался еще один выстрел, и Флинн услышал, как о чешуйчатый корпус чудовища шлепнулась пуля.

Разбрасывая вокруг себя брызги грязи, гигантская рептилия принялась извиваться в судорогах, и вдруг, высоко поднявшись на задние лапы, крокодил снова рухнул и тяжело, враскорячку побежал к воде. Вслед ему снова и снова гремели выстрелы, но зверь, ни на секунду не замешкавшись в своем бегстве, бросился с берега в воду – гладь реки под его телом взорвалась тысячами брызг, сверкающих, как осколки разбитого стекла, – и пропал, только круги побежали в разные стороны.

К берегу, подгоняемая мощными взмахами весел, быстро приближалась долбленка, а на носу ее с дымящейся винтовкой в руках стоял Себастьян Олдсмит.

– Флинн, Флинн, тебе не досталось? – тревожно кричал он. – Как ты? С тобой все в порядке?

– Бэсси… – едва сумел прохрипеть Флинн. – О-о, Бэсси, мальчик мой, в первый раз в жизни мне так приятно видеть тебя.

И, почти потеряв сознание, он обмяк на корнях мангрового дерева.

9

Когда каботажное суденышко бросило якорь у Собачьего острова, солнце жарило немилосердно, но в узкой протоке между зарослями мангровых деревьев задул устойчивый ветерок и пошевелил обвисший было на мачте парус.

Обвязав веревочной петлей под мышками, свесившего ноги Флинна подняли над долбленкой и перенесли на борт корабля. Себастьян уже был готов принять его и осторожно опустить на палубу.

– Поднять этот чертов парус, давай-давай, к дьяволу, поскорей выходим в море, – тяжело дыша, проговорил Флинн.

– Я должен осмотреть твою ногу.

– Это не к спеху. Говорю тебе, надо выходить отсюда как можно быстрей. У немцев паровой катер. Они будут нас искать. Могут наткнуться на нас в любую минуту.

– Но нас ведь трогать нельзя, мы под защитой флага, – запротестовал Себастьян.

– Слушай сюда, тупой англичанин, черт бы тебя побрал, – проговорил Флинн, взвизгивая от боли и нетерпения. – Этот фриц – душегуб. Он заставит каждого из нас поплясать в петле, ему наплевать, есть у нас флаг или нет. Так что не спорь со мной, скорей поднимай парус!

Они положили Флинна на одеяло в тени высокой ютовой надстройки, и Себастьян поспешил выпустить команду корабля из трюма. Они поднялись на палубу, лица их блестели от пота, глаза щурились от ослепительных лучей солнца. Мохаммед за пятнадцать секунд растолковал им всю остроту ситуации, еще несколько секунд, парализованные страхом, они стояли неподвижно, а потом разбежались по своим местам. Четверо пытались поднять якорь, но все без толку: служивший якорем огромный кусок коралла, видно, засосало в вязкий ил. Себастьян раздраженно оттолкнул их и взмахом ножа перерезал канат.

Команде с энтузиазмом бросились помогать носильщики и стрелки Флинна, сообща они подняли наконец выцветший и заплатанный парус. Ветер подхватил и раздул его. Палуба слегка наклонилась, и двое арабов помчались к штурвалу. Под носовой частью послышалось негромкое журчание разрезаемой воды, а от кормы протянулся широкий маслянистый след. Арабы с носильщиками, столпившись на носу, наперебой указывали направление движения штурвальным, и дряхлое суденышко устремилось вниз по течению в сторону моря.

Себастьян вернулся к Флинну и увидел, что возле него на корточках сидит встревоженный старина Мохаммед, наблюдая, как Флинн пьет из квадратной бутылки. Четверть содержимого уже успела перекочевать в его желудок.

Флинн опустил бутылку, открыл рот и глубоко вздохнул.

– Пьется ну прямо как мед, – выдохнул он.

– Ну-ка давай посмотрим твою ногу, – сказал Себастьян и переступил через голого, заляпанного грязью Флинна. – Черт подери, ну и дела! Мохаммед, быстро тащи сюда тазик с водой. И поищи чистых тряпок.

10

К вечеру ветерок набрал силы и даже поднял в значительно расширившихся протоках дельты волнение. Весь прошедший день суденышко боролось с поднимающейся приливной волной, но теперь начался отлив, и пробиваться к морю стало значительно легче.

– Если повезет, – сказал Себастьян, сидя под кормовой надстройкой возле завернутого в одеяло Флинна, – до заката выйдем в море.

Флинн в ответ лишь что-то проворчал. Боль совсем измотала его, а кроме того, он был пьян.

– Если не получится, придется на ночь где-нибудь пришвартоваться. В темноте плыть здесь рискованно.

Ответа от Флинна он не дождался, тогда и сам решил помолчать.

Кроме журчания разрезаемой носом воды и заунывного пения штурвального, ничто больше не нарушало окутавшей судно ленивой тишины. Большая часть корабельной команды и оруженосцев спали без задних ног, выбрав себе уютные местечки на палубе, и только двое потихоньку возились на корабельной кухне, готовя ужин.

Тяжелые испарения болот смешивались с нездоровой вонью, поднимающейся из трюма, куда сложили зеленоватую слоновую кость. Казалось, этот запах действует как наркотик, усиливая чувство усталости и апатии, охватившее Себастьяна. Голова его свесилась на грудь, руки отпустили лежащую на коленях винтовку. Он тоже уснул.

Его разбудили возбужденные голоса команды; Мохаммед тревожно потряс его за плечо. Себастьян вскочил на ноги и мутным со сна взглядом огляделся вокруг:

– В чем дело? Мохаммед, что случилось?

Вместо ответа Мохаммед прикрикнул на матросов, заставил их замолчать и повернулся к Себастьяну:

– Слушай, господин.

Себастьян стряхнул с себя остатки сна и прислушался.

– Ничего такого не слышу… – начал было он, но тут же неуверенно замолчал.

В вечерней тишине отчетливо было слышно отдаленное, негромкое и ритмическое пыхтение, словно где-то вдалеке шел поезд.

– Да, теперь, кажется, слышу, – все еще неуверенно проговорил он. – Что это?

– Это катер, ту-ту, и он идет к нам.

Себастьян изумленно уставился на него, все еще не вполне понимая, в чем дело.

– Аллеман. Германец, – пояснил Мохаммед, возбужденно размахивая руками. – Они идут за нами. Гонятся. Скоро догонят. Они…

Он обеими ладонями схватил себя за шею и округлил глаза. А язык высунул сбоку.

Вся свита Флинна толпой окружила Себастьяна, и, глядя на живую картинку, показанную Мохаммедом, они снова испуганно и дружно что-то залопотали. Все глаза были устремлены на Себастьяна, ожидая его указаний, но он в замешательстве сам не знал, что делать. Себастьян невольно обернулся к Флинну. Тот лежал на спине, из открытого рта его вырывался мощный храп. Себастьян быстро опустился перед ним на колени.

– Флинн! Эй, Флинн! – позвал он.

Флинн открыл глаза, но смотрел он куда-то мимо Себастьяна.

– Флинн! За нами идут немцы!

– Кэмпбеллы идут! Ура! Ура![25] – пробормотал Флинн.

И тут же закрыл глаза. Обычно красное, лицо его сейчас побагровело – у него был сильный жар.

– Что я должен делать? – взмолился Себастьян.

– Пей! – заплетающимся языком посоветовал Флинн, не открывая глаз. – Не сомневайся! Пей!

– Прошу тебя, Флинн… Объясни, расскажи, что мне делать.

– Рассказать? – переспросил в бреду Флинн. – Сейчас… слышал такую байку, про верблюда и проповедника?

Себастьян вскочил на ноги и дико осмотрелся вокруг. Солнце стояло уже низко, до ночи оставалось не более двух часов. «Ах, если бы можно было как-то задержать их до темноты», – подумал он.

– Мохаммед, – приказал он вслух. – Поставь надежных ребят с оружием на корму.

Мохаммед мгновенно уловил новую жесткость в голосе Себастьяна, повернулся к окружающей их толпе и продублировал приказ.

Десять стрелков рассыпались по палубе, подбирая свое оружие, и быстро собрались на кормовой надстройке. Себастьян последовал за ними, с тревогой вглядываясь в даль протоки. Видно было только на две тысячи ярдов до поворота, и пока протока была пуста, хотя он уже не сомневался в том, что звук паровой машины теперь звучал громче.

– Расставь их вдоль поручней, – приказал он Мохаммеду.

Себастьян изо всех сил старался думать, крепко думать, что сейчас надо делать, и это занятие давалось ему с трудом. Его мозг упрямился, как осел, сразу упирался, как только он начинал его подгонять. Себастьян старательно наморщил свой умный лоб, и в голове медленно проступила дельная мысль.

– Баррикада, – сказал он.

Тоненькая обшивка фальшборта не очень-то защитит от выстрелов мощных винтовок системы Маузера.

– Мохаммед, скажи, чтобы все остальные тащили сюда все, что можно. Сложим баррикаду, и она защитит штурвальных и стрелков. Тащите все, бочки с водой, мешки с кокосами, старые сети…

Люди поспешили исполнить приказ, а Себастьян стоял, сосредоточенно хмурился, раскидывая мозгами и так, и эдак, и мозги его чутко реагировали, как свежезамешанное, поднимающееся на дрожжах тесто. Он попытался прикинуть скорость своего суденышка по отношению к скорости современного парового катера. Возможно, один к двум, подумал Себастьян. Его охватило чувство, будто он катится под гору: даже при таком ветре нет никакой надежды на то, что в соревновании с винтом катера парус выиграет.

Слово «винт», а также то обстоятельство, что как раз в эту минуту ему пришлось отойти в сторону, чтобы четверо из команды протащили мимо него неопрятный ком старых рыболовных сетей, способствовали тому, что в мозгу его вспыхнула еще одна идея.

Потрясенный ее простотой и гениальностью, Себастьян отчаянно вцепился в эту идею, чтобы она, мало ли, снова не пропала в глубинах его сознания.

– Мохаммед… – заикаясь от волнения, проговорил он. – Мохаммед, эти сети…

Он снова посмотрел вдаль – протока все еще была пуста. Он взглянул вперед и увидел, что они приближаются к следующей излучине, штурвальный уже выкрикивал команды перед тем, как сделать поворот оверштаг.

– Вот эти сети, – повторил Себастьян. – Я хочу… надо протянуть их поперек протоки.

Мохаммед в ужасе уставился на Себастьяна, его и без того морщинистое лицо сморщилось еще больше: он не верил своим ушам.

– Отрезать поплавки. Оставлять только каждый четвертый, – проговорил Себастьян, схватил Мохаммеда за плечи и в страшном возбуждении потряс его. – Надо сделать так, чтобы сеть под водой провисла, понимаешь? Они не должны заметить ее.

Они уже почти подошли к повороту.

– Поставим сеть сразу за поворотом, – приказал Себастьян, вытянув вперед руку.

– Зачем, господин? – взмолился Мохаммед. – Мы должны убегать от них. Они уже близко.

– У них там есть винт, ты понял?! – заорал Себастьян прямо ему в лицо и помотал перед ним вкруговую рукой. – Надо сделать так, чтобы сеть намоталась на винт, понятно?

Мохаммед еще какое-то время изумленно смотрел на него, а потом радостно оскалился, обнажив беззубые десны.

Они работали с неистовой поспешностью, а тем временем приглушенный стук парового двигателя становился все громче, все настойчивей.

Кораблик двигался тяжело, нехотя, словно противился усилиям штурвальных направить его движение поперек протоки. Повинуясь попутному ветру, он то и дело сворачивал, угрожая тем самым запутать в сети собственный руль. Но подпрыгивающие на волнах поплавки в конце концов протянулись в ряд, от мангровых зарослей с одной стороны к противоположному берегу, пока в состоянии мрачной сосредоточенности Себастьян с помощью возглавляемых Мохаммедом людей потихоньку травил сеть с кормы корабля. Каждые несколько минут то один, то другой поднимал голову и вглядывался в сторону излучины, ожидая увидеть появление немецкого катера и услышать сухие выстрелы «маузеров».

Корабль, оставляя за кормой ряд поплавков, постепенно приближался к северному берегу, и тут вдруг Себастьян увидел, что сеть оказалась коротка: не хватало примерно пятидесяти ярдов. В линии обороны будет серьезная брешь. Если катер пройдет поворот, держась этого берега, они пропали.

А дыхание паровой машины слышалось уже совсем близко, так близко, что Себастьян слышал металлическое повизгивание коленчатого вала.

И тут еще возникла другая проблема. Как закрепить конец сети? Если оставить его свободным, сеть снесет течением, и путь для катера будет, считай, открыт.

– Мохаммед, тащи-ка сюда бивень. Самый крупный. Быстро! Бегом!

Мохаммед умчался прочь и вернулся немедленно, а с ним двое стрелков, согнувшихся под тяжестью длинного, изогнутого слоновьего клыка.

Непослушными от спешки руками Себастьян привязал клык к концу сетевой веревки. Потом, кряхтя от усилий, они с Мохаммедом перевалили его через борт и бросили в воду. Как только раздался плеск, Себастьян, махнув рукой по направлению течения, крикнул кормчему: «Пошел!» К счастью араб догадался и повернул руль поперек течения. Корабль развернулся и снова двинулся в сторону моря.

Не говоря ни слова, Себастьян и его стрелки выстроились на корме и стали внимательно наблюдать, что происходит на повороте протоки. Пальцы каждого из них крепко сжимали короткоствольную винтовку-слонобой, лица у всех были суровы и сосредоточенны.

Пыхтение паровой машины становилось все громче и громче.

– Стреляйте, как только появится из-за поворота, – приказал Себастьян. – Чем чаще, тем лучше. Они должны смотреть только на нас, тогда не заметят сетки.

Оставляя за собой клубящийся из трубы хвост серого дыма, катер обогнул мыс и вышел из-за поворота, на носу его развевался трехцветный, красно-желто-черный имперский флаг. Небольшое, аккуратное судно длиной в сорок футов, с низкой посадкой, с небольшой палубной рубкой в кормовой части, сияющей в ярких лучах солнца белой краской, уверенно резало воду, образуя по обеим сторонам носа, словно седые усы, белоснежную пену.

– Огонь! – заревел Себастьян, увидев собравшихся на передней палубе солдат-аскари. – Огонь!

Голос его утонул в дружном залпе крупнокалиберных винтовок. Один из аскари, широко раскинув руки, замер на мгновение в позе распятия, откинулся назад и, шмякнувшись спиной о палубную рубку, тихонечко сполз на палубу. Товарищи его рассыпались в разные стороны, ныряя и прячась за стальным бортом. На палубе осталась только одна фигура, дородная, в светло-серой форме германских колониальных войск, в фетровой шляпе с широкими опущенными полями и сияющими золотом погонами на плечах. Себастьян поймал его на мушку, совместил ее с прорезью прицела и нажал на спусковой крючок. Винтовка радостно подпрыгнула, приклад ударил в плечо, и он увидел, как с поверхности реки в сотне ярдов позади катера поднялся фонтан брызг. Себастьян выстрелил снова и, предчувствуя жесткую отдачу в плечо, закрыл глаза. Когда он снова открыл их, немецкий офицер продолжал стоять и, вытянув правую руку, стрелял в Себастьяна из пистолета. Стрелок он оказался куда более опытный, чем Себастьян. Пули, выпущенные им, жужжа, пролетали совсем близко от головы или же смачно шлепались о борт парусника.

Себастьян торопливо нырнул за бочку с водой и выцарапал из патронташа еще пару зарядов. Аскари тоже вступили в бой, на фоне глухих, гулких выстрелов из слонобоев трескучий, ломкий огонь «маузеров» звучал гораздо отчетливей и громче.

Себастьян осторожно приподнял голову над бочкой и выглянул. Катер плавно вписался в поворот, с внезапным смятением Себастьян понял, что немецкое судно проскочит мимо сети футов на двадцать. Он выронил винтовку на палубу и вскочил на ноги. Вражеская пуля свистнула прямо возле его уха так громко, что чуть не повредила барабанную перепонку. Он непроизвольно пригнулся, потом еще раз прикинул траекторию движения катера и бросился к рулевому.

– В сторону! – закричал он, охваченный волнением и страхом.

Он грубо оттолкнул его от румпеля и повернул руль под прямым углом к курсу. В опасной близости к сети парусник развернулся корпусом поперек протоки и пошел наперерез катеру. Себастьян оглянулся и увидел, что толстый немецкий офицер, повернувшись к рулевой рубке, что-то кричит туда – видимо, отдает приказ. Почти немедленно нос катера взял в сторону, словно вторя маневру парусника, и в груди Себастьяна поднялась волна радости. Теперь катер шел прямо на ряд маленьких, обозначающих расположение сети черных поплавков.

Себастьян увидел, как немецкий катер на полном ходу врезался в сеть, и от радости у него перехватило дыхание. Он еще крепче сжал румпель, да с такой силой, что, казалось, костяшки сейчас прорвут кожу, и из груди его вырвался ликующий стон облегчения.

Ряд поплавков неожиданно исчез под водой, оставив после себя на поверхности лишь легкую рябь. Еще секунд десять катер мчался вперед, потом ровный рокот двигателя сменился громким стуком, скорость движения резко упала, и носовая часть вдруг заплясала на воде.

Разрыв между двумя судами стал неуклонно расти. Себастьяну видно было, как немецкий офицер выволок из рулевой рубки испуганного аскари и принялся немилосердно колотить его по голове, но ни пронзительный визг тевтонца, ни его ярость ситуации нисколько не изменили – расстояние между паровым катером и парусником продолжало быстро увеличиваться. А вопли немецкого офицера потонули в ликующих криках команды парусника: люди топали ногами, прыгали и плясали по палубе, не в силах сдержать буйной радости.

Кормчий-араб подскочил к бочке с водой, развернулся задом и задрал свою грязную робу, издевательски демонстрируя немцу с его командой голую задницу.

11

Парусник степенно удалялся: сначала вышел за пределы досягаемости винтовочных пуль, а потом и вовсе скрылся из виду, а охваченный бессильной злобой Герман Флейшер все еще пребывал в состоянии, близком к эпилептическому припадку. В отчаянии он бегал по крошечной палубе катера, неистово размахивая огромными, с окорок, кулачищами, а его верные аскари метались из стороны в сторону, стараясь от них увернуться. Сам комиссар время от времени приближался к неподвижному телу лежащего без сознания рулевого и злобно пинал его ногой. Но ярость его в конце концов перегорела и несколько поутихла, и он отправился на корму. Перегнувшись через поручни, Флейшер пристально разглядывал намотавшийся на гребной винт огромный пучок сети.

– Сержант! – хриплым, надрывным голосом воззвал он. – Послать двух человек с ножами за борт и быстро срезать эту дрянь!

Вокруг него вдруг воцарилась полная тишина, всякое движение сразу прекратилось. Каждый из подчиненных пытался сжаться в комок, стать невидимкой, исчезнуть – лишь бы только выбор не пал на него. Сержант отобрал двоих «добровольцев», приказал им раздеться догола и подтолкнул к корме, не обращая внимания на испуганные, умоляющие взгляды этих бедняг.

– Поторопи их, – проворчал Герман.

Сам же он направился к своему складному стулу. Его личный мальчишка-денщик уже успел сервировать на столике ужин вместе с обязательной кружкой пива, и Герман набросился на еду.

Вдруг со стороны кормы раздались писк и громкие всплески, а затем яростные винтовочные выстрелы. Герман сдвинул брови и оторвал глаза от тарелки.

– Одного из наших людей утащил крокодил, – в смятении доложил ему сержант.

– Ну так что ж, пошли вместо него еще одного, – отозвался Герман.

С неизменным удовольствием он вернулся к еде. И последняя порция колбасы показалась ему особенно вкусной.

Сеть намоталась на лопасти и вал винта так плотно, что последние куски ее уже при свете лампы удалось снять только в час пополуночи.

Когда паровой катер медленно, с трудом двинулся вниз по протоке к морю, выяснилось, что несущий вал двигателя шатается, один из его подшипников был явно неисправен: даже при вчетверо меньшей скорости со стороны кормы доносились угрожающий стук и звуки пробуксовки.

Наступил мертвенно-бледный, серовато-розоватый рассвет; когда они, словно крадучись, прошли мимо последнего мангрового острова, команда воспрянула духом, и катер вышел из протоки навстречу лениво колыхающимся водам Индийского океана. Утро было безветренным, стоял мертвый штиль, и Герман без особой надежды стал всматриваться в туманную полумглу, за которой скрывался далекий горизонт. Он приказал плыть так далеко, надеясь на тот, впрочем маловероятный, случай, что ночью, в темноте, корабль беглецов натолкнется на какую-нибудь илистую отмель, которые частенько попадались на этой реке, и застрянет.

– Стоп машина! – крикнул он своему побитому штурвальному.

Стук измученного двигателя умолк, и катер тяжело заколыхался на маслянистой зыби медленных океанских волн.

Значит, они удрали, и следа от них не осталось. Выходить на поврежденном катере в открытое море опасно, тут рисковать никак нельзя. Он должен возвращаться, придется бросить эту дряхлую парусную посудину вместе с ее грузом слоновой кости, с ее командой претендентов на виселицу, черт с ними, пускай плывут себе к негодяям и морским разбойникам в Занзибар.

Комиссар угрюмо смотрел на просторы открытого океана, оплакивая в душе потерянный груз слоновой кости. Он ведь стоил, наверное, не менее миллиона рейхсмарок, и лично его неофициальная комиссия за такой груз могла быть очень даже приличной. И еще он горевал о том, что из его рук ускользнул этот англичанин. Вешать англичан ему еще не доводилось.

Флейшер вздохнул и попытался утешить себя мыслью о том проклятом американце, который сейчас небось переваривается в утробе крокодила, хотя, откровенно говоря, его бы больше утешило, если бы он своими глазами видел, как этот негодяй извивается и дрыгает ногами в петле.

Комиссар еще раз вздохнул. Ну уж ладно, ничего не поделаешь. По крайней мере, этот бандит Флинн O’Флинн, неизменно присутствуя на границе, больше никогда не станет для него источником постоянной тревоги, а кроме того, не придется больше страдать от придирок губернатора Шее и его бесконечных требований предоставить ему голову Флинна.

Теперь было время завтрака. Флейшер хотел было уже отвернуться, но тут вдалеке, в свете разгорающегося утра внимание его привлек какой-то предмет.

Чем дольше Герман смотрел на него, тем все более отчетливо вырисовывался длинный, низкий его силуэт. Аскари тоже заметили этот, теперь уже казавшийся огромным силуэт корабля и подняли крик. Квадратные орудийные башни с тонкими пушечными стволами, три высокие дымовые трубы, четкие геометрические линии снастей и палубных надстроек.

– «Блюхер»! – в диком восторге заорал Герман. – Боже мой, это же «Блюхер»![26]

Он узнал этот крейсер, поскольку видел его менее полугода назад стоящим на рейде в заливе Дар-эс-Салама.

– Сержант, тащи скорее ракетницу! – приплясывая от возбуждения, приказал Флейшер.

В ответ на срочное сообщение Германа губернатор, должно быть, выслал крейсер «Блюхер», приказав ему немедленно двигаться на юг и блокировать устье реки Руфиджи.

– Двигатель запустить! Schnell! Курс на крейсер! – крикнул он рулевому.

А сам вставил толстую сигнальную ракету в казенник ракетницы, со щелчком закрыл ее и направил ствол в небо.

Рядом с высоким корпусом крейсера катер казался совсем крохотным, словно плавающий листик дерева рядом с лодкой. Герман опасливо посмотрел на спущенную по борту хлипкую веревочную лестницу, по которой ему предстояло подниматься на борт корабля. Его аскари услужливо помогли ему благополучно преодолеть узенький зазор между судами, и Флейшер с минуту в полном отчаянии висел над водой, пока не нащупал ногами перекладины, а потом с огромным трудом начал свой подъем. Пот катился с него градом, когда двое матросов помогли ему ступить на палубу и увидеть перед собой почетный караул из десятка с лишним матросов. Караулом командовал юный лейтенант в накрахмаленной до хруста белоснежной тропической форме.

Герман отделался от услужливых рук матросов и, щелкнув каблуками, встал по стойке смирно.

– Комиссар Флейшер, – представился он, все еще слегка пыхтя от перенесенного напряжения.

– Лейтенант Кайлер, – щелкнул в ответ каблуками офицер и отдал ему честь.

– Я должен немедленно встретиться с капитаном, – сказал Флейшер. – Дело чрезвычайной важности.

12

Капитан первого ранга граф Отто фон Кляйн, приветствуя Германа, важно отвесил ему поклон. Это был стройный мужчина высокого роста с аккуратной светлой бородкой клинышком, тронутой несколькими седыми прядками, что придавало ему еще больше достоинства.

– Значит, англичане высадили в дельте реки Руфиджи полномасштабный экспедиционный корпус, поддержанный крупными боевыми кораблями? Я вас правильно понял? – сразу переходя к делу, спросил он.

– Серьезность ситуации в докладе была несколько преувеличена, – ответил Герман, горько пожалев о поспешно эмоциональных словесных формулировках своего послания губернатору, – в ту минуту он пылал патриотическим энтузиазмом. – На самом деле там было только… мм… – замялся он, – только одно судно.

– И какова же была его военная мощь? Вооружение? – строго спросил Кляйн.

– Мм… это был… невоенный корабль.

Фон Кляйн сдвинул брови:

– Какого типа?

Смутившись, Герман покраснел.

– Арабское одномачтовое каботажное судно. Длина корпуса около двадцати двух метров.

– Но это же возмутительно! Какой-то совершеннейший вздор! Кайзер предъявил британскому консулу в Берлине ультиматум. И отдал приказ о приведении в боевую готовность пяти дивизий.

Капитан круто развернулся на каблуках и принялся беспокойно расхаживать по капитанскому мостику, возбужденно хлопая при этом в ладоши.

– И какова же была цель этого британского вторжения? Где сейчас находится этот… это каботажное судно? Какие объяснения я должен послать в Берлин?

– Несколько позже я узнал, что экспедицию возглавлял отъявленный браконьер, охотник за слоновой костью по имени O’Флинн. Он оказал сопротивление моим солдатам и был убит, но его сообщнику, никому не известному англичанину, прошлой ночью удалось на этом самом каботажном судне удрать.

– И куда они направились? – спросил капитан, прекратив расхаживать и свирепо глядя на Германа.

– К Занзибару.

– Какая тупоголовость, полное скудоумие! Все будут над нами смеяться! Боевой крейсер гоняется за парочкой жалких разбойников.

– Но, капитан, вы должны броситься за ними в погоню.

– И с какой целью?

– Если они сбегут и станут всем об этом рассказывать, то пострадает достоинство императора, причем во всей Африке. Вы только подумайте, что будет, если об этом пронюхают британские газетчики! К тому же эти люди – опаснейшие преступники.

– Но я не могу в открытом море останавливать и подвергать досмотру иностранное судно. Тем более идущее под британским флагом. Это было бы актом агрессии – нас приравняли бы к пиратам.

– Но, капитан, а что, если бы оно потонуло, со всей его командой, пропало бы без следа?

Капитан фон Кляйн задумчиво кивнул. Потом вдруг щелкнул пальцами и повернулся к своему штурману.

– Проложите-ка мне маршрут к Занзибару, – приказал он.

13

Наступил штиль, и они легли в дрейф под зеленовато-синим, окрашенным мазками бронзы небом, и подхваченное Мозамбикским течением суденышко на три мили унесло в сторону от намеченного курса. Оно беспомощно раскачивалось на зыбкой поверхности океана, то вздымаясь на волне вверх, то опускаясь вниз.

Вот уже двадцатый раз с тех пор, как рассвело, Себастьян поднимался на ют, озирая бескрайние воды, в надежде увидеть на зеркально-гладкой поверхности океана хоть какую-то рябь, которая возвестила бы им о том, что поднимается ветер. Но никаких признаков даже малейшего ветерка не было. Он посмотрел на запад, однако и голубоватая линия берега давно уже скрылась за горизонтом.

– Я старый морской волк – физи, – прокричал с нижней палубы Флинн. – Слышишь, как я смеюсь? – И он очень похоже изобразил знаменитый хохот гиены.

Целый день Флинн услаждал слух всей команды отрывками из песен и подражанием голосам разных животных. Тем не менее его горячечный бред перемежался и периодами полной ясности сознания.

– Мне кажется, на этот раз старина Флейшер меня достал крепко, Бэсси. Вокруг этой пули у меня, кажется, образуется мешок ядовитого гноя. Я это чувствую. Толстый, горячий мешок. Думаю, совсем скоро нам с тобой придется вскрывать его. – Потом в очередной раз он впал в беспамятство и горячечный бред. – Девочка моя, я привезу тебе красивую ленточку. Ну-ну, не плачь. Привезу красивую ленточку для моей красивой девочки. – Слащавые интонации вдруг резко сменились злобными. – Наглая маленькая чертовка! Вся в мать, черт бы ее побрал! Не знаю, почему я тебя не прогнал до сих пор… – И вслед за этой фразой без перехода снова раздался мерзкий хохот гиены.

Себастьян отошел от кормового поручня и сверху вниз посмотрел на Флинна. Рядом с ним сидел его верный Мохаммед, он макал тряпки в ведро с морской водой, выжимал и укладывал на пылающий лоб Флинна в тщетных попытках сбить жар.

Себастьян тяжело вздохнул. Вся ответственность за людей и за судно теперь тяжелым грузом легла на его плечи. Командование кораблем перешло к нему, и матросы подчинились ему без малейших колебаний. И все-таки Себастьян втайне даже испытывал от этого удовольствие, он гордился тем, что до сих пор неплохо справлялся с этими обязанностями. Он вспомнил и снова прокрутил в памяти удачный эпизод с сетью, а также свое мгновенно принятое решение изменить курс вражеского катера и заманить его прямо в сетку. Вспоминая все это, он улыбался, и это была уже не прежняя скромная усмешка, нет, улыбка его была открыта и тверда. Он спустился вниз и зашагал по узенькой палубе, даже походка его теперь была куда более упруга, и шагал он по кораблю, широко расправив плечи.

Себастьян снова остановился возле поручней и посмотрел на запад. На горизонте показалось облачко, темное и совсем крохотное. Он смотрел на него с надеждой, что оно возвестит им о том, что скоро с моря задует послеполуденный ветер. Однако облачко оказалось какое-то странное, не совсем естественное. Ему вдруг показалось, что оно движется. Ну да, движется, он уже мог в этом поклясться. Теперь все его внимание было приковано к этому странному облачку. В глубине сознания замерцала догадка, которая очень скоро превратилась в уверенность.

Это корабль. Боже мой, корабль!

Себастьян бегом бросился к трапу, одним махом скатился на нижнюю палубу и помчался к мачте.

Команда корабля и стрелки Флинна смотрели на него со все возрастающим интересом. Кое-кто даже встал на ноги. Себастьян прыгнул на брус лонжерона, несколько секунд стоял, удерживая равновесие, потом полез на мачту. Используя хомуты грот-паруса как перекладины лестницы, он добрался до марсовой площадки и, устроившись там, стал напряженно всматриваться в океан на западном горизонте.

Да, это корабль, в этом больше не было никакого сомнения. Он видел верхушки дымовых труб, из каждой тянулся шлейф темного дыма. Охваченный ликованием, Себастьян радостно закричал.

А внизу вдоль поручней уже выстроились его подчиненные, и все они вглядывались туда же, куда смотрел он. Себастьян торопливо сполз с мачты и от трения чуть не сжег себе обе ладони. Ударившись подошвами о палубу, он побежал к Флинну.

– Корабль, – сообщил ему Себастьян. – К нам быстро приближается большой корабль.

Повернув голову, Флинн обратил к нему мутный взгляд.

– Ты слышишь меня, Флинн? Там у них на борту должен быть врач. И мы быстро доставим тебя в порт.

– Это хорошо, Бэсси, – сказал Флинн, к которому снова вернулось сознание. – Ты у нас просто молодец.

Корабль с ошеломительной быстротой полностью вышел из-за горизонта и взял курс прямо к ним, силуэт его сразу изменился. Но еще перед этим Себастьян успел разглядеть на нем орудийные стволы.

– Это военный корабль! – крикнул он.

Он был уверен, что корабль этот британский, – а чей же еще, ведь Британия недаром зовется владычицей морей.

– Они нас заметили! – снова крикнул он, обеими руками размахивая над головой.

Направив нос прямо на них, корабль с каждой секундой увеличивался в размерах – серого цвета, огромный, он уже был угрожающе близко к их маленькому суденышку.

Радостные крики команды постепенно стали стихать и сникли совсем: наступило неловкое молчание. В неподвижном, горячем воздухе корабль казался еще больше, поистине гигантской громадиной на бархатистом глянце океанской поверхности. Поднимая носом волну, украшенную белоснежной, кружевной пеной, он надвигался на них все ближе. Он шел, не снижая скорости, флаг на его мачте развевался в обратную сторону, и какого он цвета – разглядеть было невозможно.

– Что это они? Что они собираются делать? – вслух задал вопрос Себастьян.

Ему ответил голос Флинна. Себастьян бросил быстрый взгляд назад. Подпрыгивая на здоровой ноге, одной рукой обнимая Мохаммеда, к нему направлялся Флинн.

– Я скажу тебе, что они собираются делать! Они собираются раздавить нас и утопить к чертовой матери! – проревел Флинн. – Это крейсер «Блюхер»! Германский крейсер!

– Они не имеют права! – запротестовал Себастьян.

– Хочешь, поспорим? Он идет сюда прямо от дельты Руфиджи, и я догадываюсь, что дело тут не обошлось без Флейшера. Скорей всего, он сейчас там, на борту.

Он качнулся, оперся на Мохаммеда, охнул от боли в ноге и продолжил:

– Они идут на таран, а потом все, что плавает, расстреляют из пулемета.

– Надо сделать спасательный плот.

– Нет времени, Бэсси. Смотри, он уже совсем близко!

До крейсера было уже менее пяти миль, но дистанцию он сокращал быстро, как ножом, разрезая носом океанскую воду. Себастьян диким взглядом оглядел заполненную людьми палубу и увидел на ней кучу срезанных с рыболовной сети пробковых поплавков.

Вытащив нож, он подбежал к мешкам с кокосовыми орехами и перерезал веревку, стягивающую его горловину. Сунул нож обратно в ножны, нагнулся, взявшись за низ, перевернул мешок и рассыпал орехи по палубе. Потом с пустым мешком в руке подбежал к поплавкам и, упав на колени, в безумной спешке принялся наполнять его ими. Наполнив до половины, он снова поднял голову. До крейсера «Блюхер», этой стальной, смертоносной громадины, оставалось мили две, не больше.

Себастьян крепко перевязал мешок обрывком веревки и подтащил его к Флинну, которого поддерживал Мохаммед.

– Что это ты тут такое делаешь?

– Пытаюсь тебя спасти! Подними-ка руки!

Флинн повиновался, и Себастьян обвязал концы веревки вокруг его груди, на уровне подмышек. Потом расшнуровал и скинул ботинки и заговорил снова:

– Мохаммед, ты остаешься с ним. Держись за мешок и ни в коем случае не отпускай его.

Потом он босиком побежал искать свое ружье, нашел и пристроил его на кормовой надстройке. Надел патронташ и поспешил обратно к поручням.

Себастьян Олдсмит серьезно намеревался с двустволкой в руках вступить в бой с боевым, вооруженным девятидюймовыми орудиями крейсером.

Крейсер был уже близко, он нависал над ними, как высокая скала из стали. Даже Себастьян не мог промахнуться, стреляя по нему с расстояния в две сотни ярдов, тяжелые пули клацали по бронированному корпусу и, отскакивая от него, с громким визгом летели над шипящей пеной носовой волны.

Перезаряжая винтовку, Себастьян посмотрел вверх и увидел торчащие на носу крейсера головы в белых головных уборах с короткими черными, обрезанными на концах ласточкиным хвостом ленточками и с ухмыляющимися физиономиями.

– Ну что, свиньи проклятые! – крикнул им Себастьян.

От жгучей ненависти, такой жгучей, какой он раньше и представить себе не мог, у него перехватило горло.

– Проклятые, грязные свиньи! – крикнул он снова, поднял винтовку и снова выстрелил, впрочем, безрезультатно, и в этот момент «Блюхер» врезался в их суденышко.

Удар сопровождался грохотом и оглушительным треском ломающейся древесины. Борт суденышка был рассечен пополам и разбит вдребезги под вопли гибнущих людей и скрежет обшивки о сталь. Крейсер подмял под себя каботажный кораблик, переломив ему позвоночник, и тот почти сразу погрузился в пучину. После первого же удара Себастьяна отбросило через борт, ружье выпало у него из рук. Потом его вскользь ударило о броневую обшивку крейсера, и он упал в воду совсем рядом с корпусом. Толчком носовой волны Себастьяна отшвырнуло в сторону, и, если бы не это, его протащило бы вдоль корпуса и винтом разорвало бы в клочки.

Он вырвался на поверхность как раз вовремя, набрал полные легкие воздуха, вихревые потоки подхватили его и снова затащили глубоко под воду, так что от давления у него чуть не лопнули в ушах барабанные перепонки. Потоки бросали и вертели его кувырком, швыряли и били, немилосердно стараясь разорвать на куски.

За сомкнутыми веками в глазах уже пошли мелькать и вспыхивать разноцветные круги. Нехватка воздуха вызвала в груди страшную боль, легким требовалось срочно вздохнуть, но он плотно сжал губы и усиленно работал ногами и руками, пытаясь выбраться наверх. За кормой крейсера мощно бурлила кильватерная струя, но и она наконец отпустила, оставила Себастьяна в покое. Его выбросило на поверхность с такой силой, что он, жадно глотая воздух, выскочил из воды по самый пояс и снова погрузился в воду. Из последних сил Себастьян отстегнул тяжелый патронташ, отправил его тонуть и только тогда огляделся вокруг.

Водная поверхность была усеяна плавающими обломками, между которыми качалось несколько человеческих голов. Неподалеку в облаке пузырьков всплыл кусок оторванной обшивки. Себастьян бросился к нему и вцепился, болтая ногами в чистой, зеленоватой воде.

– Флинн! – крикнул он. – Флинн, где ты?

А в четверти мили крейсер «Блюхер» уже делал медленный разворот, широкий и зловещий, как это обычно делают акулы перед новой атакой, и охваченный ненавистью и страхом Себастьян пристально наблюдал за этим маневром.

– Господин! – вдруг услышал он позади голос Мохаммеда.

Себастьян быстро повернулся и в сотне ярдов увидел обращенные к нему два лица, черное и красное, а рядом плавал мешок с пробкой.

– Флинн!

– Будем прощаться, Бэсси, – отозвался Флинн. – Этот фриц возвращается и скоро всех нас прикончит. Смотри! Там уже установили пулеметы. Увидимся на том свете, мой мальчик.

Себастьян быстро оглянулся на немецкий корабль и на капитанском мостике увидел группу людей в белоснежной форме.

* * *

– Ja, да там кое-кто еще барахтается, – сказал Флейшер.

Он позаимствовал у капитана бинокль и осмотрел замусоренное обломками место, где затонуло разбитое суденышко.

– Капитан, не пора ли воспользоваться вашими «максимами»? Было бы гораздо быстрей, чем отстреливать их по одному из винтовок.

Капитан фон Кляйн ничего не ответил. Он стоял на своем мостике, высокий, слегка сутулый, и, заложив обе руки за спину, разглядывал обломки кораблекрушения.

– В гибели всякого корабля есть все-таки нечто печальное, – пробормотал он. – Даже такого маленького и грязного. – Он вдруг расправил плечи и повернулся к Флейшеру. – Ваш катер, комиссар, ждет вас в устье Руфиджи. И я сейчас доставлю вас туда.

– Но сначала покончим дело с этими… уцелевшими.

Выражение лица фон Кляйна сделалось жестким.

– Комиссар, я потопил это судно потому, что считал это своим долгом. Но теперь я не уверен в том, что мой рассудок не был затуманен гневом. Я не желаю и далее отягощать свою совесть, расстреливая из пулемета спасшихся гражданских людей.

– Тогда вы должны их всех выловить. Я должен их арестовать и отдать под суд.

– И в полиции я не служу, – отозвался капитан, и лицо его немного смягчилось. – Вон тот, кто палил в нас из винтовки. Мне кажется, он человек не робкого десятка. Возможно, конечно, он преступник, но, живя в этом мире, я еще не успел очерстветь и умею ценить мужество как таковое. Мне бы очень не хотелось знать, что я спас этого человека для виселицы. Пусть море само все рассудит и исполнит свой приговор. – Он повернулся к лейтенанту. – Кайлер, приготовьте к спуску спасательный плотик.

Лейтенант молчал, недоверчиво глядя на командира.

– Вы меня слышите?

– Да, мой капитан.

– Тогда исполняйте, это приказ.

Не обращая внимания на визгливые протесты Флейшера, фон Кляйн подошел к штурвальному:

– Изменить курс так, чтобы пройти мимо уцелевших на дистанции не меньше пятидесяти метров.

* * *

– Вот он, идет на нас, – скупо оскалившись, невесело произнес Флинн, глядя, как крейсер тяжело разворачивается в их сторону.

Вокруг раздавались жалобные, как крики чаек, вопли плавающих на воде людей: они молили о пощаде, совсем крохотные и жалкие на необъятных просторах океана.

– Флинн! Посмотри на капитанский мостик! – донесся до него голос Себастьяна. – Видишь его там? В серой форме?

Флинн почти ничего не видел: в глазах плавали темные пятна, его лихорадило, глаза застилали слезы от боли в ране, разъедаемой соленой морской водой, однако он смог разглядеть на капитанском мостике крейсера среди ярких пятен белоснежной морской формы серое пятно.

– Кто это? – крикнул он.

– Ты оказался прав. Это Флейшер, – прокричал в ответ Себастьян.

Флинн тут же принялся ругаться.

– Эй, грязный, жирный мясник! – орал он, пытаясь поудобней устроиться на плавающем мешке с пробкой. – Слышишь меня, ночной горшок шлюхи! – Крик его покрывал негромкий рокот работающих вхолостую двигателей крейсера. – Ну давай же, давай, свинья, кровавый мешок с костями!

Высокий корпус крейсера был уже совсем близко, и было видно, как грузная фигура в сером повернулась к стоящему рядом офицеру в белом кителе и, горячо жестикулируя, стала о чем-то его просить.

Офицер отвернулся и двинулся к поручням мостика. Перегнулся и помахал группе матросов на палубе внизу.

– Все правильно! Прикажи им стрелять! И давай с этим покончим! Прикажи им…

Матросы внизу подняли над бортом какой-то большой квадратный предмет. Вот он полетел вниз и с громким плеском упал возле борта на воду.

Флинн сразу умолк и, не веря своим глазам, смотрел, как офицер в белой форме поднял правую руку… что это? Неужто он отдает ему честь?

Рокот двигателей усилился, крейсер двинулся с места, стал набирать скорость и разворачиваться носом на запад.

Флинн O’Флинн истерически, исступленно и вместе с тем облегченно расхохотался. Он сполз с мешка, наполненного пробкой, голова его наклонилась вперед, и теплая зеленая океанская вода заглушила его хохот. Мохаммед едва успел ухватить его за седые волосы и не дал утонуть.

14

Себастьян добрался до плотика, схватился за конец веревки, – смотанные кольцами, они свисали со всех его сторон. Отдышался немного, забрался на плотик и лег, продолжая хватать ртом воздух и глядя, как на запад удаляется боевой крейсер. С одежды его ручьями стекала теплая, как и его собственное тело, вода.

– Господин! Помоги нам!

Этот голос заставил его пошевелиться, и он принял сидячее положение. В воде, теряя последние силы, барахтался Мохаммед, пытаясь подтащить к плотику вцепившегося в мешок с пробкой Флинна. К плотику, шлепая руками по воде, плыло не менее дюжины других матросов и стрелков – те, кто плохо умел плавать, уже совсем ослабели, их крики становились все более жалобными, а движения все более отчаянными и лихорадочными.

Себастьян увидел привязанные к плотику весла, торопливо достал охотничий нож, перерезал веревку, схватил одно из них и принялся грести к Мохаммеду с Флинном. Плотик двигался медленно, оказался тяжелым и неповоротливым, вёсел не слушался, так и норовил рвануть куда-нибудь не в ту сторону.

Вот один матрос-араб добрался до плота, вскарабкался на него, за ним еще один, и еще. Они тоже стали отвязывать весла и помогать грести. Мимо проплыло тело одного из стрелков, обе ноги его были оторваны выше колена, из рваных обрубков торчали кости. Таковой оказался не один, среди плавающих обломков попался и другой, поверхность воды вокруг него была покрыта розовато-бурыми пятнами крови, которые разносились течением, привлекая акул.

Первую увидел араб, гребущий рядом с Себастьяном, заметил и, указывая на нее веслом, сразу закричал. Акула, как охотничий пес, рыскала под водой, а когда приближалась, преодолевая морское течение, хвостовой плавник ее пенил воду. Все сразу почувствовали ее голодное возбуждение при виде свежатинки. Под водой хорошо просматривалось длинное и гибкое тело хищницы. Еще не из самых крупных экземпляров. В длину не больше девяти футов и весом где-то фунтов сотни четыре, но такая вполне способна откусить тебе ногу. Пятна крови на воде ее уже больше не интересовали, теперь ее привлекали движения плавающих в воде живых людей, и она, видно, решила, что настал ее час.

– Акула! – заорал Себастьян Флинну с Мохаммедом, барахтающимся в десяти ярдах.

Оба, конечно, страшно перепугались, перестали грести к плотику и попытались влезть на мешок с пробками. У страха глаза велики, он отшибает разум. У них была только одна мысль: вытащить из воды болтающиеся в ней ноги. Но мешок оказался слишком мал и слишком неустойчив на воде, их паника лишь привлекла к себе внимание акулы. Она сделала крутой вираж и, усиленно работая хвостом, устремилась к ним. Теперь хвостовой плавник в виде изогнутого треугольника торчал из воды на всю высоту.

– Сюда, сюда! – кричал Себастьян. – Плывите к плоту!

Он принялся бить веслом по воде – то же самое с не меньшим усердием делали и арабы.

– Давай сюда, Флинн! Ради бога, сюда, скорее!

Крик его, кажется, подействовал, они перестали паниковать и снова погребли к плотику. Но акула приближалась быстро, от ряби на воде ее темное тело, казалось, было покрыто пятнами.

За спиной Флинна все еще волочился и тормозил продвижение привязанный к нему, набитый пробкой мешок. Акула резко свернула в сторону и, подняв над водой спину и разинув пасть, сделала первый бросок на цель. С выпирающей вперед верхней челюстью и провисшей нижней, обнажив ряды многочисленных, торчащих, как иглы дикобраза, зубов, акула врезалась в мешок. Челюсти ее сомкнулись на джутовом материале, и она, мотая тупой башкой, принялась этот мешок трепать – спина ее при этом оставалась над водой, – поднимая в воздух фонтаны брызг, сверкающих на солнце, словно яркие осколки стекла.

– Хватайтесь! – скомандовал Себастьян, протягивая весло Флинну с Мохаммедом.

Подгоняемые страхом, те крепко вцепились в него, и Себастьян потащил их на плотик.

Но от Флинна тянулась веревка, а к ней был привязан мешок, акула его не отпускала, и ее резкие движения грозили оторвать Флинна от спасительного весла.

Себастьян упал на колени, выхватил нож из ножен и перерезал веревку. Продолжая трепать мешок, акула стала отдаляться от плотика, и Себастьяну с помощью арабов удалось-таки вытащить на него Флинна, а потом и Мохаммеда.

Однако на этом работа не закончилась. В воде плавало еще не менее полудюжины человек.

Акула, догадавшись наконец о том, что с мешком она сделала промашку, разжала челюсти и отпустила его на волю. Потом сдала назад. На секунду, явно озадаченная, застыла в воде без движения, развернулась туда, где ближе всего слышался плеск воды, – там из последних сил барахтался, загребая руками по-собачьи, один из стрелков Флинна. Хищница бросилась к нему, схватила зубами за бок и утащила под воду. Через несколько секунд он появился снова и, разинув розовый рот, завопил во все горло, а вода вокруг него потемнела от его же собственной крови. Акула, недолго думая, схватила его за ноги и снова утащила под воду, но он скоро опять всплыл. На этот раз лицом вниз, слабо подергиваясь, а вокруг него кружила акула, время от времени она бросалась вперед, отрывала от его тела и жадно глотала куски мяса и снова кидалась в атаку.

Скоро показалась еще одна, за ней еще две, потом десять, а потом их стало так много, что и не сосчитать, – голодные, они алчно кружили вокруг плотика, то появляясь на поверхности, то уходя в глубину, и море вокруг плотика ходило ходуном, пенилось и кружило водоворотами от их мелькающих тел.

Себастьяну с арабами удалось вытащить еще двоих, а третьего уже наполовину подняли из воды, как вдруг из глубины выскочила шестифутовая белая акула и с такой яростью вцепилась бедняге в бедро, что чуть не сдернула всех тащивших с плотика в воду. Но им все-таки удалось удержаться самим и удержать за руки своего товарища, но и только: перебороть хищника у них не хватало сил, а акула продолжала трепать бедняге ногу с таким собачьим остервенением, что Себастьяну казалось, будто она сейчас действительно зарычит.

Низкорослый Мохаммед кое-как поднялся на ноги, схватил весло и изо всей силы хрястнул акулу прямо по заостренной морде. Они поднатужились, и, как только акулья голова снова показалась из воды, весло Мохаммеда заплясало по ней серией жестких ударов. Но хищница никак не хотела отпускать свою жертву. Алая свежая кровь сочилась и брызгала из зажатой в ее челюстях ноги бедняги, тонкими, лоснящимися струйками бежала по ее змеиной голове в открытые щели ее жаберных крышек.

– Держите его! – крикнул Себастьян и снова выхватил нож.

Стараясь устоять на дико шатающемся под ногами плотике, он наклонился над вытянутым телом человека и вонзил лезвие прямо в маленький, холодный глаз чудовища. Глазное яблоко лопнуло, брызнуло какой-то прозрачной жидкостью, акула замерла, и по телу ее пробежала дрожь. Себастьян выдернул лезвие и таким же движением вставил его ей во второй глаз. Акула судорожно разинула пасть, скользнула обратно в море и, извиваясь, скрылась в его темной пучине.

Больше на поверхности океана из живых людей никого не было видно. Небольшая группа на плоту сбилась в кучку, наблюдая, как бурлит и ходит вода, кишащая голодными акулами, – казалось, они вынюхивают в окрашенной кровью воде последние куски свежего мяса. Вырванный из пасти акулы бедняга залил весь плотик кровью, хлещущей из разорванной бедренной артерии, и сразу скончался, никто не успел даже опомниться и наложить ему жгут.

– Столкни его в воду, – прохрипел Флинн.

– Нет, – покачал головой Себастьян.

– Ради бога, плот и без того перегружен. Выброси его в воду.

– Выброшу, только не сейчас, позже, – стоял на своем Себастьян.

Он с отвращением представил, как стая акул примется с остервенением рвать и это мертвое тело.

– Мохаммед, поставь пару своих людей на весла. Надо подобрать как можно больше кокосов.

До темноты они успели собрать пятьдесят два плавающих в воде кокосовых ореха – утолять жажду семерым вполне хватит на неделю.

Ночью воздух остыл, стало холодно. Чтобы как-то согреться, они сидели плотной кучкой, прижавшись друг к другу, и смотрели на воду, в глубине которой великолепным фейерверком мелькали огни, – это вокруг плотика кружили стаи фосфоресцирующих акул.

15

– Ты должен ее у меня вырезать – прошептал Флинн, дрожа, как от холода, в жгучих лучах полуденного солнца.

– Я не умею, я не знаю, как это делается, – запротестовал Себастьян.

Однако он и сам прекрасно понимал, что Флинн умирает.

– А я, думаешь, знаю? В одном я не сомневаюсь… ты должен сделать это как можно скорей…

Глаза Флинна глубоко ввалились в иссиня-черные ямы глазниц, и запах его дыхания уже отдавал мертвечиной.

При взгляде на его рану Себастьян с трудом сдерживал тошноту. Нога вся посинела и страшно распухла. Пулевое отверстие было покрыто сухой черной корочкой, но Себастьян улавливал струящийся из-под нее слабый запах гниения – на этот раз кисловато-сладкий комок тошноты подступил совсем близко к горлу. Ему с трудом удалось его проглотить.

– Ты должен это сделать Бэсси, мой мальчик.

Себастьян кивнул и нерешительно положил ему на ногу руку. И тут же отдернул пальцы, изумленный жаром пылающей кожи.

– Ты должен это сделать, – гнул свое Флинн. – Нащупать пулю. Она сидит неглубоко. Прямо под кожей.

Себастьян взял себя в руки и нащупал этот твердый комочек. Размером с желудь, под его пальцами он шевелился под упругой, горячей кожей.

– Тебе будет страшно больно, – хрипло проговорил Себастьян.

С откровенным любопытством глядя на них, гребцы подняли весла, и плотик закружился, покачиваясь на волнах Мозамбикского течения. Над ними лениво колыхался парус: мачту Себастьян соорудил из подобранных деревянных обломков, а сам парус из полотняного мешка. Тень его падала как раз на раненую ногу.

– Мохаммед, возьми еще человека, будете держать господина за плечи. Еще двоих поставь держать за ноги.

Зажатый крепкими руками своих подчиненных, Флинн спокойно лежал на досках плотика и ждал.

Себастьян встал над ним на колени, собрался с духом. Нож свой успел слегка подправить о металлический край плотика, потом дочиста вытер его волокнами кокосового ореха и тщательно вымыл в морской воде. Рану он тоже как следует промыл и долго, пока кожа не стала гореть, мыл руки. На палубе рядом с ним лежала половинка скорлупы кокосового ореха, а в ней примерно унция выпаренной морской соли, которую удалось наскрести с палубы и с паруса; она должна быть под рукой, чтобы набить ее в открытую рану.

– Готов? – прошептал он.

– Готов, – прохрипел Флинн.

Себастьян нащупал пулю и нерешительно поднес к этому месту лезвие ножа. Флинн охнул, но кожа его оказалась крепче, чем предполагал Себастьян. Лезвию ножа она не поддалась.

– Будь ты проклят! – выругался Флинн, уже успевший покрыться испариной. – Что ты тут мне экспериментируешь? Режь давай! Режь!

Себастьян поднажал, и на этот раз у него получилось, лезвие вошло в мышечную ткань. Он погрузил нож глубже, вынул лезвие и даже испугался, когда увидел, как из открытой раны, пузырясь, хлынул гной. Он был похож на жидкую желтую подливку, смешанную со сливовым соком, вонь его ударила в ноздри.

– Давай доставай пулю. Пальцами, пальцами, давай-давай, доставай, – прохрипел Флинн, извиваясь под руками держащих его людей. – Быстрей. Быстрей. А то я больше не выдержу.

Снова собравшись с духом, зажав горло – вырвать его могло в любую секунду, – Себастьян засунул в рану мизинец. Изогнул его крючком, нащупал пулю, подцепил и, преодолевая сопротивление плотно облепившей ее мышечной ткани, потянул палец вверх, пуля выскочила и упала на палубу плотика. За ней из раны хлынула свежая струя теплого ядовитого гноя, залила Себастьяну руку, и он, задыхаясь и кашляя, отполз к краю плотика.

16

– Эх, если бы сейчас нам хоть какую-нибудь красную тряпку, – сказал Флинн.

Он сидел, опираясь спиной о довольно хлипкую мачту. Флинн был еще очень слаб, но уже через четыре дня после операции жар его спал.

– А зачем тебе красная тряпка? – спросил Себастьян.

– Как зачем? Дельфина поймать. Знаешь, я сейчас такой голодный, что мог бы, черт меня побери, сожрать его сырым.

Сказывался четырехдневный пост, во время которого они питались только кокосами – их мякотью и молоком: животы у команды плота немилосердно урчали.

– А почему красную?

– Они, только увидят что-нибудь красное, сразу бросаются. Можно сделать приманку.

– У нас все равно нет ни крючьев, ни бечевы.

– Скрутить шпагат из мешка, привязать кусок тряпки и выманить их на поверхность, а потом загарпунить – у тебя есть нож, примотать его к веслу, вот тебе и гарпун.

Себастьян молчал, задумчиво глядя на море за бортом, где в глубине под плотом мелькали золотистые вспышки, – там играла стая дельфинов.

– Значит, тряпка должна быть красная, говоришь? – спросил он.

– Да, должна быть красная, – ответил Флинн, твердо глядя ему в глаза.

– Ну что ж… – неуверенно начал Себастьян, и вдруг под густым тропическим загаром на лице его проступил румянец.

– Ты чего это? – спросил Флинн.

Все еще краснея, Себастьян встал, ослабил пояс, а потом стыдливо, как невеста в первую брачную ночь, спустил штаны.

– Вот это да! – пораженно воскликнул Флинн, прикрывая ладонью глаза.

– Хау! Хау! – послышались восхищенные голоса матросов.

– В «Харродсе»[27] приобрел… по случаю, – скромно сказал Себастьян.

Флинн говорил просто про красную тряпку, но трусы у Себастьяна оказались ярчайшего, красивейшего алого цвета – самый живописный закат, самые прекрасные алые розы не могли бы соперничать с этим цветом. С истинно восточным, пышным великолепием они свисали Себастьяну до самых колен.

– Чистый шелк, – вздохнул Себастьян, любовно гладя пальцами материю. – Десять шиллингов за них отдал.

– Ну-ну, давай же, давай! Иди сюда, рыбка моя. Иди же, иди, – шептал Флинн, лежа на животе и свесив над водой голову и плечи.

Там, в глубине, плясал на плетеном шнуре лоскуток красного шелка. И вдруг прямо к нему плавно устремилось длинное, золотистое световое пятно, и в самый последний момент Флинн дернул за шнур. Дельфин быстро развернулся и бросился назад. Флинн снова поддернул шнур. На золотистом теле дельфина выступили полоски и пятна – явные признаки его возбуждения.

– Вот так, вот так, рыбка моя. Давай же, лови, лови.

В игру вступило еще одно животное, и еще одно, и вокруг приманки, словно планеты вокруг Солнца, уже кружило несколько дельфинов.

– Приготовиться!

– Я готов, – отозвался Себастьян.

Он стоял рядом с Флинном, возвышаясь над ним с поднятым копьем, готовый в любую секунду к броску. Он так волновался, что даже забыл надеть штаны, стоял в одной рубашке, и ветерок играл с ее фигурным краем, до полного неприличия оголяя его бедра и зад. Впрочем, его длинные мускулистые ноги настоящего атлета были даже красивы.

– Назад! – зашипел он столпившимся вокруг него матросам – плотик даже опасно накренился. – Сдай назад, мешаете!

Он еще выше поднял весло с крепко примотанным к нему охотничьим ножом на конце.

– Подходят, – дрожащим от волнения голосом предупредил Флинн, выбирая шнур с клочком красной тряпки на конце. – Давай! – крикнул он.

И как только одно из животных показалось на поверхности моря – четыре фута сверкающего золота, – Себастьян нанес удар. Заостренное ножом весло направляли зоркий глаз и твердая рука, что некогда подавала мяч, перед которым спасовал даже великий Фрэнк Вулли[28]. Себастьян попал дельфину на дюйм позади глаза, и лезвие ножа пробило легкие. Целых несколько секунд, пока дельфин извивался и дергался на наконечнике, древко плясало в руках Себастьяна, но на лезвии ножа не было зубцов, как, скажем, у стрелы или рыболовного крючка, и животное соскочило.

– Черт побери, вот зараза! – взревел Флинн.

– Проклятье! – вторил ему Себастьян.

Дельфин метался то в одну сторону, то в другую, словно золотистый воздушный змей под сильными порывами ветра, вся его стая рассыпалась в разные стороны, но на глубине десяти футов оказалось, что рана его смертельна.

Себастьян бросил весло и принялся стаскивать с себя рубаху.

– Что ты делаешь? – строго спросил Флинн.

– Попробую достать его.

– Ты с ума сошел. Кругом акулы!

– Мне так хочется есть, что я готов и акулу сожрать, – ответил Себастьян и нырнул в воду.

Через тридцать секунд, пыхтя и отфыркиваясь, он с торжествующей улыбкой и нежно прижимая к груди мертвого дельфина, показался на поверхности.

Присев на корточки вокруг искромсанной туши животного, они ели тонкие полоски дельфиньего мяса, приправив их выпаренной на солнце солью, и разговаривали.

– А что, я, бывало, и за худшее мясцо платил по гинее, – сказал Себастьян и тихонько рыгнул. – Мм… прошу прощения.

– Согласен, – проворчал Флинн с набитым ртом и маслеными от пресыщения глазками окинул голого Себастьяна. – Хватит тебе хвастать своими причиндалами, надевай штаны, пока кто-нибудь об них не споткнулся.

Флинн O’Флинн медленно, очень медленно пересматривал свою первоначальную точку зрения касательно деловых качеств Себастьяна Олдсмита.

17

Гребцы уже давно потеряли всякий энтузиазм и махали веслами, реагируя разве что на посулы Флинна применить к ним физические меры воздействия да видя в глазах пример, который подавал им Себастьян, – уж он трудился, не зная усталости. Тоненький слой жирка, покрывавший его мышцы, давно уже был сожжен, и пропеченное солнцем тело могло теперь состязаться стройностью со скульптурами Микеланджело, особенно когда он наклонялся, опускал весло в воду и тащил его на себя.

Уже шесть дней гребли они поперек течения, постепенно сносящего их на юг. Шесть дней стояло безветрие, безжалостно палило солнце, поверхность океана была совершенно гладкой, и вот наконец настал день, когда, уже под вечер, океан стал похожим на бесконечное ровное полотно зеленого бархата.

– Не может быть, – проговорил Мохаммед. – Похоже на то, что, как говорится, «два ежа занимаются любовью под одеялом».

– Вот это да! – сказал Себастьян и, не прерывая размеренного ритма гребли, повторил эту фразу.

Себастьян упорно продолжал осваивать язык суахили, и там, где ему не хватало способностей, он брал усердием. Мохаммед гордился своим учеником и восставал против любой попытки своих подчиненных взять на себя смелость посягнуть на его положение главного учителя.

– Что касается трахающихся до умопомрачения ежиков, тут все понятно, – проворчал Флинн. – Но в чем ее смысл? – спросил он и повторил фразу на суахили.

– Похоже, что скоро на море задует сильный ветер, – объяснил Себастьян, довольный своей догадливостью.

– Вот-вот, и мне теперь не до шуток, – сказал Флинн и встал. Но тут же присел, жалея больную ногу, приложил ладонь ко лбу и посмотрел на восток. – Видишь там цепь облаков?

Отложив весло в сторону, Себастьян встал рядом с ним, разминая ноющие мышцы спины и плеч. Остальные гребцы тут же исполнили команду «суши весла».

– Продолжаем работать, голубчики! – зарычал Флинн, и те снова неохотно погрузили весла в воду.

Флинн повернулся к Себастьяну:

– Ну что, видишь?

– Вижу.

Облака протянулись вдоль горизонта, как тонкая линия черной сурьмы по веку прекрасной индуски.

– Ну что ж, Бэсси, встречай ветер, которого ты так ждал. Но, дружок мой, это будет не совсем то, на что ты рассчитывал.

Далекий, приближающийся шум они услышали уже в темноте, когда опустилась ночь. На востоке одна за другой гасли звезды, темная туча надвигалась все ближе, заполнив собой уже половину полночного неба.

На плот налетел резкий порыв ветра, самодельный парус хлопнул, словно винтовочный выстрел, и все, кто уже успел уснуть, открыли глаза и сели.

– Держи свои модные трусы, – пробормотал Флинн, – а то сдует.

Еще один шквал – и снова затишье, но по сторонам плотика уже слышался оживленный плеск пока еще небольших волн.

– Парус надо бы спустить.

– Так спусти, чего сидишь, – согласился Флинн, – а пока ты им занимаешься, возьми веревку и устрой-ка нам заодно штормовой леер.

Торопясь, подгоняемые шумом поднимающегося ветра, они привязались к рейкам палубы.

Ветер был довольно теплый, вертел плотом, как юлой, обдавая их брызгами, но в шквалистых атаках его капли воды казались холодными, как лед. Скоро ветер задул устойчиво и ровно, зато плотик двигался уже ненадежно, толчками и рывками, как беспокойная лошадь, которую то и дело пришпоривают.

– По крайней мере, нас понесет в сторону земли! – прокричал Себастьян Флинну сквозь завывание ветра.

– Бэсси, мой мальчик, тебе в голову порой приходят чудные мысли…

Но тут на плот накатила первая волна – заглушив голос Флинна, она перекатилась через их лежащие ничком тела и ушла сквозь щели палубы вниз. Плот смятенно бултыхался в волнах, словно собирался с силами, чтобы встретить новую атаку моря.

Под постоянным и яростным напором ветра волнение поднималось быстрее, чем мог представить себе Себастьян. Еще несколько минут – и волны стали обрушиваться на плотик с такой чудовищной силой, что, казалось, еще немного – и дух из груди вылетит вон. Волны накрывали людей полностью, и плавучий плотик уходил под воду до тех пор, пока подъемная сила вновь не тащила его на поверхность, угрожая перевернуть, и в облаке капель людям снова удавалось немного глотнуть воздуху.

Дожидаясь редких минут затишья, Себастьян постепенно, дюйм за дюймом, перебрался через всю палубу к Флинну.

– Ну что, держишься?! – прокричал он.

– Держусь помаленьку, – успел ответить Флинн, и очередная волна накрыла их с головой.

– Как нога?! – захлебываясь, крикнул Себастьян, когда их снова вынесло на поверхность.

– Ради бога, хватит болтать! – ответил тот, и они снова ушли под воду.

Темно было, хоть глаз выколи, в небе ни звездочки, ни лунного серпика, но каждая струя воды, обрушиваясь на них, сверкала тусклым и злорадным фосфоресцирующим свечением, предупреждая, чтобы они набирали в легкие побольше воздуху и покрепче цеплялись сведенными судорогой пальцами в планки палубы.

Себастьяну казалось, что уже целую вечность он пребывает в полном мраке, под мощными ударами ветра и обезумевших морских волн. Ощущение холода, от которого ломило все тело, притупилось, но он привел к общему оцепенению организма. В голове не осталось ни одной ясной мысли; и когда совсем уж большая волна обрушилась на них и до слуха его донесся треск отрываемой доски и растерянный вопль смытого в пучину ночного моря араба, этот звук уже для него ничего не значил.

Два раза его тошнило и рвало водой, которой он успел наглотаться, но во рту она не имела никакого вкуса, и Себастьян равнодушно наблюдал, как она течет по подбородку, стекает теплой струей на грудь и ее смывает ударом очередной волны.

Глаза его жгло жесткой щеткой швыряемых ветром брызг, но боли он тоже не чувствовал, только моргал, как сова, глядя на очередную приближающуюся волну. Через некоторое время ему стало казаться, что зрение прояснилось, и он медленно повернул голову к Флинну. В темноте лицо его напоминало лицо прокаженного. Это озадачило Себастьяна, он улегся на палубу и стал думать об этом, но ничего не придумал, посмотрел вдаль, поверх приближающейся следующей волны, и в небе сквозь валы темных туч увидел проблески приближающегося утра.

Он попытался заговорить, но распухшее от соленой воды горло не пропустило ни единого звука, а онемевший язык ощущал лишь слабое пощипывание. Потом сделал еще попытку.

– Рассвет приближается, – прохрипел наконец Себастьян, но тело неподвижно лежащего рядом Флинна ничем не отличалось от окоченевшего трупа.

Над серыми водами обезумевшего океана постепенно светало, но несущие ненастье черные тучи продолжали отчаянно сопротивляться приходу нового дня.

В своем яростном безумии море теперь казалось еще ужаснее. Каждая глянцевато-серая гора с развевающимся, похожим на султан этрусского шлема гребнем на вершине, высоко вздымаясь над утлым плотиком, на несколько секунд прикрывала его от злобного ветра, потом скользила вниз, обрушиваясь сама на себя в хаотическом реве и грохоте мечущейся водной массы.

И каждый раз люди на плотике плотно прижимались к доскам палубы и тупо ожидали удара в страхе быть навсегда погребенными в этой белой пучине.

Один раз плотик взлетел особенно высоко по наклонной плоскости штормовой волны, и Себастьян смог осмотреть плотик. Холст паруса, веревки, кокосовые орехи и все остальное жалкое имущество, которое им удалось собрать, смыло. Обезумевшее море оторвало многие доски настила, обнажив металлический каркас плота, сорвало обшивку, остались лишь какие-то пропитанные влагой лохмотья. Из семи человек, спасшихся на плотике и еще вчера надеявшихся добраться до суши, остались только сам Себастьян, Флинн, Мохаммед и еще один, а остальные трое пропали, их поглотила ненасытная морская пучина.

Потом их снова накрыло, плот завертелся и заплясал на волнах, – казалось, еще совсем немного – и он перевернется и пойдет ко дну.

Себастьян первым почувствовал перемену – поведение волн изменилось: они стали круче, шли одна за одной и гораздо ближе друг к другу. Потом сквозь неистовый шум шторма донеслись новые звуки: казалось, где-то через неравные интервалы стреляет пушка, причем каждый раз с разным зарядом пороха. До него вдруг дошло, что он слышит эти звуки уже давно, но только теперь они проникли в его усталый, измученный мозг.

Себастьян поднял голову – каждый нерв его существа противился этому движению. Огляделся, но кругом перед ним раскинулось лишь бесконечное море в виде ряда надвигающихся серых водяных стен, ограничивающих его кругозор всего пятьюдесятью ярдами. И все же этот нестройный звук – бум, бу-бум, бум – раздавался теперь все громче и настойчивей.

В невысоких и хаотично пляшущих волнах плотик вдруг снова подхватило, высоко подбросило, и Себастьян вдруг увидел землю, да так близко, что можно было рассмотреть четкие очертания пальм, вытянувших от ветра в одну сторону свои мечущиеся, словно в панике, ветви. Он увидел сероватый в утренних сумерках, низкий берег, а за ним, чуть подальше, поднималась водянисто-голубая полоска возвышенности.

Но все это мало его успокоило, поскольку он вдруг увидел впереди приближающийся риф. Злобно рыча сквозь белую пену, риф обнажил навстречу свои черные зубы. Волны бросались на эти зубы – это их удары были похожи на пушечные выстрелы – и, разбиваясь, низвергались каскадами в довольно спокойную лагуну. И плотик с людьми несло прямо на острые зубы.

– Флинн, – прохрипел он. – Флинн, ты слышишь меня?

Но тот даже не пошевелился. Глаза его неподвижно смотрели в небо, и только едва заметное движение грудной клетки говорило о том, что он дышит и, следовательно, еще жив.

– Флинн… – Себастьян освободил его когтистую руку, вцепившуюся в деревянную рейку настила. – Флинн!

Тот повернул голову к Себастьяну, моргнул, открыл было рот, но не проронил ни звука.

На плотик обрушилась еще одна волна. На этот раз ее холодный, злобный напор взбодрил Себастьяна и прибавил ему немного сил, совсем было уже иссякших. Он помотал головой, стряхивая воду.

– Земля, – прошептал Себастьян. – Земля, – повторил он.

Флинн ответил ему тупым, безразличным взглядом.

До рифа оставалось еще две линии прибойной волны, вот он снова показал свою зубчатую спину. Держась только одной рукой за доски обшивки, Себастьян достал из ножен охотничий нож, кое-как обрубил крепящий его к палубе страховочный леер. Протянул руку и обрезал леер Флинна, размокший так, что его пришлось отчаянно пилить. Покончив с этим, он, прижимаясь животом к палубе, пополз к Мохаммеду, добрался и освободил его тоже. Маленький африканец уставился на него налитыми кровью глазами на морщинистом обезьяньем личике.

– Плыви, – прошептал Себастьян. – Сейчас ты должен плыть.

Он снова вложил нож в ножны и попытался переползти через Мохаммеда и добраться до араба, но следующая волна подхватила плот, поднялась под ним, словно почувствовала толчок земли, да так круто, что на этот раз плот перевернулся, и они посыпались с него в неистово бурлящую вокруг рифа воду.

Себастьян шлепнулся о воду всем телом, поэтому погрузился неглубоко и скоро выскочил на поверхность. Перед ним на расстоянии вытянутой руки из воды показался Флинн. Страх смерти вызвал и в нем новый прилив сил, и он мертвой хваткой вцепился обеими руками в Себастьяна. Волна, перевернувшая плот, перекатилась через риф, накрыв его полностью, и там, где только что торчали черные клыки, теперь ходила покрытая пеной вода. А в ней плавало все, что осталось от плота, разбитого вдребезги о камень рифа. На одном из обломков виднелся все еще привязанный к нему, изуродованный труп араба. Флинн с Себастьяном в крепком объятии прижались друг к другу, и следующая волна, идущая совсем близко за первой, подняла их и швырнула через не успевшие обнажиться зубцы. Вот так, обнявшись, они понеслись вниз с такой скоростью, что душа у обоих ушла в пятки, но волна успела-таки перенести их над рифом, который мог покрошить их на мелкие кусочки, дальше и швырнула в спокойную лагуну. А с ними заодно и маленького Мохаммеда, и все остальное, что осталось от плота.

Поверхность лагуны была покрыта толстым слоем нанесенной ветром пены, прямо как шапка над кружкой хорошего пива. И когда все трое, по пояс в воде, спотыкаясь и падая, поддерживая друг друга за плечи, вышли на берег, белая пена сплошь покрывала их с ног и до головы. Они были похожи на трех пьяных снеговиков, вернувшихся домой после долгого ночного загула.

18

Мохаммед сидел на корточках рядом с кучкой мадафу – блестящих зеленых кокосовых орехов. Ими был усыпан весь берег – штормовой ветер изрядно отряс кокосовые деревья. С лихорадочной скоростью африканец работал охотничьим ножом Себастьяна и бормотал сам с собой, шевеля распухшими, потрескавшимися губами на покрытой инеем морской соли физиономии, он ковырял белый, волокнистый материал скорлупы до тех пор, пока не добирался до полости ореха, наполненной белым кремом и шипучим кокосовым молочком. И тогда мадафу из его рук переходил либо в руки Флинна, либо Себастьяна. С отчаянием он секунду смотрел, как, запрокинув голову и зажмурив глаза от удовольствия, двое белых людей по очереди пьют это молочко, как при каждом глотке ходят на горле их кадыки, а струйки молока сбегают из уголков рта к их подбородкам, потом брал новый кокос и принимался трудиться дальше. Он успел вскрыть уже целую дюжину кокосов, прежде чем эти двое насытились, и только тогда приставил к губам следующий кокос, застонав от наслаждения.

Потом они улеглись спать. С животами, наполненными сладким, густым молоком, они откинулись на песок и проспали остаток дня и всю ночь, а когда проснулись, ветер стих, хотя море еще не успокоилось, продолжая бомбардировать коралловый риф прибойной волной.

– Ну, – сказал Флинн, – кто мне скажет, дьявол меня побери со всеми чертями, куда это мы с вами попали?

Ответить на этот вопрос ни Себастьян, ни даже Мохаммед не смогли.

– На плоту мы пробыли шесть дней, – продолжал Флинн. – И могли продвинуться на сотню миль к югу, пока нас не прибило штормом к берегу. – Он нахмурился, пытаясь разрешить беспокоящую его проблему. – Мы даже могли добраться до Португальского Мозамбика. Где-то в районе реки Замбези. – Флинн сфокусировал свое внимание на Мохаммеде. – Иди! Ищи реку или гору, которая тебе будет знакома. А еще лучше, найди какую-нибудь деревеньку, где мы могли бы подкрепиться и достать припасов… а также носильщиков.

– Я тоже пойду, – вызвался Себастьян.

– Да ты же не отличишь Замбези от Миссисипи, – раздраженно проворчал Флинн. – А то и того хуже, пройдешь сотню ярдов и тут же заблудишься.

Мохаммед не возвращался два с половиной дня, но в его отсутствие Себастьян с Флинном питались довольно неплохо.

Сидя в тени пальмовой кроны, три раза в день они лакомились крабами, моллюсками и большими зелеными лангустами, которых Себастьян ловил в лагуне и запекал в собственном панцире на огне, разведенном Флинном с помощью двух сухих палочек.

В первую ночь Флинн устроил целое представление. Вот уже несколько лет потребление им джина достигало в среднем двух бутылок в день. Внезапный перерыв, связанный с полным отсутствием любимого напитка, привел к отсроченному, но классически обязательному визиту так называемой delirium tremens, а в просторечии – белой горячки. Полночи он ковылял по берегу туда и обратно, размахивая выброшенной прибоем веткой и выкрикивая непристойные ругательства в адрес изрядно докучающих ему фантомных видений. Среди них, в частности, была пурпурная кобра, которая упрямо таскалась за ним до тех пор, пока Флинн с шумом и криками не забил ее до смерти под какой-то пальмой и только потом позволил Себастьяну отвести его обратно к месту стоянки и усадить у костра. Потом на него напала трясучка. Его колотило так, будто он держал в руках включенный отбойный молоток. Зубы тоже стучали друг о друга с такой силой, что Себастьяну казалось – они вот-вот раздробятся на мелкие кусочки. Но постепенно и лихорадка утихла, и уже к следующему полудню Флинн смог съесть трех крупных лангустов, а потом повалился на песок и уснул как мертвый.

Проснулся Флинн поздно вечером и выглядел уже совсем молодцом, таким даже Себастьян его никогда не видел, а тут как раз и Мохаммед вернулся, а с ним целая дюжина высоких парней из племени ангони. Флинн тепло поприветствовал их, и они с глубоким почтением ответили ему тем же. От Бейры до Дар-эс-Салама имя Фини у коренных жителей неизменно вызывало всеобщее восхищение. В связанных с ним легендах он был наделен поистине сверхъестественными способностями и могуществом, намного превосходящим обычный порядок вещей. Его подвиги, его умение обращаться с винтовкой, его темперамент, готовый в любую минуту взорваться вулканом, а также очевидная неуязвимость, невосприимчивость к смерти и карам Божьим сформировали прочный фундамент веры в то, что Флинн находится под надежной защитой потусторонних сил. Сидя вокруг ночных костров, когда женщины и дети уже отправились спать, люди шепотом передавали друг другу слухи о том, что на самом деле Фини есть земное воплощение духа самого мономотапы[29]. И еще говаривали, что в промежуточный период между смертью мономотапы в качестве великого царя и последующим рождением под именем Фини он жил на земле сначала в облике чудовищного крокодила, а потом в облике Мованы Лизы, самого грозного льва-людоеда в истории Восточной Африки, безжалостного хищника, на совести которого было убийство не менее трех сотен человек. Как раз в тот день, двадцать пять лет назад, когда Флинн ступил на землю Африки в Порту-Амелия, Мована Лиза был застрелен самим главой португальской резиденции в Софале. Всем мужчинам это было известно – только глупец мог отважиться попытать счастья выйти против Фини, – вот откуда взялось то суеверное преклонение, с которым эти люди теперь приветствовали его.

Одного из прибывших людей Флинн даже узнал.

– Лути! – радостно взревел он. – Неужели это ты, негодяй, парша ты этакая на спине у гиены!

Лути широко улыбнулся и тоже радостно закивал головой, польщенный тем, что его среди остальных выделил сам Фини.

– Мохаммед, – повернулся Флинн к своему человеку. – Где ты его отыскал? Мы тут что, недалеко от его деревни?

– До нее день пути.

– И в каком направлении?

– На север.

– Ну тогда мы находимся на португальской территории! – пришел в восторг Флинн. – Наверняка нас пронесло мимо реки Рувума.

Река Рувума считалась границей между Португальским Мозамбиком и Германской Восточной Африкой. Оказавшись на португальской территории, для немцев Флинн был теперь неуязвим. Все их прежние попытки добиться от португальцев выдачи его оказались тщетными, поскольку у Флинна было соглашение о сотрудничестве с самим главой португальской резиденции в Мозамбике, а через него и с губернатором Лоренсу Маркишем. Если можно так выразиться, эти два чиновника были тайными партнерами Флинна в его бизнесе, обладали полномочиями просматривать ежеквартальный «финансовый отчет», а также правом на согласованный процент от доходов.

– Можешь теперь расслабиться и вздохнуть свободно, Бэсси. Мясник Флейшер здесь нас и пальцем не тронет. Еще три-четыре дня – и мы дома.

Первый этап путешествия закончился в родной деревне Лути. Развалившись в маскалях, особых носилках типа гамаков, подвешенных под длинной жердью, которую, передвигаясь в ногу трусцой, держали на плечах четверо людей Лути, Флинн с Себастьяном не испытывали ни малейшей тряски или других неудобств, пока их несли сначала по прибрежной низине, потом по холмистой и, наконец, по лесистой местности. Носильщики на бегу распевали песни, их низкие, мелодичные голоса звучали в такт легкому покачиванию маскалей, убаюкивая Себастьяна, находившегося при этом в состоянии полнейшей неги. Время от времени он впадал в дремоту. Когда дорога была достаточно широка, чтобы оба маскаля можно было нести рядом, они перекидывались с Флинном словом, болтали о том о сем, в другое же время Себастьян любовался меняющимися пейзажами или попадающимися на пути животными. Здесь было куда интересней, чем в лондонском зоопарке.

Всякий раз, когда Себастьян видел что-нибудь новенькое, он окликал Флинна и просил растолковать, объяснить то, что попалось ему на глаза.

На каждой прогалине или поляне им встречались стада золотисто-коричневых антилоп импала: эти изящные небольшие животные провожали проходящих мимо них людей широко раскрытыми от любопытства глазами.

На берегах почти каждого ручейка они видели стаи громко чирикающих и ковыряющихся в земле цесарок, каждая стая казалась накрывшей землю облачной тенью.

Крупные, желтого окраса антилопы канна, с короткими и толстыми рогами и раскачивающимся подгрудком, гуськом прошли вдоль опушки, гордо подняв головы и величаво перебирая ногами.

Черные и чалые коневидные антилопы, темно-пурпуровые водяные козлы с идеально круглым белым ободком на гузке, огромные, черные и страшные буйволы, изысканные жирафы, изящные, миниатюрные антилопы-прыгуны спрингбоки, серны, гордо красующиеся на гранитных, окруженных древними скалами валунах. Вся эта благодатная земля была полна удивительной и полнокровной жизнью.

Тут были такие странные и размерами, и формой, и даже листвой деревья, что Себастьяну казалось, что на свете такого просто не может быть. Баобабы с толстенными, словно раздувшимися, стволами до пятидесяти футов в обхвате, с причудливо искривленных веток которых свисали толстые плоды, наполненные кисловатой мучнистой мякотью, – они казались порой совершенно немыслимыми доисторическими чудищами. Деревья под названием мсаса с листьями не зеленого цвета, как полагается быть, но розового, шоколадно-коричневого или красного. Хинные деревья высотой до шестидесяти футов, с ярко-желтыми стволами, сбрасывающие, точно змеи кожу, похожую на хрупкий пергамент кору. Рощи деревьев мопани, густая листва которых на солнце отливает металлически-зеленым блеском. А в зарослях джунглей вдоль речных берегов, словно длинные, серые черви, вверх карабкаются лианы, свисая завитками, петлями и целыми гирляндами с диких смоковниц, вьющейся буйволиной фасоли и древесных папоротников.

– А почему я не вижу здесь никаких слоновьих следов? – спросил Себастьян.

– Полгода назад я со своими парнями прочесал всю эту территорию, – стал объяснять Флинн. – Думаю, они просто куда-то ушли, скорей всего – на север, за речку Рувума.

День уже клонился к вечеру, когда по каменистой тропе они спустились в долину, и Себастьян впервые увидел здесь место, где постоянно обитает человек. Вся низина долины была поделена на обрабатываемые участки неправильной формы, и жирная черноземная почва была сплошь покрыта сочными, зелеными побегами африканского проса, а на берегах небольшого ручья располагалась деревня, в которой жил Лути. Грубые соломенные, похожие на ульи хижины, рядом с каждой круглый, с обмазанными глиной стенами амбар на сваях. Хижины располагались неровным кругом с крепко утоптанной босыми ногами площадью посередине.

Чтобы приветствовать Флинна, на эту площадь высыпало все население деревеньки, три сотни душ от мала до велика, от едва волочащих ноги, седых, улыбающихся беззубыми ртами старцев до грудных младенцев, сидящих на голых бедрах своих мамаш, впившись губами и вцепившись обеими ручонками в их полные груди, они не прекращали сосать материнское молоко.

Проведя сквозь радостно улюлюкающую и хлопающую в ладоши толпу, Флинна с Себастьяном доставили к хижине вождя, и путешественники наконец покинули свои маскали.

Флинн и старый вождь племени сердечно поприветствовали друг друга. Флинн потому, что принимал от племени во главе с его вождем множество разных услуг и рассчитывал принимать их в будущем, а вождь потому, что высоко ценил репутацию Флинна, его известность и его доброе имя, а также потому, что, где бы ни появлялся Флинн, он всегда оставлял после себя огромное количество доброго, свежего мяса.

– Ты пришел поохотиться на слонов? – спросил вождь, с надеждой увидеть винтовку Флинна.

– Нет, – помотал головой Флинн. – Возвращаюсь из путешествия, из далеких мест.

– И откуда же?

Флинн со значительным видом посмотрел на небо.

– Из очень далеких мест, – повторил он.

По толпе пробежал благоговейный ропот, и вождь с важным видом кивнул. Всем было совершенно ясно, что Фини навещал самого мономотапу и общался с ним.

– И долго ты намереваешься пожить в нашей деревне? – с той же надеждой в голосе спросил вождь.

– Я проведу у вас только одну ночь. На рассвете отправлюсь дальше.

– Вот как! – разочарованно проговорил вождь. – А мы надеялись отметить твое посещение танцами. Как только узнали о твоем скором прибытии, стали готовиться.

– Нет, – повторил Флинн.

Он прекрасно знал, что эти пляски у них длятся три, а то и четыре дня.

– Мы приготовили много пальмового вина, не хочешь ли ты отведать? – попытал счастья вождь еще раз.

И теперь его аргумент попал точно в цель – на Флинна он подействовал, как мощный удар носорога. В конце-то концов, сколько дней уже он влачит свое жалкое существование без единой капли во рту.

– Друг мой, – сказал Флинн, чувствуя, как под языком у него уже скапливается слюна. – Я не могу остаться с тобой на танцы, но тыквенную бутылочку вина с тобой обязательно разопью, чтобы ты знал, как я тебя люблю, как я люблю твою деревню.

Потом он предостерегающе повернулся к Себастьяну.

– На твоем месте, Бэсси, я бы даже не притронулся к этой дряни… это настоящая отрава.

– Хорошо, – сказал Себастьян. – Я схожу к реке, хочу слегка помыться.

– Вот и правильно, – кивнул Флинн и с вожделением поднес к губам первую тыквенную бутылочку с пальмовым вином.

Поход Себастьяна к реке чем-то смахивал на триумфальное возвращение императора в Рим. Вся деревня высыпала на берег и с жадным любопытством смотрела на его заведомо скромное омовение; и когда он разделся до трусов, по толпе пробежал трепетный шум восхищения.

– Бвана Манали, – повторяли они снова и снова. – Владыка Красного Одеяния.

С тех пор его только так и называли.

В качестве прощального дара вождь преподнес Флинну четыре тыквенные бутылочки пальмового вина, умоляя поскорей навестить их снова и на этот раз явиться с винтовкой.

Весь следующий день они шагали вперед, не останавливаясь, а когда сделали привал на ночь, Флинн уже был наполовину парализован пальмовым вином, а Себастьян непрерывно дрожал, громко и неудержимо стуча зубами.

От болот в дельте реки Руфиджи у Себастьяна остался на память сувенир – это был его первый приступ малярии.

На следующий день, за несколько часов до того, как в лихорадке Себастьяна наступил переломный момент, они добрались наконец до Лалапанци. Здесь у Флинна был базовый лагерь, а само это название означало «привал» или, если точнее, «место отдохновения». Лагерь расположился среди холмов, на берегу одного из небольших притоков огромной реки Рувума, в сотне миль от Индийского океана, но всего в десяти милях от германской территории на другом берегу реки. Флинн считал, что жить надо как можно ближе к основному месту своей деятельности.

Обладай Себастьян полной властью над всеми своими чувствами, не блуждай он сейчас среди призраков и теней в жарких краях малярии, он был бы изрядно удивлен, увидев, что такое лагерь в Лалапанци. Совершенно не то, чего мог бы ожидать человек, знающий Флинна O’Флинна.

Среди темно-бурых холмов, за частоколом из расщепленного бамбука, защищающим опрятные сады и лужайки от непрошеных визитов всяких там антилоп – дукеров, стенбоков, винторогих куду, – это место сверкало в долине, как изумруд. Немало тяжкого труда и терпения было вложено в эту усадьбу: понадобилось перекрыть плотиной ручей, прокопать оросительные каналы, питающие влагой многочисленные лужайки, клумбы и огородные гряды. Три местные смоковницы давали строениям тень, темно-красный тропический жасмин вздымался над землей, как застывший фейерверк на зеленом фоне травки кикуйи, клумбы с барбертоновыми маргаритками окружали спускающиеся к ручью пологие террасы, а главное здание сплошным ковром, расцвеченным буйными темно-зелеными и пурпурными красками, окутывала вьющаяся бугенвиллея.

Позади этого длинного бунгало с широкой, открытой верандой выстроилось с полудюжины традиционных африканских хижин – все с аккуратными золотистыми крышами из соломы, они сияли на солнце стенами, выкрашенными ослепительно-белой, так что больно было смотреть, краской из обожженного известняка.

Во всем этом великолепии порядка и опрятности явно чувствовалась женская рука. Только женщина, причем обладающая твердым и решительным характером, могла отдать столько времени и трудов, чтобы создать столь исполненный прелести островок посреди бурых фосфоритовых скал в заросшей колючим кустарником саванне.

Она стояла, скрываясь в тени веранды, высокого роста, загорелая и пылающая гневом, словно валькирия. На ней было голубое, свежевыглаженное и накрахмаленное до хруста длинное платье, кое-где заштопанное, но столь аккуратно, что это можно было увидеть только с близкого расстояния. Плотно собранное в талии, на крутых ее бедрах платье расширялось и ниспадало до самых щиколоток, скрывая под юбкой длинные, стройные ноги. Сложенные на животе руки отливали янтарно-коричневым загаром, подпирая два холма великолепной груди, а толстая, свисающая до пояса черная коса слегка подрагивала, как хвост разъяренной львицы. Лицо ее было слишком молодо, на нем еще не успели отпечататься следы жизненных невзгод и долгого одиночества, однако глаза смотрели сурово и хмуро, с явным отвращением наблюдая прибытие Флинна и Себастьяна.

А они в ленивых позах развалились в своих маскалях, оба небритые, одетые в грязные лохмотья, волосы на головах от пота и пыли свалялись. Флинн был уже по уши полон пальмовым вином, а Себастьяна трепала лихорадка, – впрочем, для стороннего наблюдателя симптомы недугов, которыми страдали тот и другой, были почти неразличимы.

– Можно узнать, где это ты, Флинн Патрик O’Флинн, шлялся все эти два месяца? – Женщина старалась говорить спокойно, но звенящий голос ее прозвучал довольно громко.

– Все вопросы потом… как ты разговариваешь с отцом, доченька! – с вызовом прокричал Флинн.

– Ты, как всегда, пьян!

– И что из этого? – проревел в ответ Флинн. – Ну просто вся в свою мамочку – да упокоится с миром душа ее, – та вечно болтала попусту. Слова доброго от тебя не услышишь, не можешь даже культурно поприветствовать своего старого папочку, который пропадал в дальних краях, чтобы честно заработать на кусок хлеба.

Девушка перевела взгляд на второй маскаль, в котором лежал Себастьян, и глаза ее сузились от нарастающего в груди гнева.

– Боже милостивый, а это еще что за чучело? Кого это ты на этот раз притащил в дом?

Себастьян глупо оскалился и молодецки попытался принять сидячее положение.

– Это Себастьян Олдсмит, – представил его дочери Флинн. – Мой лучший друг Себастьян Олдсмит.

– И он тоже пьян!

– Послушай, Роза. Веди себя прилично.

Флинн с трудом выбрался из маскаля.

– Он пьян, – мрачно повторила Роза. – Пьян как свинья. Можешь отнести его обратно, туда, где ты его подобрал. В этот дом я его не пущу.

Она повернулась, подошла ко входной двери, но тут снова остановилась и обернулась.

– Это касается и тебя тоже, Флинн O’Флинн. Я буду ждать у двери с дробовиком в руках. Ступишь ногой на веранду, пока не протрезвеешь, буду стрелять.

– Да погоди же ты, Роза, он вовсе не пьян, прошу тебя, выслушай, – завопил Флинн, но дверь с проемом, затянутым москитной сеткой, с шумом за ней захлопнулась.

Флинн, неуверенно покачиваясь, постоял перед ступеньками веранды, какое-то время казалось, что он настолько безрассуден и способен испытать на практике угрозу дочери. Но нет, Флинн был еще не настолько пьян, чтобы рискнуть.

– Женщины, – печально посетовал он. – Да защитит нас от них милость Господня.

Он повел свой маленький караван вокруг бунгало к самой дальней из круглых хижин. Она была скудно обставлена кое-какой мебелью – это на случай изгнания и ссылки из главного здания, что случалось довольно регулярно.

19

Роза O’Флинн закрыла за собой входную дверь и устало прислонилась к ней спиной. Подбородок ее медленно опустился на грудь, она закрыла глаза, чтобы удержать навернувшиеся горячие слезы, но одна слезинка успела просочиться и, дрожа, повисла на ресницах, как гладкая, блестящая виноградина, но долго удержаться не смогла и шлепнулась на каменный пол.

– Ох, папочка ты, папочка, – прошептала она.

Роза не раз уже повторяла эти слова за долгие месяцы щемящего одиночества. Позади длинная вереница бесконечно тянущихся дней, когда она отчаянно искала, чем ей занять свои руки, чем занять свои мысли. А также ночей, когда она запиралась одна в своей спальне с заряженным ружьем возле кровати, лежала и чутко прислушивалась к звукам африканского буша за окошком. В такие минуты Роза боялась всего, даже преданных слуг, которые громко храпели со своими родичами в маленьких хижинах позади бунгало.

Каким нескончаемым, каким томительным было ожидание возвращения Флинна. Днем она то и дело поднимала голову и чутко прислушивалась, надеясь услышать приближающееся пение трусящих вдоль долины носильщиков. И с каждым часом в груди ее ширился страх, а вместе с ним росло и негодование. Она очень боялась, что отец больше никогда не вернется, ей было обидно, что он оставил ее одну так надолго.

И вот он вернулся. Вернулся пьяный и грязный, да еще с каким-то придурком и негодяем… В своей отчаянной, резкой отповеди она выплеснула перед Флинном весь свой страх, всю обиду и негодование. Роза выпрямилась и оттолкнулась от двери. Безучастно прошла по затененным, прохладным комнатам, в изобилии устланным звериными шкурами, обставленным грубой, сработанной местными мастерами мебелью, добралась до своей спальни и упала на кровать.

Но под злостью ее на отца, неудовлетворенностью жизнью скрывалось нечто иное – некое беспокойство, неопределенная, беспричинная тоска, бесцельная жажда чего-то такого, чего она и сама не могла понять. В ее жизни это было нечто совершенно новое, лишь за последние несколько лет она постепенно пришла к осознанию этого чувства. Прежде она была вполне счастлива, довольствуясь обществом своего отца, поскольку иного не знала и, следовательно, не имея возможности общаться с другими людьми, не очень-то и скучала. Она принимала это как естественный ход событий, ей казалось, что это нормально – оставаться большую часть времени одной, если не считать жены старого Мохаммеда, заменившей ей мать, юную португалочку, которая умерла, давая ей жизнь.

Землю, на которой она живет, Роза знала и понимала, как живущий в трущобах ребенок знает и понимает город. Это была ее земля, и она любила ее.

А теперь все стало меняться. И в этом бездонном океане совершенно новых для нее ощущений Роза была как корабль, оставшийся без руля и без ветрил. Она стала не в меру болезненно-чувствительной, остро переживала свое одиночество, и ей было страшно.

Робкий стук в заднюю дверь поднял ее с кровати, и в груди затеплилась надежда. Злость на отца давно успела остыть – теперь, видно, он решил предпринять первую попытку прозондировать почву: не пригласит ли она его в дом без того, чтобы подвергать испытаниям его гордость.

Роза быстро ополоснула лицо в стоящей рядом с кроватью фарфоровой умывальной чаше, перед зеркалом привела в порядок волосы и пошла открывать дверь.

За дверью стоял, шаркая подошвами и заискивающе улыбаясь, старый Мохаммед. Перед своенравной Розой этот человек испытывал, наверное, ничуть не меньший благоговейный страх, чем перед самим Флинном. Поэтому у него словно камень с души свалился, когда он увидел на ее лице улыбку.

– А, это ты, Мохаммед, старый ты плут, – сказала она и весело шлепнула его по макушке.

– Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете, Маленькая Долговласка?

– Хорошо, Мохаммед, хорошо… я вижу, и ты неплохо.

– Господин Фини просит тебя прислать одеяла и хинин.

– Это еще зачем? – нахмурившись, быстро спросила Роза. – У него что, лихорадка?

– Нет, не у него, это у Манали, его друга.

– Ему плохо?

– Ему очень-очень плохо.

Глубоко враждебное чувство, охватившее Розу при первом знакомстве с Себастьяном, слегка дрогнуло. В ее девичьем сердце родилось присущее каждой женщине непреодолимое влечение помогать всякому страждущему, раненому или больному, пусть даже такому грубому и грязному типу, какого она увидела в Себастьяне.

– Сейчас я сама приду, – решительно заявила она.

Хотя про себя сопроводила свою уступку оговоркой: в дом она этого прощелыгу не пустит ни под каким видом. Ни больного, ни здорового… пусть себе остается там, в соломенной хижине.

Прихватив с собой кувшин кипяченой питьевой воды и пузырек с таблетками хинина, в сопровождении Мохаммеда, несущего стопку дешевых одеял, Роза прошла через задний двор к последней соломенной хижине и открыла дверь.

Вошла она в самый неблагоприятный момент. Флинн вот уже десять минут занимался тем, что откапывал в земляном полу еще несколько месяцев назад тщательно припрятанную бутылочку. Будучи человеком предусмотрительным, он рассредоточил тайные запасы джина в самых неожиданных местах по всей территории усадьбы и теперь в предвкушении удовольствия нижним концом рубахи тщательно обтирал заляпанное влажной землей горлышко бутылки. Увлеченный своим занятием, он не чувствовал присутствия Розы, правда только до тех пор, пока дочка не выхватила бутылку из его рук, тут же швырнув ее в открытое окошко. Послышался удар и звон разбитого стекла.

– Ну и зачем ты это сделала? – вопросил ее Флинн, уязвленный, наверное, не меньше, чем мать, у которой отняли ребенка.

– Для твоего же блага – здоровее будешь, – холодно ответила Роза.

Она отвернулась от него, бросила взгляд на лежащую пластом на кровати неподвижную фигуру и тут же сморщила носик, сразу учуяв запашок немытого тела и лихорадки.

– И где ты подобрал это сокровище? – спросила она, впрочем не ожидая от отца ответа.

20

Себастьяну дали пять таблеток хинина, которые он запивал обжигающим горло чаем, тело его кругом обложили нагретыми камнями, а сверху запеленали десятком одеял, чтобы он как следует пропотел.

У малярийных паразитов жизненный цикл составляет тридцать шесть часов, и теперь, когда наступил кризис, Роза стремилась резко поднять температуру его тела, чтобы прервать этот цикл и унять лихорадку. От кровати так и полыхало жаром, в помещении хижины стояла жара, как на кухне. Из-под толстого слоя одеял торчала одна только голова Себастьяна с раскрасневшимся до кирпичного цвета лицом. Пот ручьями бежал из каждой поры его тела, волосы его были насквозь мокры, как и подушка под ними, но зубы продолжали стучать, и весь он дрожал с такой силой, что под ним тряслась раскладная койка.

Роза сидела рядом с кроватью и наблюдала. Время от времени наклонялась и тряпицей отирала пот с его глаз и губ. Строгость на лице ее теперь куда-то пропала, взгляд смягчился и стал даже задумчивым. Одна из влажных прядей Себастьяна прилипла ему ко лбу, и Роза кончиком пальца убрала ее назад. Она повторила это движение еще раз, гладя пальчиками его влажные волосы в безотчетном желании успокоить и утешить его.

Вдруг Себастьян открыл глаза, и Роза виновато отдернула руку. Взгляд его серых глаз был мутным и рассеянным, как у только что родившегося щенка, и в груди Розы вдруг что-то шевельнулось.

– Прошу тебя, продолжай, – заплетающимся языком произнес он.

Жар мешал ему говорить отчетливо, тем не менее Роза удивилась, слушая тембр и интонацию его голоса. Она в первый раз услышала, как он говорит, и голос его был совсем не похож на голос какого-то негодяя или бандита. Секунду поколебавшись, она бросила быстрый взгляд на дверь хижины, убедилась, что они здесь одни, протянула руку и погладила ему щеку.

– Ты хорошая… хорошая и добрая, – пробормотал он.

– Ш-ш… – с укором предупредила она, что ему лучше молчать.

– Спасибо тебе.

– Ш-ш! Закрой глаза.

Веки его дрогнули и закрылись. Себастьян глубоко и прерывисто, почти судорожно вздохнул.

Кризис налетел неожиданно и совершенно потряс его – так мощный порыв ветра сотрясает попавшееся ему на пути дерево. Температура стремительно подскочила, он метался в кровати, корчился всем телом, старался сбросить с себя груз многочисленных одеял, и Розе пришлось позвать на помощь жену Мохаммеда – в одиночку справиться с Себастьяном она не могла. Обильное потоотделение промочило тоненький матрас насквозь, и на земляном полу под кроватью даже образовалась лужица. Себастьян то и дело вскрикивал, что-то бессвязно бормотал: его одолевали горячечные видения.

И вдруг, как по мановению волшебной палочки, кризис миновал, и Себастьян внезапно затих. Совершенно обессиленный, он лежал неподвижно, и только неглубокое, едва заметное дыхание указывало на то, что в его организме еще теплится жизнь. Роза попробовала рукой его лоб: температура спала, но от девушки не укрылось, что малярия окрасила кожу Себастьяна желтоватым оттенком.

– В первый раз всегда тяжело переносится, – сказала жена Мохаммеда, отпуская его закутанные одеялом ноги.

– Да, нянюшка, – отозвалась Роза. – Принеси-ка тазик с водой. Его надо помыть и переменить одеяла.

Ей уже не раз приходилось иметь дело с больными или ранеными мужчинами – слугами, носильщиками, стрелками и, конечно же, с собственным отцом. Но теперь, когда няня сняла с больного одеяла и Роза принялась вытирать влажной тряпицей тело лежащего без сознания Себастьяна, ее вдруг охватило странное, необъяснимое чувство неловкости, даже некоего страха, смешанного с едва сдерживаемым волнением. Она почувствовала горячий прилив крови к щекам и быстро наклонила голову, чтобы няня не увидела ее раскрасневшегося лица.

Кожа на плечах и на груди Себастьяна, куда не попадали палящие солнечные лучи, была белая, мягкая и гладкая, как отполированный алебастр. Под ее пальцами она казалась упругой, плотной и эластичной, что пробуждало в Розе чувственность, и это вызывало у нее странное беспокойство. Когда она поняла, что не столько обтирает его фланелевой тканью, сколько ласкает его выпуклые крепкие мышцы под бледной кожей, девушка спохватилась, движения ее сразу стали более резкими и деловитыми.

Они вытерли верхнюю часть его тела насухо, и нянька протянула руку, собираясь сдернуть одеяла, прикрывающие юношу ниже пояса.

– Погоди, погоди-ка! – почти выкрикнула Роза.

Рука старой няньки повисла над одеялом в воздухе, и она недоуменно и вместе с тем лукаво повернула к ней голову и застыла – в этой ее позе было нечто комично-птичье. В ее высохшем, покрытом морщинами лице мелькнуло выражение озорного веселья.

– Погоди ты, – в замешательстве повторила Роза. – Сначала помоги мне надеть на него ночную рубашку.

Она схватила со стула, стоящего рядом с кроватью, старую и довольно изношенную, но свежевыглаженную ночную рубашку Флинна.

– Эта штука тебя не укусит, Маленькая Долговласка, – слегка поддразнила ее старуха. – У этой штуки зубов нет.

– Что ты болтаешь всякие глупости! – с излишней грубостью отрезала Роза. – Прекрати! Лучше помоги усадить его.

Взявшись с обеих сторон, они подняли Себастьяна, через голову натянули на него рубаху и снова опустили на подушку.

– И что теперь? – с невинным видом спросила старая нянька.

Вместо ответа Роза вручила ей фланелевую тряпицу, отвернулась и сосредоточенно уставилась в окно, словно увидела там нечто очень любопытное. А сама внимательно прислушивалась, как у нее за спиной шуршат простыни.

– Хау! Хау! – послышалось сзади традиционное восклицание, выражающее глубочайшее восхищение, а за ним и радостное хихиканье: это нянька заметила, как шея девушки от смущения густо покраснела.

Нянька тайком принесла из бунгало опасную бритву Флинна и теперь критически наблюдала, как Роза водит ею по намыленным щекам Себастьяна. С медицинской точки зрения никакого особого повода для того, чтобы малярийный больной, выйдя из кризиса болезни, был бы немедленно выбрит, не было, но Роза придерживалась той гипотезы, что в бритом виде он будет чувствовать себя увереннее и это поспособствует скорейшему выздоровлению, и ее старая нянька радостно поддержала ее. Все эти заботы доставляли обеим огромное удовольствие; как две девчонки, играющие в куклы, они с увлечением хлопотали вокруг своего подопечного. Несмотря на все предостерегающие хмыканья, покашливания и фырканья няньки, Роза с успехом справилась с удалением густой, как мех выдры, щетины со щек Себастьяна, даже ни разу серьезно его не поранив. Если не считать незначительного пореза на подбородке и еще одного под левой ноздрей, но и тот, и другой выдал всего лишь по капельке крови, не больше.

Роза прополоскала бритву, задумчиво сощурилась, оглядывая свою работу, и тут снова ее вдруг охватило все то же странное чувство неловкости.

– Мне кажется, – смущенно пробормотала она, – было бы лучше перенести его в дом. Там ему будет удобней.

– Сейчас позову людей, – с готовностью отозвалась нянька.

21

Пока Себастьян выздоравливал, Флинн O’Флинн занимался делами. Недавнее общение с Германом Флейшером на реке Руфиджи серьезно потрепало его команду, поэтому, чтобы возместить потери, он насильно завербовал себе на службу всех тех носильщиков, которые доставили его с Себастьяном из родной деревни Лути домой. Он провел с ними предварительный курс обучения и к концу четвертого дня отобрал дюжину самых надежных стрелков. Оставшихся он отправил домой, несмотря на их горячие протесты: еще бы, они тоже были не прочь остаться с Флинном ради чарующего ореола славы и дождя наград, которые – они в этом не сомневались – в изобилии посыплются на их более удачливых собратьев.

Тем временем избранные приступили ко второму этапу обучения. В отдельной хижине, одной из тех, что стояли позади бунгало, Флинн хранил под замком орудия своего ремесла. То есть довольно внушительный арсенал оружия и боеприпасов.

Здесь было несколько оружейных пирамид дешевых винтовок «мартини-генри» калибра 0.450, два десятка винтовок «ли-метфорд», оставшихся еще после Англо-бурской войны, несколько меньшее количество трофейных немецких винтовок системы Маузера, отбитых во время стычек на том берегу Рувумы с отрядами аскари, а также совсем немного, по пальцам перечесть, дубликатов этих же винтовок, изготовленных вручную на фабрике Гиббса и фабрике Гринера в Лондоне. Ни на одной из этих винтовок не было номера серии. Кроме этого, тут были аккуратно уложенные на деревянных полках пакеты с патронами в оптовой упаковке, обернутые и запаянные в свинцовой фольге, в количестве вполне достаточном для проведения небольшого сражения.

Все помещение хижины пропахло великолепным, ни с чем не сравнимым запахом оружейной смазки.

Своих рекрутов Флинн вооружил «маузерами» и принялся обучать их искусству обращения с винтовкой. Он снова отсеял тех, кто не сумел продемонстрировать ему способностей к этому делу, и в результате у него осталось восемь человек, которые уже могли бы попасть в слона с расстояния в пятьдесят шагов. С этой группой он приступил к третьему, и последнему, этапу обучения.

Когда-то давно, много воды с тех пор уже утекло, Мохаммед был рекрутирован немцами в армию и служил в одном из подразделений аскари. И даже был награжден медалью за подавление восстания в Салито в 1904 году, а также повышен в звании: ему присвоили сержанта и назначили смотрителем офицерской столовой. И вот однажды в Мбею, где в это время служил Мохаммед, прислали финансового контролера, и тот обнаружил серьезную недостачу в количестве двадцати дюжин бутылок шнапса, а также усмотрел не менее серьезную прореху в кассе столовой в размере более чем тысячи рейхсмарок. За это дело кое-кому грозила виселица, и Мохаммед без долгих проволочек дезертировал из императорской армии и за несколько форсированных переходов добрался до португальской границы. Оказавшись на сопредельной территории, он познакомился с Флинном, предложил ему свои услуги и получил у него работу. Однако службы своей он не забыл и вполне авторитетно разбирался во всем, что касается германской армии, особенно в области обучения личного состава военному делу, а кроме того, неплохо владел немецким языком.

Рекруты были переданы в его подчинение, поскольку у Флинна созрел один хитроумный план, для осуществления которого он намеревался выдать их за отряд германских аскари. Много дней после этого лагерь в Лалапанци сотрясался от тевтонских криков Мохаммеда, командирским голосом отдававшего приказы на немецком языке, строевым шагом печатая по лужайкам имения во главе своего отряда почти голых солдат в своей набекрень нахлобученной на седую голову феске.

А у Флинна появилось свободное время для дальнейших приготовлений к реализации плана. Сидя на веранде своего бунгало, он уже не один день потел над своей корреспонденцией. В первую очередь он сочинил письмо следующего содержания:

Его превосходительству губернатору,

главе германской администрации Восточной Африки,

Дар-эс-Салам

Сэр,

настоящим прилагаю ниже список понесенных мною убытков:

– одномачтовое каботажное судно в количестве одного, рыночной стоимостью 1500 фунтов стерлингов;

– винтовки в количестве десяти штук, рыночной стоимостью 200 фунтов стерлингов;

– различное продовольствие и припасы (список был бы слишком велик) и так далее, общей стоимостью 100 фунтов стерлингов;

– нанесенные ранения, испытанные страдания и прочие неприятности (по приблизительной оценке) 200 фунтов стерлингов.

Итого: 2000 фунтов стерлингов.

Это требование является результатом потопления вышеупомянутого каботажного судна недалеко от устья реки Руфиджи 10 июля 1912 года, что явилось актом пиратства со стороны вашего вооруженного пушками корабля «Блюхер».

Я был бы Вам признателен, если Вы заплатите золотом не позднее 25 сентября 1912 года, в противном случае я приму необходимые шаги, чтобы изъять компенсацию лично.

Искренне Ваш,

Флинн Патрик O’Флинн, эсквайр,

гражданин Соединенных Штатов Америки

После долгих и тяжелых размышлений Флинн все-таки решил не включать в список стоимость слоновой кости, поскольку и сам не был вполне уверен в его законности. Нет уж, лучше о ней и вовсе не упоминать.

Еще он раздумывал, не стоит ли ему подписаться так: «Полномочный представитель Соединенных Штатов Америки в Африке», но потом отбросил эту мысль на том основании, что губернатор Шее прекрасно знает, что Флинн таковым не является. Хотя напомнить немцу о своей национальности стоит, в этом вреда не будет, зато заставит старого прощелыгу задуматься, прежде чем без долгих слов вешать Флинна, если тот попадет к нему в лапы.

Флинна вполне удовлетворяла мысль, что единственной реакцией на эти требования будет лишь то, что у губернатора Шее подскочит давление. Поэтому продолжал готовиться, чтобы выполнить свое обещание изъять должок «лично».

Флинн использовал это словцо с легким сердцем – он уже давно наметил себе в специалисты по взысканию долгов Себастьяна Олдсмита. Оставалось только как следует приодеть его для такого случая. И вот, вооружившись портновским сантиметром из рабочей корзинки Розы, Флинн явился с визитом к постели болящего. В эти дни посещать Себастьяна было все равно что договариваться об аудиенции с папой римским. Себастьян уже много дней находился под надежной материнской защитой Розы O’Флинн.

Флинн робко постучал в дверь комнаты для гостей, досчитал до пяти и вошел.

– Тебе что-нибудь нужно? – ласково проговорила Роза, сидя на кровати в ногах Себастьяна.

– Добрый день, добрый день, – несколько смущаясь, промямлил Флинн. – Добрый день, – зачем-то добавил он.

– Ну что, ищешь себе собутыльника? – не удержавшись, съязвила Роза.

– Побойся Бога, нет, конечно! – воскликнул Флинн, искренне напуганный столь несправедливым обвинением.

Дело в том, что Роза не раз совершала набеги на тайные запасы Флинна, и количество джина у него в последнее время серьезно поубавилось, как и желания с кем бы то ни было делиться им.

– Я просто хотел узнать, как у нашего гостя дела, – продолжил Флинн и перевел внимание на Себастьяна. – Ну как себя чувствуешь, старина Бэсси… а, мальчик мой?

– Спасибо, уже гораздо лучше, – ответил Себастьян.

И действительно, лицо у него было оживленное и даже веселое. Свежевыбритый, наряженный в одну из самых лучших ночных рубашек Флинна, он возлежал на чистейших простынях, как древнеримский император во время пиршества. Возле кровати стоял низенький столик, а на нем ваза с букетом красного жасмина, по всей комнате были расставлены и другие цветочные подношения – все эти цветы, кстати, срезала и расположила своими ручками лично Роза O’Флинн.

Кроме того, Роза и ее нянька так усердно пичкали больного разными вкусностями, что он заметно прибавил в весе, и болезненные желтоватые пятна на его щеках сменились розовым румянцем. Флинну даже стало немного досадно смотреть, как балуют Себастьяна, носятся с ним, как с племенным жеребцом на конюшне, в то время как самого Флинна едва терпят, – и это в его собственном доме!

Аналогия, вполне естественно возникшая в голове Флинна, породила дальнейшую цепочку мыслей, и ему стало совсем не по себе. Жеребец! Флинн внимательно поглядел на дочку и обратил внимание, что платье на ней белое, с прозрачными рукавами, когда-то принадлежавшее ее матери, – этот наряд Роза обычно прятала подальше и берегла, надевала его за всю свою жизнь, возможно, всего раза два, не больше. И боже же ж ты мой, ножки-то, ножки… она же всегда ходила по дому босиком, а теперь? Щеголяет в покупных лакированных туфельках! А в черных ее, лоснящихся волосах цветок бугенвиллеи! А на кончике длинной косы, обычно небрежно повязанной кожаным ремешком, красуется шелковая ленточка! Однако! Флинн O’Флинн никогда не был человеком чувствительным, но тут вдруг заметил в лице дочери странный, незамечаемый прежде отсвет некоей целомудренной серьезности – выражение, которого раньше никогда не было, – и ощутил в груди необычное для него чувство, столь незнакомое, что он никак не мог бы назвать его отеческой ревностью. Однако Флинн понял, что чем раньше он спровадит отсюда Себастьяна, тем для него будет лучше.

– Ну что ж, это хорошо, Бэсси, – добродушно прогудел он. – Это очень хорошо. Ты знаешь, я на днях собираюсь послать людей за припасами в Бейру, и вот подумал, что они могли бы приобрести там кое-какую одежонку и для тебя.

– Большое спасибо, Флинн, – сказал Себастьян, тронутый добротой друга.

– А такие дела не делаются кое-как, – продолжал Флинн, эффектным жестом доставая портновский сантиметр. – Снимем мерку и пошлем размеры к старине Парбху, пусть для тебя что-нибудь сошьет.

– Честное слово, это очень с твоей стороны славно.

А также вовсе на него не похоже, подумала Роза O’Флинн, наблюдая, как ее отец аккуратно измеряет и записывает размеры ног Себастьяна, потом рук, окружность шеи, груди и талии.

– Вот насчет обуви и шляпы, тут могут возникнуть проблемы, – вслух размышлял Флинн, когда покончил с размерами. – Но… ладно, я тебе что-нибудь подыщу.

– Что за проблемы? Что ты хочешь этим сказать, Флинн O’Флинн? – заподозрив неладное, спросила Роза.

– Да нет, ничего особенного, ничего страшного…

Флинн торопливо собрал бумажки, сантиметр и смылся, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Прошло время, Мохаммед с носильщиками вернулись из экспедиции за покупками в Бейру, и Флинн немедленно укрылся с ним в своем арсенале для тайного совещания.

– Ну что, принес? – взволнованно спросил Флинн.

– Пять ящиков джина я спрятал в пещере за водопадом, в верхней части долины, – прошептал в ответ Мохаммед, и Флинн облегченно вздохнул. – Но одну бутылочку я прихватил с собой.

И Мохаммед достал ее из-под рубахи. Флинн взял напиток, зубами вытащил пробку и плеснул немного в стоящую наготове эмалированную кружку.

– А все другое, что я просил?

– Пришлось туговато – особенно с головным убором.

– Но ты все же привез его? – нетерпеливо спросил Флинн.

– Здесь не обошлось без руки самого Аллаха, – ответил Мохаммед, не собираясь торопиться и сразу все выкладывать. – В заливе стоял немецкий корабль, он зашел в порт Бейра по пути на север, в Дар-эс-Салам. И на корабле было три немецких офицера. Я увидел, как они гуляли по палубе. – Мохаммед с важным видом откашлялся. – И в тот вечер один мой друг отвез меня на лодке к кораблю, и я посетил каюту одного из военных.

– Ну и где же он? – спросил Флинн, едва сдерживая нетерпение.

Мохаммед встал, подошел к двери и подозвал одного из носильщиков. Потом вернулся и поставил на стол перед Флинном какой-то узел. Горделиво ухмыляясь, он смотрел, ожидая, когда Флинн этот узел развяжет.

– Боже милостивый, – тихо проговорил Флинн.

– Что, разве не красивая?

– Позови Манали. Скажи, чтобы шел немедленно.

Через десять минут Себастьян, которого Роза наконец-то признала ходячим больным, вошел в хижину, где его бурно приветствовал Флинн:

– Садись, садись-ка, мой мальчик. У меня есть для тебя подарок.

Себастьян неохотно повиновался, не отрывая взгляда от лежащего на столе и накрытого куском ткани предмета. Флинн наклонился и сорвал с него ткань. И затем такими же церемонными движениями, какими архиепископ Кентерберийский венчает голову короля короной, он поднял и почтительно возложил на голову Себастьяна шлем.

Шлем был покрыт черной эмалью, сиял глянцевым лаком, а под подбородком Себастьяна тяжело свисала золоченая цепь. Наверху головного убора восседал вскинувший крылья и в неслышном и грозном клекоте раскрывший острый клюв, готовый вот-вот взлететь орел.

Потрясающе красивая вещь, что и говорить. Столь совершенная, что Себастьян и сам был потрясен, правда шлем этот налез ему до самой переносицы, и глаза Себастьяна едва виднелись из-под выступающего вперед козырьком края.

– На пару размеров больше будет, – признал Флинн. – Но можно подложить на макушку материи, и встанет повыше.

Он отошел на несколько шагов и слегка наклонил в сторону голову, оценивая результат:

– Бэсси, мальчик мой, ты их всех сразишь наповал.

– Зачем все это? – с беспокойством спросил Себастьян, глядя на него из-под стального шлема.

– Увидишь. Главное, старайся не очень кивать.

Флинн повернулся к Мохаммеду, который, стоя у двери, воркующим голосом восхищенно что-то бормотал.

– А одежда? – спросил он.

Мохаммед повелительно махнул рукой носильщикам, и они потащили в хижину коробки, которые несли на себе всю дорогу из Бейры.

Видно было, что Парбху, индиец-портной, поработал на славу. Задача, поставленная перед ним Флинном, задела его за живое, ведь в душе он всегда ощущал себя настоящим художником.

Через десять минут Себастьян смущенно стоял в центре хижины, а Флинн с Мохаммедом медленно кружили вокруг него, с восторженным самодовольством оценивая результат.

Кроме массивного шлема, который теперь, когда между черепом и сталью подложили кусок в несколько раз сложенной ткани, сидел достаточно высоко, Себастьяна нарядили в небесно-голубой китель и брюки-галифе. Манжеты кителя были оторочены желтым шелком – полоска того же самого материала в виде лампасов украшала и галифе, – а высокий воротник был расшит металлической нитью. Черные сапоги со шпорами так больно жали ему пальцы, что Себастьяну приходилось стоять, обратив носки внутрь, а лицо его от растерянности и замешательства стало пунцовым.

– Послушай, Флинн, – умоляющим голосом проговорил он, – что все это значит?

– Бэсси, мальчик мой, – сказал Флинн, ласково кладя руку ему на плечо, – тебе предстоит важная миссия: отправиться туда и взыскать для… – Он чуть было не сказал «для меня», но быстро спохватился и закончил правильно: – Для всех нас налог на жилье.

– Что это за налог такой?

– Налог на жилье – это сумма в пять шиллингов, ежегодно выплачиваемая вождем каждого племени германскому губернатору за каждую хижину его деревни.

Флинн подвел Себастьяна к стулу и бережно, словно беременную женщину, усадил его. И поднял руку вверх, чтобы остановить дальнейшие вопросы и протесты Себастьяна.

– Да, я знаю, что ты ничего не понимаешь. Но я сейчас тебе все терпеливо и подробно объясню. Просто держи рот закрытым и слушай.

Он сел напротив Себастьяна и наклонился, серьезно глядя ему в глаза:

– Итак. Немцы должны нам за потопленный корабль и все такое – мы же с тобой согласились в этом, верно?

Себастьян кивнул, и шлем съехал вперед, прямо ему на глаза. Он сдвинул его обратно на место.

– Ну вот, с отрядом одетых, как аскари, стрелков ты отправишься через реку. И навестишь все до одной деревни на той стороне до того, как туда доберется настоящий сборщик налогов, чтобы собрать денежки, которые немцы должны нам. Ты меня понимаешь?

– А ты сам разве со мной не пойдешь?

– Господи, да как я пойду, если моя нога еще как следует не зажила? – раздраженно возразил Флинн. – А кроме того, каждый староста на той стороне знает, кто я такой. А тебя еще ни один ни разу не видел. Ты должен говорить им, что ты новый офицер, недавно приехал из Германии. Одного взгляда на эту форму им будет достаточно, и они быстренько все заплатят.

– А если настоящий сборщик там уже побывал? Что тогда будет?

– Обычно до сентября собирать они не начинают. И начинают на севере, постепенно спускаясь к югу. У тебя куча времени.

Сдвинув под шлемом брови, Себастьян стал приводить целый ряд возражений, но каждое из них звучало слабее предыдущего, и Флинн разбивал их одно за другим, как орешки щелкал. Наконец наступило долгое молчание, во время которого мозги Себастьяна работать решительно отказывались.

– Ну что? – спросил наконец Флинн. – Сделаешь?

Ответ ему прозвучал с неожиданной стороны, причем женским, но отнюдь не сладкозвучным голосом:

– И не подумает!

Флинн с Себастьяном, словно школяры, балующиеся табачком в туалете и застигнутые за этим занятием учителем, с виноватым видом повернули головы к двери, которая неосмотрительно оставалась распахнутой.

Тревога охватила Розу, еще когда она заметила подозрительную возню возле хижины с арсеналом, а увидев, что в нее был вовлечен и Себастьян, девушка без малейшего зазрения совести стала подслушивать через окно. Сделала она это вовсе не по этическим соображениям, и причины ее решительного вмешательства лежали совсем в иной плоскости. Роза O’Флинн унаследовала от отца довольно гибкое понимание добродетели. Как и он, она считала, что имущество немцев принадлежит любому, кто сумеет наложить на него руки. И тот факт, что Себастьян был вовлечен в авантюру, в основе которой лежали весьма сомнительные нравственные устои, никоим образом не испортило ее к нему отношение – скорее, наоборот, какими-то неисповедимыми путями это даже повысило в ее глазах достоинство этого юноши, как будущего добытчика и кормильца семьи. До сих пор это было единственным, из-за чего она еще сохраняла опасения насчет Себастьяна Олдсмита.

Роза по опыту знала, что затеи, связанные с отцовским бизнесом, где сам Флинн не особо горел желанием участвовать лично, всегда были связаны с большим риском. Мысль о том, что Себастьян Олдсмит в небесно-голубой военной форме бодро перейдет реку Рувума и больше никогда не вернется, пробудила в ней те же инстинкты львицы, у которой собираются отобрать детенышей.

– И не подумает, – повторила она и посмотрела на Себастьяна. – Ты меня слышишь? Я тебе запрещаю. Просто запрещаю, и все.

Да, это для нее был ошибочный ход.

Дело в том, что Себастьян тоже усвоил от отца особые взгляды на права и привилегии женщин, а именно взгляды, принятые в Викторианской эпохе. Мистера Олдсмита-старшего можно было бы назвать куртуазным домашним тираном, то есть человеком, чья непогрешимость ни в чем и никогда не подвергалась сомнению, особенно его собственной женой. Человеком, который считал людей с сексуальными отклонениями, большевиков, профсоюзных вожаков и суфражисток, и так далее по нисходящей, достойными со стороны всякого порядочного человека исключительно лишь отвращения.

Мать Себастьяна была маленькая дама с вечно встревоженным лицом и кротким характером, для нее даже чуточку сомневаться в правильности образа мыслей и поступков мистера Олдсмита было все равно что отрицать существование самого Господа Бога. Ее искренняя вера в то, что сам Бог наделил мужчину всеми мыслимыми правами, распространялась и на ее сыновей. С младых ногтей Себастьян привык к беспрекословному повиновению не только со стороны матери, но и со стороны своих старших сестер.

И вот теперь столь заносчивое поведение Розы, ее манера разговаривать буквально потрясли его. Ему понадобилось несколько секунд – но не более, – чтобы опомниться и взять себя в руки. Он встал и поправил на голове шлем.

– Прошу прощения, – холодно произнес он, – что вы сказали?

– Ты сам слышал, – отрезала Роза. – Этого я не позволю.

Себастьян с задумчивым видом кивнул, торопливо придержал рукой шлем, словно он угрожал нанести ущерб его чувству собственного достоинства, если снова съедет ему на глаза. И, не обращая более на Розу никакого внимания, повернулся к Флинну:

– Значит, я отправляюсь, и как можно скорее… скажем, завтра, идет?

– Через пару дней, надо как следует подготовиться, – с сомнением возразил Флинн.

– Хорошо, договорились.

Себастьян с независимым видом вышел из хижины, и ослепительный солнечный свет еще более подчеркнул все великолепие его наряда.

Флинн торжествующе захохотал и взял свою кружку.

– Вечно ты лезешь куда тебя не просят, – злорадно проговорил он, но тут же на лице его отразилась тревога.

Роза O’Флинн стояла в дверях, опустив плечи, сердитая складка губ увяла.

– Да ладно тебе, хватит уже, успокойся! – прохрипел Флинн.

– Он больше не вернется. Ты же прекрасно знаешь, куда его посылаешь. Ты посылаешь его на верную смерть.

– Не говори глупостей. Он уже большой мальчик и сможет о себе позаботиться.

– Господи, как я тебя ненавижу! Обоих вас – о, как я вас ненавижу!

Роза провернулась и через весь двор побежала обратно в дом.

22

На рассвете, окрасившем горизонт алым сиянием, Флинн с Себастьяном стояли на веранде и тихонько переговаривались.

– Теперь слушай меня, Бэсси. Я тут прикинул, что лучше всего будет сразу отсылать сбор с каждой деревни сюда. Таскать все эти деньги с собой нет никакого смысла.

Флинн дипломатично не стал говорить о том, что, следуя этой тактике, в том случае, если Себастьян на полпути своей экспедиции попадет в переделку, хотя бы собранное за это время не пропадет.

Но Себастьян слушал его вполуха, он больше был занят мыслями о том, где сейчас находится Роза O’Флинн. В последние несколько дней он ее почти не видел.

– И слушай старого Мохаммеда. Он знает, где расположены самые большие деревни. И переговоры тоже пусть ведет он – все эти деревенские вожди ужасные плуты, ты и представить не можешь. Они сразу же станут умолять, говорить о страшной бедности, недоедании, поэтому ты должен быть тверд. Ты меня слышишь? Ты должен быть тверд, Бэсси! Тверд!

– Тверд, – рассеянно согласился Себастьян, а сам тайком поглядывал на окна дома, надеясь хоть на миг увидеть Розу.

– И вот еще что, – продолжал Флинн. – Не забывай о том, что передвигаться следует быстро. Все время шагать и привал устраивать только с наступлением темноты. Разводить костер, ужинать и снова идти вперед в темноте, и только потом останавливаться на ночевку. На первой стоянке ни в коем случае не спать, это очень опасно. Перед самым рассветом вставать и идти дальше.

Флинн продолжал давать ему дальнейшие наставления, но Себастьян слушал его невнимательно.

– Не забывай, что звук выстрела слышен на много миль. Стрелять можно только в случае крайней необходимости, а если ты все-таки выстрелил, не топчись на одном месте, сразу уходи. Я разработал для тебя такой маршрут, что от Рувумы ты нигде не удалишься больше чем на двадцать миль. При малейшей опасности бегите к реке. Если у вас будет раненый, не тащите его с собой, оставляйте на месте. Не корчи из себя героя, бросай его и во весь дух беги к реке, понял?

– Ладно, – промямлил Себастьян.

На душе у него кошки скребли. Перспектива покинуть Лалапанци с каждой минутой становилась все менее привлекательной. Да где же она, черт возьми?

– И еще… не забывай, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы эти вожди смогли хоть в чем-то тебя переубедить. Тебе, возможно, придется… – Тут Флинн сделал паузу, подыскивая наиболее мягкое выражение. – Тебе, возможно, придется кое-кого из них вздернуть, а то, может, и двух.

Услышав такое, Себастьян снова переключил все внимание на Флинна.

– Господи, Флинн… Ты, наверно, шутишь, – сказал он.

– Ха-ха! – отозвался Флинн, смехом как бы отбрасывая свое столь нелепое предположение. – Ну конечно, это была шутка. Но… – задумчиво продолжал он, – немцы всегда так делают, и, знаешь, это дает результат.

– Ну все, кажется, мне уже пора двигать. – Демонстративно сменив тему, Себастьян взялся за шлем.

Водрузив его на голову, он спустился к своим аскари, выстроившимся на лужайке с винтовками в положении «на плечо». Все они, включая и Мохаммеда, были одеты в немецкую военную форму, на ногах ботинки с обмотками, на головах маленькие круглые фуражки. Себастьян, от греха подальше, не стал спрашивать Флинна, откуда он взял эту униформу. Ответ был очевиден, он читался на большинстве кителей с их аккуратно залатанными дырками и выцветшим коричневатым пятном вокруг каждой заплатки.

В колонну по одному во главе с Себастьяном – сверкающий орел на его головном уборе служил остальным ориентиром – они промаршировали мимо массивной фигуры одиноко стоящего на веранде Флинна O’Флинна. Мохаммед подал команду, и бравые аскари хоть и нестройно, но с воодушевлением приветствовали начальника. Себастьян споткнулся было, зацепившись за что-то шпорой, но равновесие, хотя и с трудом, удержал и бодро продолжил шаг.

Прикрывая ладонью глаза от солнца, Флинн проводил взглядом небольшой, браво вышагивающий отряд, скоро свернувший в долину и направившийся в сторону Рувумы.

– Надеюсь, Господь не допустит, и они не наломают там дров, – проговорил Флинн вслух, хотя и без особой уверенности в голосе.

23

Когда бунгало Флинна у них за спиной скрылось из виду, Себастьян остановил колонну. Усевшись рядом с тропинкой, он с облегчением вздохнул, снял тяжелый шлем, а вместо него надел легкое сомбреро из плетеной травы, потом избавил свои уже начинающие болеть ноги от сапог со шпорами, а вместо них надел сандалии из сыромятной кожи. Вручил отвергнутые предметы обмундирования своему личному носильщику, встал и на своем лучшем суахили скомандовал продолжение похода.

Через три мили тропа в долине пересекала ручей, который совсем неподалеку переходил в крохотный водопадик. Место было тенистое, по берегам росли огромные деревья, тянущие друг другу через узенький водный поток свои ветви. Чистая вода, журча, струилась между разбросанными в беспорядке замшелыми валунами и наконец сверкающим на солнце кружевом низвергалась по скользкому, черному склону вниз.

Себастьян немного постоял на берегу, потом приказал своему войску форсировать водную преграду. Он смотрел, как они прыгают с камня на камень, а за ними нагруженные носильщики, без малейших усилий удерживающие равновесие, потом карабкаются вверх по крутому противоположному берегу и исчезают в густых зарослях прибрежного леса. Себастьян слушал их голоса, звучащие чем дальше, тем слабее, и вдруг сердце его сжала острая тоска одиночества.

Он невольно обернулся назад и посмотрел туда, где лежала невидимая теперь Лалапанци, и ощущение глубокой утраты заполнило его опустошенную душу. Страстное желание вернуться так сильно жгло его, что он даже сделал шаг по тропинке в обратную сторону, но сразу спохватился и остановился.

В нерешительности Себастьян постоял еще немного. Голоса его людей теперь звучали совсем слабо, едва слышно, заглушаемые густой растительностью, перекрываемые нагоняющим дремоту жужжанием насекомых, шепотом ветерка между ветвями в кронах деревьев и журчанием падающей воды.

Вдруг где-то рядом раздался тихий шелест, и он быстро повернулся в ту сторону. Роза стояла совсем близко, солнечные лучи, пробиваясь сквозь листья, падали на нее золотистыми пятнами, оставляя у Себастьяна ощущение нереальности происходящего, фееричности, сказочности ее появления здесь.

– Мне хотелось дать тебе что-нибудь с собой, прощальный подарок, чтобы ты не забывал меня, – тихо сказала она. – Но ничего такого в голову так и не пришло.

Роза шагнула вперед, протянула руки и, приблизившись, поцеловала его.

24

Себастьян Олдсмит переправился через ручей – голова у него кружилась от совершенно потрясающего чувства благорасположенности и любви ко всему человечеству.

Мохаммед очень тревожился за Себастьяна. Он и раньше подозревал, что с парнем может случиться рецидив малярии, и внимательно присматривался к нему, не появится ли явных симптомов болезни.

Цепочка аскари и носильщиков во главе с Мохаммедом уже успела дотопать до переправы через Рувуму, и только здесь до него вдруг дошло, что с ними нет Себастьяна. Страшно разволновавшись, он взял с собой двух своих воинов и поспешил обратно по тропинке, вьющейся сквозь заросли колючего кустарника и обломки горной породы, каждую минуту опасаясь наткнуться на семейство львов, с рычанием растаскивающих на части обезображенное тело юноши. Они уже почти добрались до водопада, как вдруг увидели Себастьяна, весело шагающего по тропе им навстречу: каждая черточка его правильного лица так и светилась, он был явно охвачен некой эйфорией. Великолепная военная форма его была изрядно помята, на коленях и локтях виднелись свежие пятна, оставленные влажной травой, к дорогой ткани прилипли опавшие листья и кусочки сухой травы. Из всего этого Мохаммед сделал логичный вывод, что Себастьян либо споткнулся и упал, либо почувствовал приступ болезни и прилег немного отдохнуть и прийти в себя.

– Манали! – встревоженно вскричал Мохаммед. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Лучше не бывает – никогда в жизни я так себя хорошо не чувствовал, – заверил его Себастьян.

– Но ты лежал на земле, – укоризненно сказал Мохаммед.

– Сукин сын! – воскликнул Себастьян, заимствуя это выражение из словаря Флинна. – Сукин сын, повтори это еще раз, а потом еще раз!

Он хлопнул Мохаммеда по спине с таким исполненным доброты чувством, что тот едва устоял на ногах. И больше Себастьян не сказал ни слова, только каждую минуту улыбался и в изумлении мотал головой. Мохаммеда все это серьезно тревожило.

Они наняли несколько лодок, пересекли Рувуму и на противоположном берегу остановились на ночевку. В течение ночи Мохаммед дважды просыпался, вылезал из-под одеяла и подползал к Себастьяну проверить его состояние. И оба раза убеждался, что Себастьян спокойно спит и серебристые лунные лучи освещают улыбку на его губах.

В середине утра Мохаммед остановил отряд в чаще леса и вернулся в хвост, чтобы переговорить с Себастьяном.

– Вон там, сразу за опушкой, находится деревня М’топо, – сообщил он, протягивая руку вперед. – Уже виден дым костров.

Над деревьями действительно тянулись сероватые пятна дыма, издалека доносился лай собаки.

– Хорошо. Я понял. Сейчас пойдем дальше.

Себастьян с трудом натянул сапоги и нахлобучил на голову шлем.

– Сначала я пошлю вперед аскари, они должны окружить деревню, – сказал Мохаммед.

– Это еще зачем? – удивленно посмотрел на него Себастьян.

– Иначе, когда мы явимся, там уже никого не будет.

За время службы в германской императорской армии Мохаммед не раз побывал в подобных экспедициях по сбору налогов.

– Ну что ж, если ты считаешь, что это нужно… – неуверенно согласился Себастьян.

Через полчаса в маскарадной форме немецкого офицера Себастьян с важным видом вошел в деревню М’топо, и прием, который оказали ему жители, вселил в его душу некоторое смятение. Его торжественный вход сопровождался поистине ужасающим хором горестных жалоб и причитаний двух сотен человеческих существ. Некоторые стояли на коленях, и все до единого заламывали перед ним руки, стучали кулаками в грудь и демонстрировали иные знаки переживаемых ими глубочайших страданий. На другом конце деревни под охраной Мохаммеда и двух аскари его поджидал сам М’топо, старейшина и вождь деревни.

М’топо был уже глубокий старик с шапкой седых волос на голове и истощенным телом – как говорится, кожа да кости. Один глаз его остекленел от так называемой тропической офтальмии. Он явно пребывал в весьма возбужденном состоянии духа.

– Я падаю ниц перед тобой, о великолепный и милостивый господин, – приветствовал он Себастьяна и распростерся перед ним ниц.

– Послушай, ты понимаешь ли… это вовсе не обязательно, – пробормотал Себастьян.

– Вся моя бедная деревня говорит тебе: «Добро пожаловать», – продолжал скулить М’топо.

С глубокой горечью в голосе он покаялся в том, что приход Себастьяна случился так неожиданно, что застиг его врасплох. Дело в том, что он ждал посещения экспедиции по сбору налогов еще только через два месяца и не успел позаботиться о том, чтобы подальше припрятать свое богатство. В земляном полу его хижины было закопано почти тысяча серебряных португальских эскудо и в полтора раза больше золотых немецких марок. Торговля его деревни вяленой рыбой, выловленной сетями в Рувуме, была поставлена на широкую ногу и приносила приличную прибыль.

Теперь он с жалким видом поднялся на дряхлые колени и подал знак двум своим женам поскорей тащить табуретки и тыквенные бутылки с пальмовым вином.

– Год выдался ужасный, ужасный: стихийные бедствия, эпидемии, голод, – начал М’топо заранее заготовленную речь, когда Себастьян уселся и слегка подкрепился.

Речь его продолжалась пятнадцать минут, и Себастьян уже довольно неплохо владел суахили, чтобы понимать рассуждения старика. Они глубоко тронули его душу. А под влиянием пальмового вина, а также своего нового, радужного взгляда на жизнь вообще он почувствовал глубокое благорасположение к этому старику.

Пока М’топо говорил, остальные жители деревни потихоньку рассосались и забаррикадировались в своих хижинах. Когда происходит отбор кандидатов в петлю, лучше всего не привлекать к себе излишнего внимания. И над деревней повисла скорбная тишина, нарушаемая лишь жалобным плачем грудного ребенка да препирательством двух шелудивых дворняжек за право обладания куском рыбьей требухи.

– Манали, – нетерпеливо перебил Мохаммед стариковское перечисление бед, свалившихся на деревню. – Позволь мне обыскать его дом.

– Погоди, – остановил его Себастьян.

Озираясь вокруг, он заметил под одиноко растущим посередине деревни баобабом примерно дюжину грубо сработанных носилок. Он встал и двинулся прямо к ним.

Увиденное там настолько ужаснуло Себастьяна, что у него перехватило горло. В каждых носилках лежало по человеческому скелету, кости которого все еще были покрыты тонким слоем живого мяса и кожи. Здесь вперемешку лежали совершенно голые мужчины и женщины, но они были настолько истощены, что почти не представлялось возможности определить их пол. Животы их ввалились до позвоночника, локти и колени на тонких, как палки, конечностях являли собой огромные, уродливые узлы, отчетливо выпирало каждое ребрышко, лица со съежившимися губами скалили зубы в злобной, насмешливой улыбке. Но настоящий ужас представляли ввалившиеся глазницы: широко раскрытые веки застыли без движения, а глаза светились, как красные мраморные шарики. В них не было ни зрачков, ни радужной оболочки, одни только, словно отполированные, глазные яблоки цвета крови.

Себастьян торопливо сделал шаг назад, чувствуя, как в животе поднимается и подступает к горлу волна тошноты. Не доверяя своей способности сейчас говорить, он жестом подозвал к себе М’топо и показал на тела.

М’топо бросил на них равнодушный взгляд. Эта картина для него была настолько обыденна, что он даже не очень-то помнил о существовании этих людей. Деревня была расположена на самой границе так называемого пояса обитания мухи цеце, и он с детства привык видеть лежащих под баобабом больных летаргическим энцефалитом или, иначе, сонной болезнью, находящихся в состоянии комы, которая предшествует смерти. Он никак не мог понять, чем так озабочен Себастьян.

– Когда… – начал было Себастьян, но голос его дрогнул, и, прежде чем продолжить, он судорожно сглотнул. – Когда эти люди в последний раз ели?

– Не так уж давно, – ответил М’топо, озадаченный этим вопросом.

Всякий знает, что, как только таким больным придет время уснуть, в пище они больше не нуждаются.

Себастьян не раз слышал о том, что люди порой умирают от голода. Так бывает в таких, например, странах, как Индия, но здесь он впервые столкнулся с таким фактом. Внезапно его охватило чувство отвращения.

Перед ним был неопровержимый факт, говоривший о том, что М’топо его не обманывал. Это был настоящий голод, которого, как он сам прежде считал, здесь не существует, – а он сейчас пытается отнять у этих людей деньги!

Себастьян медленным шагом вернулся к своей табуретке и сел. Снял с головы тяжелый шлем, положил на колени и так сидел, с несчастным видом уставившись на свои ноги. Чувство собственной вины и сострадания сделало его беспомощным и бессильным.

В свое время Флинн O’Флинн скрепя сердце снабдил Себастьяна сотней эскудо на путевые расходы – мало ли какие могут возникнуть чрезвычайные обстоятельства до того, как он произведет свой первый сбор. Часть их пошла на оплату лодок при переправе через Рувуму, но восемьдесят эскудо еще оставалось.

Из бокового кармана Себастьян извлек табачный кисет, где он хранил эти деньги, и отсчитал половину.

– М’топо, – проговорил он приглушенным голосом. – Возьми эти деньги. Купи для них еды.

– Манали! – протестующе взвизгнул Мохаммед. – Манали, не делай этого.

– Заткнись! – рявкнул на него Себастьян и сунул горсть монет М’топо. – Бери!

М’топо изумленно уставился на Себастьяна с таким видом, будто тот протягивает ему живого скорпиона. Такое поведение белого человека было для него абсолютно неестественным, как если бы к нему подошел сейчас лев-людоед и потерся о его ногу.

– Бери же, – нетерпеливо настаивал Себастьян, и, не веря собственным глазам, М’топо вытянул сложенные в пригоршню руки.

– Мохаммед, – сказал, вставая, Себастьян и снова надел шлем. – Мы немедленно выступаем к следующей деревне.

Прошло немало времени после того, как отряд Себастьяна исчез в чаще леса, а старый М’топо все сидел на корточках один, сжимая в руках монеты, он был так ошарашен случившимся, что не мог сдвинуться с места. Наконец вождь поднялся и громко кликнул одного из своих сыновей.

– Быстро шагай в деревню моего брата Саали. Скажи, что к нему идет сумасшедший германский господин, он идет собирать налог на жилье, а сам раздает подарки. Только обязательно передай ему… – Тут его голос прервался, словно он никак не мог поверить в то, что собирается сейчас сказать. – Передай ему, что этому господину непременно следует показать тех, кто уснул в сонной болезни, и тогда его охватит безумие, и он подарит ему сорок португальских эскудо. Более того, и вешать он никого не станет.

– Мой дядя Саали не поверит в эти слова.

– Да, – согласился М’топо. – Это правда, он не поверит. Но ты все равно скажи ему это.

25

Саали получил от старшего брата весть, и эта весть привела старейшину в состояние ужаса, близкого к параличу. Он знал, что чувство юмора у М’топо несколько извращенное, а кроме того, между ними стояла одна серьезная проблема, имеющая отношение к женщине по имени Гита, весьма привлекательной, четырнадцати лет от роду. Через два дня после того, как она приступила к исполнению обязанностей младшей жены М’топо, Гита удрала из его деревни на том основании, что он импотент и пахнет от него, как от гиены. Теперь она стала достойным прибавлением к семейству самого Саали. Саали был убежден в том, что истинный смысл послания его брата состоял в том, что новый немецкий комиссар подобен сорвавшемуся с катушек льву, который не удовлетворится тем, что просто повесит несколько стариков, но вполне способен обратить свой кровожадный взгляд и на самого Саали. И даже если старейшина как-нибудь избежит виселицы, то все равно останется без средств к существованию, и его с таким трудом накопленные и тщательно припрятанные запасы серебра, его шесть прекраснейших бивней слоновой кости, его стадо коз, его дюжина мешков белой соли, слиток меди, два топора европейской выделки, несколько штук покупного ситца – все его сокровища считай что пропали! Саали понадобилось сделать героическое усилие, чтобы выйти из оцепенения, в которое его погрузило отчаяние, и предпринять кое-какие, правда совершенно бесперспективные, приготовления к побегу.

Бойцы-аскари Мохаммеда схватили его, когда он рысцой уже направлялся в лес; и когда привели его знакомить с Себастьяном Олдсмитом, слезы его, обильно текущие по щекам и падающие ему на грудь, были совершенно искренние.

А к слезам Себастьян был очень чувствителен. Несмотря на протесты Мохаммеда, Себастьяну удалось-таки навязать Саали двадцать эскудо серебром. Саали понадобилось двадцать минут, чтобы опомниться от пережитого потрясения, и по истечении этого времени он предложил Себастьяну на весь период его пребывания в деревне ничем не ограниченные услуги девицы по имени Гита, чем до глубины души потряс юношу. Сама юная леди тоже присутствовала при этом предложении ее мужа и, по всему, искренне его одобряла.

Себастьян торопливо собрался и отправился дальше, а за ним в состоянии глубочайшего уныния поплелось все его войско. Мохаммед что-то недовольно бурчал себе под нос.

А по западной части Африки застучали барабаны, во все концы по тропам и тропинкам, сетью покрывшим густые леса, побежали торопливые гонцы, с одной вершины холма к другой полетели крики, такие громкие, что их было слышно на многие мили. Новость распространялась с немыслимой быстротой. Одна деревня за другой в невероятном возбуждении начинала гудеть, как улей, потом обитатели собирались толпой на площади, чтобы встречать безумного германского комиссара.

А Себастьян тем временем уже на всю катушку получал удовольствие от жизни. Ему так понравилось раздавать свое имущество, он так восхищался этими простыми и очень симпатичными людьми, которые искренне приветствовали его у себя в деревнях, осыпая его своими скромными, маленькими подарками. Одаривали Себастьяна то какой-нибудь тощей курицей, то дюжиной наполовину высиженных яиц, то миской сладкого картофеля, то тыквенной бутылочкой пальмового вина.

Но мешок Санта-Клауса или, если точнее, кисет Себастьяна скоро опустел, и он даже несколько растерялся, не зная, как теперь помогать этим людям, как хоть немного облегчить это жалкое, нищенское существование, которое он видел в каждой деревне. Себастьян даже подумывал о том, не раздать ли ему индульгенции от уплаты этого налога в будущем («предъявитель сего на пять лет освобождается от уплаты налога на жилье»), но скоро понял, что этот дар означал бы для них смертельный приговор. Он даже содрогнулся, представив, что сделает Герман Флейшер с каждым, у кого обнаружит такую бумагу. Наконец Себастьян нашел правильное решение. Эти люди голодают. И он даст им еду. Он даст им мясо.

В принципе, мясо самый желанный продукт из всех, что Себастьян мог бы им предложить. Несмотря на изобилие диких животных, огромные стада дичи, пасущейся на равнинах, а также в холмистой местности, эти люди истосковались по мясным продуктам, а ведь в мясе содержится нужный организму белок. Примитивные приемы охоты, которыми они пользовались, были столь неэффективны, что убить даже одно животное удавалось крайне редко, чуть ли не случайно. Когда тушу делили на две или три сотни голодных ртов, каждому доставалось всего каких-нибудь несколько унций[30]. Ради нескольких кусочков драгоценной еды мужчины и женщины нередко рисковали жизнью, отгоняя от своей добычи семейство львов.

Аскари Себастьяна с восторгом присоединились к охоте. Даже Мохаммед немного оживился. К несчастью, их стрелковая подготовка находилась примерно на том же уровне, что и у самого Себастьяна, и добыча за день охоты, при расходе тридцати или даже сорока патронов, была совсем мизерной, иногда им удавалось подстрелить всего лишь какую-нибудь зебру-подростка. Но бывали и удачные охоты, как, например, в тот знаменательный день, когда целое стадо буйволов фактически совершило самоубийство, помчавшись прямо на шеренгу аскари. В результате возникшей неразберихи от выстрелов своих же товарищей погиб один из людей Себастьяна, зато вслед за ним в счастливые охотничьи угодья на том свете отправилось и восемь взрослых буйволов.

Вот так с триумфом продолжался поход Себастьяна по сбору налогов, оставляя после себя след из пустых патронных гильз, решеток для вяления мяса на солнце, сытых желудков и улыбающихся лиц благодарных аборигенов.

26

Через три месяца после того, как Себастьян форсировал реку Рувума, он снова оказался в деревне своего доброго друга М’топо. Деревню его брата Саали он обошел стороной, чтобы избежать встречи с оскорбленной до глубины души Гитой.

Ночью в одиночестве в хижине, которую М’топо предоставил в его распоряжение, Себастьяна в первый раз посетили дурные предчувствия. С наступлением утра он должен будет двинуться в обратный путь, в Лалапанци, где его возвращения с нетерпением дожидался Флинн O’Флинн. Себастьян прекрасно понимал, что с точки зрения Флинна успехом его экспедиция не увенчалась – и у Флинна, конечно, найдется много чего сказать ему на этот счет. В который раз Себастьян недоумевал, размышляя о неисповедимых капризах судеб: несмотря на его самые благие намерения, кто-то там, в небесах, щелкнул пальцем, и вся его жизнь изменилась до совершенной неузнаваемости, и оставалось только гадать, куда все эти благие намерения подевались.

Потом его мысли резко изменили направление и потекли в другую сторону. Если все будет хорошо, то совсем скоро, уже послезавтра, он снова встретится с Розой. Все его существо охватило страстное желание этой встречи, это чувство в последние три месяца было его постоянным спутником, изводило все существо Себастьяна, пронизывая и заставляя трепетать каждую его клеточку. Он глядел на пламя костерка в очаге хижины, и ему казалось, что в горячих углях он видит ее лицо, а в памяти снова звучит ее голос.

«Возвращайся, Себастьян! Поскорей возвращайся!» – слышался ему ее настойчивый призыв.

Он вслух шептал эти слова, глядя на ее лицо, обращенное к нему из костра. И любовался ею, любовался мельчайшими подробностями этого столь милого ему лица. Видел ее улыбку, ее чуть сморщенный носик и темные глаза с приподнятыми кверху уголками.

«Возвращайся, Себастьян!»

Насущная потребность в ней была столь сильна, что отдавалась физической болью, он едва мог дышать, вспоминая подробности их расставания возле водопада. Он впитывал в себя каждое почти неуловимое изменение ее голоса, каждую его модуляцию, шелест ее дыхания и горько-соленый вкус ее слез на своих губах.

Себастьян снова и снова ощущал прикосновение ее рук, ее губ, и, несмотря на заполняющий хижину дым, ноздри его трепетали, явственно чувствуя теплый, женственный запах ее тела.

– Я возвращаюсь, Роза. Я возвращаюсь, – прошептал он и в беспокойстве встал подле костра.

И в эту минуту его внимание вдруг мгновенно перенеслось в настоящее: кто-то негромко царапался в дверь хижины.

– Господин! Господин! – услышал он шепот и узнал хриплый голос М’топо.

– В чем дело?

– Мы просим твоей защиты.

– Что там у вас стряслось? – спросил Себастьян, подошел к двери и поднял поперечный брус. – В чем дело?

Освещенный луной, М’топо стоял перед ним в накинутой на хрупкие плечи шкуре. За его спиной маячило еще с дюжину жителей, тревожно сбившихся в тесную кучку.

– К нам на поле забрались слоны. Они еще до утра все там съедят и вытопчут. Ничего не останется, ни единого стебелька нашего проса[31]. – Он отпрянул назад и настороженно вскинул голову. – Слушай, сейчас ты можешь услышать их.

В ночи пронзительный визг слона казался действительно жутковатым, и по спине Себастьяна пробежали мурашки. Да и волоски на руках его встали дыбом.

– Там их двое, – хриплым шепотом сообщил М’топо. – Два старых самца. Наши давние знакомые. Прошлым летом уже приходили, разорили все наше просо. Убили одного из моих сыновей, который пытался их прогнать. – Старик умоляюще вцепился в руку Себастьяна и изо всех сил потянул его за собой. – Отомсти за моего сына, господин. Отомсти за него ради меня и спаси наше просо, чтобы дети наши в этом году снова не голодали.

На эту страстную мольбу Себастьян ответил так же, как ответил бы сам святой Георгий.

Он торопливо застегнул пуговицы кителя и отправился за винтовкой. Вернувшись, увидел все свое вооруженное до зубов войско, тоже пребывавшее в нетерпении, словно стая борзых, жаждущих поохотиться. Во главе их стоял Мохаммед и ждал приказов начальника.

– Господин Манали, мы готовы, – доложил он.

– Успокойся, старина, – сказал Себастьян, который не имел ни малейшего намерения с кем-то делиться славой. – Это моя проблема. У семи нянек… как там говорится?

М’топо стоял рядом и, нетерпеливо заламывая руки, прислушивался то к отдаленным звукам мародеров, совершивших набег на его посевы и с удовольствием их пожирающих, то к недостойному препирательству между Себастьяном и его аскари, пока наконец терпеть уже был не в силах.

– Господин, они уже съели половину нашего проса. Еще один час – и там ничего не останется.

– Ты прав, – согласился Себастьян и сердито повернулся к своим людям. – Заткнитесь вы все, слышите? Я говорю, заткнитесь!

К такому тону подачи команд от Себастьяна они не привыкли и так удивились, что враз замолчали.

– Со мной пойдет только Мохаммед. Остальным разойтись по своим хижинам и оставаться там.

Это был вполне понятный и действенный компромисс: Мохаммед теперь был на его стороне. Для начала он набросился на своих подчиненных и разогнал их по своим местам и только потом встал рядом с Себастьяном.

– Пошли, – скомандовал тот.

* * *

Перед полем с посевами проса на высоких столбах был установлен довольно шаткий помост. Он служил наблюдательной вышкой, с которой днем и ночью следила за созревающим просом охрана. Сейчас помост был пуст, два юных сторожа при первом же появлении гигантских рейдеров дали стрекача. Одно дело – увидеть антилопу куду или водяного козла, и совсем другое – парочку старых и злых слонов, причем самцов.

Себастьян с Мохаммедом добрались до сторожевой вышки и остановились под ней. Теперь им прекрасно было слышно, как кто-то рвет побеги проса и хрустит ими во рту, с громким шуршанием вытаптывая то, что не попало в рот.

– Подожди здесь, – прошептал Себастьян.

Он снял с плеча винтовку, повернулся к ведущей на помост стремянке, медленно и бесшумно залез наверх и уже оттуда оглядел поле.

Лунный свет был настолько ярок, что от помоста и от деревьев на землю падали четкие тени. Мягкие, серебристые лучи искажали пространство и размеры предметов, превращая их в холодные, однородные серые тени.

За полем стеной стоял лес, похожий на застывшие клубы дыма, а заросли проса шевелились под слабым ночным ветерком, поле сейчас было похоже на покрытое рябью озеро.

И над ним, как два огромных острова над спокойным морем растительности, высились две большие, темно-серые, горбатые фигуры старых, неторопливо пасущихся самцов. От помоста до ближайшего из слонов было около двух сотен шагов, но лунный свет был так ярок, что Себастьян ясно видел, как один потянулся хоботом вперед, обернул его кольцом вокруг густого пучка растений и с легкостью вырвал. Потом, тихонько раскачиваясь, лениво колыхая своей массивной тушей из стороны в сторону, слон постучал пучком по поднятой передней ноге, чтобы стрясти приставшую к корням землю, поднял его и сунул в раскрытый рот. Изрядно потрепанные простыни его ушей легонько похлопывали по шее, с губ между длинными бивнями неопрятно свисали листья проса. Слон двинулся дальше, продолжая жевать и оставляя за собой в посевах широкий след опустошения. Нервная дрожь слона передалась и сидящему на открытом помосте Себастьяну, сердце его сжалось, стиснувшие винтовку руки затряслись. Дышал он теперь с отдающимся в ушах легким присвистом. Глядя на этих огромных животных, охваченный почти мистическим чувством благоговейного ужаса, Себастьян замер. Он вдруг почувствовал собственную ничтожность и уже чуть было не пожалел о том, что так самонадеянно вышел против этих гигантов со своим жалким оружием – куском железяки на палке. Но где-то под этими всплывающими на поверхность сознания сомнениями, в глубине его существа трепетали туго натянутые нервы, пробуждая странное смешение страха и горячего желания – извечную страсть охотника. Он встал и спустился к ждущему его Мохаммеду.

Осторожно ступая между рядов высоких, выше головы, стеблей проса, стараясь не задеть ни единого листика, они продвигались в самую гущу посадок. Глаза и уши Себастьяна были напряжены до предела, дыхание он сдерживал так, чтобы оно не вошло в резонанс с оглушительным буханьем сердца, и все свое внимание сосредоточил на этих звуках – шуршания и хруста, – доносящихся от ближайшего самца.

Несмотря на густые заросли, ветерок все-таки проникал сквозь них и слегка шевелил Себастьяну волосы – и вот он донес до его ноздрей первую волну слоновьего запаха, который подействовал на него, как мощная пощечина наотмашь. Он резко остановился, и Мохаммед чуть не налетел на него сзади. Они опустились на корточки и стали напряженно всматриваться в подвижную стену растительности. Себастьян, не глядя, почувствовал, что сидящий рядом Мохаммед наклонился к нему.

– Он уже совсем близко, – услышал он тихий, как дуновение ветерка, шепот в ухо.

Себастьян кивнул и судорожно сглотнул. Он отчетливо слышал тихий, скользящий шелест жестких листьев по грубой коже старого самца. Зверь не торопясь продвигался в их сторону. Они находились прямо на пути его ленивого движения и теперь в любой момент… в любой момент!

Стоя с винтовкой на изготовку, Себастьян чувствовал, как на лбу его и над верхней губой, несмотря на довольно прохладную ночь, выступили капли пота, а на глазах от напряженного всматривания – слезы. И вдруг до него дошло, что огромная туша зверя шевелится прямо перед ним, чуть ли не у него перед носом. Массивная фигура виднелась сквозь гряду пляшущих на ветру листьев. Он поднял голову. Высоко над ним неясно вырисовывалась огромная, черная фигура гиганта, расставленные в стороны уши животного заслоняли ночное небо – слон стоял так близко, что торчащие вперед бивни вытянулись почти над головой Себастьяна. Вот хобот его, как толстый серый питон, слепо вытянулся вперед, прямо к нему, рот под хоботом слегка раскрылся, и с уголков его губ посыпались несжеванные листья.

Себастьян поднял винтовку и, не целясь, почти касаясь стволом свисающей нижней губы зверя, выстрелил. Выстрел прозвучал в ночи коротким, громким хлопком.

Пуля пробила нёбо животного и губчатую кость черепа, сплющилась и, прорвавшись в небольшую, будто с кулак величиной, черепную полость, взорвалась, превратив мозг в жидкий серый кисель.

Если бы пуля прошла хотя бы на четыре дюйма вправо или влево, если бы на ее пути попалась кость и траектория ее изменилась, Себастьяну была бы крышка: он не успел бы даже передернуть затвор «маузера» и неизбежно погиб бы – ведь он стоял прямо под торчащими бивнями и хоботом слона. Но старый самец пошатнулся, хобот его вяло упал ему на грудь, передние ноги вытянулись, голова под тяжестью длинных бивней осела вперед, колени под ним подогнулись, и слон тяжело рухнул на землю – удар падения был слышен в находящейся в полумиле деревне.

– Вот это да! – задыхаясь, воскликнул Себастьян, глядя на лежащую перед ним гору мяса и не веря собственным глазам. – Я сделал это! Чтоб я сдох! Я это сделал!

Его охватило буйное ликование, исступленное чувство избавления от давящего на грудь и кружащего голову страха и напряжения. Он хотел было хлопнуть Мохаммеда по спине, поднял руку и тут же застыл в этой позе. Где-то совсем рядом раздался пронзительный вопль, похожий на свист пара, вырывающегося из кипящего бойлера, – это кричал второй самец. И послышался треск ломаемых на бегу стеблей.

– Он бежит к нам! – крикнул Себастьян, диким взглядом озираясь вокруг, – совершенно непонятно было, откуда доносятся эти звуки.

– Нет! – громко прохрипел Мохаммед. – Он делает круг и заходит к нам с подветренной стороны. Хочет учуять по запаху, где мы, а потом уже бросится в нашу сторону.

Он схватил Себастьяна за руку и прижался к нему. Оба слушали, как слон делает круг, заходя с подветренной стороны.

– Может, все-таки испугается и убежит, – прошептал Себастьян.

– Нет, только не этот. Этот старый и злой, он и раньше убивал людей. Теперь он станет за нами гоняться.

Мохаммед потянул Себастьяна за руку:

– Надо выйти на открытое место. В этих зарослях шансов у нас нет. Он выйдет на нас раньше, чем мы его увидим.

И они побежали. А бегущие ноги всегда только подпитывают страх. Даже самый отчаянный смельчак, стоит только ему броситься в бегство, тут же превращается в труса. Они напролом помчались в сторону деревни, пробивались сквозь путаницу стеблей и листьев, тяжело дыша и не заботясь о том, чтобы уйти незаметно, и уже через двадцать шагов обоих охватил ужас. Шум, который они подняли, заглушал звуки бегущего за ними слона, и они уже понятия не имели, в какой стороне он находится. А это лишь подстегивало страх, ведь они понимали, что в любую секунду разъяренная гора мяса могла возникнуть прямо перед ними.

Наконец они выскочили на открытое место и, задыхаясь, взмокшие от пота, остановились, вертя головами по сторонам и пытаясь понять, где сейчас второй самец.

– Вот он! – крикнул Мохаммед. – Вон там, догоняет!

Они услышали пронзительный поросячий визг и шум ломаемых стеблей проса.

– Бежим! – в ужасе заорал Себастьян, и они снова побежали.

Вокруг разведенного на самом краю деревни костра их ждали отвергнутые аскари и около сотни людей М’топо. Ждали с тревогой, поскольку слышали выстрел и звук падения первого самца. Но потом со стороны поля доносились только визг, крики и треск, и они ломали голову, не понимая, что там происходит.

Сомнения их быстро рассеялись, когда на ведущей прямо к ним тропинке появился Мохаммед, а следом, сразу за его спиной, Себастьян, – оба мчались со скоростью собак, задницы которым кто-то намазал скипидаром. А в сотне ярдов позади вдруг раздвинулись заросли проса, и оттуда выскочил и бросился за ними большой, очень большой слон.

В свете костра, со своим горбом на загривке, он и вправду казался огромным, бежал вразвалочку и злобно хлестал себя по плечам широченными ушами, хотя кажущиеся медленными движения его были обманчивы. Слон затрубил так громко, что этот яростный звук мог бы порвать барабанные перепонки, – и направлялся он прямо к деревне.

– Уходите! Бегите! – крикнул Себастьян.

Изо рта его вырвался не крик, а жалкий хрип, впрочем, и он оказался лишним. Поджидающая их толпа, недолго думая, рассыпалась во все стороны, как стая сардин, приметивших приближение барракуды.

Мужчины побросали свои одеяла и голышом, спотыкаясь и падая друг на друга, дали стрекача прямиком к лесу в поисках спасения. Двое пробежали прямо сквозь костер и исчезли в темноте с другой его стороны, унося с собой целые рои красных искр и приставшие к голым подошвам раскаленные угли. С жалобными воплями, нестройной толпой люди помчались через деревню, из каждой хижины выскакивали женщины с детьми под мышкой или на спине и вливались в этот насмерть перепуганный людской поток.

Все еще не утратившие силы и показывающие неплохую скорость Себастьян с Мохаммедом обходили более слабых бегунов, тем не менее слон быстро догонял толпу.

С мощью и быстротой катящегося с крутой горы вниз валуна самец подбежал к первой хижине и с ходу протаранил ее. Хрупкое строение из травы и легких жердей разлетелось во все стороны, нисколько, однако, не убавив ярости атаки животного. За первой развалилась вторая хижина, потом третья, и вот слон настиг первого отставшего от толпы человека.

Им оказалась едва ковыляющая на тоненьких ножках старуха, пустые мешочки ее грудей шлепали по сморщенному животу, а из раскрытого от страха беззубого рта на бегу вырывались длинные, монотонные жалобы и причитания.

Самец развернул спрятанный под брюхом хобот, высоко вскинул его над женщиной и с размаху ударил ее по плечу. Сила удара сразу смяла ее, старые ребра и позвоночник сломались, как сухие веточки, и она скончалась, даже не успев упасть на землю.

Следующей была молоденькая девушка. Она выскочила из хижины спросонья, еще не понимая, что за переполох. Обнаженное, наделенное всей грацией юности гладкое тело ее в лунном сиянии отливало серебром. Оказавшись на улице, она тут же попалась на пути бегущему слону. Его толстый хобот легко обвил ее и непринужденным движением подбросил в воздух на высоту не менее сорока футов.

Ее громкий крик, словно острым ножом, перерубил змею предательского страха, обвившего душу Себастьяна. Он оглянулся через плечо как раз в ту секунду, когда девушка взлетела высоко в ночное небо. Широко, словно крылья мельницы, она раскинула руки и ноги, вертясь в воздухе, тяжело ударилась о землю, и крик ее резко оборвался. Себастьян остановился.

Слон демонстративно встал на колени перед едва шевелящимся телом девчушки и, направив на нее свои бивни, проткнул ей грудь. Потом поднял на этих великолепных экземплярах слоновой кости раздавленное, с переломанными костями и уже совсем мало похожее на человеческое тело, раздраженно мотнул головой и отшвырнул его прочь.

Себастьяну достаточно было увидеть эту страшную картину, чтобы вновь привести в порядок потрясенные нервы и собрать в кулак остатки мужества. В руках он держал винтовку, но все еще дрожал от страха и нервного напряжения. Пот пропитал его китель, мокрые пряди кудрявых волос прилипли ко лбу, хриплое дыхание застревало в горле. Он постоял в нерешительности, пытаясь побороть страх, подгоняющий его снова броситься наутек.

А самец уже приближался, и теперь один из его бивней был окрашен темной, лоснящейся в лунных лучах кровью девушки, и множество сгустков ее прилипло к его вздутому лбу в том месте, где начинался хобот. Именно эта картина сначала преобразила страх в отвращение, а потом и в злость.

Себастьян поднял винтовку, в его неуверенных, ослабевших руках ствол ее ходил из стороны в сторону. Глядя вдоль ствола, прицелился, и вдруг зрение его снова обрело ясность, а разошедшиеся нервы наконец успокоились. Теперь он опять стал мужчиной.

Себастьян навел мушку прицела на голову слона, стараясь держать ее на поперечной, перерезающей лоб в основании хобота складке, и нажал на курок. Отдача жестко ударила прикладом в плечо, гром выстрела отозвался болью в барабанных перепонках, но он увидел, что пуля точно вошла туда, куда он целил: над коркой засохшей на лбу и голове грязи поднялся фонтанчик пыли, веки животного задрожали, на секунду закрылись, потом снова раскрылись.

Не опуская ствола, Себастьян передернул затвор, пустая гильза отлетела в пыль. Загнав очередную пулю в патронник, он снова навел прицел на массивную голову самца. Еще один выстрел – и слон покачнулся, как пьяный. Уши, которые прежде были полуприжаты, теперь раскрылись веером, и голова неотчетливо качнулась вперед.

Он выстрелил снова, и самец моргнул – пуля попала в кость и хрящевину его головы – и пошел на Себастьяна, но в движениях его чувствовалась некая вялость, а в глазах отсутствие яростной решимости. Себастьян стрелял снова и снова, теперь уже в грудь, перезаряжал винтовку и целился уже совершенно хладнокровно, наклоняясь вперед и плотнее прижимая приклад к плечу при отдаче и тщательно выцеливая каждый выстрел. Он понимал, что каждая пуля бьет в грудную полость и, пробивая легкие, может поразить зверю сердце и печень.

Самец прекратил бег и перешел на шаркающий, неуверенный шаг, потерял направление и встал к Себастьяну боком, и грудная клетка его колыхалась, превозмогая боль в искромсанных внутренних органах.

Себастьян опустил винтовку и твердыми пальцами вставил в пустой магазин новую обойму. Самец тихонько простонал, на кончике его хобота показалась кровь, сочащаяся из его истерзанных пулями легких.

Не чувствуя ни капли жалости, охваченный холодной злостью, Себастьян снова поднял готовую к бою винтовку и прицелился в темную полость посередине его уха. Пуля ударила с резким шлепком – так топор врезается в ствол дерева. Слон осел и повалился вперед – пуля попала прямо в мозг. Под тяжестью слоновьей туши бивни его на всю свою длину вошли в землю.

27

Четыре тонны свежего мяса, доставленные прямехонько в центр деревни, – это был неплохой результат. Цена, уплаченная за эту добычу, отнюдь не была чрезмерной, решил М’топо. Три разрушенные хижины можно восстановить за пару дней, а посевов проса уничтожено всего четыре акра. Да и погибших оказалось лишь двое: старуха, которой давно помирать пора, да девица, которая, несмотря на свои уже почти восемнадцать лет, ни разу еще не забеременела. Следовательно, были серьезные основания считать ее бесплодной, – значит, для общины она тоже не бог весть какая потеря.

М’топо пригрелся на утреннем солнышке, и видно было, что он очень доволен жизнью. Он сидел на своей резной табуреточке – и Себастьян рядом с ним – и широко улыбался, глядя на всеобщее веселье.

Разделывать тушу животного назначили десятка два мужчин, которые разделись догола и вооружились дротиками с коротким древком и длинным лезвием наконечника. Они собрались вокруг громадной горы мяса и беззлобно препирались между собой, дожидаясь, пока Мохаммед с четырьмя помощниками извлекут слоновьи бивни. А вокруг них, образовав уже более широкий круг, ждали остальные жители деревни и, чтобы скоротать время, распевали песни. Ритм для них, усиленный хлопаньем рук и топаньем ног, выбивал барабанщик. Запевал мужской бас, его подхватывало звонкое, мелодичное сопрано женского хора, звуки песни то взмывали к небу, то низко падали и снова взмывали ввысь.

Мохаммед терпеливо махал и махал своим топориком и вот наконец отделил от держащей его кости и извлек первый, а за ним и второй бивень, и с помощью двух аскари, едва ковыляющих под их весом, оба бивня торжественно возложили у ног Себастьяна.

Себастьяну пришло в голову, что, если доставить четыре больших бивня домой, в Лалапанци, это могло бы в какой-то мере умилостивить Флинна O’Флинна. И как минимум покрыть расходы на экспедицию. Эта прекрасная мысль подняла его настроение, и он повернулся к М’топо.

– Отец, – обратился он к старейшине, – мясо ты можешь взять себе.

– О, господин мой, – благодарно откликнулся тот.

Повернувшись к своим людям, поджидающим команды разделывать тушу, М’топо поднял руки на уровне груди, хлопнул в ладоши и визгливо приказал приступать к работе.

Один из них взобрался на тушу и вонзил копье в толстую шкуру позади последнего ребра самца, и над толпой взметнулся дружный рев восхищения, подкрепляемого жаждой поскорей отведать свежего мясца. Потом он отступил назад и острым как бритва стальным наконечником сделал разрез к бедру животного. Двое других сделали боковые разрезы, то есть вырезали большой квадратный лоскут, чтобы можно было добраться до брюшной полости слона, где находились жирные кольца раздутых, розовато-синих кишок, блестящих влагой в лучах утреннего солнца. Со все возрастающим энтузиазмом четверо других вытаскивали из квадратного отверстия содержимое желудка и наконец, в вящему изумлению Себастьяна, влезли в это отверстие целиком и пропали в нем. Слышны были только их приглушенные голоса, гулко звучащие в туше животного, – там шло состязание за обладание его печенью. Не прошло и нескольких минут, как один из них появился, прижимая к груди скользкий кусок изорванной в клочья фиолетовой печенки. Извиваясь, словно червяк, он выбрался из раны, с ног до головы окрашенный толстым слоем темно-красной крови. Она облепила густую шапку его волос и превратила лицо в отвратительную маску, в которой сверкали белизной только зубы и белки его глаз. И вот с этим изуродованным куском слоновьей печенки, торжествующе хохоча, он пробежал сквозь толпу и приблизился к Себастьяну.

Себастьяна крайне смутило это подношение. Более того, взбунтовался его желудок, ему казалось, еще немного – и содержимое его выплеснется наружу, прямо ему на колени.

– Ешь, – подбодрил его М’топо. – Печень сделает тебя сильным. Она заострит копье твоего мужского достоинства. Десять, двадцать женщин не смогут тебя утомить.

По мнению М’топо, Себастьян крайне нуждался в этом укрепляющем средстве. Он уже не раз слышал и от своего брата Саали, и от других вождей по обеим берегам реки о том, что Себастьян не проявляет инициативы в этой области.

– Смотри, это делается вот так, – сказал М’топо.

Он отрезал кусок печени и сунул себе в рот. И с удовольствием принялся жевать, растягивая в довольной улыбке влажные от сока губы.

– Очень вкусно! – М’топо ткнул кусок печени прямо Себастьяну в лицо. – Ешь.

– Нет, не хочу, – отказался Себастьян.

Содержимое желудка все настойчивей подступало к горлу, и Себастьян торопливо встал. М’топо пожал плечами и доел кусок сам. А потом крикнул разделывающим тушу продолжать работу.

Через удивительно короткий промежуток времени острыми наконечниками копий и лезвиями мачете огромная туша была разрезана на части. Тут уж к работе приступило все население деревни. Несколькими ударами ножа мясник отрубал большой кусок мяса и сбрасывал его в руки одной из стоящих внизу женщин. Та, в свою очередь, разрезала его на более мелкие куски и передавала их детям. С ликующим визгом те бежали с ними к наскоро устроенным сушильным рамам, раскладывали их и, весело подпрыгивая, бежали обратно за новой порцией.

Себастьян успел оправиться от первоначального отвращения и теперь со смехом смотрел, как кипит работа, причем каждый из этих людей, не прерывая своего занятия, жевал, и все они непрерывно что-то кричали, так что шум кругом стоял невообразимый.

Среди мелькающих человеческих ног, жадно глотая объедки, рычали и скулили собаки. Не прерывая насыщения, они едва успевали увертываться от пинков и тычков.

И вот прямо в разгар этой приятной, почти домашней суеты на сцену выступил комиссар Герман Флейшер, а вместе с ним его десять вооруженных аскари.

28

Проделав несколько форсированных переходов до деревни М’топо, Герман Флейшер очень устал и до волдырей стер ноги.

Прошел уже месяц, как он покинул штаб-квартиру в Махенге и предпринял свой ежегодный рейд по сбору налога на жилье. Как и обычно, начал он с северной провинции, и экспедиция его сложилась на удивление удачно. Деревянный сундук с нарисованным на крышке грозным черным орлом с каждым новым днем путешествия становился все тяжелее. Герман тешил себя тем, что подсчитывал, сколько ему еще понадобится лет службы в Африке, чтобы можно было уйти в отставку, вернуться домой в город Плауэн и поселиться в собственном поместье, которое он намеревался купить. Еще три таких удачных года, решил он, и ему будет достаточно. Обидно, конечно, что не удалось захватить корабль O’Флинна на реке Руфиджи, – это на целый год приблизило бы день его отъезда. Вспоминая об этом эпизоде, Флейшер испытывал такой прилив злости, что успокаивал себя только тем, что в каждой деревне, куда он являлся с визитом, удваивал налог на жилье. Это всегда вызывало жуткие вопли старейшины деревни, и тогда Герман мигал сержанту, и тот быстренько вытаскивал из седельной сумки веревку.

– О прекрасный, о пышнотелый Самец Слона, – торопливо проговорил старейшина очередной деревни, который мгновенно отрешился от прежних мыслей. – Если ты подождешь хотя бы немного, я принесу тебе деньги. У нас найдется новая хижина, в ней еще нет ни блох, ни вшей, там ты сможешь дать покой своему красивому телу, а я пришлю к тебе юную девушку, а с ней и пива, чтобы ты утолил свою жажду.

– Хорошо, – согласился Герман. – А пока я отдыхаю, мои аскари побудут с тобой.

Он кивнул сержанту, чтобы тот связал старейшину, а сам заковылял в отведенную ему хижину.

Старейшина послал двоих своих сыновей в лес, чтобы те копали под неким деревом, и через час они со скорбными лицами вернулись, притащив с собой тяжелый кожаный мешок.

Герман Флейшер с довольным видом написал официальную расписку в получении суммы, составляющей девяносто процентов содержимого мешка – себе он оставил только десять процентов комиссионного сбора, – и старейшина, который по-немецки, разумеется, читать не умел, с благодарностью принял ее: у него словно гора свалилась с плеч.

– Я останусь в вашей деревне на ночь, – объявил ему Герман. – Готовить еду пришли мне ту же девчонку.

Гонец с юга прибыл ночью и обеспокоил Германа Флейшера в самый неподходящий момент. Но новость, что он принес, обеспокоила его еще больше. Выслушав описание нового германского комиссара, исполнявшего работу Германа в южной провинции и между делом стрелявшего дичь, он сразу узнал того юного англичанина, которого в последний раз видел на палубе каботажного судна в дельте реки Руфиджи.

Оставив основную часть своей свиты, включая носильщиков сундука с собранным налогом, и приказав следовать за ним с максимальной скоростью, уже в полночь Герман влез на своего белого ослика и, взяв с собой только десятерых аскари, двинулся на разведку.

Через пять ночей, в час предрассветной тишины, когда Герман стоял лагерем на берегу реки Рувума, его разбудил сержант.

– В чем дело? – сердито спросил его усталый Герман, потом сел и приподнял край противомоскитной сетки.

– Мы слышали выстрел. Но только один.

– Где? – спросил мгновенно отбросивший сон Герман и потянулся к обуви.

– С юга, со стороны деревни М’топо на Рувуме.

Полностью одевшись, Флейшер тревожно ждал и, навострив уши, прислушивался к каждому звуку тихой африканской ночи.

– Ты точно уверен… – начал было он, повернувшись к сержанту, но закончить вопрос не успел.

Едва слышно, но совершенно безошибочно до их ушей донеслось «паф, паф, паф» далекой винтовки, потом пауза и еще один выстрел.

– Сворачивать лагерь! – взревел комиссар. – Раш! Ну ты, черная нехристь! Раш!

Когда они добрались до деревни М’топо, солнце стояло уже высоко. Они подошли к ней сквозь высокие заросли проса, скрывавшие их приближение. Герман Флейшер не сразу поставил своих аскари в цепь, чтобы сомкнуть кольцо вокруг группы хижин, но, достигнув внешней границы деревни, снова остановился, с изумлением глядя на необычайное действо, которое разыгрывалось на открытой площади деревни.

Тесная кучка полуголых людей, облепившая останки слона, совершенно не ведала о присутствии Флейшера, пока он наконец не набрал полные легкие воздуха и не взревел, покрывая всеобщий шум криков и смеха. В одно мгновение все сборище умолкло, наступила мертвая тишина, и все головы повернулись в сторону комиссара, выпучив на него глаза, полные недоверчивого, изумленного ужаса.

– Бвана Интамбу, – нарушил тишину наконец чей-то тихий голос. – Господин Веревка.

Все они слишком хорошо знали этого человека.

– Что у вас тут… – начал было Герман и вдруг от возмущения разинул рот, заметив в толпе совершенно незнакомого ему черного человека, полностью обмундированного в военную форму аскари. – Эй, ты! – закричал он, вытянув в его сторону палец, но этот человек быстро повернулся, юркнул в толпу и пропал за стеной перемазанных кровью черных тел. – Схватить его! – крикнул Герман и стал нашаривать кобуру пистолета.

Тут в глаза ему бросилось какое-то движение, он повернулся и увидел еще одного убегающего прочь между хижинами псевдо-аскари.

– Вон там еще один! Взять его! Сержант, сержант, быстро ко мне со своими людьми!

Первое потрясение, заставившее всех застыть на месте, прошло, и толпа стала быстро рассеиваться, жители бросились кто куда. И снова Герман Флейшер разинул от возмущения рот, когда в первый раз увидел эту фигуру, сидящую на резном табурете с другой стороны площади. Она была наряжена в диковинную военную форму ярко-синего цвета, правда в пятнах, оставленных за время долгих походов, обшитую золотыми галунами. Ноги этого клоуна были обуты в высокие сапоги со шпорами, а голова покрыта форменным шлемом одного из прославленных прусских полков.

– Англичанин!

Несмотря на костюм, Флейшер узнал этого человека. Ему наконец удалось отстегнуть клапан кобуры, и он выхватил свой пистолет системы Люгера.

– Англичанин! – повторил он это оскорбительное слово и поднял пистолет.

Сообразив, что дела приняли непредвиденный оборот, Себастьян ошарашенно смотрел на немца, однако, когда Герман продемонстрировал ему рабочую часть своего «люгера», понял, что сейчас самое время раскланяться, и проворно вскочил на ноги. Правда, на этот раз у него снова сцепились шпоры, и он перелетел через скамеечку и шлепнулся назад. И пуля, не задев его, просвистела там, где он только что стоял.

– Черт побери! – выругался Герман и снова выстрелил, и следующая пуля выбила из тяжелой скамеечки, за которой лежал Себастьян, пучок щепок.

Вторая неудача подняла в груди Германа Флейшера волну неистовой, слепой ярости, которая помешала ему хорошенько прицелиться, и следующие две пули тоже просвистели мимо, а Себастьян на четвереньках быстренько скрылся за ближайшей хижиной.

Оказавшись позади хижины, он вскочил на ноги и дал стрекача. Главное теперь – удрать из деревни и скрыться в лесу. В ушах его прозвучал голос Флинна О’Флинна: «Двигай к реке. При малейшей опасности беги к реке».

Эта мысль так завладела им, что когда он обегал очередную хижину, то не смог вовремя притормозить и на всем бегу врезался в одного из аскари Германа Флейшера, который двигался в противоположном направлении. Оба свалились на землю, и стальной шлем Себастьяна сдвинулся ему на глаза. Пытаясь принять сидячее положение, он снял шлем и вдруг увидел перед собой волосатую голову чернокожего. Она находилась в идеальной позиции, Себастьян как раз держал свой тяжелый шлем над нею. Он немедленно этим воспользовался и изо всех сил обеими руками с громким звоном нахлобучил шлем на череп аскари. Что-то промычав, аскари осел назад и тихо улегся в пыль. Себастьян накрыл шлемом его бессмысленное лицо, подобрал лежащую рядом с ним винтовку и снова поднялся на ноги.

Пригнувшись, он стоял под прикрытием хижины и пытался разобраться в происходящем вокруг хаосе. Сквозь шум и гам, поднятый перепуганными до смерти жителями деревни, метавшимися то туда, то сюда, как стадо овец, на которых напали волки, Себастьян расслышал зычный командирский голос Германа Флейшера и ответные крики немецких аскари. Трещали выстрелы, свистели пули, порождая все новые взрывы криков и воплей.

Первой мыслью Себастьяна было поскорей спрятаться в одну из хижин, но он сразу же понял, что эта мысль несерьезна. Его обязательно схватят, разве что чуть позже.

Нет, надо срочно выбираться из деревни. Он представил, что сотню ярдов придется бежать до ближайших деревьев по открытой местности под пулями целой дюжины аскари, и эта картина ему очень не понравилась.

В эту минуту Себастьян почувствовал под ногами какое-то неприятное тепло, посмотрел вниз и увидел, что стоит на еще не погасших углях домашнего очага. Кожа сапог уже начала обугливаться и дымить. Он торопливо отступил назад, и запах горящей кожи подействовал на закупоренные от страха мозги как слабительное. Он вырвал из стены хижины пучок соломы, наклонился и прижал его к красным угольям. Сухая солома вспыхнула, и Себастьян поднес свой факел к стене хижины. Она сразу загорелась, и пламя побежало вверх. С факелом в руке, низко пригнувшись, Себастьян пробежал небольшое расстояние до следующей хижины и тоже поджег ее.

– Вот это да! – радостно прошептал он, глядя, как огромные, маслянистые клубы дыма затмили солнце и закрыли собой все вокруг: зона видимости сузилась шагов до десяти, не больше.

В клубящемся облаке дыма он медленно двинулся вперед, поджигая на своем пути каждую хижину, и радовался, слушая за своей спиной обозленные крики ярости и бессилия немцев. Время от времени в едкой полутьме мелькали какие-то призрачные фигуры, но ни одна из них не обратила на него ни малейшего внимания, и Себастьяну всякий раз приходилось сдерживать палец, лежащий на спусковом крючке винтовки, продолжая двигаться дальше.

Он добрался до последней хижины, постоял, собираясь с силами для последнего скоростного забега через открытый участок до края просяного поля. Сквозь густые клубы дыма масса темно-зеленой растительности, из которой он всего несколько часов назад, охваченный жутким страхом, бежал от слона, теперь казалась радушной, как руки родной матери.

Совсем рядом он вдруг заметил какое-то движение и вскинул винтовку, прицелился… он уже видел квадратные очертания фуражки, отблески металлических пуговиц, и палец его еще плотней прижался к спусковому крючку.

– Манали!

– Мохаммед! Господи, я чуть не пристрелил тебя! – облегченно проговорил Себастьян, узнав своего помощника, и поднял ствол винтовки кверху.

– Скорее бежим! Они уже близко!

Мохаммед схватил Себастьяна за руку и потащил вперед. Сапоги на бегу ужасно жали и громко, как копыта мчащегося галопом буйвола, стучали о землю. От хижин за спиной слышались настойчивые крики, и сразу же вслед за ними раздался злобный щелчок выстрела и визг отрикошетившей пули.

Шагов на десять опередив Мохаммеда, Себастьян нырнул в густые заросли проса.

29

– Что нам теперь делать, Манали? – спросил Мохаммед.

На лицах еще двоих, глядящих на Себастьяна с трогательным доверием, читался тот же самый вопрос. Счастливая случайность вновь соединила Себастьяна с остатками его отряда. Об этих двоих Себастьян буквально споткнулся во время бегства через заросли проса под беспорядочным винтовочным огнем, и пули срезали листья над его головой. Оба лежали, прижав животы к земле и уткнув в нее лица, и ему понадобилось не один раз пнуть их своим сапогом, чтобы они встали и двинулись дальше.

И вот теперь Себастьян, не забыв ценного совета Флинна, окольными путями, со всеми предосторожностями вел их к тому месту, где они высадились на берег Рувумы. Добравшись до места, он обнаружил, что аскари Флейшера, которые шли прямым и коротким маршрутом, тем более что у них не было необходимости прятаться, явились сюда первыми. Под прикрытием зарослей тростника он уныло смотрел, как топорами они прорубают днища вытащенных на белый песок долбленок.

– А можно вплавь добраться до того берега? – шепотом спросил он Мохаммеда.

Лицо Мохаммеда даже сморщилось от ужаса при одной только мысли об этом. Оба пристально смотрели сквозь тростник на другой берег – до него было не менее четверти мили, река была глубока, и вода в ней неслась так быстро, что вся была покрыта воронками небольших водоворотов.

– Нет, – решительно ответил Мохаммед.

– Потому что далеко? – с надеждой спросил Себастьян.

– Да, слишком далеко. И течение слишком быстрое. И слишком глубоко. И слишком много крокодилов, – подтвердил его догадку Мохаммед.

Ощущая невысказанное, но общее желание поскорей убраться подальше от реки и от аскари Флейшера, они выбрались из зарослей камыша и поползли прочь от берега.

Когда дело уже шло к вечеру, маленький отряд затаился в заросшей кустарником лощине примерно в двух милях от реки и на таком же расстоянии от деревни М’топо.

– И что будем делать теперь, Манали? – повторил свой вопрос Мохаммед.

Прежде чем отвечать, Себастьян откашлялся.

– Ну… – начал он и замолчал, сморщив широкую переносицу и мучительно раздумывая, что бы такое предпринять.

И тут его осенило.

– Надо найти другой способ, как переплыть реку, вот и все, – произнес он с таким видом, будто ему доставляет огромное удовольствие демонстрировать свою сообразительность. – Какие у тебя предложения, а, Мохаммед?

Слегка удивленный тем, что мяч вернулся обратно на его поле, Мохаммед молчал.

– Может, плот? – рискнул подсказать Себастьян.

Отсутствие инструментов, материалов, да и возможностей для такой работы было столь очевидно, что Мохаммед даже не удостоил его ответом.

– Да, – согласился Себастьян. – Возможно, ты прав.

И снова красивые черты его лица омрачились угрюмой сосредоточенностью.

– Так, – проговорил он наконец. – На реке есть еще какие-нибудь деревни?

– Есть, – признался Мохаммед. – Но аскари нанесут визит в каждую и уничтожат там лодки. А еще расскажут каждому старейшине, кто мы такие, и пригрозят им петлей.

– Но они же не могут пройти по всей реке. Она тянется на пять или даже шесть сотен миль. Мы просто будем идти вперед, пока не найдем лодку. Идти, возможно, придется долго, но лодку мы в конце концов найдем.

– Если аскари не поймают нас раньше.

– Они будут рассчитывать, что мы станем держаться ближе к границе. А мы сделаем крюк вглубь территории, будем шагать дней пять или шесть и только потом снова вернемся к реке. Сейчас отдохнем, а к ночи отправимся в путь.

Они двинулись по хорошо протоптанной тропе, ведущей на северо-запад, под углом к Рувуме, вглубь германской территории, и прошагали всю ночь. Медленно тянулись часы, шаги их заметно замедлились, и уже два раза Себастьян замечал, как то один, то другой из его людей вдруг сходит с тропы в сторону, потом неожиданно вздрагивает, с удивлением озирается по сторонам и торопливо возвращается к остальным. Это его озадачило, и он хотел уже было спросить, что это они такое делают, но сам уже настолько устал, что говорить у него не было сил. Через час он догадался о причине такого поведения.

Себастьян с трудом и совершенно бессознательно переставлял ноги, но его постепенно сморило, и он пришел в состояние тихого блаженства. Он полностью отдался этому чувству, и мозг его окутало сладкое забытье.

К реальности Себастьяна вернула жгучая боль – усыпанная колючками ветка впилась ему в щеку, и он в замешательстве огляделся по сторонам. Мохаммед и двое стрелков гуськом шагали по тропе в десяти ярдах в стороне, повернув к нему головы, и в лунном свете было видно, что смотрят они на него с почти равнодушными лицами. Себастьяну хватило нескольких секунд, чтобы понять, что он просто уснул на ходу. Чувствуя себя совершенным ослом, он рысью вернулся на тропу и снова встал во главе колонны.

Когда огромная серебристая луна скрылась за деревьями, они продолжали шагать в слабом свете кое-где пробивающихся сквозь густые кроны ее лучей, но и они постепенно угасали, и тропа под ногами уже почти совсем не была видна. Себастьян решил, что рассвет наступит только через час, и сейчас лучше сделать привал. Он остановился, открыл было рот, чтобы что-то сказать Мохаммеду, как вдруг тот предупредил его, схватив за плечо.

– Манали! – прошептал он, и в тоне его шепота слышалось предостережение, и Себастьян почувствовал, как напряглись его нервы.

– В чем дело? – спросил он тихо, на всякий случай снимая с плеча винтовку.

– Смотри. Вон там, впереди.

Напрягая зрение, Себастьян стал всматриваться в ночную тьму, и совсем не скоро его утомленные глаза разглядели на сплошном бархате мрака красное пятнышко.

– Вижу! – прошептал он. – Что это?

– Костер, – едва слышно проговорил Мохаммед. – Кто-то устроил привал рядом с тропой, прямо на нашем пути.

– Аскари? – спросил Себастьян.

– Возможно.

Пристально вглядываясь в красное пятнышко гаснущих углей, Себастьян почувствовал, как тревожно зашевелились и встали дыбом волоски на загривке. Теперь он полностью проснулся.

– Надо их обойти, – сказал он.

– Нет. Они увидят на пыльной тропинке наш след и станут нас преследовать, – задумчиво возразил Мохаммед.

– Что же тогда?

– Сначала я пойду посмотрю, сколько их там.

И, не дожидаясь позволения Себастьяна, Мохаммед, как леопард, скользнул в сторону и исчез во тьме. Охваченный тревогой Себастьян ждал его пять минут. Один раз ему показалось, что он слышит чьи-то шаркающие шаги, но он не был уверен в этом. И вдруг рядом с ним из темноты снова возник Мохаммед.

– Их там десять человек, – сообщил он. – Двое аскари и восемь носильщиков. Один аскари нес караул возле костра. Он меня увидел, и я его убил.

– Господи боже! – повысил голос Себастьян. – Повтори, что ты сделал?

– Я убил его. Но говори потише.

– Как ты его убил?

– Ножом.

– Зачем?

– Чтобы он не убил меня первым.

– А что другой?

– Его тоже убил.

– Ты убил обоих?! – потрясенно переспросил Себастьян.

– Да, и забрал с собой их винтовки. Теперь продолжать путь будет безопасно. Но у носильщиков много сумок. Мне вот что подумалось: эта группа идет вслед за бваной Интамбу, германским комиссаром, они несут все его добро.

– Но зачем же ты убил их? – запротестовал Себастьян. – Мог бы, например, связать их или еще что-нибудь.

– Манали, ты споришь со мной, как женщина, – нетерпеливо оборвал его Мохаммед и продолжил дальше излагать свою мысль: – Среди его вещей есть один ящик, который по своему размеру будет как раз сундучок с собранными деньгами. Второй аскари спал, прислонившись к нему спиной, то есть относился к нему с особой заботой.

– Собранные налоги?

– Да.

– Ничего себе!

Все сомнения Себастьяна мгновенно испарились, мрачное лицо преобразилось и стало похоже на личико мальчишки в рождественское утро.

Они разбудили германских носильщиков, стоя над ними и наставив на них стволы винтовок. Растолкали, заставили скинуть с себя одеяла и встать. Носильщики сбились в тесную кучку, они были ошарашены и с жалким видом дрожали в рассветной прохладе. В костер подбросили дров, он ярко разгорелся, и в свете его Себастьян осмотрел добычу.

Один из аскари лежал на небольшом деревянном сундучке, из горла его на крышку обильно стекала кровь. Мохаммед взял его за ноги и оттащил в сторону, а потом начисто вытер сундучок его же одеялом.

– Манали, – почтительно обратился он к Себастьяну. – Смотри, какой большой замок. Смотри, на крышке нарисована птица кайзера… – Он наклонился над сундучком и схватился за ручки. – Но самое главное, попробуй, сколько он весит!

Среди другого имущества, валяющегося вокруг костра, Мохаммед нашел толстый моток пенькового каната в дюйм толщиной. Важная штука, Герман Флейшер непременно брал ее с собой в каждую экспедицию. Мохаммед связал ею всех носильщиков вместе на уровне талии, оставив между ними достаточно места для согласованных движений, но так, чтобы они не смогли сбежать поодиночке.

– Зачем ты это делаешь? – поинтересовался Себастьян с набитым ртом.

Он как раз за обе щеки уплетал кровяную колбасу с черным хлебом. Остальные коробки были набиты едой, и Себастьян в данный момент с большим удовольствием завтракал.

– Чтобы не удрали, – ответил Мохаммед.

– Не хочешь ли ты сказать, что мы возьмем их с собой?

– А кто же еще потащит все это? – спокойно ответил вопросом на вопрос Мохаммед.

Через пять дней Себастьян сидел на носу длинной долбленки-каноэ, поместив обугленные подметки своих сапог на сундучок, лежащий на днище лодки. Он с наслаждением лакомился толстым бутербродом с колбасой и луком, на нем было чистое белье и носки, правда на несколько размеров великоватые, а в левой руке сжимал откупоренную бутылку пильзенского пива – все это было любезно предоставлено комиссаром Флейшером.

Гребцы с непринужденным весельем распевали песни, поскольку за перевоз Себастьян заплатил им столько, что они как минимум смогут купить себе еще по одной жене.

Держась поближе к португальскому берегу Рувумы, подгоняемые дружной работой гребцов и течением реки, они за двенадцать часов покрыли расстояние, пройти пешком которое с тяжело нагруженными носильщиками можно было бы дней за пять, не меньше.

Себастьян со своей свитой высадился как раз напротив того места, откуда было недалеко и до деревни М’топо, ну и до Лалапанци оставалось шагать всего десять миль. Они проделали этот переход без остановки и были на месте уже затемно.

30

Окна бунгало были темны, – видимо, там спали, да и в остальных хижинах тоже спали. Предупредив всех не поднимать шума, Себастьян повел свой изрядно поредевший отряд на переднюю лужайку и на виду поставил сундучок с собранным Флейшером налогом. Он очень гордился своим успехом, и ему хотелось создать соответствующее возвращению домой настроение. Подготовив таким образом сцену, он отправился обратно к веранде, на цыпочках подошел к входной двери с намерением громко в нее постучать и разбудить всех, находящихся в доме.

Однако на веранде стояло кресло, Себастьян в темноте не заметил его, наткнулся и опрокинул. И сам грохнулся. Кресло упало с шумом, винтовка соскользнула с его плеча и громко забрякала о каменные плиты.

Не успел Себастьян вскочить на ноги, как дверь распахнулась и на пороге появился Флинн О’Флинн в ночной рубашке и с двуствольным дробовиком в руках.

– А-а, попался, гаденыш! – взревел он и поднял оружие.

Лежащий Себастьян услышал щелчок предохранителя и с трудом встал на колени.

– Не стреляй! – крикнул он. – Флинн, это я!

Ствол дробовика слегка опустился.

– Кто ты такой? И чего тебе надо?

– Да это же я, Себастьян.

– Бэсси? – проговорил Флинн и неуверенно опустил дробовик. – Этого быть не может. Ну-ка вставай, дай я на тебя посмотрю.

Себастьян с готовностью повиновался.

– Черт меня побери! – выругался изумленный Флинн. – Так это ты! Черт меня побери! А нам сказали, что неделю назад Флейшер схватил тебя в деревне М’топо. И арестовал тебя к чертовой матери!

Протянув руку, он шагнул вперед, чтобы приветствовать Себастьяна.

– У тебя ведь получилось, правда? Молодец, Бэсси, мальчик ты мой.

Но Себастьян не успел пожать протянутую руку Флинна – в дверях показалась Роза, шмыгнула мимо Флинна и едва не сбила Себастьяна с ног. Она бросилась ему на шею, прижалась щекой к его небритой щеке.

– Ты жив! – повторяла она. – Ты вернулся! О, Себастьян, ты жив!

Остро сознавая, что под тоненькой ночной рубашонкой на Розе больше ничего нет и, где бы он ни коснулся ее, пальцы чувствовали едва прикрытую, теплую плоть, Себастьян через ее плечо лишь смотрел на Флинна и смущенно улыбался.

– Извини, – сказал он наконец.

Первые его два поцелуя пролетели мимо: уж больно Роза, вцепившись в него, вертелась. Один получился в ухо, а другой в бровь, но вот третий попал точно в губы.

Когда наконец они оторвались друг от друга – а иначе насмерть задушили бы друг друга в объятиях, – Роза посмотрела ему в глаза.

– Я думала, ты уже мертвый, – прошептала она.

– Ну, будет тебе, мисси, – проворчал Флинн. – Отправляйся в дом и накинь на себя что-нибудь.

Завтрак в Лалапанци в то утро получился праздничный. Флинн воспользовался особым настроением дочери и поставил на стол бутылочку джина. Она запротестовала, конечно, но без особого энтузиазма, а после даже собственной ручкой подлила немного Себастьяну в чай – для вкуса. Они сидели на веранде, куда падали просочившиеся сквозь густые побеги вьющейся бугенвиллеи солнечные лучи. На лужайках прыгали и весело чирикали стайки скворцов, а в ветвях дикой смоковницы вовсю распевал ориэль. Вся природа словно тайно сговорилась, чтобы победный пир Себастьяна прошел с успехом, тем более что Роза с нянькой тоже вовсю постарались, благо среди припасов Германа Флейшера еще кое-что осталось.

Глаза у Флинна О’Флинна были красные, а под ними набрякли синие мешки – он всю ночь напролет при свете фонаря «летучая мышь» считал и пересчитывал содержимое немецкого сундучка с орлом на крышке. Но, несмотря на бессонную ночь, настроение у него было приподнятое, и оно поднялось еще выше после нескольких чашек изрядно приправленного джином чая. Он от чистого сердца присоединился к источаемым Розой О’Флинн славословиям и поздравлениям в адрес Себастьяна Олдсмита.

– Как только тебе удалось провернуть это непростое дельце, честное слово, Бэсси – радостно захихикал Флинн уже в самом конце завтрака. – Я бы очень даже не прочь послушать, как Флейшер объяснит это губернатору Шее. Хотелось бы поприсутствовать, когда он станет рассказывать про собранный налог, – их же обоих кондрашка хватит, чтоб я сдох!

– Раз уж ты заговорил о деньгах, папочка, – улыбаясь, обратилась к отцу Роза, – ты подсчитал, какова будет доля Себастьяна?

Словом «папочка» Роза называла отца нечасто, только в минуты особенного к нему благорасположения.

– Ну подсчитал, – неохотно признался Флинн.

У него неожиданно забегали глазки. Роза сразу насторожилась и слегка поджала губы.

– И сколько же? – спросила она таким елейным голоском, что Флинну показалось, перед ним сидит и злобно рычит раненая львица.

– О чем речь… Но зачем портить такой прекрасный день деловыми разговорами, доченька?

Под натиском Розы Флинн против воли проговорил это с усиленным ирландским акцентом, в надежде на внимание дочери. Гиблое дело. Роза сразу поняла, что папаша морочит ей голову.

– Сколько? – потребовала она четкого ответа.

И он ей ответил.

Наступило гнетущее молчание. Себастьян, несмотря на весь свой загар, побледнел и протестующе открыл рот. Рассчитывая минимум на половину, Себастьян сделал ночью Розе О’Флинн серьезное предложение, которое она с радостью приняла.

– Оставь это дело мне, Себастьян, я сама разберусь, – прошептала она, положив руку ему на колено, и повернулась к отцу. – Ты же позволишь нам взглянуть на твои расчеты, правда, папочка? – спросила она все тем же елейным голоском.

– Ну конечно, почему нет? Там все правильно и по справедливости.

Документ, предоставленный им Флинном О’Флинном, назывался так: «Временное совместное предприятие, в которое вошли Ф. О’Флинн, эсквайр, С. Олдсмит, эсквайр, а также другие. Германская Восточная Африка. Период с 15 мая 1913 года по 21 августа 1913 года». Стиль явно демонстрировал принадлежность автора к весьма нетрадиционной школе бухгалтерского дела.

Содержимое сундучка Флинн конвертировал в английские фунты стерлингов по курсу, указанному в энциклопедии за 1893 год, названной «Грушевый альманах». Флинн высоко ценил это издание и очень им дорожил.

Из валового дохода в сумме 4652 фунта, 18 шиллингов и 6 пенсов Флинн сначала удержал свою долю в пятьдесят процентов, из оставшейся суммы еще десять процентов доли остальных партнеров – португальского главы администрации и губернатора Мозамбика. Из того, что осталось, он удержал сумму потерь, понесенных во время экспедиции в дельту Руфиджи (см. отдельный счет, предоставленный администрации Германской Восточной Африки), а также расходы на вторую экспедицию, не забыв включить сюда следующие пункты:

Парбху (портному) – 15 фунтов 10 шиллингов.

Один форменный шлем германской армии – 5 фунтов 10 шиллингов.

Пять комплектов военной формы (аскари) – по 2 фунта 10 шиллингов каждая; всего: 12 фунтов 10 шиллингов.

Пять винтовок системы Маузера – по 10 фунтов каждая; всего 50 фунтов.

Шестьсот двадцать пять патронов калибра 7 мм – 22 фунта 10 шиллингов.

Аванс на путевые расходы, выданный С. Олдсмиту, эсквайру, в сумме одной сотни эскудо – 1 фунт 5 шиллингов.

В результате всех произведенных операций Себастьян остался должен, хотя и не так много, чуть меньше двадцати фунтов стерлингов.

– Да ты не беспокойся, – великодушно заверял его Флинн, – необязательно платить прямо сейчас, мы просто вычтем эти деньги из твоей доли доходов от следующей экспедиции.

– Но, Флинн, я считал, что ты говорил… в общем, я хочу сказать, что ты обещал мне половинную долю.

– Так ты ее и имеешь, Бэсси, ты ее и имеешь.

– Ты говорил, что мы с тобой равноправные партнеры.

– Должно быть, ты неправильно меня понял, мой мальчик. Я и говорил, что тебе причитается половинная доля, то есть за вычетом расходов и долгов. Жаль, конечно, очень жаль, что столько их у тебя накопилось.

Пока они обсуждали дела, Роза что-то писала огрызком чернильного карандаша на обратной стороне Флинновой версии счета. И уже через две минуты бросила перед Флинном результат своей работы.

– А теперь посмотри, что получилось у меня, – заявила она.

Роза О’Флинн училась в школе, и чего-чего, а считать ее там научили, и ее методы счета были гораздо проще, чем у отца.

– Ты ничего не понимаешь в бизнесе! – с болью в голосе выдвинул возражение Флинн О’Флинн.

– Зато я с первого взгляда вижу, где жульничают! – отпарировала Роза.

– Ты что, собственного отца назвала жуликом?

– Да.

– Ишь ты, от горшка два вершка, а голос на отца поднимает… Вот возьму сейчас и надеру тебе задницу!

– Только попробуй! – отрезала Роза, и Флинн сразу сдал назад.

– В конце концов, сама подумай, что будет Бэсси делать с такими деньжищами? Он еще совсем молодой. Деньги только испортят его.

– Женится на мне. Вот что он будет с ними делать.

Флинн поперхнулся с таким видом, будто в горле у него застряла рыбья кость, щеки пошли пятнами, и он злобно повернулся к Себастьяну.

– Стало быть, вот как! – прохрипел он. – Не ожидал от тебя такого!

– Послушай, – попытался утихомирить его Себастьян, – успокойся, старина.

– Ты явился в мой дом и ведешь себя тут, как какой-нибудь английский король, будь он проклят. Мошенническим путем пытаешься присвоить себе мои денежки… но тебе этого мало! О нет! Тебе этого мало, черт возьми! Чтобы обделывать свои делишки, ты вступаешь в тайные сношения с моей дочерью!

– А нельзя ли без похабщины? – вставила Роза.

– Хорошенькое дельце – она говорит «нельзя ли без похабщины» – а скажите мне на милость, чем вы тут занимались за моей спиной?

С чувством собственного достоинства Себастьян встал из-за стола.

– Вы не смеете так говорить о даме в моем присутствии, сэр. Особенно о даме, которая оказала мне великую честь, согласившись стать моей женой, – сказал он, расстегивая пиджак. – Не хотите ли пройти со мной в сад и дать мне удовлетворение?

– Ну что ж, пошли.

Выбравшись из кресла, Флинн сделал вид, что проходит мимо Себастьяна, но в тот момент, когда руки Себастьяна были заняты – он снимал пиджак и еще не успел снять рукава, – Флинн быстро сделал шаг в сторону, прицелился и левой рукой нанес мощный удар Себастьяну в живот.

– Уф! – ухнул Себастьян.

Он поневоле согнулся крючком, но тут его ждал второй кулак Флинна, полетевший ему навстречу снизу, от уровня коленей, и въехал Себастьяну как раз между глаз; направление движения юноши резко изменилось: Себастьян сделал по веранде несколько быстрых шагов назад. А тут его уже дожидались низенькие перила, они подхватили его под коленки, и бедняга опрокинулся прямо в разбитую возле веранды цветочную клумбу.

– Ты убил его! – завопила Роза и схватила тяжелый фаянсовый чайник.

– Надеюсь, – огрызнулся Флинн.

Он быстро пригнулся, чайник пролетел у него над головой, врезался в стену и разлетелся на кусочки, окутанный облаком капель и пара.

Среди Розиных цветочков послышалось не предвещающее ничего хорошего копошение, над ними показалась голова Себастьяна, в волосах которого игриво запутались синие лепестки гортензии, а кожа вокруг обоих глаз быстро распухала и так же быстро меняла цвет, словно старалась гармонично подстроиться в тон лепесткам.

– Послушай, Флинн, – объявил он. – Это нечестно.

– Ты ударил его исподтишка, – вторила ему Роза. – Он не успел приготовиться.

– Ну и что, зато сейчас он готов! – взревел Флинн.

Словно бросившийся в атаку бегемот, он с грохотом сбежал по ступенькам веранды вниз. Себастьян выбрался из зарослей гортензии ему навстречу и принял классическую боксерскую стойку.

– Деремся по правилам маркиза Куинсберри[32], – предупредил он Флинна, когда тот приблизился.

Флинн нанес ему удар ногой в голень, чем ясно дал понять, что ему наплевать на правила какого-то там маркиза. Себастьян взвизгнул, на одной ноге выскочил из клумбы и пустился наутек. Флинн бросился за ним, продолжая наносить один за другим мощные удары ногой. Сначала его сапог обрушился двумя последовательными ударами Себастьяну в зад, третий, правда, пролетел мимо, но инерции его оказалось достаточно, чтобы Флинн опрокинулся на спину. Раскинув руки, он шмякнулся на лужайку, и, пока копошился, чтобы встать на колени, Себастьян получил передышку и успел подготовиться к следующему раунду.

Оба глаза его заплыли, он также ощущал некоторый дискомфорт в районе зада. Тем не менее он снова встал в стойку, левую руку выставив вперед, а правую наискосок держа у груди. Бросив быстрый взгляд через Флинна, он увидел, как по ступеням веранды спускается его невеста. В руке у нее сверкал хлебный нож.

– Роза! – встревоженно воскликнул Себастьян, которому было ясно как божий день, что эта женщина, защищая свою любовь, не остановится ни перед чем, даже перед отцеубийством. – Роза! Зачем тебе этот нож?

– Как зачем? Сейчас проткну его насквозь, и все тут.

– Ты этого не сделаешь! – крикнул Себастьян.

Но вот Флинн отнюдь не придерживался такой убежденности в сдержанности собственной дочери. Он торопливо вскочил на ноги и пулей занял оборонительный рубеж за спиной Себастьяна. И уже оттуда внимательно прислушивался к дискуссии между Себастьяном и Розой. Себастьян целую минуту уговаривал Розу, убеждая ее, что ее помощи не требуется, что он и сам в состоянии держать ситуацию под контролем. Роза наконец – без особой, впрочем, охоты – удалилась на веранду.

– Спасибо тебе, Бэсси, – сказал Флинн и снова пнул его в и без того уже сплошь покрытый синяками зад.

Себастьяну стало очень больно.

Мало кому приходилось наблюдать Себастьяна Олдсмита, когда он теряет самообладание. В последний раз это случилось восемь лет тому назад, когда двое шестиклашек сунули голову Себастьяна в унитаз и спустили бачок. Что произошло потом, никто не видел, но главное, что после этого оба экзекутора попали в больницу.

На этот раз свидетелей было больше. Привлеченная громкими криками и грохотом разбитой посуды, из своих хижин в полном составе повылезала свита Флинна, включая Мохаммеда и его личных аскари, и все они заняли самые удобные места на верху лужайки. Затаив дыхание, они с изумлением наблюдали за происходящим.

С места для избранных зрителей, то есть с веранды, сверкала глазами свирепой львицы Роза. Эта странная женская свирепость порой пробуждается в сердцах даже самых кротких женщин, когда они смотрят, как за них сражается мужчина, – она всячески поддерживала Себастьяна, призывая его не сдерживаться и влепить противнику на всю катушку.

Как и всякий сильный ураган, схватка продолжалась недолго, а когда закончилась, наступила пугающая тишина. Флинн лежал на лужайке, растянувшись во весь рост. Глаза его были закрыты, дышал он едва заметно, лишь что-то тихонько похрапывало у него в гортани, а из ноздрей шла пена красных пузырьков.

Мохаммед и еще пять человек из его команды подняли и понесли хозяина к дому. Он тяжело лежал у них на плечах, большой живот его тихо поднимался и опадал, а на окровавленном лице застыло выражение необыкновенного покоя.

Себастьян остался на лужайке один, лицо его было искажено лютой злостью, тело тряслось, как в лихорадке. Но, глядя, как несут огромное, неподвижное тело Флинна, он вдруг почувствовал, что вся ярость его куда-то испарилась. Сначала на лице появилось выражение озабоченности, а потом и легкого беспокойства.

– Послушай… – прохрипел он ему вслед и двинулся за ними. – Ну зачем ты пинал меня ногами? – Он беспомощно развел руки, потом умоляюще протянул их к Флинну. – Не надо было этого делать.

С веранды спустилась и медленно пошла к нему Роза. Остановилась перед Себастьяном, заглянула ему в лицо. В глазах ее светились восхищение и гордость.

– Ты был великолепен, – прошептала Роза. – Ты дрался как лев. – Она протянула к нему руки, обвила шею. – Я люблю тебя, – сказала она и поцеловала Себастьяна в губы.

Вещей у Себастьяна оказалось совсем немного. Вся его одежда была на нем. Зато у Розы набрались полные сундуки платьев и прочего; и чтобы нести эту поклажу, требовалось не менее дюжины носильщиков, которых собрали на лужайке перед домом.

– Ну что ж, – пробормотал Себастьян, – думаю, пора двигаться.

– Да, – прошептала Роза, глядя на утопающую в зелени усадьбу Лалапанци.

Именно она первая предложила покинуть этот дом; но, когда наступило время уходить, Роза все еще колебалась. Здесь она родилась и выросла. Здесь как бы сплела себе кокон, который укрывал и защищал ее, и теперь, когда пришел час покинуть его, ей стало страшно. Она взяла Себастьяна за руку, словно желая почерпнуть у него сил и мужества.

– А ты не хочешь попрощаться с отцом? – спросил Себастьян, с нежностью и заботой, чувствами для него восхитительными и совершенно новыми, глядя на нее сверху вниз.

Роза секунду стояла в нерешительности и поняла, что не так уж много надо, чтобы поколебать ее решимость. Стоит только Флинну, известному своим искусством льстить и заговаривать зубы, сказать ей хоть несколько ласковых слов, как в груди ее снова затеплится чувство привязанности и любви к отцу, сознание долга перед ним. В данный момент он, наверное, сидит и дуется от злости и обиды на нее.

– Нет, – ответила она.

– Пожалуй, – согласился Себастьян. – Думаю, так будет лучше.

Он с виноватым видом бросил быстрый взгляд на бунгало, где сейчас скрывался Флинн – скорей всего, все еще лежал в постели больной, и за ним ухаживал его верный Мохаммед.

– Как ты думаешь, с ним все будет хорошо? – спросил Себастьян. – Я ведь, в общем-то, крепко его побил, сама видела.

– С ним все будет хорошо, – сказала Роза, впрочем, без особой уверенности и дернула его за рукав.

Вдвоем они двинулись вперед и заняли свое место во главе недлинной цепочки носильщиков.

А в доме, в своей спальне, встав у подоконника на колени, распухшим глазом глядя сквозь щелку между занавесями, за ними наблюдал Флинн.

– Боже мой, – печально шептал он, видя, как решительно они двинулись в путь. – Эти два юных придурка и в самом деле уходят…

Роза О’Флинн была последней ниточкой, связывавшей его с его трагически умершей женой, хрупкой маленькой португалочкой. Дочь была единственным существом на свете, которое Флинн в своей жизни по-настоящему любил. А вот теперь еще немного – и ее он тоже потеряет… Флинн вдруг отчетливо осознал, как глубоки его чувства к дочери. Перспектива никогда больше ее не увидеть наполнила его душу смятением и тоской.

Что же касается Себастьяна Олдсмита, тут ничто не омрачало мыслей Флинна. Себастьян для него был просто ценным бизнес-активом, не более. С его помощью и при его участии Флинн мог привести в движение целый ряд проектов, которые он постоянно откладывал, уж слишком несоразмерные для него лично риски они влекли за собой. За эти последние несколько лет он стал все сильней ощущать, что время, а также огромное количество выпитого спирта серьезно сказались и на его зрении, и на крепости ног, и на крепости нервов. А у Себастьяна Олдсмита зрение было как у орла, ноги как у профессионального боксера, а нервы просто как стальные канаты. Словом, Себастьян Флинну был нужен, можно сказать, позарез.

Флинн раскрыл рот и тяжело, со стоном вздохнул. Этот стон был похож на предсмертный хрип старого буйвола. Глядя сквозь щелку в занавесках, Флинн усмехнулся, увидев, что освещенная солнечными лучами юная пара вдруг застыла на месте. Оба смотрели в сторону дома, и, вопреки самому себе, Флинн не мог не признать, что пара эта очень красива: Себастьян, высокого роста, с телом настоящего гладиатора и лицом поэта, и Роза, маленькая по сравнению с ним, но с полной грудью и широкими бедрами настоящей женщины. Черные волосы сверкающим на солнце каскадом падали ей на спину, а большие темные глаза были полны печали.

Флинн снова простонал, но на этот раз тише. Это был едва слышный хрип, последний вздох умирающего, но в ту же секунду Роза и Себастьян сорвались с места и помчались к дому. Юбки Розы подпрыгивали выше колен, длинные ноги, казалось, летели по воздуху… Роза первой вбежала на веранду, а уже за ней и Себастьян.

У Флинна хватило времени, чтобы юркнуть в постель, сложить на груди руки и сделать лицо человека, который быстро летит в пропасть.

– Папочка! – крикнула Роза и склонилась над ним.

Флинн неуверенно открыл глаза. Секунду казалось, что он ее не узнал…

– Девочка моя, – прошептал он наконец таким тихим голосом, что она едва разобрала слова.

– Папочка, папочка, в чем дело? – спросила она, вставая на колени рядом с кроватью.

– Сердце… – снова прошептал он, и пальцы его, как волосатый паук, поползли по животу и схватились за волосатую грудь. – Прямо как нож. Очень горячий…

В комнате повисла страшная тишина. Потом Флинн заговорил снова:

– Я хотел… дать тебе свое… свое благословение. Я желаю тебе счастья… куда бы ты ни отправилась.

Говорить ему явно было нелегко, требовались слишком большие усилия, и какое-то время он, тяжело дыша, молчал.

– Вспоминай хоть иногда про своего папочку. И молись за него.

В уголках глаз девушки навернулись две огромные слезы и скатились по ее щекам.

– Бесси, мой мальчик, – продолжал Флинн, медленно выискивая глазами Себастьяна, а когда нашел, с большим трудом остановил на нем взгляд. – Не вини себя в этом. Как-никак я все-таки уже совсем старик – я свою жизнь прожил. – Тяжело дыша, он помолчал немного, потом продолжил: – Ты только береги ее. Береги мою маленькую Розу. Ты теперь мне как сын. У меня никогда не было сына.

– Я же не знал… Я понятия не имел, что сердце у тебя… Флинн, прости меня… мне ужасно жаль…

Флинн храбро улыбнулся, хотя улыбка едва тронула его губы. Он с трудом поднял слабую руку и протянул Себастьяну. Пока Себастьян держал его за руку, у Флинна в голове мелькнула мысль предложить ему деньги, из-за которых у них произошла размолвка, как дар умирающего человека, но он взял себя в руки и мужественно воздержался от такого решительного сумасбродства.

– Я бы хотел когда-нибудь увидеть своего внука… но это уже не важно. Прощай, мой мальчик.

– Ты увидишь его, Флинн. Обещаю тебе. Мы остаемся, правда, Роза?

– Да, мы остаемся, – сказала Роза. – Мы никуда от тебя не уедем, папочка.

– Дети мои…

Флинн откинулся назад и закрыл глаза. Слава богу, что денег не предложил. На его губах играла спокойная, тихая улыбка.

– Дети мои… вы сделали старика счастливым.

31

Бывший уже на пороге смерти, Флинн довольно быстро вернулся к нормальной жизни, так быстро, что это не могло не возбудить в душе Розы некоторых подозрений. Однако она отбросила их, поскольку была очень рада тому, что покидать Лалапанци им не пришлось. Вдобавок тут было еще кое-что такое, на что требовалось обратить самое пристальное внимание.

Дело в том, что прошло совсем немного времени после того, как Роза попрощалась с Себастьяном, отправившимся в свой связанный со сбором налога вояж, она вдруг заметила, что некоторые чисто женские функции ее организма взяли и приостановились. Она посоветовалась с нянькой, которая, в свою очередь, проконсультировалась с местным колдуном, а тот, в свою очередь, произвел вскрытие курицы и проконсультировался с ее внутренностями. Полученные результаты носили окончательный характер, и нянька сообщила эту информацию Розе, не раскрывая, впрочем, ее источника, поскольку к любым оккультным наукам Маленькая Долговласка относилась почти с кощунственным недоверием.

И вот теперь счастливая Роза пригласила Себастьяна прогуляться по долине; и когда они добрались до водопада, где вся эта история, собственно, и началась, она встала на цыпочки, обеими руками обвила его за шею и что-то прошептала на ухо. Ей пришлось проделать это еще раз, поскольку она задыхалась от смеха и слова звучали довольно невнятно.

– Ты шутишь! – ахнул Себастьян и тут же густо покраснел.

– Нисколечко, очень мне надо шутить.

– Ничего себе! – присвистнул Себастьян, а потом, поискав в голове выражение повыразительнее, добавил: – Чтоб я сдох!

– Разве ты не рад? – шаловливо надула губки Роза. – Ведь я для тебя старалась.

– Но мы с тобой даже еще не поженились.

– Ну, это все можно легко устроить.

– И как можно скорей, – согласился Себастьян и схватил ее за руку. – Пошли!

– Себастьян, не забывай, в каком я сейчас положении.

– Ну да, ну да, черт возьми, извини.

И он повел ее в Лалапанци, поддерживая за руку на неровной почве с такой осторожностью, словно она была не человек, а контейнер со взрывчаткой, который в любую минуту может взорваться.

– А куда вам торопиться? – весело спросил Флинн за ужином. – У меня для Бэсси сейчас есть работенка. Надо бы смотаться через реку…

– Ничего не получится, – сказала Роза. – Мы отправляемся в Бейру, у нас визит к священнику.

– Да это все на каких-нибудь пару недель. А когда он вернется, мы потолкуем об этом.

– Нет, мы идем в Бейру завтра же.

– Что за дурацкая спешка? – снова спросил Флинн.

– Ты понимаешь, Флинн, дело в том, старина… – Себастьян покраснел как рак и замолчал, ерзая на стуле.

– Дело в том, что у меня будет ребенок, – закончила за него Роза.

– Что-о?! – Флинн с ужасом уставился на дочь.

– Ты же сам говорил, что хочешь увидеть своего внука, – напомнила ему Роза.

– Но я вовсе не думал, что вы немедленно приметесь за работу, – прорычал Флинн и резко обернулся к Себастьяну. – Ну ты и сукин сын, ну ты и мерзавец!

– Отец, перестань, у тебя же сердце! – попыталась удержать его Роза. – И что ты все придираешься к Себастьяну, я ведь тоже в этом участвовала.

– Бесстыдница… совсем обнаглела…

Роза сунула руку за подушку на спинке кресла Флинна, где он прятал бутылку с джином.

– Вот возьми и выпей немножко, тебе надо успокоиться.

На следующее утро они отправились в Бейру. Розу несли в маскале, а Себастьян семенил рядом, озабоченно присматривая за ней, в любую минуту готовый помочь придержать паланкин на переправах или неровных местах, и всякий раз с руганью набрасывался на споткнувшегося носильщика.

Когда они покидали Лалапанци, шествие замыкал сам Флинн О’Флинн, он лежал в маскале, в компании с квадратной бутылкой и что-то сердито и невнятно бормотал про прелюбодеяние и грех.

Но ни Себастьян, ни Роза не обращали на него никакого внимания, а когда вся компания к вечеру остановилась на ночевку, они сели вдвоем с другой от него стороны костра и о чем-то все время весело шептались, секретничали и хихикали. Они говорили так тихо, что, как ни мучился, как ни напрягал свой слух Флинн, подслушать, о чем они говорят, у него никак не получалось. Это приводило его в такую бешеную ярость, что он в конце концов не выдержал и вслух проговорил что-то вроде: «…Душу выбить из наглеца, который за гостеприимство отплатил мне тем, что изнасиловал мою дочь».

На что Роза заметила, что многое дала бы, чтобы еще раз посмотреть, как он попробует это сделать. По ее мнению, это будет интересней любого цирка. Тогда Флинн собрал все свое чувство собственного достоинства, прихватил бутылку с джином и сердито удалился туда, где в шалаше под колючим кустарником Мохаммед уже разложил для него спальное место.

Ночью, уже перед самым рассветом, им вдруг нанес визит старый лев. Он появился из темноты в свете костра внезапно, громко заурчал, как рассерженный кабан, огромная и густая, темная грива его ощетинилась, и с невероятной скоростью зверь бросился прямо к куче завернутых в одеяла и спящих вокруг костра людей.

Не спал один только Флинн. Всю ночь он ждал, наблюдая за склоненной возле костра фигурой Себастьяна, ждал, что он в конце концов двинется к временно сооруженному шалашику, где на ночь уединилась Роза. Рядом с Флинном лежало ружье, оба ствола которого были заряжены крупной картечью – заряд, специально предназначенный для льва, – и Флинн был твердо намерен его использовать.

Как только лев ворвался в лагерь, Флинн быстро сел и, недолго думая, пальнул в людоеда из двух стволов прямо в упор, в голову и в грудь, и лев мгновенно испустил дух. Но инерция быстрого движения протащила тяжелого зверя вперед, он на всей скорости врезался в Себастьяна, и оба скатились прямо в костер.

Себастьян очнулся, услышав шум, сначала поднятый львом, потом загремел ружейный выстрел дуплетом, но только жесткий удар огромного тела разбудил его окончательно, как и раскаленные угли, жалящие его в самых разных местах. Одним прыжком он выскочил из костра, с диким криком отбросил в сторону одеяло и устроил такую энергичную свистопляску, выкрикивая что-то на тирольский лад и брыкаясь, высоко подбрасывая ноги и нанося удары воображаемому обидчику, что Флинн не смог удержаться от хохота.

Вместе со смехом на Флинна обрушились восторженные похвалы, слова благодарности – как со стороны Розы с Себастьяном, так и от носильщиков, и атмосфера сразу разрядилась.

– Ты спас мне жизнь, – проникновенным голосом заявил Себастьян.

– О-о, папочка, какой же ты у нас удивительный человек! Спасибо тебе. Большое тебе спасибо, – сказала она и обняла отца.

Мантия героя оказалась Флинну очень к лицу, и чувствовать ее на плечах ему было чрезвычайно комфортно. Он стал уже почти человеком – исправление его продолжалось все время похода, с каждым новым днем приближающего их к небольшому португальскому порту Бейра, а Флинн всегда радовался каждой редкой возможности оказаться в лоне цивилизации.

Последнюю ночь они провели в миле от окрестностей города, и после закрытого совещания с Флинном старый Мохаммед, вооружившись небольшим, плотно набитым эскудо кошельком и не дожидаясь остальных, отправился вперед, чтобы организовать формальное вступление Флинна в город.

С рассветом Флинн был уже на ногах, и, пока он тщательно брился и облачался в молескиновый костюм-двойку, один из носильщиков драил его сапоги бегемотовым жиром, а двое других взобрались на растущую неподалеку от лагеря высокую бутылочную пальму и нарвали на ней листьев.

Когда все было готово, Флинн взошел на свой маскаль и изящно разлегся на леопардовых шкурах. Каждый носильщик с обеих сторон занял позицию с пальмовой ветвью и принялся тихонько обмахивать ею Флинна. Позади Флинна гуськом следовали другие слуги, они несли на плечах слоновьи бивни и еще не до конца обработанную львиную шкуру. А уже за ними встали Себастьян с Розой, получившие от Флинна указание не привлекать к себе чрезмерного внимания, а также носильщики багажа.

Лениво махнув рукой – так, возможно, Нерон подавал сигнал к началу гладиаторских боев, – Флинн отдал приказ двигаться.

По неровной дороге, идущей через густой прибрежный лес, они прибыли наконец в город Бейра, вышли на главную улицу и вереницей двинулись по ней.

– Боже правый, – удивленно проговорил Себастьян, увидев толпу встречающих, – откуда взялись все эти люди?

Обе стороны улицы были заполнены ликующими толпами, главным образом это были местные жители, но кое-где из своих магазинов выходили и португальские или индийские торговцы, им было интересно, что это за шум.

– Фини! – скандировала толпа, в унисон хлопая в ладоши. – Бвана мкуба! Великий господин! Гроза слонов! Убийца львов!

– Я и не представлял себе, что Флинна все так уважают, – сказал пораженный Себастьян.

– Большинство из них никогда о нем и не слышали, – отрезвила его Роза. – Ночью он послал сюда Мохаммеда, чтобы тот собрал для него сотню-другую клакеров. Он платит за это каждому по эскудо, вот те и приходят, чтобы покричать. А на шум собирается весь город: всем хочется посмотреть, что происходит. И каждый раз попадаются на удочку.

– Ради чего же он так старается?

– Просто ему это очень нравится. Посмотри на него!

Лежа в своем маскале, Флинн милостиво кивал по сторонам, благосклонно встречая шум и аплодисменты в свою честь и явно наслаждаясь каждой секундой происходящего.

Процессия наконец подошла к единственной гостинице города Бейра и остановилась. Навстречу им с лестницы торопливо сбежала хозяйка отеля, дородная мадам да Суза, вдова с темными усиками. Она сердечно приветствовала Флинна, смачно расцеловала его и церемонно повела через изрядно истертые двери внутрь. Мадам да Суза всегда была счастлива принимать таких клиентов, как Флинн.

Когда сквозь толпу пробились наконец и Себастьян с Розой, Флинн уже сидел за барной стойкой и даже успел выпить половину высокого стакана лаурентийского пива. Рядом с ним сидел еще один человек – как им потом сообщили, адъютант губернатора Мозамбика, – который явился, чтобы вручить Флинну О’Флинну приглашение его превосходительства отобедать с ним нынче вечером в губернаторском доме. В компании «Флинн О’Флинн и другие» сегодня как раз был расчетный день. Его превосходительство Хосе де Клер дон Фелесардо да Сильва Маркес недавно получил от германского губернатора Шее в Дар-эс-Саламе тревожную записку в форме официального протеста, где сообщалось об успешных операциях упомянутой компании за последние несколько месяцев и содержалось требование немедленной выдачи виновника оных, и его превосходительство был счастлив снова увидеться с Флинном.

Если быть более точным, его превосходительство был так доволен успехами в делах компании, что употребил свою власть, поступился некоторыми формальностями, обусловленными требованиями закона, и не стал препятствовать скорому заключению брака Себастьяна и Розы на подконтрольной Португалии территории. Это позволило сэкономить целую неделю, и уже на следующий день после прибытия в Бейру Роза и Себастьян стояли перед алтарем в городской церкви с тростниковой крышей, и Себастьян пытался вспомнить сохранившиеся в голове обрывки школьной латыни, чтобы понять, впрочем без особого успеха, во что он сейчас ввязывается.

Фата, принадлежавшая еще матери Розы, от долгого лежания в тропическом климате успела пожелтеть, но она очень пригодилась сейчас как защита от мух, которые в Бейре во время жаркого сезона летают тучами.

К концу долгого обряда венчания Флинн так сомлел от жары, выпитого за ланчем джина и потока эмоций, терзающих его чувствительное ирландское сердце, что принялся громко сопеть и шмыгать носом. Он то и дело вытирал глаза и нос изрядно-таки нечистым платком, а адъютант губернатора ласково похлопывал его по плечу и бормотал слова ободрения.

Вот наконец священник объявил их мужем и женой, и вся паства с жаром, хотя и не без некоторых сбоев, бросилась исполнять благодарственную молитву. Дрожащим от умиления и алкоголя голосом Флинн то и дело повторял: «Моя девочка, моя бедная девочка». Роза приподняла фату и повернулась к Себастьяну, который мгновенно забыл все свои опасения по поводу брачной церемонии и заключил жену в горячие объятия.

Адъютант увел продолжающего повторять «моя девочка» Флинна в гостиницу, где хозяйка уже успела накрыть свадебный стол. Из уважения к душевному состоянию Флинна пир начался на довольно мрачноватой ноте, но по мере того, как вступало в дело шампанское, которое накануне вечером мадам да Суза лично разливала по бутылкам, общее настроение изменилось к лучшему. Помимо прочих своих поступков, Флинн отличился тем, что преподнес Себастьяну свадебный подарок в сумме десяти фунтов стерлингов и опрокинул на голову адъютанта полный стакан пива.

Когда уже поздно вечером Роза с Себастьяном ускользнули в свой брачный номер, находящийся над самым баром, Флинн, поддерживаемый хором остальных гостей, мощным голосом распевал популярную песенку «They are Jolly Good Fellows», а мадам да Суза сидела у него на коленях, расплывшись по ним своими пышными телесами. Всякий раз, когда Флинн щипал ее за ягодицу, она оглушительно хохотала, трепеща всем телом, как медуза.

Уже позже, когда Роза с Себастьяном предавались утехам брачного ложа, в помещении бара, расположенном прямо под их номером, Флинн О’Флинн принялся палить из двустволки типа «слонобой» по стоящим на полках бутылкам, чем довольно изрядно обеспокоил новобрачных. Тем более что каждое попадание сопровождалось поистине громовыми аплодисментами гостей. Мадам да Суза, все еще колыхаясь всем телом от смеха, не утратила, однако, чувства долга, быстро села в заднем углу барного помещения и скрупулезно принялась вносить в специальную тетрадку записи типа: «Бутылка лондонского сухого джина Грандио – 14.50 эскудо; бутылка французского коньяка пять звездочек Грандио – 14.50 эскудо; бутылка шотландского виски Грандио – 30.00 эскудо; большая бутылка[33] французского шампанского Грандио – 75.90 эскудо». «Грандио» – фирменное название, означавшее, что напиток, содержащийся в каждой бутылке, произведен и разлит прямо на месте и под личным руководством мадам да Сузы.

Но как только новобрачные поняли, что шум внизу прекрасно перекрывает протестующий скрип их медной кровати, они перестали злиться на Флинна с его забавами.

Для всех, кто присутствовал на празднике, без единого исключения, ночь прошла весело, все получили огромное удовольствие – эту ночь они долго еще станут вспоминать с грустью и мечтательными улыбками.

32

Флинн продолжал швырять деньги направо и налево, но даже и при таких чудовищных тратах доли, которую он получил в результате налоговой экспедиции Себастьяна, хватило на целых две недели.

Все это время Роза и Себастьян проводили в недолгих прогулках рука об руку по улицам и базарам Бейры или сидели, опять же рука об руку, на берегу и любовались морем. Эта парочка излучала столько счастья, что всякий, кто оказывался от них на расстоянии пятидесяти футов, ощущал на себе его действие. Какой-нибудь спешащий навстречу по узенькой улочке озабоченный незнакомец с нахмуренным лбом, стоило ему только приблизиться к ним и попасть под эти мощные чары, сразу умерял шаг, ноги его будто сами собой двигались медленнее, морщины на лбу разглаживались, а когда он проходил мимо, на губах его играла мягкая улыбка. Но больше всего им нравилось сидеть, закрывшись в своем брачном номере над баром, – они исчезали за дверью его где-нибудь в самом начале дня и появлялись снова не раньше полудня следующего.

Ни Роза, ни Себастьян прежде и представить не могли, что на человека сразу может свалиться столько счастья.

По истечении двух недель Флинн сидел в баре и ждал, когда они наконец спустятся к ланчу. Как только парочка показались в дверях, он поспешил им навстречу.

– Привет! Привет! – Он обнял обоих за плечи. – Ну как у вас сегодня дела?

Потом без особого внимания стал слушать подробный ответ Себастьяна: молодой человек честно рассказал, как он себя чувствует сам, как себя чувствует Роза и как хорошо они оба выспались.

– Да-да… конечно! Конечно! – перебил поток его красноречия Флинн. – Послушай, Бэсси, мой мальчик, ты не забыл, я подарил тебе десять фунтов?

– Да, – сразу насторожился Себастьян.

– А ты можешь их мне вернуть? Пожалуйста.

– Я их уже потратил, Флинн.

– Что-о?! – взревел Флинн.

– Я их уже потратил.

– Боже милостивый! Промотал целых десять фунтов? Так быстро? Неужели все?

Флинн был искренне потрясен расточительством своего зятя.

Себастьян, который не менее искренне считал, что эти деньги принадлежат ему и он может делать с ними все, что захочет, почувствовал себя виноватым.

В тот же день они отправились обратно в Лалапанци. Мадам да Сузе Флинн оставил вексель на остаток долга по счету.

Во главе колонны несли Флинна. В кармане у него теперь не было ни гроша, голова с похмелья трещала, настроение было ни к черту. Шагающим за ним замызганным и усталым носильщикам, которые эти две недели тоже как сыр в масле катались, было так же несладко. Роза с Себастьяном двигались в самом конце этого унылого маленького каравана, и лишь они одни не переставали весело щебетать да ворковать друг с другом, представляя собой единственный солнечный островок в море мрака.

Настал дождливый сезон 1913 года, и месяцы в Лалапанци полетели быстро. Талия Розы увеличивалась, и живот ее постепенно стал центром внимания всех жителей Лалапанци. Так сказать, осью, вокруг которой вращалась жизнь этой маленькой общины. Жаркие споры в хижинах слуг – ими верховодила нянька с ее признанным авторитетом – почти всегда так или иначе касались его содержания. Всем очень хотелось, чтобы родился мальчик, хотя втайне нянька лелеяла предательскую надежду, что получится еще одна Маленькая Долговласка.

Даже Флинн во время длинных месяцев вынужденного безделья, когда долгие и утомительные муссонные дожди превращают землю в топкое болото, а реки – в бурные мутно-коричневые потоки, почувствовал, что в нем пробуждается дедовский инстинкт. В отличие от няньки, относительно пола еще не рожденного ребенка у него не было ни капли сомнений, и он решил наречь его так: Патрик Флинн О’Флинн Олдсмит.

Себастьяну он сообщил об этом своем решении, когда они вдвоем охотились в холмистой местности за усадьбой. Старательность и прилежание Себастьяна, частенько практикующегося в этом деле, дали свой результат: вопреки всем разумным ожиданиям стрелять он стал гораздо более метко. Что совсем недавно и продемонстрировал. В поисках добычи они рыскали в густых зарослях среди обломков скал, неровных лощин и холмов. Постоянные дожди размягчили почву, что позволяло передвигаться бесшумно. Они шли по одной из лощин с подветренной стороны. Флинн находился в пятидесяти ярдах справа от Себастьяна, двигался он сквозь густые заросли влажной травы и подлеска, казалось, быстро, но это давалось ему тяжело.

Винторогие антилопы куду затаились под выступом оврага, в кустах. Два молодых самца золотисто-голубоватого окраса с тонкими полосками поперек корпуса, со свисающим, обросшим желтой густой бахромой подгрудком, рогами на два с половиной оборота, размером с пони, но более грузные. Флинн спугнул животных из этого укрытия, они бросились влево, на другую сторону лощины, и куст помешал ему сделать прицельный выстрел.

– Рванули к тебе, Бэсси! – крикнул Флинн.

Себастьян в два быстрых шага обогнул вставший на пути куст, сбросил с ресниц нависшие капли дождя и снял винтовку с предохранителя. Послышался удар большого рога о ветку, первый самец выскочил из лощины и, не сбавляя скорости, помчался прямо перед ним. Сквозь серовато-голубоватую дымку измороси казалось, что он плывет по воздуху, неправдоподобно прекрасный, почти неосязаемый. Словно призрак, он слился с темным фоном мокрой растительности, растворился в купах кустов, меж стволов деревьев, и стрелять в него было уже невозможно. И буквально в то самое мгновение, когда самец промелькнул в разрыве между двумя купами буйволовой колючки, его настигла пуля Себастьяна, перебив ему шею.

Услышав выстрел, второй самец на бешеной скорости резко свернул в сторону, подобрал передние ноги, прижав их к груди, и сделал высокий и мощный прыжок через стоящий на его пути колючий куст. Не отрывая приклада от плеча, Себастьян плавно повел стволом в его сторону, правой рукой передернул затвор и, не останавливая движения, выстрелил.

Тяжелая пуля поймала антилопу в полете, отбросив животное в сторону. Извиваясь и дрыгая ногами, самец ударился о землю и покатился вниз по склону лощины.

С радостным гиканьем, как какой-нибудь краснокожий индеец, на ходу доставая длинный нож, мимо Себастьяна галопом промчался Мохаммед. Он подбежал ко второму самцу, торопясь перерезать ему глотку до того, как он будет мертв, как того требуют законы Корана.

Флинн, не особенно торопясь, подошел к Себастьяну.

– Прекрасные выстрелы, Бэсси, мой мальчик. Посолим, завялим, замаринуем… мяса тут хватит на целый месяц.

Принимая комплимент, Себастьян скромно улыбнулся. Они пошли посмотреть, как Мохаммед и его люди потрошат и разделывают этих крупных животных.

Чтобы сообщить Себастьяну о своем решении выбрать имя внуку, Флинн выбрал нужный момент с мастерством гениального тактика. И был совсем не готов к тому, что Себастьян примет его решение в штыки. Оказалось, что имя для сына он уже приготовил: Фрэнсис Себастьян Олдсмит. Флинн непринужденно засмеялся, а потом в своей жульнической манере рассуждать якобы разумно и убедительно принялся растолковывать Себастьяну, что наградить ребенка таким именем было бы по отношению к ребенку очень жестоко.

Его рассуждения больно задели Себастьяна: своим именем он гордился и не задумываясь бросился его защищать. Ко времени возвращения в Лалапанци их дискуссия достигла критического момента; казалось, еще несколько горячих слов – и она естественным образом перерастет в поединок один на один.

Шум за окном достиг ушей Розы. Она сразу узнала несущиеся над лужайками вопли Флинна:

– Я не допущу, чтобы мой внук носил такое бабское, такое писклявое имя!

– Имя Фрэнсис носили короли, воины и джентльмены! – кричал в ответ Себастьян.

– Это не имя, это какая-то больная задница!

На этой фразе на широкую веранду вышла Роза и, поджидая, когда они подойдут поближе, стояла, сложив руки над прекрасной округлостью, внутри которой помещался сам предмет их жаркой полемики.

Увидев ее, они предприняли не вполне достойное их положения состязание в беге наперегонки по лужайкам, каждый старался добежать до нее раньше соперника и первым заручиться поддержкой своих убеждений.

Роза молча выслушала выступления обеих сторон, и на губах ее заиграла едва заметная, таинственная улыбка.

– У нее уже есть имя… Мария Роза Олдсмит, – вынесла она окончательный вердикт.

Через некоторое время Флинн и Себастьян сидели вдвоем на веранде.

Десять дней назад с Индийского океана прилетели последние дожди этого сезона и с рокотом обрушились на неподатливый щит континента. И теперь почва постепенно подсыхала, обезумевшие реки вновь обретали вменяемость и, отрезвленные, уходили обратно в свои берега. Из красноватой почвы полезла свежая травка, благодарно приветствуя возвращение на небо жаркого солнышка. В этот недолгий период времени вся земля покрывалась свежей зеленью. Даже сучковатые, корявые деревья боярышника окутывались легким пухом нежных листочков. За каждой парой цокающих, скрипящих цесарок на нижних лужайках Лалапанци весело маршировала цепочка цыплят. А ранним утром можно было наблюдать, как над линией горизонта на той стороне долины проходит стадо антилоп канна и возле каждой самки бежит детеныш. Всюду были приметы новой жизни или же приметы, возвещающие ее скорый приход.

– Ты, главное, не волнуйся! – сказал нетерпеливо расхаживающий по веранде Флинн, поравнявшись со стулом Себастьяна.

– А я и не волнуюсь, – спокойно ответил тот. – Все будет хорошо.

– Откуда ты знаешь? – засомневался Флинн.

– Ну…

– Тебе же прекрасно известно, что, бывает, родятся и мертвые или еще что-нибудь в этом роде… – Флинн потряс пальцем перед носом зятя. – Шестипалые, например… Что ты на это скажешь? Мне рассказывали про одного такого, он родился с…

По мере того как Флинн перечислял ему длинный список ужасов, выражение гордости на лице Себастьяна, жаждущего поскорее дождаться счастливого конца, медленно таяло. Он не выдержал, встал и тоже принялся расхаживать взад-вперед вместе с Флинном.

– У тебя еще джин остался? – хрипло спросил Себастьян, бросив быстрый взгляд на закрытые окна спальни Розы.

Флинн полез во внутренний карман пиджака и достал бутылку.

Через час Себастьян, сгорбившись, сидел на стуле, с совершенно несчастным видом уставившись в наполовину пустой стакан с джином, зажатый пальцами обеих рук.

– Не знаю, что буду делать, если родится…

Продолжать он не смог. Содрогнулся и поднес стакан к губам. И в это мгновение из закрытой спальни донесся долгий, капризный вопль. Себастьян подскочил на стуле так, словно его кто-то сзади ткнул штыком, и пролил джин себе на рубашку. Следующий прыжок он сделал в направлении спальни, то же самое направление движения избрал и Флинн. Довольно крепко врезавшись один в другого, они дружным галопом затопотали вдоль веранды. Добежали до закрытой на ключ двери и принялись тарабанить по ней, желая, чтобы их впустили. Но нянька, с самого начала выгнавшая их на улицу, держалась как кремень и наотрез отказалась открыть засов или дать информацию о том, как проходят роды. Ее решимость была вполне одобрена роженицей.

– Не смей их впускать, пока все не будет готово, – сиплым голосом прошептала она и, взяв себя в руки, вышла из состояния прострации и помогла няньке мыть и пеленать новорожденного ребенка.

Когда же наконец все было готово, Роза залезла в постель, прижала к груди ребенка, устроилась на подушках поудобней и кивнула няньке.

– Открывай, – сказала она.

Эта задержка лишь подкрепила самые худшие опасения Флинна. Дверь распахнулась, и Флинн с Себастьяном с безумными от тревоги глазами ввалились в спальню.

– О-о, слава богу, Роза! Ты жива!

Себастьян подбежал к кровати и упал рядом с ней на колени.

– Проверь-ка у него ножки, – распорядился Флинн. – А я возьму на себя ручки и головку.

Роза и глазом не успела моргнуть, как ее папаша изъял у нее из рук новорожденного.

– Так, пальчики на руках в порядке. Руки две, голова одна, – бормотал Флинн, не слушая протестов Розы и приглушенных негодующих криков ребенка.

– С этой стороны все отлично. Просто отлично! – проговорил Себастьян со все возрастающим облегчением и восторгом. – Да он у нас красавчик, а, Флинн!

Он раскрыл одеяльце, в которое был завернут младенец.

– О господи! – воскликнул он сдавленным голосом, и выражение радости на лице его словно надломилось.

– Что такое? – испуганно спросил Флинн.

– Ты был прав, Флинн. Это какой-то урод.

– Что? Где?

– Вон там, – вытянул палец Себастьян. – У него нет этой штуковины. – И они оба в ужасе уставились в это место.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем до них одновременно дошло, что крошечная щелка – это вовсе не уродство, а как раз именно то, чем должна была наделить ребенка мать-природа.

– Так это девчонка! – с разочарованием протянул Флинн.

– Девчонка! – как эхо повторил Себастьян и быстренько задернул одеяльце, чтобы благопристойно скрыть эту часть организма своей дочери.

– Да, это девочка, – улыбнулась бледная как полотно, счастливая Роза.

– Это девочка! – торжествующе хихикнула нянька.

Мария Роза Олдсмит появилась на свет без особого шума, доставив матери минимум неудобств, так что уже через сутки Роза снова была на ногах. И все свои обязанности девочка справляла с такой же тщательностью и сноровкой. Каждые четыре часа она подавала голос, ее плач прерывался сразу же, как только мать затыкала ей ротик грудью. Кишечник опорожняла так же регулярно, в надлежащем объеме и консистенции, а в остальное время дня и ночи почти всегда сладко спала.

Девочка оказалась очень хорошенькая, кожа ее совершенно была лишена той красноты или синюшности, присущей большинству новорожденных, ни единой младенческой помятости, глазки широкие, взгляд ясный.

Словом, от шапки вьющихся, шелковых волосков на голове до самых кончиков ее розовых пальчиков на ногах Мария была чистое совершенство.

Но Флинну понадобилось целых два дня, чтобы оправиться от горького разочарования, от сознания, что его надули и вместо внука подсунули ему внучку. Два дня он дулся, сидя в одиночестве у себя в оружейной или в самом дальнем углу веранды. Вечером второго дня произошел перелом.

– Ну разве тебе не кажется, что наша Мария очень похожа на дедушку? Ты только посмотри, те же губки, да и носик тоже! – сказала Роза, повысив голос так, чтобы слова разлетелись по всей веранде. – А глазки? Видишь?

Себастьян открыл было рот, чтобы решительно возразить, но тут же закрыл, поскольку Роза больно пнула его ногой в лодыжку.

– Ну просто копия, – продолжала она. – Сразу видно, кто ее дедушка.

– Ну… пожалуй… – недовольно промямлил Себастьян. – Если приглядеться как следует.

Сидящий в конце веранды Флинн насторожился, поднял голову и стал прислушиваться к каждому сказанному слову. А через полчасика подсел к колыбельке и с глубокомысленным видом принялся внимательно разглядывать существо, которое в ней содержалось. А на следующий вечер уже перетащил свое кресло поближе ко всем остальным и уверенно возглавил дискуссию.

– Сильное семейное сходство, несомненно, имеется, – вставлял он такие, например, замечания. – Вы только посмотрите на эти глазки – сразу видно, кто у нее дедушка!

Свои наблюдения он разнообразил тем, что то и дело давал всем разные предостережения и ценные указания:

– Бэсси, не наклоняйся к ней так близко. Ты же дышишь на нее своими бактериями. Роза, девочке нужно сменить одеяльце. Кстати, когда она в последний раз кушала?

И уже совсем скоро он начал открыто наезжать на Себастьяна:

– У тебя теперь есть обязанности. Ты думал об этом?

– Что ты имеешь в виду, Флинн?

– Нет, ты просто ответь мне. Что у тебя есть самое дорогое в этом мире?

– Роза и Мария, – не задумываясь, ответил Себастьян.

– Прекрасно. Просто великолепно! А чем ты собираешься их кормить, во что одевать… и как… вообще заботиться о них?

Тот ответил в том смысле, что вполне удовлетворен существующим положением дел.

– Еще бы ты не был удовлетворен! Это же тебе ничего не стоит! А вот я считаю, что хватит тебе дурака валять, пора оторвать свой зад и заняться делом.

– Например?

– Например, пойти и добыть слоновой кости.

Через три дня вооруженный и экипированный для широкомасштабной браконьерской экспедиции Себастьян повел за собой по долине в сторону реки Рувума отряд стрелков и носильщиков.

А четырнадцать часов спустя, уже в сумерках, он привел их обратно.

– Во имя всего святого, что ты здесь делаешь? – потребовал от него ответа Флинн.

– У меня было дурное предчувствие, – робко ответил Себастьян.

– Что еще за дурное предчувствие?

– О том, что я должен вернуться, – промямлил Себастьян.

Через два дня он снова отправился в поход. На этот раз Себастьян все-таки переправился через реку, но тут им снова овладело дурное предчувствие, и он вернулся к Розе и Марии.

– Ну что ж, – обреченно вздохнул Флинн. – Похоже, придется идти с тобой и самому проследить за тем, чтобы ты это сделал. – Он покачал головой. – Да-а, сильно ты меня разочаровал, Бэсси.

Но самым большим разочарованием для Флинна было сознание того, что развеялась его надежда целых несколько недель иметь внучку в полном своем распоряжении.

– Мохаммед! – крикнул он. – Собери мои вещи.

33

Флинн послал через реку своих разведчиков и, когда они вернулись и сообщили, что на противоположном берегу германских патрулей нет, форсировал реку.

Эта экспедиция не могла идти ни в какое сравнение с теми вполне дружественными и бесцельными блужданиями Себастьяна от деревни к деревне по германской территории. Флинн хорошо знал свое дело. Реку пересекли они ночью. Плыли в условиях строжайшей тишины и высадились на противоположный берег ниже по течению, в двух милях от деревни М’топо. На берегу долго не задерживались и сразу же выступили, в полном молчании шли всю ночь и где-то за час до рассвета, проделав пятнадцать миль вглубь территории, остановились в лесочке слоновьего терновника, осмотрительно выбранного из тех соображений, что окружающие холмы, лощины и овраги вокруг предоставляли в случае чего многочисленные пути отхода или бегства в любом направлении.

Предпринятые Флинном тщательные предосторожности, перед тем как устроить лагерь, произвели на Себастьяна большое впечатление: быстрый переход, потом движение в обратном направлении с тщательным заметанием за собой следов пучками жесткой травы, часовые, выставленные на вершинах окружающих лагерь холмов.

Десять дней они пережидали в этом месте, и ни одна ветка не была сломана на деревьях, ни один удар топора не оставил красноречивой белой зарубки на темных стволах леса. По ночам разводился крохотный, надежно прикрытый со всех сторон костерок из сухих веток, который перед рассветом засыпали песком, чтобы ни одна струйка дыма не смогла обозначить их присутствие в дневное время.

Разговаривать старались тихо, не повышая голоса, даже звон ведра навлекал на себя мгновенную и такую свирепую выволочку со стороны Флинна, что все сразу начинали проявлять нервозную бдительность, постоянно ожидая опасности и выражая готовность действовать в любую минуту.

На восьмую ночь в лагерь стали возвращаться разосланные Флинном разведчики. Они приходили скрытно и незаметно, как это делают животные, ведущие ночной образ жизни, и у костерка докладывали обо всем, что увидели.

– Прошлой ночью три старых самца приходили на Водопой больной гиены. Бивни у них были примерно такие вот… – и показывали рукой, какой именно длины были бивни, – а кроме них, оставили в грязи следы десять самок, шесть из них со слонятами. А вчера в районе холма Инхосана я видел еще одно стадо, оно шло на рассвет, пять молодых самцов, двадцать три самки и…

Сообщения были довольно путаные, невразумительные, и, не имея в голове карты местности, Себастьян мало что в них понимал. Но Флинн, сидя у огня, внимательно все слушал, складывал отдельные кусочки информации вместе, и у него получалась цельная картина движения животных. Он видел, что крупные самцы все еще отделены от племенных стад, что они остаются на возвышенностях, а самки уже начали движение обратно к болотам, с которых их изгнал разлив рек, им очень хотелось поскорей убраться отсюда самим и отвести своих детенышей подальше от опасностей, существующих для них во время сухого сезона в лесах саванны.

Флинн обращал внимание и на оценку разведчиками толщины и длины бивней. Не достигшую полного развития и зрелости слоновую кость вряд ли стоило нести домой, из нее можно делать только бильярдные шары да клавиши для пианино. Рынок таким материалом завален.

Лучшими считались бивни весом больше сотни фунтов, длиной до семи футов и в два раза толще бедра полной женщины, такие принесут до пятидесяти шиллингов за фунт торгового веса.

Животное с такими бивнями, торчащими с обеих сторон хобота, стоит от четырех до пяти сотен фунтов стерлингов в соверенах чистого золота.

Флинн один за другим отбрасывал предполагаемые районы охоты. В холмах М’бахора в этом году слонов нет вообще. Зато до этого там был добрый сезон – тридцать огромных куч выгоревших на солнце костей лежали вдоль хребта, обозначая путь, проделанный Флинном и его винтовками два года назад. Воспоминания о губительной стрельбе были для слонов слишком свежи, и слоновьи стада остерегались появляться в этих местах.

В районе нагорья Табора слоны сейчас не водились. Насекомые-паразиты погубили мапундовые рощи, и их плоды опали, так и не успев созреть. А слоны ужасно любят ягоды мапунду, так что их стада разбрелись на поиски этого лакомства в другие места.

Они ушли в сторону гряды Санья, Киломберы, холмов Салито.

Но до Салито от резиденции германского комиссара в Махенге как минимум один дневной переход. Флинн вычеркнул из списка у себя в голове и это место.

Как только каждый разведчик заканчивал свой доклад, Флинн задавал ему вопрос, ответ на который мог серьезно повлиять на его решение:

– А как насчет Взрыхляющего Землю?

– Нигде о нем ничего не слышали. И нигде самого не видели, – отвечали они.

Последний разведчик прибыл только через два дня после всех остальных. Он явно робел, и вид у него был слегка виноватый.

– Где так долго пропадал, черт возьми?!

Ответ у молодого стрелка был уже готов:

– Зная, какой именно вопрос обязательно задаст мне великий господин Фини, я свернул со своего пути в деревню моего дяди Йету. Мой дядя из племени фунди. Без его ведома не пройдет ни один дикий зверь, не убьет жертву ни один лев, ни один слон не сорвет веточки с дерева. И я пошел, чтобы задать ему вопросы обо всем об этом.

– Твой дядя из племени фунди славен и знаменит, конечно, но больше всего он известен как исправный производитель дочерей, – сухо отозвался на это Флинн. – Он у тебя производит дочерей так же, как луна производит звезды.

– В самом деле, мой дядя Йету славен и знаменит, – кивнул головой разведчик и поспешил продолжить, чтобы отвратить Флинна в сторону от заданной им линии рассуждений: – Мой дядя шлет свои приветствия господину Фини и поручает мне сказать следующее: «В этом сезоне в районе холмов Санья много прекрасных слонов. Они ходят по двое и по трое. Собственными глазами я видел двенадцать слонов с бивнями длинными, как древко копья, и еще я видел следы стольких же по числу». Далее мой дядя поручает мне сказать тебе следующее: «Среди них есть один, который хорошо известен господину Фини, потому что он много раз уже спрашивал о нем. Этот слон самый крупный из всех больших слонов. Он ходит так величаво, что люди прозвали его Взрыхляющий Землю».

– Уж не птичка ли тебе принесла на хвосте эту сказочку, чтобы ты рассказал ее мне и охладил мой гнев на тебя? – сердито спросил Флинн. – Или, может, Взрыхляющий Землю привиделся тебе, когда ты взрыхлял чрево какой-нибудь из многочисленных дочерей своего дяди?

Его горячность была изрядно приправлена недоверием. Сколько раз уже под влиянием подобных диких историй он бросался на тщетные поиски этого огромного слона. Флинн наклонился вперед и через костер посмотрел в глаза своему стрелку.

– Это чистая правда, господин, – ответил тот, не отводя взгляда.

Флинн все смотрел ему в глаза, но не увидел в них ни капельки обмана. Он что-то проворчал, качнулся назад, перевел взгляд на язычки пламени.

За свои первые десять лет пребывания в Африке Флинн не раз слышал легенду о слоне, бивни которого так велики и так длинны, что их концы достают до земли и оставляют на ней двойную борозду на его пути. Слушая эти байки, как и сказки про носорога, что пятьдесят лет тому убил работорговца-араба, и теперь на его роге красуется его массивный золотой, украшенный драгоценными камнями браслет, Флинн только улыбался. Рассказывали, что этот браслет застрял на его роге, когда он пронзил им араба. В Африке вообще ходило великое множество подобных романтических историй, от сокровищницы царя Соломона до легенды о кладбище слонов, и Флинн ни в одну из них не верил.

А потом сам убедился в том, что некоторые сказки могут сделаться былью. Однажды он стоял лагерем на португальском берегу Замбези и как-то вечером, прихватив ружьецо для охоты на птиц, пошел вдоль берега в надежде подстрелить парочку рябчиков. В двух милях от лагеря он подметил стаю этих птичек, летящих к воде, – они летели так быстро, как летают почтовые голуби, ветер свистел в их стреловидных крыльях. Флинн нырнул в густые заросли прибрежного тростника и стал наблюдать, как они подлетают все ближе.

Птицы сделали крутой вираж у него над головой, устремились вниз к песчаным берегам реки, и тогда Флинн вскочил на ноги и принялся палить направо и налево, сбил вожака стаи, потом еще одного рябчика. Кувыркаясь в воздухе, они падали вниз, оставляя после себя бледный, обозначивший траекторию их падения след из перьев.

Но Флинн так и не увидел, как они шлепаются на землю. Не успело еще стихнуть эхо его раскатившегося над рекой дуплета, как заросли тростника колыхнулись, затрещали, распахнулись и на открытое место вышел слон.

Это был самец, до плеча он был высотой не менее четырнадцати футов. Такой старый, что уши его были изорваны до половины своего первоначального размера. Шкура на нем висела большими складками, была изрезана глубокими морщинами, мешками свисала на коленях и на горле. Хвост давно облысел, кисточка пропала. Глаза от старости слезились, образуя подтеки на увянувших щеках.

Танцующей походкой, сгорбленный, он вышел из зарослей камыша, как-то нелепо, неестественно запрокинув назад голову.

А когда Флинн увидел, почему этот старый самец задрал голову назад, то глазам своим не поверил. С обеих сторон хобота торчали два бивня чистой слоновой кости, совершенно одинаковые и прямые, как колонны древнегреческого храма, ни на единый дюйм не сужаясь от самого рта до самых ровненько округленных концов. Бивни были окрашены в темный цвет табачной слюны, длиной не менее четырнадцати футов, и если бы слон не задирал назад голову, доставали бы до самой земли.

Флинн все стоял, не веря собственным глазам, а самец прошел мимо не более чем в пятидесяти ярдах и, переваливаясь, скрылся между деревьями.

За полчаса Флинн добрался до лагеря, легкое ружьишко сменил на двустволку системы Гиббса, прихватил бутылку с водой и, кликнув своих стрелков, вернулся к реке.

По следу он пустил Мохаммеда. Сначала на пыльной земле попадались только круглые отпечатки ног слона, аккуратные, размером с крышку мусорного бака, ногти на ступнях старого самца давно стерлись. Потом, после пяти миль погони, появились и другие отметины. По обе стороны следа теперь шли две борозды взрыхленных листьев, мягкой почвы и вырванной травы – здесь концы бивней касались земли. Только теперь Флинн догадался, почему этого старого самца окрестили Взрыхляющим Землю.

На третий день преследования пошел дождь, и след они потеряли. Но за прошедшие с тех пор годы Флинн успел уже двенадцать раз пройти по такому следу с двумя бороздами и каждый раз снова и снова терял его, а однажды ему даже еще раз удалось увидеть старого самца в бинокль – тот стоял милях в трех, в тени маруловой[34] рощи, и, видимо, дремал, а исхудалую голову его подпирали легендарные бивни. Пока Флинн добирался до этого места, слона и след простыл.

За всю свою жизнь Флинн ничего не желал с такой маниакальной страстью – он готов был на все, лишь бы добыть эти бивни.

Теперь же он молча сидел, вперившись взглядом в огонь костерка, вспоминал, и в сердце его росло вожделение, разгоралась жгучая, неодолимая страсть, какой он не испытывал даже к женщине.

Наконец Флинн поднял голову и посмотрел на своего разведчика:

– Завтра, едва рассветет, отправляемся к холмам Санья, в деревню Йету.

На щеку Германа Флейшера уселась муха и радостно потерла передние лапки, предвкушая сладкую перспективу напиться из капельки пота, дрожащей рядом с ушной мочкой.

Стоящий за стулом Германа аскари щелкнул хлыстом, сделанным из хвоста зебры, да так ловко, что ни один из длинных черных волосков его не коснулся лица комиссара, а муха пулей умчалась прочь и заняла свое место на орбите среди подруг, кружащих вокруг головы Германа.

Сам комиссар едва обратил на это происшествие внимание. Он сидел, глубоко развалившись в кресле, и неласковым взором поглядывал на двух стариков, сидящих на корточках на пыльном плацу перед верандой. Тишина плотным покровом окутывала всех в этой притупляющей мысли и чувства жаре. Двое старейшин терпеливо ждали. Они уже сказали свое, а теперь дожидались, что им ответит бвана мкуба.

– Сколько было убито? – задал наконец вопрос Флейшер.

Отвечать начал старший из двоих:

– Господин, столько, сколько пальцев на обеих твоих руках. Но это лишь те, в которых мы точно уверены, могут быть и другие.

Герман был озабочен не столько самим фактом гибели людей, сколько числом убитых – именно это должно быть истинным мерилом серьезности ситуации. Ритуальное убийство – это первый шаг на пути к бунту. Началось с того, что дюжина мужчин собрались ночью при лунном свете, все в накидках из леопардовых шкур, все с разрисованными белой глиной лицами. И к пальцам их были крепко привязаны грубые железные когти. Сначала они собирались изувечить одну юную девушку, а потом сожрать некоторые определенные части ее тела. На взгляд Германа, развлечение довольно безобидное, но, когда оно стало случаться все чаще, это породило в районе ощущение безнадежности и гнусного страха. А это уже питательная почва для мятежа.

Дальше – больше. Служители культа леопарда по ночам, совершенно не скрываясь, принялись ходить по деревням, устраивая процессии с горящими факелами, и мужчины, дрожа в своих забаррикадированных хижинах, слушали исполняемые хором участников этих зловещих процессий приказы, которым они должны были повиноваться.

Это случилось десять лет назад в Салито. Служители культа приказали сопротивляться тем, кто явится к ним собирать налог. Они зверски убили самого комиссара и двадцать его аскари, разрубили их тела на мелкие кусочки и украсили ими терновники.

Через три месяца в Дар-эс-Саламе на берег высадился батальон германской пехоты и двинулся маршем к Салито. Они дотла сжигали все деревни и убивали всех и вся – мужчин, женщин, детей, кур, собак и коз. Окончательный список убитых еще нужно уточнить, но командир батальона хвастался, что они убили две тысячи человек. Вероятно, он преувеличивал. Тем не менее до сего дня в холмах Салито никто больше не живет. В целом это происшествие обошлось недешево и обозлило людей – и Герман Флейшер не желал, чтобы такое повторилось, пока он здесь служит.

Следуя тому правилу, что профилактика болезни всегда лучше ее лечения, он решил отправиться туда и сам совершить несколько ритуальных жертвоприношений. Сидя в кресле, он наклонился вперед и обратился к своему сержанту-аскари:

– Снарядить двадцать человек. Завтра утром перед рассветом мы выдвигаемся к деревне Йету в районе Санья. Не забыть про веревки.

34

В самый разгар жаркого дня в холмистом районе Санья, в тени широкой кроны дикой смоковницы стоял слон. Он спал стоя, и голова его опиралась на два бивня, которые поддерживали ее, словно две длинные колонны темной слоновой кости. Он спал, как спит всякий старик, то и дело просыпаясь и никогда не погружаясь в сон слишком глубоко, пребывая как бы на грани сна и бодрствования. Время от времени он хлопал себя по плечам лохмотьями серых ушей, и всякий раз при этом голова его окутывалась прозрачной кисеей потревоженных мух. Несколько секунд повисев в жарком воздухе, насекомые снова усаживались на слона. Толстая кожа на краях ушей животного была ободрана, и мухи продолжали объедать ее дальше. Мухи – твари вездесущие. От движения тысяч их крылышек влажная, зеленая тень под дикой смоковницей так и гудела.

По ту сторону холмистой гряды Санья, в четырех милях от места, где дремал старый слон, по заросшему кустарником оврагу к горному кряжу пробирались трое.

Впереди шел Мохаммед. Он быстро двигался на полусогнутых ногах, пристально поглядывая вниз, время от времени всматриваясь вперед, предполагая увидеть там бегущий дальше след, по которому они следовали. Мохаммед остановился перед рощицей деревьев мапунду, земля под их ветвями была покрыта сплошным слоем смердящей, желеобразной массы гнилых плодов. Он оглянулся на двух своих белокожих спутников, указал на следы на земле и на пирамиду ярко-желтого помета.

– Здесь он остановился в первый раз, чтобы переждать жару, но тут ему не понравилось, и он пошел дальше.

Флинн страшно потел. Пот стекал по его красным щекам и капал на и так уже промокшую насквозь рубашку.

– Да, – кивнул он, и от этого движения с головы его сорвался целый дождь мелких капелек пота. – Он собирается перевалить через горный кряж.

– С чего это ты так уверен? – таким же глухим шепотом спросил Себастьян.

– Вечерком с востока подует прохладный ветерок, вот он и перейдет через кряж, чтобы там его дождаться, – раздраженно проговорил Флинн и вытер лицо коротким рукавом рубашки. – А теперь напоминаю тебе, Бэсси. Это мой слон, ты меня понял? Только попробуй поднять на него руку, клянусь Богом, я пристрелю тебя, слышишь?

Флинн кивнул Мохаммеду, и они двинулись дальше вверх по склону, не спуская глаз со следа, который вилял между камнями и кустарником. Гребень горы четко очерчивался, был крут, как спинной хребет заморенного голодом вола. Они остановились и присели передохнуть на грубых листьях травы-полевицы. Флинн открыл футляр висящего у него на груди бинокля, вынул прибор и кусочком тряпицы протер линзы.

– Сидите на месте! – приказал он остальным двум и, извиваясь, пополз наверх.

Под прикрытием торчащего пня, он осторожно высунул голову и стал вглядываться в даль. На десять миль вперед до равнины простирался пологий склон высотой в полторы тысячи футов. Весь в разломах, с отовсюду торчащими зубьями скал, он был изрезан тысячами лощин и оврагов, почти сплошь покрыт грубым бурым кустарником и усеян группами высоких деревьев.

Флинн устроился поудобней, уперся локтями в землю и приставил к глазам бинокль. И принялся последовательно и методично осматривать каждую рощицу, каждую группу деревьев.

– Есть! – громко прошептал он.

Потом немного поерзал на животе, устраиваясь поудобней, и вгляделся в картинку-головоломку под растущим в миле от него, широко раскинувшим густую крону ветвей деревом. В тени кроны смутно вырисовывались очертания какой-то непонятной фигуры, слишком громадной и слишком расплывчатой, чтобы быть стволом дерева.

Флинн опустил бинокль и вытер пот со лба. Закрыл глаза, давая им отдохнуть от слишком яркого солнечного света, и снова поднес к ним бинокль.

Две долгие минуты он пристально вглядывался в эти тени, как вдруг головоломка сама собой сложилась в отчетливую картинку. Самец стоял наполовину заслоненный стволом дикой смоковницы, отчасти сливаясь с ним, голова и половина туловища скрывались за нижними ветвями дерева, а то, что он поначалу принял за ствол небольшого дерева, на самом деле оказалось его бивнем.

От волнения у Флинна перехватило дыхание.

– Есть! – снова прошептал он. – Есть!

Чтобы предотвратить любую случайность, подкрадываться к старому самцу надо скрытно, принимая все меры предосторожности, приобретенные им за все двадцать лет охоты на слонов.

Флинн вернулся туда, где его ждали Себастьян с Мохаммедом.

– Он здесь, – сообщил он.

– Можно и я пойду с тобой? – взмолился Себастьян.

– Еще чего! – проворчал Флинн, сел, стащил с ног тяжелые сапоги и надел вместо них легкие сандалии, которые Мохаммед достал из рюкзака. – Остаешься здесь, пока не услышишь мой выстрел. И смотри, чтоб до этого из-за гребня и носа не высовывал, иначе пристрелю; помоги господи.

Пока Мохаммед, стоя перед Флинном на коленях, привязывал к его коленкам кожаные щитки для защиты от колючек и острых зубцов скалы, Флинн подкреплялся из бутылки с джином.

– Смотри, я свое слово сдержу! – пообещал он, заткнув горлышко пробкой и снова бросив сердитый взгляд на Себастьяна.

На самом верху кряжа Флинн снова задержался, подняв над его кромкой только глаза, и стал прикидывать, как лучше подобраться к слону, стараясь запомнить последовательность ориентиров: большой муравейник, выход на поверхность белого кварца, дерево, украшенное гнездами птичек-ткачей; добираясь до каждого ориентира, он будет в точности знать свое положение относительно слона.

И вот наконец, уложив винтовку на сгиб локтя, Флинн сполз на животе вниз и начал скрытое продвижение в сторону цели.

Прошел уже час после того, как он сполз с горного кряжа. Сквозь заросли травы Флинн увидел перед собой гранитную плиту, смахивающую на надгробный камень на старом кладбище. Прямоугольной формы, бурого цвета, вся выветренная под действием непогоды – это был последний ориентир и конец его скрытного передвижения.

Он отметил эту скалу как точку, с которой можно стрелять, еще с гряды. Плита лежала в пятидесяти ярдах от дикой смоковницы, под прямым углом к туловищу старого самца. За ней можно укрыться и, встав на колени, сделать выстрел.

Флинна внезапно охватило странное беспокойство, предчувствие какого-то несчастья, и с этим ощущением – словно этой чаши до губ он так и не донесет, словно дева вырвется из-под него еще до того, как он исполнит предназначенное – Флинн двинулся вперед, к гранитному надгробью, ощущая, как от нервозного предчувствия напряглись мышцы его лица, и наконец добрался до цели.

Прижимая тяжелое ружье к груди, Флинн осторожно повернулся на бок, сдвинул защелку и осторожно, чтобы не слышно было щелчка, переломил стволы. Из патронташа на поясе выбрал два самых мощных заряда, внимательно осмотрел медные гильзы, чтобы не оказалось никаких пятен и вмятин, и с облегчением убедился, что пальцы, держащие патроны, совсем не дрожат. Он сунул оба заряда в пустые патронники стволов и с тихим металлическим звуком задвинул их до упора. Теперь его дыхание при каждом вдохе было слегка прерывистым. Он закрыл ружье и большим пальцем снял с предохранителя.

Упершись плечом в неровную, нагретую солнцем поверхность гранитного камня, Флинн подтянул ноги к груди и мягко перевернулся коленями в землю. Низко опустив голову и держа ружье на коленях, он выпрямился за камнем и в первый раз за весь час стал приподнимать голову. Поднимал медленно, мало-помалу. Сначала перед его глазами ползла вниз фактура гранитного камня, потом вдруг впереди открылось пространство, и в пятидесяти ярдах он увидел своего слона. Тот стоял к нему боком, но голова пряталась в покрытых густой листвой ветвях дикой смоковницы. С этой позиции стрелять в голову, чтобы сразу попасть в мозг, было нельзя. Он опустил взгляд ниже, к плечу животного, и под толстой серой шкурой его увидел очертания кости. Сдвинув локоть, Флинн сменил точку опоры, и взгляд его двинулся по туловищу слона назад. Он представил себе точку, где под ребрами спокойно бьется сердце животного, розовое, мягкое и полное жизни, пульсирует, как гигантская морская анемона.

Флинн поднял ружье, положил его на камень перед собой. Посмотрел вдоль стволов и увидел, что на мушку прицела, заслоняя ее, лег сухой лист травы. Он опустил ружье и ногтем большого пальца убрал его. Снова поднял стволы и прицелился.

Черная мушка точно легла посередине широкого V-образного выреза прицельной планки. Он двинул стволы, перенес мушку на плечо самца, потом обратно на его грудную клетку. Теперь можно было стрелять. Указательным пальцем, помаленьку, почти что ласково, он выбрал свободный ход спускового крючка.

Донесшийся до слуха крик был едва слышен, он был словно капля в дремотном море многообразных звуков в жарком африканском воздухе. Крик прилетел с самой вершины нагорья.

– Флинн! – И снова: – Флинн!

И тут же из-под дикой смоковницы донесся резкий шум: старый самец задрал бивни вверх и с невероятной скоростью для своего огромного тела бросился вперед. Неуклюжим галопом он побежал прочь от Флинна, и ствол смоковницы заслонял его почти полностью.

Скрючившись за валуном, Флинн несколько секунд пребывал в полном ступоре – с каждой секундой шансы сделать удачный выстрел таяли. Наконец он вскочил на ноги и бросился к смоковнице, чтобы открыть для себя поле обстрела и успеть хотя бы ударить навскидку вслед убегающему слону, целясь в его спинной хребет – туда, где он, изгибаясь, уходил вниз, к массивным бедрам и голому хвосту.

Вдруг обутую в легкую сандалию стопу его пронзила острая, мучительная боль – на бегу Флинн наступил на торчащий из земли шип буйволовой колючки. Длиной шип был дюйма три и с ужасными зазубринами, на всю эту длину красное его острие вошло в плоть, и с протестующим криком боли Флинн рухнул на колени.

А старый самец скрылся в заросшей деревьями балке, пролегающей в двух сотнях ярдов, и был таков.

– Флинн! Флинн!

Флинн сидел на траве, поджав под себя раненую ногу, шмыгая носом, охая от боли и совершенного отчаяния, и дожидался, когда до него доберется Себастьян Олдсмит.

– Пусть только подойдет поближе, – проговорил он вслух, обращаясь к самому себе.

Большими, неловкими шагами прыгая вниз по склону холма Себастьян приближался к Флинну. Он успел потерять где-то шляпу, и при каждом шаге на голове его приплясывали черные спутанные кудри. И, не переставая, кричал на бегу.

– Всажу ему прямо в живот, – решил Флинн. – Из обоих стволов!

Он потянулся к валяющемуся рядом ружью.

Себастьян увидел его и, не останавливаясь, вильнул в сторону.

– Я его предупреждал. – Флинн поднял ружье. – Говорил ему, что обязательно это сделаю.

Правой рукой он сжал шейку приклада, указательный палец послушно лег на спусковой крючок.

– Флинн! Немцы! Целая армия. Прямо за тем подъемом. Идут сюда.

– Господи! – ахнул Флинн и немедленно отменил решение пристрелить своего родственника.

35

Поднявшись на стременах, Герман Флейшер протянул руку и стал массировать задницу. Она у него была пухленькая, почти как у женщины. Уже пять часов он сидел в седле, и ему очень хотелось дать ей отдых. Ослик его только что перевалил через гряду Санья, и здесь, под густыми ветвями дикой смоковницы, было довольно прохладно. Флейшер решил уступить искушению и доставить себе удовольствие: он обернулся к своему войску, остановившемуся за его спиной в составе двадцати воинов-аскари, собираясь огласить свой приказ. Все они с жадной надеждой смотрели на него, ожидая, что он позволит им отдохнуть, и тогда они немедленно бросятся на землю.

«Ленивые собаки!» – подумал Герман, сердито глядя на них, отвернулся и осторожно опустил свой зад на седло.

– Аквенде! Вперед!

Он пнул осла каблуками в бока, и тот, как и было приказано, засеменил вперед.

Сквозь прицел своего ружья, ствол которого лежал в развилке смоковницы всего в десяти футах над головой Германа, Флинн О’Флинн смотрел, как он удаляется прочь. Отряд германцев цепочкой спустился вниз по склону и пропал за складкой местности, и только тогда Флинн сунул ружье в чехол.

– Фу-у! – облегченно вздохнул Себастьян, сидящий в густых зарослях над Флинном. – Надо же, совсем близко прошли.

– Если бы он хоть одной ногой коснулся земли, я отстрелил бы ему башку к чертовой матери, – сказал Флинн; казалось, что он очень жалеет об упущенной возможности это сделать. – Ладно, Бэсси, теперь сними меня с этого проклятого дерева.

Полностью одетый, если не считать сапог, Флинн сидел, прислонившись спиной к стволу смоковницы, и протягивал правую ногу Себастьяну.

– Я видел его прямо здесь, своими глазами, – сказал он.

– Кого? – спросил Себастьян.

– Кого-кого… слона, тупица! В первый раз в жизни я видел его таким спокойным… стоял как вкопанный. А потом… фьють! Что ты делаешь, черт бы тебя побрал?!

– Достаю шип у тебя из ноги.

– А у меня такое чувство, что ты, наоборот, вбиваешь его молотком.

– Никак не могу ухватить.

– Попробуй зубами. По-другому вряд ли получится, – посоветовал Флинн.

Живо представив себе, как он станет это делать, Себастьян слегка побледнел. Осмотрел стопу Флинна. Лапа большая, с мозолями на пальцах, кругом клочки шелушащейся кожи, а между ними какая-то темная дрянь. К тому же воняет… этот запашок Себастьян чуял на расстоянии трех футов.

– А ты сам зубами не мог бы попробовать? – попытался увильнуть он.

– Я тебе что, акробат из цирка, черт меня подери?!

– А Мохаммед?

Сияющие надеждой глаза Себастьяна обратились к маленькому оруженосцу Флинна. Вместо ответа на вопрос Мохаммед растянул губы в страшной улыбочке, демонстрируя гладенькие, розовые беззубые десна.

– Ясно, – не стал больше спорить Себастьян. – Я тебя понял.

Он снова обратил взгляд к ноге Флинна и принялся внимательно ее разглядывать, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту; в попытке ее подавить кадык его энергично заходил вниз и вверх.

– Ну давай быстрей, чего тянешь? – торопил Флинн.

Себастьян наклонился, и Флинн протяжно взвыл. Когда Себастьян выпрямился, в зубах у него был зажат окровавленный острый шип. Он выплюнул его подальше, и Мохаммед протянул ему бутылку с джином. Себастьян хлебнул, шумно прополоскал рот и горло, еще раз поднес горлышко ко рту, но Флинн тут же притормозил его, положив ладонь Себастьяну на руку.

– Смотри не перестарайся, Бэсси, мой мальчик, – сказал он с увещевающей кротостью.

Он вырвал у Себастьяна бутылку и приложился к ней сам. Казалось, жидкость стала тем маслом, от которого пламя злости его только разгорелось: Флинн оторвал бутылку от губ и заговорил.

– Надо же, этот трусливый колбасник, бездельник, черт бы его побрал! – с жаром воскликнул он. – У меня был единственный шанс в жизни добыть этого слона, а он все испортил! – Тяжело дыша, он немного помолчал. – Что бы такое с ним сделать… какую-нибудь гнусность, чтоб неповадно было… типа… типа… – Флинн пытался придумать, что бы такое ужасное обрушить на голову Германа Флейшера, и вдруг придумал. – Боже мой! – И его угрюмое лицо осветилось лучезарной улыбкой. – Точно! Как я сразу не догадался! Это как раз то, что надо!

– Ты о чем? – встревоженно спросил Себастьян, который не сомневался в том, что роль исполнителя своей мести Флинн поручит именно ему. – О чем это ты? – повторил он.

– Мы с тобой пойдем… – произнес Флинн, – на Махенге!

– Господи милостивый, да там же у немцев штаб-квартира!

– Ну да, – отозвался Флинн. – А самого комиссара там сейчас нет, и бойцов аскари тоже, защищать ее некому! Они ведь только что прошли мимо нас и топали совсем в другую сторону!

36

Налет на Махенге они совершили за два часа до рассвета, время полной темноты, когда деятельность организма спящего человека пребывает на самом низком уровне. Оборонительные действия, предпринятые капралом с пятерыми бойцами-аскари, которых Флейшер оставил на страже штаб-квартиры, едва ли можно назвать героическими. Крепкие и действующие без разбора сапоги Флинна разбудили их только наполовину, а когда они окончательно проснулись, то поняли, что уже сидят, надежно запертые за крепкими решетками тюрьмы. Во время обороны пострадал только один человек. Этим раненым оказался, конечно же, Себастьян Олдсмит – в волнении он врезался в приоткрытую дверь. Ему еще повезло, как заметил Флинн, что он ударился в дверь головой, иначе мог бы получить и телесные повреждения. Но как бы то ни было, к восходу солнца Себастьян уже вполне оправился и смог наблюдать оргию грабежа и вандализма, какой предавались Флинн и его оруженосцы.

Начали они с комиссарского кабинета. В нем оказался встроенный в толстую стену из необожженного кирпича огромный железный сейф.

– Прежде всего откроем его, – издал указ Флинн, пожирая этот предмет жадными глазками. – Поищите-ка подходящий инструмент.

Себастьян вспомнил, что в самом конце учебного плаца находится кузница. Он вернулся оттуда, нагруженный кувалдами и ломами.

Через два часа воздух в помещении был полон пыли от разбитой штукатурки, они оба, мокрые от пота, ругались на чем свет стоит. От стены сейф они оторвали, он теперь валялся на полу посреди кабинета. Двое стрелков Флинна колотили по нему кувалдами, а Себастьян, орудуя ломом, трудился над шарнирными петлями, но по их лицам было уже отчетливо видно, что последние капли энтузиазма у них неуклонно иссякают. Себастьяну удалось лишь оставить на металле несколько ярких царапин. Сам Флинн сидел за рабочим столом комиссара, уверенно приводя себя в состояние яростного отчаяния, – за последний час его собственный вклад в атаку на сейф исчерпывался поглощением половины бутылки шнапса, которую он нашел в ящике стола.

– Бесполезно, Флинн, – сказал Себастьян, убирая со лба липкие от пота волосы и то и дело облизывая пузыри на ладонях. – Придется бросить это дело и забыть.

– Ну-ка отойди! – заорал Флинн. – Я сейчас одним выстрелом открою этот чертов ящик!

Дико вращая глазами, он встал из-за стола, сжимая в руках свою двустволку.

– Погоди! – крикнул Себастьян, и с остальными оруженосцами они рассыпались кто куда в поисках убежища от картечи.

В ограниченном пространстве кабинета выстрелы тяжелого ружья гремели оглушительно, пороховой дым смешивался со штукатурной пылью, пули отскакивали от металлической оболочки сейфа, оставляя на нем длинные свинцовые мазки, и с воем летели прочь, застревая в полу, стенах и мебели.

Эта силовая акция, похоже, утихомирила Флинна. Он утратил к сейфу всякий интерес.

– Пойдем поищем чего-нибудь перекусить, – кротко сказал он, и они толпой двинулись искать кухню.

Флинн выстрелом выбил замок, и, как только они оказались в кладовой Германа Флейшера, им показалось, что перед ними открылась сама пещера Аладдина, полная всего, что может послужить утехами плоти. С потолка свисали окорока, копченые сардельки, колбасы, здесь были бочки солонины, стеллажи круглых жирных сыров, ящики с отборным пильзенским пивом, ящики с бутылками коньяка, пирамиды с консервированными трюфелями, головками спаржи, паштетами, креветками, грибами, оливками в масле и прочими деликатесами. С благоговейным изумлением они оглядывали все это изобилие и не сразу вошли в помещение. И всей толпой набросились на сокровищницу Германа Флейшера, выбирая себе еду каждый сообразно своему вкусу. Стрелки выкатили бочку соленой свинины, Себастьян достал свой охотничий нож и принялся открывать консервы, а Флинн сразу двинулся в угол, где стоял ящик штейнхегера[35].

Им понадобилось целых два часа целеустремленной еды и питья, чтобы достичь точки полного насыщения.

– Ну что, нам бы сейчас лучше двинуться дальше, – сказал Себастьян и тихонько рыгнул, на что Флинн, глядя на него осоловелыми глазами, согласно кивнул и тут же пролил себе на охотничью куртку немного штейнхегера. Он вытер ее ладонью и облизал мокрые пальцы.

– Ага! – сказал он. – Пока Флейшер не вернулся домой, лучше сматываться отсюда. – Он посмотрел на Мохаммеда. – Для каждого носильщика подготовить груз еды по полной выкладке. Что не сможем унести, свалить в отхожее место.

Соблюдая большие предосторожности, он встал.

– Я сейчас пойду осмотрюсь… не забыть бы нам чего-нибудь важного.

Слегка покачиваясь, но не теряя достоинства, Флинн прошел сквозь дверной проем.

Зайдя в кабинет Флейшера, он немного постоял, сердито разглядывая неприступный сейф. Тащить его на себе… тяжеловато будет, это точно… С большим сожалением отказавшись от этой идеи, Флинн огляделся в поисках чего-то такого, что могло бы утешить, притупить его досаду.

Над входной дверью висел цветной эстамп с портретом кайзера: в полной парадной форме император сидел верхом на великолепной боевой лошади. Флинн взял на столе чернильный карандаш, подошел к картине. Сделав десяток с лишним карандашных штрихов, он радикальным образом изменил взаимное положение между лошадью и всадником. А потом, не переставая хихикать, на белой стене под картиной печатными буквами написал: «Кайзер любит лошадей».

Шутка показалась ему столь остроумной, что он не мог не позвать Себастьяна полюбоваться работой.

– Вот что называется настоящей утонченностью, Бэсси, мой мальчик. Всякая хорошая шутка должна быть утонченной.

Граффити Флинна показались Себастьяну не более утонченными, чем нападение разъяренного носорога, но он все-таки посчитал своим долгом одобрительно посмеяться. Его реакция вдохновила Флинна к дальнейшим опытам в остроумии. Он позвал двух оруженосцев и заставил их притащить из нужника бак, и под его руководством они закрепили его над приоткрытой дверью спальни Германа Флейшера.

Через час, тяжело нагрузившись трофеями, диверсионный отряд покинул Махенге и выступил в путь, первый из целого ряда этапов форсированного марша в направлении реки Рувума.

37

В состоянии полного умственного раздрая, вызванного, видно, избытком адреналина в крови, Герман Флейшер бродил по своей полностью разграбленной резиденции. Всякий раз обнаруживая новое бесчинство и поругание, он щурился, и дыхание его учащалось. Но прежде всего нужно было взломать дверь тюрьмы и освободить своих плененных воинов-аскари. Когда они через дыру в стене вышли на волю, он коротко приказал сержанту в качестве наказания за их полную воинскую несостоятельность выдать каждому по двадцать ударов кибоко[36]. Сам стоял рядом, смотрел, слушал смачные удары кнута по обнаженным спинам и пронзительные вопли наказуемых, и это зрелище немного его утешило.

Впрочем, успокаивающее действие телесных наказаний сразу испарилось, как только он вступил на кухонную территорию своего хозяйства и обнаружил, что кладовая, где он так усердно собирал и тщательно хранил продукты питания, теперь совершенно пуста. Это открытие едва окончательно не сломило его дух. Флейшер уныло вспомнил былое изобилие, рот его наполнился слюной, и ему стало так жалко самого себя, что обвислые щеки мелко затряслись. Чтобы только восстановить запасы колбасы, понадобится не менее месяца, а уж о сырах, доставляемых ему из отечества, и говорить нечего.

Из кладовой он прошел в свой кабинет, и здесь тоже его ждал сюрприз, рожденный утонченным чувством юмора Флинна. У Германа чувство юмора с авторским не совпадало.

– Вот свинья, британский выродок… – уныло пробормотал он, и темная волна отчаяния и страшной усталости навалилась на него.

Комиссар понял, что сейчас бессмысленно бросаться в погоню за налетчиками. Они уже дня два как в пути, надежды догнать их до того, как они доберутся до Рувумы, никакой. Вот если бы губернатор Шее, который умеет только критиковать его, позволил ему со своими бойцами-аскари как-нибудь ночью переправиться через реку и нагрянуть с визитом в Лалапанци… К утру там не осталось бы ни единой души, которая могла бы пожаловаться португальскому правительству на нарушение суверенитета.

Герман тяжко вздохнул. Он очень устал, душевное состояние было подавленное. Надо пойти и прилечь, хоть немного отдохнуть, а уж потом проследить, как идет уборка территории штаб-квартиры. Спальня пока для отдыха непригодна, поэтому на ночь он расположился на открытой веранде. Спал комиссар беспокойно, ему снилась бесконечная равнина, по которой он преследует Флинна О’Флинна, но тщетно, расстояние между ними не сокращалось, а над его головой в небе кружили две огромные птицы, одна с грозным лицом губернатора Шее, а другая с бандитским лицом юного англичанина, и через равные промежутки времени обе птицы сбрасывали на него свой помет. После недавних дневных испытаний его обонятельные галлюцинации, столь органично дополняющие сновидение, казались потрясающе реалистичными.

Флейшера деликатно разбудил один из домашних слуг, Герман с трудом принял сидячее положение – глаза болели, во рту был очень неприятный привкус.

– В чем дело?! – прорычал он.

– Из Додомы пришел посыльный, он принес пакет с красной печатью бваны мкубы.

Герман застонал. Конверт с печатью губернатора Шее обычно не сулил ему ничего хорошего. Но не мог же он так скоро узнать о последней проделке Флинна О’Флинна!

– Принеси кофе!

– Господин, кофе у нас нет. Все похитили, – ответил тот, и Герман снова застонал:

– Ну хорошо. Приведи посыльного.

Придется терпеть эту мучительную головомойку от губернатора Шее без укрепляющей терапии чашечки кофе. Он сломал печать и начал читать:

4 августа 1914 года

Резиденция,

Дар-эс-Салам.

Комиссару Южной провинции

в Махенге

Герр комиссар,

по долгу службы должен Вам сообщить, что между империей и правительствами Англии, Франции, России и Португалии объявлено состояние войны.

Настоящим документом Вы назначаетесь временным главой военной администрации Южной провинции Германской Восточной Африки с распоряжением предпринимать любые шаги, которые Вы считаете необходимыми для защиты наших границ и внесения замешательства в ряды противника.

В надлежащий срок в Ваш район будут посланы военные силы, в данное время формируемые в Дар-эс-Саламе. Но, боюсь, осуществление этих действий произойдет с некоторой задержкой.

А пока что Вы должны обходиться силами, имеющимися в Вашем распоряжении.

На этом письмо не кончалось, там было еще много чего, но Герман Флейшер читал эти подробнейшие инструкции машинально, почти без внимания. О головной боли он уже забыл, привкуса во рту больше не замечал: в груди его поднялась мощная волна воинственной ярости.

Пухлые щеки его собралось в складки, широко улыбаясь, он оторвался от письма.

– Ja, дорогой О’Флинн, – проговорил он вслух, – уж теперь-то я сполна отплачу тебе за туалетный бак.

Флейшер вернулся к первой странице письма и, шевеля губами, прочитал еще раз: «…предпринимать любые шаги, которые Вы считаете необходимыми для защиты наших границ и внесения замешательства в ряды противника».

Ну наконец-то. Наконец у него есть приказ, о котором он умолял несчетное количество раз. Герман Флейшер кликнул сержанта.

38

– Возможно, вечером они вернутся домой, – сказала Роза Олдсмит, подняв голову от детской сорочки, на которой она вышивала узор.

– Сегодня вечером или завтра, а может, и послезавтра, – философски откликнулась нянька. – Что толку гадать, мужчины уходят, когда хотят, и приходят, когда хотят. У них свои тараканы в головах.

Опустившись на корточки возле люльки, стоящей на леопардовой шкуре, она снова принялась покачивать ее, худенькая и черная, как ожившая мумия. Ребенок спал, тихонько посапывая во сне.

– А я уверена, что нынче вечером. Я сердцем чувствую, что сегодня должно случиться что-то хорошее.

Роза отложила в сторону шитье и пошла к двери, ведущей на веранду. За последние несколько минут солнце успело скрыться за деревьями, наступили короткие африканские сумерки, и на землю опустилась призрачная тишина.

Роза вышла на веранду и, в вечерней прохладе обхватив себя руками, стала вглядываться в даль погружающейся во тьму долины. Стояла и с беспокойством ждала, а когда день окончательно погас и все вокруг окутала темнота, первоначальное чувство ожидания вдруг сменилось смутным предчувствием беды.

– Няня, зажги лампы, пожалуйста, – спокойно, хотя и с легкой горечью в голосе, сказала она, обернувшись, потом снова стала всматриваться во тьму.

За ее спиной послышался звон стекла о металл, с шипением вспыхнула фосфорная спичка, и вокруг ее ног на веранду лег тусклый, желтый квадрат света.

Первый порыв ночного ветра холодом дохнул на обнаженные руки Розы. Она почувствовала покалывание гусиной кожи и зябко поежилась.

– Иди в дом, Долговласка, – велела ей нянька. – Ночь существует для комаров, леопардов… и прочих тварей.

Но Роза не торопилась уходить; напрягая глаза, она вглядывалась в темноту, пока смутные очертания растущих в самом низу лужайки смоковниц стали совсем уже неразличимы. Тогда она повернулась и вошла в дом. Закрыла за собой дверь и задвинула засов.

Ночью Роза неожиданно проснулась. Ночь была безлунная, и в комнате было темно. Где-то рядом с ее кроватью слышались тихие звуки, которые Мария издавала во сне.

К Розе снова вернулось тревожное настроение, она неподвижно лежала в кровати, чего-то ожидая и прислушиваясь в кромешной черноте ночи, и тьма подступила к ней уже угрожающе близко. Роза вся сжалась в постели, ей хотелось исчезнуть, она уже не ощущала реальности, была совсем далека от нее, маленькая и одинокая во мраке ночи.

Она в страхе приподняла противомоскитную сетку, протянула руки и нащупала колыбельку. Взяла ребенка – девочка сразу захныкала, – перенесла к себе и положила рядышком. Почувствовав руки матери, Мария успокоилась и скоро уже спала у ее груди, и тревога Розы, ощущающей тепло ее крохотного тельца, улеглась.

Ее разбудили крики, она радостно открыла глаза, – должно быть, это кричат носильщики Себастьяна. Еще не вполне проснувшись, Роза отбросила простыню, выбралась из-под сетки и стояла так, в одной ночной рубашке, прижав к груди своего ребенка.

Только теперь она поняла, что в комнате уже не темно. Свет шел от окна, двор был освещен золотистыми отблесками, которые вспыхивали, мигали и меркли.

От нее отлетели последние клочья сна, и она услышала, что раздающиеся снаружи крики далеко не дружелюбные и не приглушенные, слышались и другие звуки: шепот, шуршание, какие-то непонятные для нее хлопки.

Роза медленно пошла к окну, ей страшно было увидеть, что там творится, но не успела подойти, как чей-то пронзительный визг заставил ее застыть на месте. Он донесся с кухонного двора, и еще долго в воздухе дрожали его отголоски, после того как он умолк. Это был вопль ужаса и боли.

– Боже милостивый! – прошептала она и заставила себя выглянуть.

Хижины слуг и надворные постройки были охвачены огнем. Пламя над крышами рвалось вверх скручивающимися желтыми колоннами, ярко освещая все вокруг.

Во дворе бегали какие-то люди, много людей, и все были одеты в военную, цвета хаки, форму немецких аскари. Каждый был вооружен винтовкой со штыком, сверкающим в свете пламени.

– Они переплыли через реку… О нет, господи, нет!

Роза прижала к себе ребенка и присела на корточки под подоконником.

Снова раздался вопль, но на этот раз он был слабее, и Роза увидела четырех аскари, сгрудившихся вокруг чьей-то фигуры, корчившейся на пыльной земле двора. Они смеялись тем возбужденным смехом мужчин, которые убивают ради забавы, смеялись и тыкали в извивающееся тело штыками.

В этот момент из горящей постройки вырвался еще один слуга и бегом бросился в темноту, стеной окружающую горящие строения. С громким криком аскари бросили умирающего и помчались вслед за другой жертвой. Как свора хорошо обученных гончих, преследующих газель, со смехом и криками они догнали, окружили его и погнали обратно, к освещенному горящими хижинами участку.

Сбитый с толку, с искаженным от ужаса лицом слуга дико озирался, окруженный со всех сторон преследователями. Аскари набросились на него и принялись забивать прикладами и штыками.

– О господи, что же это, что же это такое… – всхлипывая, шептала Роза, не в силах оторвать глаз от страшного зрелища.

Вдруг во всеобщем шуме и гаме послышался чей-то новый голос – скорее, даже не голос, а начальственный рев. Слов Роза не понимала, он их выкрикивал на немецком языке. Вот он появился из-за угла дома, белокожий, с массивной фигурой, облаченный в синюю вельветовую форму офицера германской колониальной службы, в низко надвинутой на голову мягкой шляпе с широкими, опущенными полями, он размахивал зажатым в руке пистолетом. Вспомнив описание Себастьяна, она догадалась, что это и есть германский комиссар.

– Остановите их! – взмолилась к нему Роза, но не вслух, а только в мыслях. – Прошу вас, прикажите, чтобы они прекратили жечь и убивать.

Злобно кричащий на своих подчиненных комиссар вдруг повернул голову в сторону пригнувшейся Розы, и она увидела его розовое, круглое, как у растолстевшего ребенка, лицо. В свете пламени оно блестело от пота.

– Остановите их. Прошу вас, остановите их, – молча умоляла Роза.

Но, повинуясь приказу комиссара, трое аскари побежали туда, где в запале погони они побросали в сухую траву свои факелы. Пока они поджигали их от пламени горящих построек, другие аскари бросили возиться с телами двух слуг и с винтовками наперевес, выставив вперед окровавленные штыки, окружили дом.

– Мне нужны не носильщики и не стрелки! Мне нужны Фини и Сингезе… мне нужны белые люди! Сжечь их дотла! – кричал Флейшер.

Из этих слов Роза распознала только имя своего отца. Ей хотелось закричать, что его здесь нет, что здесь только она и ее ребенок.

Трое аскари бросились к дому, от их пылающих факелов летели искры. Вот они остановились и, приняв позы метателей копья, по очереди швырнули свои факелы, взлетевшие в сторону дома по высокой и дымной дуге. Роза слышала, как факелы со стуком падали на соломенную крышу.

«Пока не схватился огонь, надо спасать ребенка», – мелькнуло у нее в голове.

Она бросилась из комнаты в коридор. Здесь было темно, и она шла, держась за стену, пока не нащупала вход в гостиную. У входной двери повозилась с засовом и приоткрыла дверь. Заглянула в щелку и, увидев залитые светом лужайки перед верандой и темные силуэты ждущих аскари, отпрянула назад.

«Боковые окна на кухне, – сказала себе Роза. – Оттуда не так далеко до леса. Лучшего варианта у меня нет».

Спотыкаясь, она вернулась в коридор.

Над головой что-то шумело, словно по крыше гулял сильный ветер или проливной дождь. Но этот звук сливался с треском горящей соломы – ноздри ее уже чувствовали запах дыма.

– Только бы добраться до леса, – хрипло прошептала она, дрожа от страха.

Мария, кажется, почувствовала этот страх, капризное хныканье сменилось громкими, визгливыми воплями, девочка стала извиваться и барахтаться у Розы в руках.

Заглянув в боковые кухонные окна, Роза и там увидела знакомые фигуры аскари, топчущиеся на самой границе освещенного пламенем места. Отчаяние охватило ее, сердце сжалось – решимость ее таяла. Ноги вдруг ослабели и подкосились, тело дрожало, как лист на ветру.

Где-то в глубине дома раздался оглушительный грохот – это обрушилась часть пылающей крыши. Мощная волна горячего воздуха достигла кухни, прошла сквозь нее, а высокий столб искр и огня, подброшенный вверх обрушением, еще ярче осветил окружающее пространство. Свет захватил еще одну фигурку за спинами аскари, похожую на черную обезьянку, выскочившую из леса в круг света, и Роза услышала голос няньки.

– Маленькая Долговласка! Маленькая Долговласка! – старческим голоском жалобно вопила она.

Нянька удрала в лес в первые же минуты нападения. Она лежала в зарослях и смотрела на происходящее до тех пор, пока не обрушилась крыша, и душа ее выдерживать дольше не смогла. Не обращая внимания на опасность, думая только о своих драгоценных питомицах, она рванулась обратно к дому.

Аскари тоже ее заметили. Ровная шеренга стоящих на достаточном удалении друг от друга бойцов сломалась, все побежали ей наперерез. И неожиданно пространство между Розой и опушкой леса стало свободно. Вот она, возможность, правда совсем крохотная, чтобы унести ребенка куда-нибудь подальше. Она распахнула окно, вскарабкалась на подоконник и прыгнула на землю.

Тут она немного замялась, бросив быстрый взгляд на бегущих за нянькой людей. Один из солдат догнал старуху и сделал выпад. Штык попал няньке в спину, и от силы удара она пошатнулась. Непроизвольно раскинула в стороны руки, и в какую-то долю секунды Роза увидела торчащий из ее груди кончик штыка.

С кричащей Марией на руках Роза бросилась к поднимающейся в пятидесяти ярдах впереди темной стене леса. Крики девочки сразу привлекли внимание аскари. Один из них призывно закричал, и за ними, высунув языки, кинулась вся свора.

От ужаса все чувства Розы обострились до предела, настолько, что ей казалось: замедлился сам ход времени. Руки оттягивал вес ребенка, каждый шаг тянулся бесконечно долго, словно она брела по пояс воде. Бег затрудняло и длинное платье, стесняющее движение ног, босые ноги то и дело натыкались на камни, а то и острые колючки. Спасительная стена леса почти не приближалась, холодная рука страха сжимала грудь, затрудняя и без того судорожное дыхание.

Краем глаза Роза вдруг заметила крупного мужчину, это был аскари, и он размашистым галопом самца-бабуина мчался ей наперерез, с омерзительно разинутой розовой пастью на фоне блестящей от пота черной рожи.

Роза закричала, метнулась от него прочь. Теперь она бежала параллельно опушке леса, а за спиной о землю стучали ноги преследователей, быстро нагоняя ее, слышались их возбужденные голоса.

Чья-то рука схватила ее за плечо, она попыталась вывернуться, и под жесткими пальцами затрещала материя ее ночной рубашки.

Ослепленная ужасом, спотыкаясь, Роза понуро пошла обратно, сделав с десяток шагов к своему пылающему дому. Мощные волны жара опаляли ее лицо, а также и тело сквозь тоненькую ткань рубашки – и вдруг на нижнюю часть спины ее обрушился приклад винтовки, и острая боль парализовала ей ноги. Не выпуская из рук Марии, она рухнула на колени.

Они окружили ее частоколом человеческих тел, пожирая обезумевшими от чужой крови глазами.

Самый высокий из них, тот, кто повалил ее ударом приклада, наклонился и, не успела Роза понять, что он собирается сделать, выхватил у нее Марию и снова отступил назад.

Смеясь, он ухватил девочку за лодыжки и стал раскачивать ее головкой вниз, и ее крохотное личико налилось кровью и покраснело в свете горящего дома.

– Нет, прошу вас, не надо! – закричала Роза и, превозмогая боль, поползла к этому человеку. – Отдайте мне ее… Это мой ребенок. Прошу вас, отдайте мне мою девочку, – умоляла она, протягивая к нему руки.

Аскари же продолжал дразнить ее, раскачивая перед ней девочку и медленно отступая, а Роза все ползла за ним вслед. Остальные толпились вокруг, толкая друг друга, чтобы лучше видеть, заливисто ржали, как лошади, с похотливой радостью глядя на нее, кривляясь черными, как эбонит, блестящими от пота, возбужденными лицами.

И вдруг этот аскари с диким криком взметнул Марию вверх, раскрутил ее над головой, развернулся лицом к дому и изо всей силы швырнул на горящую крышу.

С легкостью тряпичной куклы крохотное тельце взлетело в воздух, трепеща на ветру ночной рубашонкой, ударилось о крышу, раскидывая ручки и ножки, покатилось вниз по скату – рубашонку мгновенно подхватило пламя – и попало как раз на прогоревший участок крыши. И тут же исчезло, словно девочку засосал пылающий рот какого-то страшного чудища, отрыгнув яркий сноп искр. В этот момент Роза в последний раз услышала голос своего ребенка. Этот крик навсегда врезался в ее память.

На секунду стоящие вокруг люди умолкли, потом по ним прошел, словно ветер в кронах деревьев, то ли вздох, то ли стон.

Продолжая стоять на коленях лицом к пылающему, превратившемуся в погребальный костер зданию, Роза сгорбилась, обмякла и закрыла руками лицо, словно погрузилась в молитву.

Громила, швырнувший ребенка в огонь, схватил лежащую у его ног винтовку и шагнул к ней. Вскинул ее штыком вниз у Розы над головой, как гарпунер вскидывает свой гарпун, и направил штык в основание шеи, туда, где растрепанные волосы обнажили ее бледное тело.

Но в тот самый момент, когда аскари занес над Розой штык и примерился, ему в затылок выстрелил из пистолета Герман Флейшер.

– Бешеный пес! – крикнул он над его трупом. – Я велел тебе брать их живыми!

Тяжело дыша, как от приступа астмы – чтобы помешать убийству, ему пришлось пробежаться, – он повернулся к Розе.

– Приношу свои извинения, фрейлейн, – сказал он по-немецки, хотя Роза по-немецки не понимала ни слова, и с тяжелой учтивостью снял мягкую шляпу. – С женщинами и детьми мы не воюем.

Но она так и не подняла к нему головы. Прижав ладони к лицу, она тихонько плакала.

39

– Что-то рановато в этом году для лесного пожара, – пробормотал Флинн.

Он сидел, держа в ладонях эмалированную кружку, и дул на пар, вьющийся над горячим кофе. Его одеяло сползло ему до пояса.

Напротив, с противоположной стороны костра, сидел Себастьян на своем скомканном ложе и тоже студил предрассветный кофе. Услышав слова Флинна, он оторвался от своего занятия, поднял голову и посмотрел в сторону окутанного мраком юга.

Зодиакальный свет[37] уже немного высветлил небо, как раз чтобы можно было различать внизу холмы в виде волнистой, неразделимой массы, которая казалась гораздо ближе, чем была на самом деле. Где-то в той стороне находится Лалапанци, дом, где ждут его Роза и Мария.

В одном месте над гребнем Себастьян заметил лучистое, раскинувшееся веером розовое свечение размером не более ногтя большого пальца, – впрочем, большого интереса оно в нем не вызвало.

– Не очень большой, – сказал он.

– Да, – согласился Флинн, шумно отхлебывая из кружки. – Надеюсь, далеко не пойдет.

Себастьян лениво наблюдал, как с приближением солнца свечение слабеет, съеживается и становится почти совсем незаметным, звезды над головой тоже бледнели и гасли.

– Ну что, пора двигать, – сказал он. – Топать надо будет весь день, мы и так уже потратили на эту прогулочку кучу времени.

– Ну да, что касается домашнего уюта, ты у нас первый любитель.

Но Флинн только прикидывался равнодушным, а сам втайне тоже мечтал поскорей встретиться с внучкой. Он отхлебнул кофе и тут же обжег язык.

Себастьян был прав. Возвращаясь домой после налета на Махенге, они потратили кучу времени.

Сначала сделали крюк, чтобы не столкнуться с отрядом германских аскари, которые, как их предупредил один из местных вождей, находились в деревне М’топо. Они сделали трехдневный переход вверх по течению, нашли безопасную переправу и деревню – жители там были не прочь предоставить им лодки.

Потом неожиданно наткнулись на бегемота, и эта стычка стоила им почти недели. Сначала все шло как обычно: четыре каноэ, до предела нагруженные людьми, включая Флинна и Себастьяна, а также добычей – борта лодок возвышались над водой всего на четыре дюйма, – пересекли Рувуму и стали спускаться вниз по течению вдоль португальского берега к месту высадки, как раз напротив деревни М’топо, и тут вдруг их спокойному продвижению попытался воспрепятствовать упомянутый бегемот, точнее, бегемотиха.

Эта старая самка всего несколько часов назад на попавшемся им по пути крохотном, заросшем тростником островке, отделенном от южного берега заросшей водяной лилией протокой шириной двадцать футов, родила детеныша. Когда четыре долбленки, одна за другой, – на корме каждой во все горло распевающий песни гребец – вошли в этот узенький канал, огромная мамаша приняла это за прямую угрозу безопасности своего отпрыска и, натурально, психанула.

А две тонны чистого бегемотьего веса, особенно если у того почему-то испортилось настроение, обладают разрушительной силой хорошего урагана. Взбешенная бегемотиха, как пробка, выскочила на поверхность под первой лодкой, и Себастьян, а с ним двое стрелков и четверо гребцов вместе со всем грузом на десять футов взлетели в воздух. Изъеденное жучками судно переломилось пополам и немедленно затонуло.

По тем же соображениям мамаша-бегемотиха по очереди расправилась и с тремя остальными лодчонками, и всего за несколько минут протока оказалась засорена плавающими обломками и барахтающимися, обезумевшими от страха людьми. К счастью, до берега было недалеко, не более десяти футов. Первым выбрался Себастьян. Хотя и остальные от него не очень отстали. А когда бегемотиха снова показалась из-под воды и дала понять, что еще не вполне удовлетворена тем, что пустила всю флотилию на дно, и серьезно намерена выйти на берег и кое-кого из них перекусить пополам своими мощными, как гильотина, челюстями, все они яростно, как на старте бега по пересеченной местности, рванули прочь.

Пробежав сотню ярдов, мамаша прекратила преследование и, торжествующе фыркая и шевеля маленькими ушками, засеменила обратно к своему чаду. А через полмили прекратили бегство и спасшиеся.

Ночевка выпала без еды, без спальных принадлежностей и без оружия, а на следующее утро решением жаркого военного совета Себастьяна избрали ходоком к реке с поручением выяснить, находится ли еще протока под контролем бегемотихи или нет. Он вернулся оттуда бегом и, запыхавшись, доложил, что да, находится.

Пришлось ждать еще три дня, когда самка со своим детенышем уберутся восвояси. По ночам все страшно мерзли, днем голодали, но больше всех страдал Флинн О’Флинн, чей ящик с джином лежал на дне, на глубине восемь футов; на третье утро над ним снова нависла угроза приступа delirium tremens – белой горячки. Как раз перед тем, как Себастьян отправился на очередную утреннюю разведку к протоке, Флинн возбужденно поведал ему, что чувствует на голове трех сидящих скорпионов. Сначала Себастьян испугался, но потом сделал вид, что осторожно снимает воображаемых тварей, бросает на землю и давит их пяткой, – только тогда удовлетворенный Флинн успокоился.

С реки Себастьян принес новость: бегемотиха с детенышем с острова убрались, и можно начинать спасательные работы.

После долгих уговоров, немного еще покапризничав и бормоча что-то про крокодилов, Себастьян разделся догола и полез в воду. Нырнул – и с первого же раза достал драгоценный ящик с джином.

– Дай тебе бог здоровья, мой мальчик, – искренне поблагодарил его Флинн и откупорил бутылку.

Уже на следующее утро так и не съеденный крокодилами Себастьян достал почти все утонувшие вещи, включая добычу, и отряд двинулся в Лалапанци пешком.

И вот теперь заканчивалась последняя стоянка, совсем скоро они будут в Лалапанци… Нетерпение Себастьяна все возрастало. Скорей бы уже оказаться дома, увидеться с Розой и малышкой Марией. К вечеру они должны быть на месте.

– Ну хватит, Флинн. Пора выдвигаться.

Он выплеснул из кружки остатки кофе с гущей, отбросил в сторону одеяло и обернулся к Мохаммеду и носильщикам, расположившимся вокруг другого костра.

– Выступаем! – крикнул он им. – Собирайтесь.

Через девять часов, когда уже начинало смеркаться, он взял последний подъем и остановился на самом верху.

Весь этот день горячее желание поскорей добраться заставляло его шагать шире других, и он оставил Флинна и тяжело нагруженных носильщиков далеко позади.

Теперь Себастьян стоял один и, ничего не понимая, смотрел на дочерна обгоревшие развалины Лалапанци, откуда кое-где еще к небу поднимались струйки дыма.

– Роза! – крикнул он – это был, скорее, невыносимо режущий ухо вопль страха. Как безумный, он бросился вниз. – Роза! – кричал Себастьян, шагая по обгорелым и вытоптанным лужайкам.

– Роза! Роза! Роза! – троекратно ответило ему эхо, отразившись от вздымающейся за домом скалы.

– Роза! – снова крикнул он и, что-то заметив среди кустов на краю лужайки, бросился туда.

Это была старая нянька, она лежала мертвая, и черная кровь запеклась на ее ночной рубашке в цветочках.

– Роза!

Себастьян развернулся и побежал к сожженному дому. Когда шел по веранде, под ногами клубились еще теплые облачка пепла.

– Роза!

Он переступал через упавшие на пол гостиной балки, и голос его гулко отдавался от стен опустевшего дома со сгоревшей крышей. Здесь стояла отвратительная вонь горелой одежды, волос и дерева – он чуть не задохнулся, и голос его звучал сдавленно и хрипло:

– Роза!

Жену он нашел в выгоревшей кухне и сначала подумал, что она мертва. Сгорбившись, она сидела на полу, прижавшись спиной к потрескавшейся и почерневшей стене. Обгоревшая ночная рубашка на ней была изорвана, скрывающие лицо беспорядочные космы засыпаны белым пеплом.

– Дорогая моя… О, моя дорогая…

Себастьян опустился рядом с ней на колени и робко коснулся ее плеча. Оно было теплым, пальцы сообщили ему, что Роза жива. Облегчение было столь велико, что у него перехватило дыхание, и какое-то время Себастьян не мог говорить. Он убрал ее спутанные волосы и заглянул ей в лицо. Под черными как уголь пятнами грязи оно было мраморно-бледным. Плотно сомкнутые, посиневшие веки с запекшейся красной корочкой по краям.

Кончиками пальцев Себастьян коснулся ее губ, и Роза открыла глаза. Но невидящий, мертвый взгляд ее был устремлен куда-то мимо него. Он испугался. Смотреть в эти глаза ему не хотелось, и он положил ее голову себе на плечо.

Она не сопротивлялась. Тихо приникла к нему, и он уткнул лицо в ее волосы. Они насквозь пропахли дымом.

– У тебя что-то болит? – шепотом спросил он, страшась услышать ответ.

Но она ничего не сказала, так и лежала в его руках без единого движения или звука.

– Скажи мне что-нибудь, Роза. Поговори со мной. Где наша Мария?

Услышав имя ребенка, Роза наконец отреагировала. Ее вдруг охватила крупная дрожь.

– Где она? – спросил он еще раз, уже более настойчиво.

Не отрываясь от его плеча, она повернула голову и посмотрела куда-то на пол. Он проследил ее взгляд.

Участок пола у противоположной стены был очищен от мусора и пепла. Роза сделала это голыми руками, когда пепел был еще горяч. Пальцы ее были покрыты пузырями ожогов, кое-где лопнувшими, руки по локоть черны. Посередине этого очищенного участка лежал какой-то маленький, обгорелый предмет.

– Мария? – прошептал Себастьян, и Роза снова содрогнулась всем телом. – О господи, – проговорил он и поднял жену на руки.

Прижав к груди, Себастьян, спотыкаясь, вынес ее из сгоревшего дома на прохладный, свежий вечерний воздух, хотя в ноздрях его все равно оставался жуткий смрад дыма и обгоревшей плоти. Ему непременно надо было поскорей от него избавиться. Себастьян слепо бросился бежать по тропе, продолжая прижимать к груди несопротивляющуюся Розу.

40

На следующий день Флинн похоронил своих погибших на горе, нависающей над Лалапанци. Над могилкой, расположенной поодаль от остальных, он водрузил гранитную плиту, а когда закончил, послал носильщика за Розой и Себастьяном.

Они нашли его под раскидистыми кронами деревьев марула – Флинн одиноко стоял над могилкой Марии. Побагровевшее лицо его распухло. Начинающие редеть седые волосы, как мокрые перья старого петуха, вяло свисали над ушами и лбом. Фигура, казалось, вся как будто оплавилась. Плечи обвисли, живот тоже свисал. На плечах, под мышками и в промежности одежда насквозь промокла от пота. Горе, приправленное алкоголем, лишило его последних сил.

Себастьян и Роза встали рядом с ним, и они втроем помолчали, прощаясь с ребенком.

– Теперь как будто больше и делать нечего, – хрипло сказал Себастьян.

– Да, – отозвался Флинн, медленно наклонился и взял горсть свежей земли с могильного холмика. – Да, нечего, – повторил он, растирая землю между пальцами. – Осталось только найти того, кто это сделал, и убить его.

Стоящая рядом с Себастьяном Роза выпрямилась. Повернулась к мужу, подняла к нему голову и в первый раз, после того как он вернулся домой, заговорила.

– Убей его, – тихо сказала она.

Часть вторая

41

Закинув руки за спину, энергично выставив вперед подбородок, контр-адмирал сэр Перси Хау подобрал и в раздумье закусил нижнюю губу.

– Когда был последний подтвержденный факт визуального обнаружения крейсера «Блюхер»? – наконец спросил он.

– Месяц назад, сэр. За два дня перед началом войны. Об этом докладывал командир парохода «Тайгерберг». Он наблюдался в координатах ноль градусов двадцать семь минут северной широты и пятьдесят два градуса шестнадцать минут восточной долготы. Держал курс на юго-запад, шел со скоростью приблизительно восемнадцать узлов.

– И ни черта это нам не дает, – прервал сэр Перси капитана своего флагмана, окидывая взглядом обширную карту акватории Индийского океана. – Сейчас он уже может быть где угодно, хоть в порту Бремерхафена[38].

– Вполне возможно, сэр, – кивнул капитан и, бросив на него быстрый взгляд, позволил себе холодно улыбнуться.

– Но вы же так не считаете, правда, Генри?

– Да, сэр, не считаю. В течение последних тридцати дней на торговых путях между Аденом и Лоренсу-Маркишем[39] бесследно пропало восемь судов торгового флота. Почти четверть миллиона тонн грузов. Это работа «Блюхера».

– Да-да, это «Блюхер», конечно, – согласился адмирал, протянул руку над картой и взял лежащую на широком, зеленоватом поле Индийского океана черную фишку с надписью «Блюхер». Собравшиеся в штурманской рубке офицеры в почтительном молчании ждали, какое решение примет этот великий человек. Ждать пришлось довольно долго. Он молча стоял, подбрасывая фишку в ладони правой руки, густые брови его топорщились, как иголки ежа, лоб задумчиво сморщился. Прошла целая минута.

– Напомните-ка мне класс этого корабля и когда он был введен в строй.

Как и многие успешные люди, сэр Перси не торопился с решением, если еще есть время подумать. Вахтенный лейтенант, который был готов к этой просьбе, шагнул вперед с открытой на нужной странице книгой «Список судов императорского военно-морского флота Германии».

– «„Блюхер“, – начал читать он. – Спущен на воду шестнадцатого августа тысяча девятьсот пятого года. Тяжелый крейсер класса „В“. Основное вооружение – восемь девятидюймовых орудий. Вспомогательное вооружение – шесть шестидюймовых орудий».

Лейтенант закончил чтение и спокойно ждал дальнейших распоряжений.

– Кто капитан? – спросил сэр Перси, и лейтенант заглянул в приложение.

– Отто фон Кляйн, граф. Прежде командовал легким крейсером «Штурм фогель»[40].

– Да-да, – кивнул сэр Перси. – Я о нем слышал. – Он перенес фишку на карту, но руки от нее не отнял. – Этот человек для нас опасен вот здесь, к югу от Суэца. – Теперь он подтолкнул фишку к северу, в сторону Красного моря и ко входу в канал, где обозначающие торговые пути красные линии сливались в одну толстую артерию. – Или вот здесь. – Сэр Перси передвинул фишку к югу, в сторону мыса Доброй Надежды, вокруг которого тоже шли такие же красные линии, соединяющие Лондон с Австралией и Индией.

Контр-адмирал оторвал руку от черной фишки, обозначив ею угрожающую торговым судам опасность.

– Какие силы мы до сих пор привлекали против этого крейсера? – спросил он.

В ответ капитан взял деревянную указку и стал по очереди касаться всех красных фишек, разбросанных в разных концах Индийского океана.

– «Пегас» и «Ренонс», они сейчас на севере, – стал докладывать он. – «Игл» и «Планджер» бороздят южные воды, сэр.

– Какие еще силы мы можем привлечь, Генри?

– «Орион» и «Бладхаунд», сэр, они сейчас находятся в Саймонстауне. – Он ткнул указкой в выступ Африканского континента.

– «Орионом» командует, кажется, Мандерсон?

– Точно так, сэр.

– А кто у нас капитан «Бладхаунда»?

– Капитан Литтл, сэр.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул сэр Перси. – Крейсера с шестидюймовыми пушками и эскадренного миноносца будет достаточно, чтобы справиться с «Блюхером». – Он снова улыбнулся. – Особенно если «Бладхаундом» командует такой проказник, как Чарльз Литтл. Прошлым летом я играл с ним в гольф – он, черт возьми, чуть не проехал шестнадцатый грин[41] в Сент-Андрусе![42]

Капитан бросил быстрый взгляд на адмирала и, учитывая репутацию капитана эскадренного миноносца, решил позволить себе сказать глупость:

– Юные дамы в Кейптауне будут очень огорчены его отбытием, сэр.

– Зато будем надеяться, что капитан первого ранга Отто фон Кляйн будет огорчен его прибытием, – усмехнулся сэр Перси.

– Вы очень нравитесь моему папе.

– У вашего отца удивительно хороший вкус, – галантно согласился почетный рыцарь-командор ордена Бани Чарльз Литтл и повернул голову к юной леди, лежащей с ним рядом на ковре в пятнистой тени сосны.

– Вы когда-нибудь можете говорить серьезно?

– Элен, радость моя, порой я бываю убийственно серьезен.

– Да ну вас! – его собеседница мило покраснела, вспомнив про кое-какие недавние деяния Чарльза, заставившие ее отца торопливо пересмотреть некоторые свои суждения.

– Я ценю доброе мнение обо мне вашего батюшки, но главная моя забота в том, чтобы и вы разделяли его.

Девушка медленно села и, не отрывая от него пристального взгляда, стала выбирать из великолепной копны своих спутанных волос сосновые иголки, торопливо застегивать блузку, расправлять юбку амазонки, чтобы прикрыть прекрасные, обутые в сапожки из темной, полированной кожи ножки.

Она смотрела на Чарльза Литтла, сгорая от жгучего желания. Но в этом ее чувстве не было ни капли плотского сладострастия, а одна лишь всепоглощающая, неотступная мысль всецело завладеть этим мужчиной, присвоить его, сделать его своей собственностью. Элен хотела владеть им так же, как она владела бриллиантами и мехами, шелками и лошадьми, павлинами и многими другими красивыми вещами.

Чарльз лежал рядом с ней, раскинувшись на ковре с естественной грацией леопарда. В кончиках губ играла едва заметная улыбочка, глаза были полуприкрыты, чтобы в них не было видно лукавых огоньков. От недавно пережитой физической нагрузки волосы его увлажнились и прилипли ко лбу.

В нем было нечто сатанинское, некая лукавая порочность, и Элен пришла в голову мысль, что тут все дело в наклоне бровей и в его плотно прилегающих к вискам, заостренных, как у сатира, ушах… впрочем, розовых и гладеньких, как у ребенка.

– Мне кажется, уши у вас в точности как у дьявола.

Она снова покраснела и встала, сделав вид, что не замечает протянутой руки Чарльза.

– Хватит с вас, хорошего понемножку! – хихикнула Элен и побежала к породистой охотничьей лошади, привязанной неподалеку на опушке леса. – Ну что же вы, поторопитесь! – крикнула она, устроившись в седле.

Чарльз лениво встал и потянулся. Заправил рубашку в бриджи, сложил ковер, служивший им ложем, и пошел к своей лошади.

На опушке соснового бора они остановились, чтобы полюбоваться долиной Констанции.

– Как хорошо, правда? – сказала она.

– Да, очень, – согласился он.

– Я говорю про вид.

– И я о том же.

За шесть дней он уже два раза познал ее. Элен приводила его с собой на эту гору, и Чарльз не мог устоять перед искушением. Под ними простиралось шесть тысяч акров богатейшей африканской земли.

– После того как убили брата Хьюберта, у нас не осталось никого, чтобы заботиться об этой земле. Только мы с сестрой – а мы ведь девушки. Бедный папочка уже не так здоров, для него это слишком тяжело.

Чарльз медленно перевел взгляд с высившегося слева огромного, приземистого холма, названного Столовой горой, на буйно растущие виноградники внизу и дальше, туда, где в горы врезался искрящийся клин залива Фолс-Бэй.

– Посмотри, как красиво отсюда смотрится наш дом, правда?

Элен старалась привлечь его внимание к огромной резиденции с остроконечной крышей в голландском духе со жмущимися к нему вспомогательными постройками.

– Меня искренне впечатляет эта великолепная плата за случку, – пробормотал Чарльз.

Он нарочно нечетко произнес последние три слова, и девушка бросила на него удивленный взгляд, начиная уже сердиться:

– Простите, что вы сказали?

– Я сказал, что панорама действительно великолепна.

Настойчивые попытки Элен заманить его в сети начинали Чарльзу надоедать. Но он, бывало, дразнил и мучил, а в конце концов оставлял с носом и более изощренных охотниц.

– Чарльз, – прошептала она. – А как вы смотрите на то, чтобы здесь поселиться? То есть навсегда?

Чарльз был поистине потрясен тем, что услышал. Эта маленькая провинциалочка не имеет никакого понятия о правилах настоящего флирта. Он был ошарашен настолько, что закинул назад голову и расхохотался.

Когда Чарльз смеялся, любая женщина, находящаяся в пределах сотни ярдов, слушая этот смех, буквально трепетала от удовольствия. Смех его был не только весел и жизнерадостен, но и исполнен глубокого чувственного сладострастия. Когда этот моряк смеялся, зубы его на фоне загорелого лица сияли белизной горного снега, а крепкие мышцы груди и плеч под шелковой рубашкой так и ходили ходуном.

Но сейчас, во время этого представления, из зрительниц была одна только Элен, и она была беспомощна, как захваченный вихрем урагана воробышек. Она нетерпеливо потянулась к нему и тронула за руку:

– Вам понравится, Чарльз. Разве нет?

Бедняжка не знала, что Чарльз Литтл сказочно богат, что личное состояние его давало доход в двадцать тысяч фунтов в год, а по смерти своего батюшки он наследует титул виконта Сазертона и вместе с ним все его многочисленные поместья. Она не знала, что только одно из этих поместий раза в три раза превышает владения ее папаши, как не знала и того, что сердцеед Чарльз, бывало, оставлял без внимания сохнущих по нему юных дам намного привлекательней, богаче и более родовитых, чем она.

– Вам понравится, Чарльз! Я же знаю, что вам понравится!

Такая юная, такая беззащитная… Он проглотил чуть было не слетевший с его губ легкомысленный ответ.

– Элен… – Чарльз взял ее за руку. – Я старый морской волк. Таких, как я, носят по морю ветра да морские волны.

Он поднес ее руку к губам.

Элен почувствовала теплое прикосновение его губ к своей руке, и на глаза ее навернулись жгучие слезы. Она отдернула руку и круто развернула лошадь. Взмахнула кожаным хлыстиком и ударила им по черной лоснящейся спине лошади. Жеребец вздрогнул, прыгнул вперед и понесся бешеным галопом по дороге, ведущей в долину Констанции.

Чарльз с выражением сожаления на лице покачал головой и поморщился. Он вовсе не хотел обидеть ее. Для него это была всего лишь шалость, еще одно приключение, чтобы было чем заполнить пустоту ожидания, пока его «Бладхаунд» проходил заключительные этапы ремонта. Но когда приключение подходило к концу, Чарльз давно уже научился быть твердым и к женским слезам, и к их трагическим переживаниям.

– И не стыдно тебе… бессердечная ты скотина, – проговорил он вслух и, коснувшись пятками боков своего иноходца, пустил его рысью вслед скачущему галопом жеребцу.

Догнал он Элен уже на конном дворе. Жеребца после скачки вываживал по двору грум, потник животного был в темных пятнах, грудная клетка ходила ходуном.

Элен нигде не было видно, зато у ворот стоял ее отец, крупный мужчина с черной, подстриженной лопатой и кое-где подернутой серебром бородой.

– Ну как, хорошо прогулялись? – спросил он.

– Благодарю вас, мистер Айс, – уклончиво ответил Чарльз.

Перед тем как продолжить, отец девушки бросил многозначительный взгляд на жеребца.

– Вас уже целый час дожидается ваш матрос, – сказал он.

– Где? – Тон Чарльза резко переменился, голос звучал четко, по-деловому.

– Я здесь, сэр!

На яркий солнечный свет из дверного прохода в конюшню, утонувшего в глубокой тени, вышел молоденький матрос.

– В чем дело, дружок? – нетерпеливо спросил Чарльз, козырнув матросу в ответ.

– Приветствие от капитана Мандерсона, сэр, и приказ срочно явиться на борт эскадренного миноносца его величества «Орион». На базу вас доставит автомобиль, он уже вас ожидает, сэр.

– Не ко времени вас вызывают, капитан, – выразил свое мнение мистер Айс, прислонившись плечом к воротному, тесаного камня столбу. – Боюсь, теперь мы вас не скоро увидим.

Но Чарльз его уже не слушал. Казалось, все тело его дрожит от сдерживаемого нетерпения – так добрая охотничья собака дрожит, учуяв запах птицы.

– Значит, приказ, выходим в море, – прошептал он, – ну наконец-то. Наконец-то!

Сильный юго-восточный ветер гнал волну, которая бросалась на Кейп-Пойнт[43] с такой яростью, что брызги долетали до башни маяка, стоящего на вершине скалы. Чайки парили так высоко, что их освещали лучи уже закатившегося солнца, окрашивая в яркий розовый цвет над темными водами.

Эскадренный миноносец «Бладхаунд» прошел мимо мыса Хангклип, принял на себя удар южной Атлантики, нырнув в волну, и выскочил из нее с потоком белой пены, высотой по пояс, пробежавшей мимо орудийных башен в носовой части корабля.

В отместку корабль отважно бросился на следующий океанский вал, и, стоя на капитанском мостике, Чарльз Литтл возликовал, почувствовав под ногами живое движение палубы.

– Лево руля, курс ноль-пятьдесят!

– Есть, ноль-пятьдесят, сэр, – продублировал команду старший штурман.

– Прибавить обороты, скорость – семнадцать узлов.

Почти сразу ритм работы двигателей изменился, и теперь нос корабля резал воду без прежней натуги.

Чарльз прошел в угол шаткого капитанского мостика и всмотрелся в оставшееся позади темное, окруженное горами чрево Ложного залива.

В двух милях за кормой очертания эскадренного миноносца его величества «Орион» почти растворились в сумраке надвигающейся ночи.

– Давай, давай, голубчик, – насмешливо пробормотал Чарльз Литтл, – он пренебрежительно относился к любому судну, которое не способно выдать двадцать узлов. – Ну-ну, постарайся, покажи все, на что ты способен.

Потом он бросил взгляд на оставшуюся позади «Ориона» землю. Под массивом Столовой горы, совсем рядышком от входа в долину Констанции, виднелась крохотная, с булавочный укол, точечка света.

– Ночью будет туман, сэр, – проговорил стоящий рядом с Чарльзом штурман.

Без всякого сожаления Чарльз отвернулся и стал всматриваться вперед по курсу в надвигающуюся темноту ночи.

– Да, – отозвался он, – неплохая ночка для пиратов.

42

На металлических конструкциях и на палубе мостика оседал туман, и стоять на нем было скользко. Туман проникал сквозь шинели людей, прижимающихся к поручням, крохотными жемчужинами накапливался на бровях и в бороде капитана первого ранга Отто фон Кляйна, придавая ему хрестоматийный вид отчаянно храброго, лихого пирата.

Каждые несколько секунд лейтенант Кайлер тревожно посматривал на капитана, гадая, когда же поступит приказ менять курс. Он терпеть не мог, когда в густом тумане приходилось жаться к береговой линии, да еще когда приливная волна подталкивала к враждебному берегу.

– Стоп машина! – отдал приказ фон Кляйн.

Кайлер с живостью продублировал его в машинное отделение. Приглушенный стук двигателей внизу стих, и в застланном плотным слоем тумана воздухе повисла мертвая тишина.

– Спроси-ка мачтового, что он там видит… что это за земля, – не поворачивая головы, приказал Кляйн.

– Мачтовой сам в тумане, – не сразу ответил Кайлер. – Видимость ноль. – Он снова помолчал. – Со шкафута докладывают: глубина – пятьдесят морских саженей, быстро сокращается.

Фон Кляйн кивнул. Похоже, промер глубины подтверждает его оценку: они находятся в пяти милях от волнорезов гавани Дурбана. Утром, когда поднимется ветерок и туман осядет, он надеялся увидеть впереди невысокие прибрежные холмы Наталя с расположенными террасами садами и беленькими домиками. Но больше всего капитан надеялся увидеть стоящих на якоре хотя бы шесть британских торговых судов, ждущих своей очереди войти в переполненный порт, тихо дремлющий под прикрытием береговых батарей и не подозревающий, насколько ненадежно это прикрытие – всего полдюжины устаревших десятифунтовых пушек, которые обслуживаются стариками и юнцами из территориального ополчения.

Морская разведка Германии предоставила очень подробный доклад о средствах обороны и прочих обстоятельствах порта Дурбан.

Фон Кляйн внимательно изучил этот доклад и решил, что за такую богатую добычу можно позволить себе выдать англичанам свое местоположение. Риск, если подумать, небольшой. На высокой скорости прорваться через вход в гавань, дать бортовой залп по каждому стоящему на якоре торговому кораблю и снова скрыться за горизонтом – береговые пушкари не успеют даже зарядить свои пушечки.

Риск, разумеется, был в том, что все население Дурбана увидит «Блюхер» и, следовательно, королевские военно-морские силы Великобритании получат достоверную информацию о первом со дня объявления войны обнаружении крейсера. Не пройдет и нескольких минут после первого его бортового залпа, как открывшие за ним охоту британские эскадры спешно, на всех парах и со всех направлений устремятся сюда, чтобы перекрыть ему любой возможный маршрут отхода. Капитан надеялся противопоставить этому свой маневр, собираясь прорваться на юг, в пустынные океанские просторы, где гуляют ледяные ветра, и южнее сорокаградусной параллели встретиться со вспомогательным судном снабжения «Эсфирь», пополнить запасы и проследовать далее к Австралии или к Южной Америке, в зависимости от обстановки.

Фон Кляйн бросил взгляд на хронометр, расположенный над корабельным компасом. Через три минуты начнет вставать солнце, и потом можно ожидать, что подует утренний ветерок.

– Мачтовой докладывает, туман рассеивается, капитан.

Фон Кляйн встряхнулся и всмотрелся в завесу тумана. Теперь она двигалась, волновалась, клубилась, как бы в смятении ожидая смертельных для нее теплых солнечных лучей.

– Малый вперед! – отдал приказ капитан.

– Мачтовой, – ожила одна из торчащих перед Кайлером переговорных труб. – Прямо по курсу земля. Дистанция – десять тысяч метров. Большой крутой и скалистый мыс.

Должно быть, это скалистый обрыв к северу от Дурбана, массивная, напоминающая спину кита гора, прикрывающая залив. Но в тумане фон Кляйн не разобрался и допустил ошибку: от береговой линии он оказался в два раза дальше, чем рассчитывал.

– На всех парах полный вперед! – скомандовал капитан. – Курс ноль-ноль-шесть. – Он подождал, пока эта команда поступит рулевому, и прошел к переговорным трубам. – Орудия к бою!

– Орудия к бою, – подтвердил команду далекий голос.

– Бризантными[44], огонь примерно через десять минут. Цель – скопление торговых судов, отметка – приблизительно триста градусов. Дистанция – пять тысяч метров. Огонь открывать при обнаружении цели.

– Отметка триста градусов. Дистанция – пять тысяч метров, – продублировала приказ труба.

Фон Кляйн захлопнул крышку переговорной трубы, вернулся на прежнее место, заложив руки за спину и глядя вперед.

Орудийные башни внизу тяжело развернулись, стволы слегка поднялись, с невозмутимой угрозой нацелившись в туманное марево.

Ослепительный солнечный луч ударил в капитанский мостик с такой решительностью, что Кайлер прикрыл глаза рукой, но, как только «Блюхер» накрыла очередная волна холодного, влажного тумана, луч мгновенно исчез. И вдруг – словно поднялся занавес и они оказались на залитой ярким светом сцене – их радостно встретило летнее утро.

Позади от горизонта до горизонта клубилась мокрая стена тумана. А впереди поднимались зеленые холмы Африки, обрамленные белыми песками пляжей и белым прибоем, и сверкали белыми пятнышками дома города Дурбана. Между крейсером и городом на зеркально-зеленой глади воды, словно сгорбившись, лежали четыре громоздкие фигуры, похожие на греющихся на солнышке гиппопотамов. Это были британские торговые суда.

– Всего только четыре, – разочарованно пробормотал фон Кляйн. – Я надеялся, будет больше.

Сорокафутовые стволы орудий калибра девять дюймов, словно принюхиваясь к своим жертвам, беспокойно шевельнулись, и «Блюхер» рванулся вперед, поднимая носом шипящую, белопенную волну, дрожа и сотрясаясь от работающих на полную мощность двигателей.

– Мачтовой, – взволнованно проскрипела переговорная труба рядом с Кайлером.

– Капитанский мостик слушает, – откликнулся Кайлер, но его слова утонули в долгом и оглушительном гуле открывших огонь тяжелых орудий. От неожиданности он даже невольно вздрогнул, потом быстро поднес к глазам висящий на груди бинокль, чтобы успеть проследить траекторию летящих к торговым кораблям снарядов.

Внимательные взгляды всех, кто стоял на мостике, были устремлены вперед, все ждали, когда снаряды ударят по обреченным кораблям.

В относительной тишине, последовавшей за ревом орудий, из переговорной трубы ясно донесся пронзительный крик мачтового:

– Военные корабли! Прямо за кормой вражеские боевые корабли!

– Право руля, десять! – повысив голос, скомандовал фон Кляйн несколько громче, чем обычно.

И, не снижая оборотов, накренившись на один борт и оставляя за собой на поверхности моря похожий на страусиный хвост пенистый след, «Блюхер» развернулся кормой к суше и устремился обратно, под прикрытие завесы тумана, бросив богатую добычу целой и невредимой. Фон Кляйн вместе с остальными офицерами на капитанском мостике, забыв про торговые суда, напряженно вглядывался в пространство, откуда им угрожала реальная опасность.

– Два боевых корабля, – доложил мачтовой наблюдатель. – Эскадренный миноносец и крейсер. Курс – девяносто градусов. Дистанция – пять-ноль, семь-ноль. Впереди эсминец.

В сферическом поле зрения бинокля фон Кляйна на горизонте появились надстройки над аккуратным маленьким треугольником – это был эсминец. Крейсера с капитанского мостика еще не было видно.

– Эх, появись они хоть на часик позже… – посетовал Кайлер, – успели бы закончить, и концы в воду.

– Попросите мачтового доложить о крейсере, – раздраженно перебил его фон Кляйн.

Пенять на судьбу у него не было времени. Сейчас главное – оценить силы преследующего противника и принять решение: или уходить, или немедленно развернуться и принять бой.

– Крейсер среднего класса, шести- или девятидюймовые орудия. Линейный крейсер класса «О» либо класса «R». Идет в четырех милях позади конвойного. Оба пока за пределами досягаемости орудий.

Эсминец большой опасности не представляет – его можно догнать и превратить в пылающую развалину еще до того, как он подберется к нему на милю со своими слабенькими 4,7-дюймовыми пушечками, но вот крейсер – это совсем другое дело. Разобраться с ним не так-то просто, «Блюхер» будет иметь дело с кораблем того же класса, победу можно одержать только после жестокой драки, не исключающей серьезных потерь, а до ближайшего дружественного порта, где можно встать на капитальный ремонт, не менее шести тысяч миль.

Существовали и другие соображения. Эти два британских корабля вполне могли быть авангардом следующей за ними эскадры. Если «Блюхер» сейчас развернется и вступит в бой с крейсером, есть опасность неожиданно оказаться перед превосходящими силами противника. На помощь врагу может подойти еще один крейсер, а то и два или даже три, а за горизонтом вполне может скрываться и броненосец.

Долг капитана – сохранить и поддерживать боеспособность своего корабля, то есть сложившаяся ситуация предписывает уклонение от боя и немедленное бегство.

– Неприятель выбрасывает флажки, – доложил Кайлер.

Фон Кляйн снова поднес к глазам бинокль. На мачте эсминца развевались крохотные белые и красные пятнышки. Нет, на этот раз он просто обязан отвергнуть вызов на поединок.

– Очень хорошо, – сказал фон Кляйн.

Он вернулся к своему креслу в углу мостика, сел, опустил плечи и стал напряженно размышлять. Перед ним сейчас стояло много весьма любопытных проблем, и не последняя из них заключалась в том, насколько долго он может полным ходом идти на север, притом что ненасытные паровые котлы непрерывно пожирают уголь, а разрыв между «Блюхером» и вспомогательным судном снабжения «Эсфирь» будет с каждой минутой увеличиваться.

Капитан повернулся на кресле и посмотрел в даль за кормой. Эсминец был уже виден невооруженным глазом, и фон Кляйн раздраженно нахмурился. Этот англичанин будет идти за ним по пятам, не отставая и тявкая, как терьер, на весь эфир сообщая алчным британским эскадрам курс и скорость «Блюхера» – они небось уже и сейчас стягиваются к нему со всех сторон. Да, теперь можно ждать, что миноносец изо дня в день станет висеть у него на хвосте.

43

– Давай! Давай же! – кричал Чарльз Литтл, шлепая рукой по мягкому, подбитому волосом подлокотнику кресла и не отрывая глаз от «Ориона».

Вот уже всю ночь и целый день он наблюдал, как его напарник гонится за «Блюхером», кажется, уже нагоняет, но так медленно, что каждые полчаса приходится хватать дальномер, чтобы убедиться, так ли это.

Нос «Ориона» неестественно задрался вверх, и волны, которые он поднимал, пробиваясь корпусом сквозь упругую воду, в жарких солнечных лучах были похожи на белые крылья чайки – капитан «Ориона» Мандерсон приказал откачать за борт запас питьевой воды из резервуаров носовой части судна и успел расстрелять половину боезапаса из хранилища, расположенного там же. Всем членам экипажа, чье присутствие в передней части корабля необязательно, было приказано оставаться на корме и стоять на открытой палубе в качестве балласта, своим весом поддерживающего высокое положение носовой части «Ориона», чтобы можно было выжать из крейсера скорости еще хоть на дюйм.

Теперь для корабля настал самый опасный час в его жизни: он уже подбирался к той точке, куда уже смогут достать страшные девятидюймовые снаряды «Блюхера», а принимая во внимание разницу в скорости, пройдет еще не менее часа, прежде чем они смогут применить свои шестидюймовые пушечки. Все это время они будут идти под огнем кормовых орудий «Блюхера», не имея возможности им ответить.

У Чарльза сердце надрывалось, когда она наблюдал за этой погоней, поскольку к нему на «Бладхаунд» не поступило ни одной просьбы напрячь силы и сделать рывок. Резервы для увеличения скорости у него были, конечно, но их берегли на будущее: когда настанет нужный момент, крейсер сможет за пятьдесят минут сблизиться с «Блюхером» и открыть огонь на поражение, правда при непременном условии, что тот ответным огнем не превратит его в пылающий факел.

Итак, три боевых корабля на всех парах шли на север, догоняя вечно убегающий горизонт. Два длинных, летящих стрелой крейсера, оставляющих за собой шлейфы плотного, вонючего дыма, клубами валящего из трех труб на каждом, оскверняя радостно играющую солнечными бликами поверхность океана длинным двойным черным шлейфом, который медленно рассеивался в воздухе под легким восточным ветерком. Тем временем маленький «Бладхаунд» медленно, но верно заходил к «Блюхеру» сбоку, откуда, когда придет время, он станет наблюдать за тем, как ложатся снаряды, выпущенные «Орионом», и корректировать его огонь. При этом «Бладхаунд» постоянно держался от неприятеля за пределами пятнадцатимильной зоны, куда не могли добраться орудийные коготки «Блюхера».

– В любой момент можно ожидать, что «Блюхер» откроет огонь, сэр, – сказал штурман, выпрямляясь над секстантом, которым он измерял угол между сближающимися курсами двух крейсеров.

– Да, – согласно кивнул Чарльз. – Фон Кляйн должен сделать попытку и нанести несколько удачных ударов даже с такой дистанции.

– Не очень-то приятно будет на это смотреть.

– Для нас главное – не суетиться, запастись терпением, скрестить пальцы на удачу и надеяться, что старина «Орион» сможет… – Чарльз резко оборвал себя и сорвался с кресла. – Ну вот! «Блюхер», кажется, что-то затевает!

Силуэт германского крейсера за последние несколько секунд решительно изменился. Расстояние между его трубами расширилось, и теперь Чарльзу были видны горбатые очертания башен его носовых орудий.

– Ничего себе, он меняет курс! Этот мерзавец, черт побери, разворачивает к нам все орудия!

Лейтенант Кайлер внимательно всматривался в лицо капитана. Во сне оно казалось совершенно умиротворенным. Его лицо напомнило Кайлеру картину, которую он видел однажды в кафедральном соборе Нюрнберга, – святой Лука кисти Гольбейна. Те же тонкие черты, золотистая борода и усы, обрамляющие подвижные, чувственные губы. Он быстро отбросил эти мысли и наклонился. Осторожно коснулся плеча фон Кляйна.

– Капитан… Господин капитан, – позвал он.

Фон Кляйн открыл глаза, дымчато-голубые, слегка затуманенные со сна; но голос прозвучал бодро:

– В чем дело, Кайлер?

– Командир артиллерийской части докладывает, что через пятнадцать минут неприятель будет в пределах огневого поражения.

Фон Кляйн развернул кресло, быстрым взглядом окинул свой корабль. Из всех труб над головой клубами валил дым, из жерла каждой трубы в воздух летели снопы искр и непрерывно накатывали волны жара. На докрасна раскаленном металле, что видно было даже при ярком солнечном свете, пузырилась и хлопьями отваливалась краска. Машины «Блюхера» работали через силу, они вполне могли надорваться – такое напряжение проектировщиками предусмотрено не было. Одному богу было известно, какой вред наносит судну эта непрерывная гонка на всех парах. Фон Кляйн поморщился, он словно чувствовал протестующую дрожь корабля под ногами.

Капитан посмотрел за корму. На горизонте уже вырисовывался весь корпус британского крейсера. Разница в скоростях между ними была незначительной, зато превосходство «Блюхера» в огневой мощи было громадным. В голове мелькнула мысль о том, до чего же самонадеянны представители этой кичливой нации, которая постоянно, по собственной воле меряется с ними силой своих мужчин и кораблей вопреки поистине чудовищному превосходству германцев. Вечно на волкодавов посылают каких-то терьерчиков. Впрочем, улыбнулся он сам себе, чтобы понимать англичан, нужно быть самому англичанином… или сумасшедшим.

Фон Кляйн посмотрел на море за правым бортом. Британский эсминец уже почти поравнялся с ними. Но пока он далековато, с такой дистанции от него не будет большого вреда.

– Ну хорошо, Кайлер… – начал он и замолчал.

– Капитанский мостик – машинное отделение, – проверещал голос из переговорной трубы.

– Машинное отделение – капитанский мостик, – тут же ответил Кайлер.

– По левому борту подшипники коленчатого вала уже раскалились. Машину левого борта надо срочно останавливать.

Эти слова подействовали на фон Кляйна, как вылитое на голову ведро ледяной воды. Он бросился к переговорной трубе:

– Говорит капитан. Мне нужен еще час максимальной скорости!

– Не получится. Еще пятнадцать минут – и главный вал привода заклинит. Бог знает, сможем ли мы тогда его починить.

Целых пять секунд фон Кляйн, сгорбившись, молча стоял над переговорной трубой. Мозг его лихорадочно работал. На одном двигателе «Блюхер» сразу потеряет десять узлов скорости. Противник сможет маневрировать вокруг, как ему заблагорассудится; до темноты, возможно, будет держаться подальше, а там… Нет, надо немедленно атаковать, развернуться к врагу и бить из всех стволов.

– Продержись еще сколько можешь! – крикнул он и повернулся к трубе командира артиллерийской части. – Говорит капитан. Даю пять градусов право на борт и пятнадцать минут держу неприятеля перед правым траверзом. Потом буду вынужден снизить скорость. При первой возможности открыть огонь. – Фон Кляйн с лязгом закрыл крышку переговорной трубы и повернулся к старшине-сигнальщику. – Поднять вымпел «к бою».

Он проговорил это тихо, спокойно, но в глазах его пылали холодные, синие огоньки.

44

– Хорош, нечего сказать! – прошептал Чарльз Литтл, не опуская бинокля.

На фоне черных орудийных башен «Блюхера» беззвучно вспыхивали, сверкали огоньки пушечных выстрелов. Он быстро повел биноклем по водной поверхности и отыскал «Орион». Ныряя в волнах, тот уверенно и быстро сокращал с «Блюхером» дистанцию. Еще минут семь – и он сможет открыть ответный огонь.

Вдруг в четверти мили впереди из моря вырос ряд высоких столбов воды, величественных, как колонны древнегреческого храма; стройные и прекрасные, они сияли на солнце, как белый мрамор. И через секунду медленно опустились обратно в море.

– Недолет, – пробурчал штурман.

– Стволы еще не разогрелись, – прокомментировал Чарльз. – Господи, поскорей бы уж «Орион» подошел на подходящую дистанцию.

Снова недолет, и снова ближе к цели, и каждый раз снаряды «Блюхера» ложились все ближе к низкому корпусу «Ориона», и уже следующий бортовой залп упал почти вплотную к эсминцу, частично заслонив его тучей брызг, и тогда «Орион» принялся круто маневрировать.

– Еще три минуты, – сказал штурман хриплым от нервного напряжения голосом.

Залпы германского судна раздавались с регулярными интервалами в пятнадцать секунд, и снаряды ложились уже вокруг «Ориона» со всех сторон – один раз всего в пятидесяти футах от носа, и корабль на полном ходу влетел в стоящую колонну брызг, которая накрыла крейсер, смешиваясь с черным дымом из его труб.

– Давай, старичок! Вперед – и накрой мне его! Давай же, давай!

Чарльз вцепился в поручни и уже кричал как одержимый, в возбуждении боя забыв про достоинство, про свое звание и тридцатипятилетний возраст. Его поведение заразило всех остальных на капитанском мостике, они прыгали и кричали вместе с ним.

– Ага! Он открыл огонь! – заорал штурман.

– Открыл огонь!

– Давай, «Орион», давай!

На стволах передних орудий «Ориона» засверкали вспышки, еще и еще. Несмотря на легкий, дующий навстречу ветерок, до слуха донеслись громкие раскаты пушечных выстрелов.

– Недолет, – простонал Чарльз. – Он все еще вне зоны досягаемости.

– Снова недолет!

– Опять недолет…

Каждый раз огонь быстро корректировался, и главный сигнальщик с помощью сигнального фонаря передавал корректировку, которая принималась на капитанском мостике «Ориона».

– О господи! – простонал Чарльз.

– Попадание! – как эхо, отозвался штурман.

Тусклая, желтая вспышка, как сполох молнии в летний день, осветила кормовую палубу «Ориона», и почти сразу ее заволокло огромным клубом желтовато-серого дыма. Сквозь него Чарльз увидел, как задняя труба крейсера покачнулась, как пьяная, откинулась назад и под неестественным углом застыла.

– Он продолжает идти вперед!

«Орион» показался из облака дыма, утаскивая за собой, как погребальную плащаницу, его шлейф, но скорости, похоже, не сбавил, а стволы передних орудий продолжали периодически коротко вспыхивать, продолжая огонь.

– Теперь попал! – воскликнул штурман.

Чарльз быстро повернулся, успел увидеть, как на «Блюхере» взорвался снаряд, и лицо его осветилось широкой улыбкой.

– Давай! Бей его! Бей его! – заорал он.

Чарльз знал, что вооружение на «Блюхере» лучше, но он так же уязвим, как и «Орион». Обшивка его тонка, как яичная скорлупа, и если шестидюймовый снаряд ее пробьет, то урон будет ужасный.

Теперь уже оба крейсера обрушивали друг на друга град снарядов. Дистанция между ними сокращалась так быстро, что совсем скоро ни один снаряд не пролетит мимо цели. Из этой дуэли живым выйдет только один, или оба погибнут.

Чарльз попытался оценить нанесенный «Блюхеру» за последние несколько минут урон. На носовой части его разгорелся пожар. Ее лизали ядовито-желтые языки пламени. Палубные надстройки были разбиты и были похожи на зловещую скульптуру, корабль заволокла завеса дыма, его очертания казались в ней призрачными и неясными, и тем не менее каждые пятнадцать секунд башни орудий крейсера освещались короткими, несущими смерть вспышками.

Чарльз повернулся к «Ориону», чтобы понять, чей урон больше. Он поймал крейсер в бинокль, и в тот же самый момент «Орион» прекратил свое существование.

Снаряд огромной взрывной мощи попал в его паровые котлы, и от взрыва судно переломило пополам. Вверх, на высоту пятисот футов, выбросило огромное белое облако пара, которое полностью поглотило место трагедии. Пар висел над морем секунд тридцать, потом устало стал оседать и откатываться в сторону. А «Орион» пропал из виду. На воде расплылось широкое пятно масла, в котором плавали обломки, обозначившие его могилу. Стремительная атака крейсера закончилась полным его уничтожением.

Радостные крики на капитанском мостике «Бладхаунда» моментально умолкли, и наступило гробовое молчание. Ничто не нарушало его, даже подчеркивалось скорбным шумом ветра в снастях корабля и приглушенным стуком работающих двигателей.

45

Прошло долгих восемь часов, Чарльз Литтл обуздал наконец свою злость, а вместе с ней и ненависть к врагу, и сумел удержать себя на самой грани безумия в борьбе со страстным, всепоглощающим и самоубийственным желанием немедленно атаковать германский крейсер и геройски погибнуть, как погиб «Орион».

Как только «Орион» пошел на дно, «Блюхер» резко снизил скорость и с еще не потушенным пожаром на палубе развернулся и, словно раненый лев, поплелся на юг. Боевой вымпел на мачте почернел от дыма и был изорван шрапнелью в клочки.

Как только он скрылся, «Бладхаунд» сменил курс и медленно двинулся по расцвеченной пятнами машинного масла и усеянной обломками воде. Увы, в живых из команды «Ориона» не осталось никого – все погибли.

«Бладхаунд» снова развернулся и потащился вслед за подбитым «Блюхером», и ненависть, исходившая от команды эсминца, казалось, обладала такой силой, что непременно должна была материализоваться, настичь и уничтожить германский крейсер.

Но, стоя на капитанском мостике, Чарльз Литтл видел, что дым, поднимающийся с палубы «Блюхера», с каждой минутой заметно рассеивается, пламя становится меньше: видимо, команда крейсера хорошо знала свое дело. Наконец рассеялся в воздухе и последний хвост дыма.

– Пожар погашен, – сказал штурман.

Чарльз молчал. Он было надеялся, что пламя пожара доберется до боезапаса «Блюхера» и отправит крейсер в небытие так же, как был отправлен «Орион».

– Но он делает не больше шести узлов. Наверно, «Орион» попал ему в машинное отделение. – Штурман помолчал и с надеждой в голосе продолжил: – Держу пари, у него там в трюме серьезные повреждения. При такой скорости «Пегас» и «Ренонс» догонят нас уже завтра к полудню. У «Блюхера» тогда не останется ни единого шанса!

– Да, – тихо согласился Чарльз.

Вызванные в результате отчаянно-горячечных переговоров по радио два тяжелых крейсера северной эскадры «Пегас» и «Ренонс» уже спешили вдоль побережья Восточной Африки на выручку – им предстояло преодолеть разделявшие их пятьсот миль океана.

46

– Кайлер! Запросите-ка машинное, как у них там дела.

Лицо фон Кляйна было спокойно, однако на душе кошки скребли. Ночь подходила к концу, но в темноте даже маленький и хрупкий английский эсминец был для них опасен. Опасность угрожала отовсюду, каждую минуту ее можно было ждать с любой стороны океана. Левый двигатель кровь из носу надо исправить еще до темноты, это вопрос жизни и смерти. Крейсер должен набрать скорость и прорываться сквозь охотничьи стаи британцев на юг, где его ждет помощь «Эсфири», где можно пополнить расстрелянный боезапас и угрожающе истощившиеся запасы угля. И тогда крейсер «Блюхер» снова станет силой, с которой следует считаться. Но прежде всего нужно прибавить скорость.

– Капитан, – обратился к нему вновь появившийся Кайлер. – Начальник машинного отделения докладывает, что маслопровод очищен до опорного подшипника. Подшипник зачищен, повреждений на валу не обнаружено. В данную минуту происходит установка новых полуколец. Работа продвигается успешно.

Слушая Кайлера, фон Кляйн живо представил себе, как работают там полуголые люди, с ног до головы грязные от черной смазки, истекающие потом в жарком замкнутом пространстве тоннеля гребного вала.

– Сколько еще ждать? – спросил он.

– Обещал, что через два часа оба двигателя будут готовы к работе с полной нагрузкой.

Фон Кляйн облегченно вздохнул и бросил взгляд за корму, где за ними по пятам, как тень, следовал британский эсминец. На губах его появилась улыбка.

– Надеюсь, дружок, ты не робкого десятка. И когда увидишь, как я наращиваю скорость, будешь очень разочарован. И нынче же ночью попытаешься предпринять торпедную атаку, и тогда я тебя уничтожу, потому что неотрывный взгляд твоих глаз страшно меня смущает, – проговорил он так тихо, что губы его едва шевелились, а потом снова повернулся к Кайлеру. – Проверить огни боевого освещения и доложить.

– Слушаюсь, капитан.

Фон Кляйн прошел к переговорным трубам.

– Начальнику артиллерийской части, – произнес он. – Кормовые башенные орудия зарядить осветительными снарядами, стволы поднять под максимальным углом… – Он по порядку продолжил давать указания к подготовке к ночному бою. – …Сейчас всем орудийным расчетам дать отбой. Накормить, дать выспаться. С наступлением сумерек, по приказу «по местам, к бою» – уровень полной боевой готовности.

– Капитан, сэр!

Взволнованный голос застал капитана Чарльза Литтла врасплох, он даже вздрогнул и пролил из кружки какао. За весь день только раз он позволил себе немного отдохнуть, но не прошло и десяти минут, как отдых был прерван.

– В чем дело?

Он распахнул дверь штурманской рубки и бегом бросился к капитанскому мостику.

– «Блюхер» быстро наращивает обороты.

– Не может быть!

Удар был слишком жесток, Чарльз не удержался от этого крика. Он метнулся к переговорным трубам:

– Начальник артиллерийской части. Доложить о действиях цели.

– Пеленг, зеленый ноль-ноль. Дистанция – ноль-пять-ноль-пять-ноль. Скорость – семнадцать узлов.

Значит, все верно. Двигатели «Блюхера» снова работают на полную мощность, орудия его в рабочем состоянии. Гибель «Ориона» оказалась напрасна.

Чарльз вытер ладонью губы, пальцами ощущая свежую щетину. От нервного напряжения и чрезмерной усталости под слоем загара лицо его было мертвенно-бледно. Под глазами образовались темные пятна, в уголках глаз скопилась желтая слизь. Глаза налились кровью, и прядь волос, выбившаяся из-под околыша фуражки, от соленых брызг прилипла ко лбу. Он напряженно всматривался в сгущающиеся сумерки.

В груди снова нарастало безумное, целый день сжигавшее его желание, угрожавшее завладеть им полностью, – желание немедленно броситься в бой. Он больше не стал предпринимать никаких усилий, чтобы подавить его.

– Штурман, два градуса право руля. Полный вперед!

Прозвенел машинный телеграф, и «Бладхаунд» развернулся на месте, как лошадь для игры в поло. Чтобы набрать полную скорость, хватит получаса, и к этому времени будет уже темно.

– По местам! К бою!

Атаковать Чарльз собирался, когда совсем стемнеет, до восхода луны. Зазвенели склянки, возвещая сигнал тревоги, и, не отрывая глаз от черной точки на темнеющем горизонте, Чарльз выслушивал поступающие на капитанский мостик доклады и наконец услышал тот, которого ждал больше всего:

– Торпедные аппараты к бою готовы, сэр!

Он подошел к переговорной трубе.

– Торпедист, – начал он. – У тебя шанс поразить «Блюхер» с обоих бортов. Я постараюсь подобраться к нему как можно ближе.

Все, кто стоял на капитанском мостике вокруг Чарльза, услышав слова «как можно ближе», сразу поняли, что он вынес всем им смертный приговор.

Штурман, лейтенант Генри Сарджент, очень испугался. Он потихоньку полез в карман кителя и нащупал маленькое серебряное распятие, которое дала ему Линетта. Оно было теплым, нагрелось от тепла его тела. Генри крепко сжал распятие в ладони.

Он вспомнил, что Линетта носила его на груди, на серебряной цепочке, вспомнил, как она подняла руки к шее, чтобы расстегнуть ее. Цепочка зацепилась за густую копну ее лоснящихся волос, и Линетта, стоя на кровати лицом к нему, пыталась ее отцепить. Он наклонился вперед, чтобы ей помочь, и она приникла к нему, прижалась теплым, таким гладеньким, раздувшимся животом беременной женщины.

– Господь будет тебе защитой, мой дорогой муж, – прошептала Линетта. – Господи, прошу Тебя, сделай так, чтобы он вернулся к нам целым и невредимым.

И вот теперь Генри очень испугался за нее и за дочь, которой еще никогда не видел.

– Тверже держи штурвал, черт бы тебя побрал! – прикрикнул он на штурвального Герберта Крайера.

– Есть, сэр, – отозвался тот с едва заметной ноткой обиды в голосе.

В такую качку, когда волны необузданной яростью бросались на корабль, заставляя его рыскать носом то вправо, то влево, ни один штурвальный не смог бы удержать «Бладхаунд» прямо по курсу, он просто не успевал это сделать. Так что упрек был несправедлив, но причиной его был страх и нервное напряжение.

«Помолчал бы уж лучше, дружок, – отпарировал про себя Герберт. – Думаешь, ты один тут такой, кто хочет его догнать? Да заткнись ты и веди себя, как полагается офицеру и джентльмену, черт тебя побери!»

Герберт Крайер был непревзойденный мастер в таких вот бессловесных обменах остроумными репликами со своими офицерами. Это помогало ему легко переносить обиды, сглаживать душевные переживания. А сейчас, когда Герберта, как и всех остальных, обуял страх, в нем пробудилось желание говорить красиво.

«Вот наш Ромео мчится навстречу славе, черт бы ее побрал, а назад-то дороги нет», – мысленно произнес он.

Репутация капитана второго ранга Литтла в отношениях с дамами не была секретом ни для кого, и команда ласково окрестила его этим насмешливым прозвищем.

«Пошли с нами. Покричим на дьявола, пока наш Чарли целуется с его дочкой».

Герберт искоса посмотрел на своего капитана и усмехнулся. От страха усмешка получилась несколько хищной. Чарльз Литтл это заметил, но понял неверно. Он посчитал ее знаком все той же бешеной ярости, которая овладела им самим. Обмен улыбками произошел мгновенно, но, так и не поняв один другого, оба снова сосредоточили все внимание на очередной волне, сбивающей корабль с курса.

А Чарльзу тоже было страшно. И он очень боялся обнаружить в себе эту слабость – страх всю жизнь ходил с ним рука об руку, постоянно нашептывая ему: «Ну-ка поднажми, поднапрягись. Ты должен делать это лучше всех, быстрее и больше, чем все остальные, иначе над тобой станут смеяться. Тебе нельзя давать слабину, ни в чем, ни на секунду нельзя давать слабину!» Этот страх был его вечным спутником, верным товарищем в любых затеваемых им дерзких авантюрах.

Этот страх был рядом с тринадцатилетним Чарльзом на охоте, когда он сидел в засаде, стрелял из ружья и плакал горючими слезами: при каждом выстреле отдача больно била прикладом в его избитое до синяков плечо.

Этот страх наклонился над ним, когда он, держась за свою сломанную ключицу, валялся в грязи. «Вставай! – шипел на него страх. – Вставай!» Страх заставил его подняться на ноги и повел обратно к необъезженному жеребчику, заставил влезть на лошадь и потом влезать снова и снова.

Чарльз настолько привык откликаться на его голос, что, когда страх, скукожившийся и безобразный, сидел сейчас, сжавшись, рядом с ним, на досках капитанского мостика, его присутствие было почти осязаемо. «Докажи! Докажи!» – верещал он, и только один Чарльз слышал его голос. Для Чарльза сейчас был открыт только один путь: подобно соколу, устремившемуся на золотого орла, корабль под его командой летел на германский крейсер «Блюхер».

47

– Правый разворот – это у него отвлекающий маневр, – уверенно сказал Отто фон Кляйн, вглядываясь туда, где хрупкий силуэт английского эсминца почти растворился в сумерках. – Сейчас он снова разворачивается, чтобы пройти у нас за кормой. Будет атаковать с левого борта.

– Капитан, возможно, тут сразу двойной блеф, – нерешительно вставил Кайлер.

– Нет, – помотал золотистой бородой фон Кляйн. – Он попробует обойти нас под последними лучами заходящего солнца. Будет атаковать с востока.

Капитан, хмуря брови, еще немного подумал, стараясь предугадать следующий ход противника на шахматной доске океана.

– Ну-ка, Кайлер, проложите мне его курс, учитывая скорость двадцать пять узлов, левый поворот на четыре градуса через три минуты после последнего наблюдения, пробег в пятнадцать миль у нас за кормой и поворот на четыре градуса с правого борта. Если мы сохраним нынешний курс и скорость, где он окажется по отношению к нам через девяносто минут?

Кайлер работал быстро, и скоро у него был готов ответ. Фон Кляйн молча проверил каждый шаг его вычислений.

– Да, – согласился он с выводом Кайлера.

Он уже успел в голове сформулировать распоряжения по изменению курса и скорости так, чтобы подготовить «Бладхаунду» ловушку.

48

«Бладхаунд» шел на всех парах и, поднимая носовую волну в десять футов высотой и вспенивая воду, оставлял за кормой слегка фосфоресцирующий в темноте след длиной в четверть мили.

На борту «Блюхера» в темноту ночи вглядывалась сотня пар глаз, высматривая этот светящийся след. Люди ждали позади боевых огней на палубных надстройках, ждали в тускло освещенных башнях орудий, ждали на открытом капитанском мостике, и на верхушке мачты, и глубоко в чреве судна, – словом, вся команда крейсера «Блюхер» напряженно ждала.

Фон Кляйн отдал приказ: во-первых, снизить скорость, чтобы не так был заметен кормовой след его корабля, и, во-вторых, изменить курс на сорок пять градусов в противоположную материку сторону. Он хотел поймать англичанина на правом траверзе, за пределами дальности действия торпеды.

Капитан вглядывался в темное море, до ушей подняв отороченный мехом воротник шинели. Ночь была довольно прохладна. Черные воды моря, казалось, были беспредельны, необъятны – как и небо, усыпанное сияющей россыпью созвездий.

Десяток с лишним человек увидели его одновременно: тихо тянущийся по темным морским водам, неяркий, словно сотканный из эфира или переливающийся шлейф тумана, след англичанина.

– Осветительным! – резко подал команду фон Кляйн ждущим приказа пушкарям.

Такая близость английского эсминца встревожила его. Он надеялся обнаружить его не на такой близкой дистанции.

Высоко над океанскими просторами синевато-белым сиянием вспыхнули осветительные снаряды, да так ярко, что смотреть на них было больно глазам. Поверхность океана под этим светом казалась гладко отполированным эбонитом, на котором, словно высеченные, вспучились валы. Идущие на всех парах сближающимися курсами, оба корабля были освещены отчетливо и ярко, и расстояние между ними была всего-то какая-нибудь миля, а белые лучи мощных боевых прожекторов тянулись друг к другу, порой и соединялись, словно нерешительные руки любовников.

Противники открыли огонь почти одновременно, но хлопки небольших пушечек «Бладхаунда» сразу потонули в реве бортовых орудий крейсера «Блюхер».

«Блюхер» бил прямой наводкой, максимально, до горизонтального положения, опустив стволы своих орудий. Первый залп, – и огромные снаряды с воем пролетели чуть выше цели, прямо над открытым капитанским мостиком «Бладхаунда».

Поднятая ими волна разорванного в клочья воздуха подхватила Чарльза и швырнула его прямо на острый шпиль компаса. Он почувствовал, как трещат у него под мышкой ребра.

– Четыре градуса право руля! – скомандовал он хриплым от боли голосом. – Курс на противника!

Как балетный танцовщик, «Бладхаунд» изящно развернулся и устремился прямо на «Блюхер».

Следующий бортовой залп крейсера снова оказался высок, но в бой вступила вспомогательная артиллерия, и четырехфунтовый снаряд одного из скорострельных орудий малого калибра попал в пост управления огнем «Бладхаунда». Раздался взрыв, и все вокруг было осыпано визжащим ливнем шрапнели.

Штурмана убило мгновенно, верхушку черепа срезало, как скорлупу сваренного всмятку яйца. Он упал на палубу мостика, заляпав ее своими теплыми мозгами.

В правый локоть Герберта Крайера попал раскаленный осколок снаряда размером с ноготь большого пальца и вдребезги раздробил ему кость. Он охнул от боли и повис на рулевом колесе.

– Держать штурвал! Держать, прямо по курсу!

Приказ капитана прозвучал как в тумане, почти нечленораздельно, как речь идиота. Герберт Крайер подтянулся и левой рукой повернул штурвал, чтобы пресечь резкий уход корабля в сторону, но правая рука его бессильно повисла, а без нее получалось плохо.

– Держи курс, парень. Держи!

Снова этот глухой, словно пьяный голос… Крайер понял, что Чарльз Литтл стоит рядом, что его руки на рулевом колесе, и капитан помогает ему не сбиться с этого безумного курса.

– Слушаюсь, сэр.

Крайер посмотрел на капитана и снова охнул. На этот раз от ужаса. Острый как бритва кусок стали срезал у Чарльза Литтла ухо и часть щеки, обнажив челюстную кость и торчащие из нее белые зубы. Изрезанная в лохмотья плоть свисала ему до груди, и из разорванных кровеносных сосудов сочилась и хлестала темная кровь.

Двое раненых сгорбились над штурвалом, направляя эсминец на германский крейсер, а в ногах у них валялся третий, уже мертвый.

В ярком, как дневной свет, сиянии осветительных снарядов море вокруг корчилось под хлесткими ударами снарядов, клокотало от взрывов в оглушительной какофонии непрерывно бьющих орудий «Блюхера». В небо величественно взмывали высокие башни воды и тут же рушились, оставляя на взбаламученной и бурливой поверхности белую пену.

Упорно продолжающий идти вперед «Бладхаунд» вдруг застыл на месте, словно напоролся на гранитную скалу. Палуба под ногами бешено сотряслась и словно встала на дыбы. Девятидюймовый снаряд попал прямо в носовую часть.

– Лево руля!

Приказ Чарльза Литтла прозвучал невнятно, рот его был полон крови, и губы хлюпали. Они вдвоем навалились на штурвал, поворачивая его до отказа.

Но эсминец «Бладхаунд» уже погибал. Снаряд широко расколол носовую часть, сорвал листовую обшивку, развернул ее веером, словно лепестки чудовищной орхидеи. В образовавшуюся широкую щель хлынула черная вода ночного моря. Нос уходил под воду, корпус вяло оседал, корма задиралась вверх, и штурвал уже почти не вращался. Но, даже погибая, судно отчаянно пыталось повиноваться рулю. Медленно, короткими толчками, словно превозмогая боль, «Бладхаунд» развернулся.

Чарльз Литтл бросил рулевое колесо и, пошатываясь, двинулся к правому борту. Ноги онемели и не слушались, организм от потери крови ослаб, в ушах оглушительно бухала кровь. Дошел до борта, схватился за поручень, вглядываясь вниз, туда, где на нижней палубе располагались трубы торпедного аппарата.

Трубы выглядели как стаканы для толстых сигар, и, несмотря на крайнее утомление, он с радостью увидел рядом с ними матросов, обслуживающий их расчет, – люди сидели на корточках, прячась за перегородкой из брони, и ждали, когда «Бладхаунд» развернется и «Блюхер» подставит им свой правый борт.

– Ну, поворачивайся, старичок. Давай же, давай! Вот так! Поворачивайся! – проскрипел сквозь кровь во рту Чарльз.

В эсминец ударил еще один снаряд, и корабль дернулся в смертельной агонии. Возможно, этого движения, да еще случайного толчка подоспевшей волны оказалось достаточно, чтобы корабль забрал недостающие несколько градусов.

Там, как раз там, куда смотрели теперь трубы торпедных аппаратов, залитый светом собственных осветительных снарядов и вспышками из стволов своих орудий, перед ними стоял германский крейсер.

Чарльз услышал громкие звуки – вжух, вжух, вжух, вжух, – это одна за другой выстреливали торпеды. Видел, как их длинные, похожие на акулу тела срываются вниз, падают на воду; видел четыре белых следа, боевым клином уходящие вдаль, а за своей спиной услышал искаженный переговорной трубой торжествующий крик командира торпедно-боевой части:

– Сработали все четыре, идут прямо на цель!

Как ударили его торпеды, Чарльз так и не увидел: в мостовой переход в трех футах под ним ударил девятидюймовый снаряд «Блюхера». В одно мгновение он оказался в эпицентре взрыва, где температура была как на поверхности Солнца.

49

Отто фон Кляйн смотрел, как его снаряды рвут на части английский эсминец. Как над ним вздымаются оранжевые языки пламени и, словно зловещий, адский цветок, над просторами океана распускается огромный клуб черного дыма. Водная поверхность была покрыта рябью от падающих после взрывов обломков, от снарядов и их осколков – «Блюхер» все еще продолжал вести огонь из всех орудий.

– Прекратить огонь! – скомандовал он, не отрывая глаз от пышного зрелища учиненных им разрушений.

Над головами разорвалось еще несколько осветительных снарядов, и фон Кляйн поднес руку к глазам, прижал большой и указательный пальцы к опущенным векам, прикрывая их от пронзительно яркого света. Дело закончено. Он очень устал.

Да, он устал, нервы истощены, физическая энергия на исходе, в голове полная каша от этой непрерывной утомительной работы за последние два дня и две ночи непрерывного напряжения всех сил. А в душе фон Кляйн испытывал грусть: ему было жаль погибших смельчаков, с глубокой печалью глядел он на страшные разрушения, причиной которых был он сам.

Все еще прикрывая глаза, фон Кляйн открыл рот, собираясь отдать приказ снова взять курс на юг, но не успели слова сорваться с его губ, как раздался дикий крик впередсмотрящего:

– Торпеды! Подходят к правому борту!

Несколько бесконечных секунд фон Кляйн не знал, что делать. Он уже отправил свой мозг отдыхать, все его существо успело охватить некое оцепенение. Битва окончена, он спустился с вершины высочайшей концентрации всех сил, на которой старался удерживаться последние отчаянные часы. Сейчас, чтобы собрать оставшиеся резервы, надо было сделать сознательное физическое усилие, а за эти несколько секунд торпеды, выпущенные «Бладхаундом» в его предсмертной агонии, успеют нанести свой мстительный удар.

Наконец фон Кляйн сбросил цепи сковавшей его разум вялости. Он рванулся к правым поручням капитанского мостика и в свете осветительных снарядов увидел бледный фосфоресцирующий след четырех торпед. В темной воде они были похожи на хвосты метеоров в ночном небе.

– Право руля! Всем двигателям – полный назад! – закричал он тоненьким от ужаса голосом.

Корабль у него под ногами, сдвинутый огромными, мощно, вгрызающимися в океанскую воду винтами, пошел в сторону, пытаясь поскорей уйти прочь, не допустить роковой встречи с несущимися к нему торпедами.

Капитан обреченно стоял на месте, мысленно осыпая себя бранью: «Я должен был это предвидеть! Должен был понимать, что эсминец еще способен на это».

Фон Кляйн беспомощно смотрел, как к нему приближаются, быстро удлиняясь, четыре белые линии.

В самые последние секунды в груди его поднялась волна горячей надежды. Три торпеды пройдут мимо. Сомнений в этом уже не было. «Блюхер» успеет от них уклониться, они пройдут под самым его носом. А вот четвертая… очень может быть, она тоже пройдет мимо.

Он вцепился пальцами в поручни с такой силой, что показалось, будто они вдавились в металл. Гортань перехватило, стало трудно дышать.

«Блюхер» тяжело отводил нос в сторону. Ах, если бы он подал команду хотя бы на пять секунд раньше…

Торпеда ударила крейсер на глубине пяти футов, попав в самый кончик изгибающегося в этом месте киля. Взрыв поднял в воздух, на высоту ста пятидесяти футов, гору белой воды. Сила взрыва была такова, что «Блюхер» задрал нос и словно встал на дыбы, а Отто фон Кляйн со всеми его офицерами тяжело повалились на стальную палубу мостика.

Фон Кляйн кое-как поднялся на колени и посмотрел вперед. Над «Блюхером» висело облако мелких капель воды, сверкая в лучах осветительных снарядов, словно жемчужная пыль, и медленно оседая.

* * *

Всю эту ночь они боролись за то, чтобы «Блюхер» не пошел ко дну.

Наглухо запаяли носовую часть корабля пятидюймовыми стальными дверями, взятыми из водонепроницаемой переборки, заперев ими тридцать матросов, чьи боевые посты находились на носу корабля. В течение суматошной ночной работы фон Кляйну не раз представлялась картина, как плавают лицом вниз эти люди в затопленных отсеках.

Пока по всему кораблю стучали насосы, откачивая сотни тонн затопившей трюмы морской воды, фон Кляйн покинул капитанский мостик, и вместе с командиром инженерной части, капитаном третьего ранга, а также начальником службы спасательно-восстановительных работ они составили список полученных крейсером повреждений.

На рассвете они с мрачными лицами собрались в штурманской рубке за капитанским мостиком и дали критическую оценку общей ситуации.

– Господин Лохткампер, какова у нас на данный момент мощность двигателей, сколько узлов они могут дать? – задал фон Кляйн вопрос инженеру.

– Я-то могу дать все, что есть, – ответил тот.

Половину лица инженера покрывал темно-красный кровоподтек, полученный им, когда при взрыве торпеды его швырнуло на клапан парового крана.

– Но передняя переборка, – продолжил он, – съест больше пяти узлов. Она возьмет на себя основную силу напора воды.

Фон Кляйн развернул кресло к начальнику службы спасательно-восстановительных работ.

– Какие виды ремонта мы можем произвести в море?

– Никаких, капитан. Мы укрепили на носу водонепроницаемую переборку. Залатали пробоины. Но что касается повреждений в подводной части судна, тут мы бессильны. Корабль требуется поставить в сухой док… или, в крайнем случае, в тихое место, где нет волнения и где я смогу послать водолазов. Нам нужно зайти в какой-нибудь порт.

Фон Кляйн откинулся на спинку кресла и стал думать.

Единственный дружественный порт в пределах шести тысяч миль – Дар-эс-Салам, столица Германской Восточной Африки, но ему было хорошо известно, что британцы его блокировали. Он сразу вычеркнул его из списка предполагаемых мест, где можно укрыться.

Какой-нибудь остров? Занзибар, например? Сейшельские острова? Маврикий? Все эти территории враждебны, здесь якоря не бросить – тут же накинется британская эскадра.

Устье какой-нибудь реки? Скажем, Замбези… Нет, это португальская территория, да и зайти в нее можно только на первые несколько миль, дальше она не судоходна.

И вдруг он открыл глаза. На германской территории существует такой уголок, вполне судоходное местечко, где вглубь материка миль на двадцать может пройти корабль даже с водоизмещением крейсера «Блюхер». От подхода с суши место это защищено труднопроходимой местностью, а за помощью, что касается защиты, снабжения продовольствием и предоставления рабочей силы, можно обратиться к представителям власти Германии.

– Кайлер, – сказал он, – прошу вас, проложите маршрут к устью Кикуньи в дельте реки Руфиджи.

Через пять дней, преодолевая страшные трудности, крейсер «Блюхер» медленно, словно хромая сколопендра, вошел в самый северный рукав дельты реки Руфиджи. Корабль почернел от дыма во время сражения, снасти его висели клочьями, надпалубные надстройки были пробиты осколками разорвавшихся снарядов. Вздутая носовая часть искорежена, в передних отсеках плескалась морская вода, где она закипала и сквозь ужасные пробоины в обшивке проливалась обратно в море.

Заросли мангровых деревьев по обеим сторонам протоки, мимо которых шел «Блюхер», тянули к ним ветви и, казалось, хотели обнять корабль, как бы приветствуя его приход.

На воду были спущены две шлюпки, и они, словно деловитые водяные жучки, устремились вперед, перед носом крейсера. Матросы мерили лотом глубину протоки, отыскивая место, где можно бросить якорь. «Блюхер» постепенно, словно ползком, пробирался все глубже и глубже в дебри дельты. Найдя местечко, где проточные воды Руфиджи промыли между двумя островами глубокий заливчик с естественной пристанью с обеих сторон, крейсер остановился.

50

Герман Флейшер вытер полотенцем лицо и шею и посмотрел на пропитавшуюся влагой материю. Господи, как он ненавидел бассейн реки Руфиджи! Как только он вошел в эту влажную, зловонную, жаркую атмосферу, сразу в коже открылись тысячи крохотных дырочек, откуда полилась хранящаяся в его организме жидкость.

Перспектива застрять здесь надолго возбуждала в нем мрачное недовольство всем на свете. Особенно его раздражал этот юный сноб, стоящий рядом с ним на палубе полубака парового катера. Герман бросил на него быстрый взгляд. Лицо его было безмятежно, будто он неторопливо прогуливался по бульвару Унтер-ден-Линден в июньский полдень. Этот юнец щеголял переливающейся белизной, выстиранной и тщательно выглаженной, без единой складочки, тропической формой, в отличие от плотной вельветовой на комиссаре, которая везде топорщилась, а кроме того, под мышками и в промежности была влажной от пота. Снова будет раздражение; черт побери, уже начинает чесаться – Флейшер с унылым видом поскреб это место, но, заметив улыбочку лейтенанта, бросил это занятие.

– Далеко еще до «Блюхера»? – спросил Флейшер и вдруг, несколько запоздало, назвал его по имени, правда без упоминания воинского звания: – Далеко еще, а, Кайлер?

Ну да, надо почаще напоминать щенку, что, собственно, его должность соответствует званию полковника и он гораздо выше по чину этого лейтенантишки.

– Еще один поворот, комиссар, – ответил Кайлер.

Ленивая интонация в его голосе пробудила в голове Флейшера мысли о шампанском, об опере, о шумных лыжных прогулках и об охоте на кабанов.

– Надеюсь, капитан фон Кляйн как следует подготовился к вражескому нападению? – спросил он.

– Корабль стоит в надежном месте, – отозвался Кайлер.

Впервые в его ответе послышались нервные нотки, и Флейшер сразу ухватился за это. Он почуял благоприятный случай. За последние два дня, с тех пор как он познакомился с Кайлером в месте слияния с рекой Руаха, Герман старательно пытался нащупать у него хоть какую-нибудь слабость.

– Скажите мне, Кайлер… – доверительно понизил он голос, – все это, конечно, останется строго между нами… но вы действительно считаете, что капитан фон Кляйн способен справиться со сложившейся ситуацией? То есть я хочу сказать… не думаете ли вы, что другой человек мог бы достичь более удовлетворительного результата?

А-а! Есть! Смотри-ка, как он покраснел, какая злость вспыхнула на загорелых щечках. В первый раз преимущество было на стороне Германа Флейшера.

– Комиссар Флейшер, – начал Кайлер, говорил он тихо, но, прислушиваясь к его интонациям, Герман так и ликовал. – Капитан фон Кляйн, под командой которого мне выпала честь служить, самый опытный, искусный и смелый офицер. Более того, он еще и джентльмен.

– И что? – хмыкнул Герман. – Тогда зачем этот образец совершенства прячет свою простреленную задницу в дельте Руфиджи? – Он откинул назад голову и торжествующе загоготал во все горло.

– В другое время и при других обстоятельствах я попросил бы вас взять свои слова обратно.

Кайлер повернулся и пошел к передним поручням. Он стоял, глядя вперед, а катер, попыхивая, преодолел еще один поворот, за которым открылась все та же безотрадная перспектива темной воды и мангрового леса.

– Вот перед вами и «Блюхер», – сказал Кайлер, не поворачивая головы.

Но, кроме гладкой водной поверхности и мангровых деревьев, раскинувших плотные, кудрявые верхушки над поднимающимся горбом берегом, впереди ничего не было видно. Пухленькое смеющееся лицо Германа превратилось в застывшую маску, глазки в поисках крейсера забегали, улыбочка превратилась в оскал: он решил, что лейтенант его дразнит. На якоре в этом русле никакого военного крейсера определенно нет.

– Лейтенант… – сердито начал было Флейшер, но тут же умолк.

Высокое место суши было разделено узкой протокой, шириной не более сотни ярдов, огороженной с двух сторон мангровым лесом и перекрытой хаотично наваленной грудой растительности. Ничего не понимая, он уставился на это место, но вдруг разглядел сетку, утыканную ветками мангровых зарослей, а под ней неясные очертания орудийных башен и палубных надстроек.

Маскировка была устроена с замечательным искусством. С расстояния в три сотни ярдов «Блюхер» был совершенно невидим.

51

Пузырьки поднимались вверх так медленно, словно эта темная вода была густа, как разогретый мед. Но, достигнув поверхности, как в кипящей кастрюле, сразу лопались. Перегнувшись через перила носовой палубы «Блюхера», капитан фон Кляйн вглядывался в происходящее внизу движение с сосредоточенностью человека, который пытается увидеть в зеркале темных вод реки Руфиджи свое будущее. Вот уже два часа он стоял и чего-то ждал, молча посасывая одну за другой небольшие, черные сигары, время от времени встряхиваясь и принимая более удобную позу.

Тело его сейчас отдыхало, зато мозг напряженно работал, без конца перебирая в уме планы приготовлений к дальнейшему походу. Собственно, сами планы были уже составлены, он просто мысленно их перебирал и никаких упущений не находил.

Он уже выслал шлюпку с шестью матросами за пятнадцать миль вниз по течению к самому входу в дельту. Они выбрали местечко повыше над протокой, разбили там лагерь и установили наблюдение, не подходит ли британская эскадра, намереваясь блокировать выход в открытое море.

Перед тем как подниматься вверх по течению, команда «Блюхера» оставила за собой заграждение из последних оставшихся у них шаровидных, рогатых мин. И теперь ни один британский корабль не сможет пройти к ним.

Возможность нападения с суши была маловероятна, тем не менее фон Кляйн и вокруг крейсера устроил систему обороны. Половина личного состава экипажа была сейчас на берегу, они натягивали сетки на всех возможных путях подхода. В мангровых зарослях были прорублены сектора обстрела, и в каждом выставлен пулемет «максим». Были выстроены и укомплектованы личным составом грубые защитные сооружения из земли и древесных стволов, выкопаны ходы сообщения, так что к обороне он подготовился.

После долгих споров с начальником медицинской службы фон Кляйн отдал ряд приказов, направленных на охрану здоровья своих подчиненных. Они касались очистки воды, организации туалетов и удаления отходов, ежедневной раздачи по пять таблеток хинина на человека и еще пятидесяти других мер предосторожности, направленных на защиту здоровья и морального духа личного состава.

Фон Кляйн приказал провести инвентаризацию запасов еды и материальных средств и был доволен тем, что при разумной экономии они смогут продержаться еще не менее четырех месяцев. А впоследствии можно будет перейти к ловле рыбы, охоте и другим способам добывания пищи.

Он отправил Кайлера вверх по течению, чтобы тот вступил в контакт с германским комиссаром и обратился к нему с просьбой о сотрудничестве.

Четыре дня ушло на то, чтобы как следует замаскировать стоящий на якоре крейсер, оборудовать на передней палубе под солнцем мастерскую, чтобы технические специалисты могли работать с относительными удобствами. И теперь наконец они приступили к полной оценке подводных повреждений «Блюхера».

За спиной он услышал, как старшина отдает приказ подчиненным, работающим с домкратом:

– Так, давай поднимай, только не торопись, медленно.

Завелся небольшой вспомогательный двигатель, и домкрат, журча и жалобно попискивая, включился в работу. Облокотившийся о перила фон Кляйн пошевелился и снова полностью сосредоточил внимание на том, что происходит внизу, под водой.

Из воды равномерно выбрали прочный трос и трубку подачи воздуха, поверхность ее всколыхнулась, из нее показался шлем водолаза, потом водолаза вытащили целиком, и он на тросе повис в воздухе в черном резиновом, блестящем от влаги скафандре, в шлеме с тремя схваченными медными кольцами иллюминаторами, похожими на огромные глаза какого-то страшного морского чудища. Наконец водолаза подняли на борт и опустили на палубу.

К нему поспешили двое матросов, отвинтили болты на шее, сняли тяжелый шлем, под которым оказалась голова начальника службы спасательно-восстановительных работ Лохткампера. Вечно озабоченное лицо, плоское и морщинистое, как у бульдога, казалось еще более озабоченным благодаря прорезавшей нахмуренный лоб морщине. Он посмотрел на своего капитана и тихо покачал головой.

– Когда будете готовы, зайдите ко мне в каюту, – сказал фон Кляйн и отправился к себе.

– Рюмочку коньяка? – предложил фон Кляйн.

– Не откажусь, – отозвался Лохткампер.

В этой изящно обставленной каюте он явно смотрелся не на своем месте. У него были большие руки с исцарапанными пальцами, в кожу которых, казалось, навсегда въелись машинное масло и грязь, и распухшими от постоянной работы с металлом костяшками. Когда он по приглашению капитана сел в кресло, стало казаться, что коленок на его ногах больше, чем надо.

– Итак, – начал фон Кляйн.

Лохткампер стал докладывать. Он говорил минут десять, фон Кляйн внимательно слушал, стараясь продраться сквозь лабиринт технических терминов, среди которых то и дело ни к селу ни к городу проскакивала причудливая непристойная брань. В моменты особенно глубокой сосредоточенности Лохткампер прибегал к площадным идиомам своего родного Гамбурга, и фон Кляйн не мог сдержать улыбку, когда вдруг собеседник ему сообщал, что «копулятивная торпеда» совершила развратные действия над рамой ходовой части корабля, взломав его обшивку и поставив под вопрос его моральные устои. Порой описания инженера напоминали рассказы о том, что происходит в борделе во время субботней ночной драки.

– Так это возможно восстановить? – спросил наконец фон Кляйн.

– Для этого нужно вырезать всю, так ее и так, обшивку, поднять ее на палубу, еще раз перекроить, заново сварить и обработать. Но нам все равно не хватает как минимум восьмисот, так их и так, квадратных футов листовой стали, господин капитан.

– В дельте реки Руфиджи такой товар вряд ли легко достанешь, – задумчиво проговорил фон Кляйн.

– Точно так, господин капитан.

– А если я, скажем, достану для вас листовой стали… как долго протянется ремонт?

– Месяца два… возможно.

– Когда сможете начать?

– Да хоть прямо сейчас, господин капитан.

– Тогда начинайте, – сказал фон Кляйн.

Лохткампер осушил свой бокал, облизал губы и встал.

– Прекрасный коньяк, господин капитан, – поблагодарил он и вразвалочку вышел из каюты.

52

Задрав голову вверх, Герман Флейшер с изумленным любопытством сухопутного человека разглядывал огромный боевой корабль. Он видел зияющие пробоины в тех местах, куда попали снаряды «Ориона», черную подпалину там, где прошел яростный пожар, там и сям разбросанные дырки и трещины, испещрившие палубные надстройки, а потом взгляд его обратился к носовой части судна. Над водой висели подвесные люльки, в которых сидело по несколько матросов, освещаемых ярким голубоватым светом сварочных горелок.

– Боже мой, какой ужасный разгром! – с садистским наслаждением проговорил он.

Кайлер пропустил это замечание мимо ушей. Он был занят тем, что указывал рулевому из аборигенов причалить к трапу, спускающемуся по борту «Блюхера». Даже присутствие рядом этого потного мужлана, то есть Флейшера, не могло подпортить ему удовольствия: наконец-то он вернулся домой. Для Эрнста Кайлера крейсер «Блюхер» был дом родной в глубочайшем смысле этого слова – здесь для него сосредоточилось все, что он ценил в жизни, включая человека, к которому он испытывал чувство преданности гораздо более глубокое, чем чувство сына к отцу. Сейчас он с наслаждением предвкушал увидеть на губах фон Кляйна улыбку и услышать очередную похвалу за хорошо проделанную работу.

– А-а, Кайлер! – воскликнул фон Кляйн, встал из-за рабочего стола и пошел навстречу, чтобы приветствовать своего лейтенанта. – Уже вернулись? Так скоро? Нашли Флейшера?

– Он ждет вас за дверью, господин капитан.

– Отлично, отлично. Зовите его.

Герман Флейшер спустился по трапу вниз, неуверенно переступил порог каюты и подозрительно сощурился. Мозг его автоматически принялся переводить увиденную здесь мебель в рейхсмарки, а заодно и вышитые голубым, золотым и красным шелком персидские ковры. Мягкие стулья и кресла обиты кожей, вся массивная мебель, а также стенная обшивка из полированного красного дерева. Осветительные приборы из бронзы, хрустальные бокалы в баре сверкали, как алмазы, а с обеих их сторон плотным строем красовались бутылки, украшенные этикетками самых богатых производителей Шампани, Эльзаса и Рейнской области. На стене напротив стола висел портрет маслом, на котором были изображены две женщины, обе хороши собой, с золотистыми волосами, по-видимому мать и дочь. Иллюминаторы были забраны занавесками из зеленого бархата с золотыми шнурками и кисточками.

Герман решил, что этот граф, должно быть, очень богат. А богатство он очень уважал, это сразу видно было по тому, как он шагнул вперед, встал навытяжку, щелкнул каблуками, подобрал свой толстый живот и согнулся в поклоне.

– Господин капитан. Я явился сразу, как только получил ваше послание, – отрапортовал он.

– Благодарю вас, комиссар, – отсалютовал ему в ответ фон Кляйн. – Не хотите ли для начала подкрепиться?

– Стаканчик пива и… – неуверенно замялся Герман, он не сомневался в том, что где-то на борту «Блюхера» спрятана настоящая сокровищница всяких деликатесов, – и чего-нибудь перекусить. У меня с полудня маковой росинки во рту не было.

Была уже середина дня. В двухчасовом воздержании от принятия пищи фон Кляйн не смог усмотреть ничего необычного, но все же приказал своему стюарду принести все, что нужно, а сам открыл для гостя бутылку пива.

– Должен поздравить вас, капитан, с блестящей победой над двумя английскими боевыми кораблями. Это было великолепно, честное слово, великолепно!

Откинувшись на спинку кожаного кресла, Флейшер принялся вытирать потное лицо и шею, а Кайлер, услышав, как изменились его интонации, ехидно усмехнулся.

– Эта победа дорого нам досталась, – пробормотал фон Кляйн, подвигая стакан поближе к Флейшеру. – И теперь я нуждаюсь в вашей помощи.

– Ну разумеется! Вам стоит только сказать.

Фон Кляйн вернулся к своему столу, сел и подвинул к себе пачку бумаг с заметками. Из замшевого футляра достал очки в золотой оправе и водрузил их на нос.

– Господин комиссар… – начал было капитан, но в этот момент вдруг совершенно лишился внимания Флейшера.

Раздался осторожный стук в дверь, это вернулся капитанский стюард с большим, обильно нагруженным резным подносом. Он поставил его на столик рядом с креслом Флейшера.

– Матерь Божия! – прошептал Герман, и глазки его заблестели, а над верхней губой от волнения выступили свежие капельки пота. – Копченый лосось!

Ни фон Кляйн, ни Кайлер прежде не удостаивались чести видеть, как Герман обедает. И вот теперь, охваченные благоговейным ужасом, не говоря ни слова, они это лицезрели. Да-а, этот человек знал толк в еде и работал челюстями мастерски, с огромной самоотдачей, позабыв обо всем на свете. Через некоторое время фон Кляйн сделал еще одну попытку привлечь внимание Германа: он негромко покашлял и пошелестел своими заметками, но сопение и негромкие, сладострастные постанывания комиссара продолжались. Фон Кляйн бросил быстрый взгляд на лейтенанта и приподнял бровь над золотой оправой очков, но Кайлер ответил ему лишь смущенной улыбочкой. Комиссар сейчас был так похож на человека, испытывающего оргазм – чувство глубоко интимное, – что фон Кляйн был просто обязан закурить сигару и сосредоточить все внимание на висящем напротив двойном портрете жены с дочерью.

Шумный вздох сообщил присутствующим, что настал кульминационный момент, и фон Кляйн снова посмотрел на гостя. Тот откинулся назад, на румяном, округлом лице его играла рассеянная, дремотная улыбка. Тарелка была пуста, и с нежной печалью человека, который все еще не забыл об утраченной любви, Герман ткнул указательным пальцем в последний кусочек красного мяса и поднес его ко рту.

– Это был лучший лосось, какой я когда-либо пробовал, – сказал он.

– Я рад, что вам понравилось, – отозвался фон Кляйн слегка охрипшим голосом.

Все зрелище в целом вызывало у него легкую тошноту.

– Не могу ли я обеспокоить вас, капитан, попросив еще стаканчик пива? – пробормотал Герман.

Фон Кляйн кивнул Кайлеру, лейтенант подошел и снова наполнил стакан Флейшера.

– Господин комиссар, – начал капитан. – Мне необходимо, чтобы сюда к нам доставили как минимум восемьсот квадратных футов полуторадюймового стального листа. Я хочу, чтобы это было исполнено в пределах шести недель.

Герман Флейшер весело рассмеялся. Так смеется взрослый мужчина над детской сказочкой про волшебниц и колдунов. Но тут Флейшер вдруг встретился взглядом с глазами фон Кляйна… и смех его резко оборвался.

– В гавани Дар-эс-Салама, блокированной британцами, стоит пароход «Рейнлендер», – тихим и отчетливым голосом продолжал фон Кляйн. – Вы как можно скорее отправляетесь туда. С вами я пошлю одного из своих инженеров. Вы должны вытащить пароход на берег и снять с него обшивку. А потом организовать транспортировку листов сюда.

– Но Дар-эс-Салам отсюда в ста километрах, – проговорил ошеломленный Герман.

– Судя по адмиралтейской карте, семьдесят пять, – поправил его фон Кляйн.

– Эти листы весят не одну тонну! – вскричал комиссар.

– На территории Германской Восточной Африки обитает не одна сотня тысяч туземцев. Я нисколько не сомневаюсь в том, что вы сможете убедить их потрудиться ради нас.

– Но по такому маршруту немыслимо… и более того, к северу отсюда орудует банда вражеских партизан. Кстати, их возглавляют как раз те бандиты, которым вы дали спастись, потопив их корабль неподалеку от устья этой реки. – В ужасном волнении Флейшер даже вскочил, направив свой толстый обличительный перст на фон Кляйна. – Да, это вы дали им спастись. И теперь они разоряют всю провинцию. Если я только попробую провести тяжело груженный и медленно движущийся караван носильщиков из Дар-эс-Салама, то и пяти километров не успею пройти, как им сообщат об этом. Это безумие – я не стану этого делать!

– В таком случае у вас есть выбор, – одними губами улыбнулся фон Кляйн. – Английские мародеры или расстрел на месте, прямо на этой палубе. Выбирайте.

– Что вы хотите этим сказать?! – завопил Флейшер.

– Я хочу этим сказать, что моя просьба теперь больше не просьба. Это приказ. Если вы его нарушите, я немедленно предам вас военно-полевому суду.

Фон Кляйн достал золотые часы и проверил время.

– Думаю, мы не станем придавать большого значения формальностям и расстреляем вас еще до темноты. Как вы думаете, а, Кайлер?

– До темноты можем, конечно, не успеть, господин капитан. Но я надеюсь, мы справимся.

53

Когда губернатор Мозамбика предложил Флинну капитанскую должность в португальской армии, последовала безобразная сцена. Флинн был твердо убежден в том, что он заслуживает должности не ниже полковничьей. И высказался в том духе, что их деловому сотрудничеству пришел конец. Тогда губернатор парировал тем, что посулил ему майора, а сам мигнул адъютанту, чтобы тот снова наполнил стакан Флинна. Флинн принял оба предложения, правда одно из них – без особого удовольствия. Это происходило семь месяцев назад, всего через несколько недель после разорения Лалапанци.

С тех пор армия Флинна, состоящая из разношерстного сброда численностью до ста человек местного населения, возглавляемая им самим, а также Себастьяном и Розой Олдсмит, почти непрерывно вела операции на германской территории. Они провели рейд на подъездном железнодорожном пути в город Сонгеа, где Флинн сжег пятьсот тонн сахара и около тысячи тонн проса, хранившихся на складах и ждавших погрузки на корабли в Дар-эс-Саламе. В этих продуктах отчаянно нуждались губернатор Шее и полковник Леттоу фон Форбек, собиравшие армию по всему побережью.

Был и еще один блестящий успех, когда в месте слияния двух рек они устроили засаду и уничтожили отряд из тридцати аскари. Флинн отпустил на все четыре стороны триста рекрутов из местных жителей, которых конвоировали упомянутые аскари, посоветовав им убираться к чертям в свои деревни и забыть о любых амбициях прославиться на поле брани, – в качестве убедительных аргументов в свою пользу он привел усеявшие речные берега трупы.

Если не считать уничтожения всех телеграфных линий и подрыва железных дорог, попадавшихся им на славном боевом пути, другие три рейда закончились с неоднозначными результатами. Дважды они захватывали колонны носильщиков, доставляющих продовольствие скоплениям германских войск. Но всякий раз, как только подходили германские подкрепления с целью отбить захваченное, Флинн со всем своим войском был вынужден спасаться бегством. Третья попытка вообще закончилась позорным провалом, который усугубился тем, что они могли захватить, но не захватили самого комиссара Флейшера.

Быстрые ноги скороходов, являвшиеся частью разведывательного корпуса Флинна, принесли ему весть о том, что Герман Флейшер во главе отряда аскари покинул свою резиденцию в Махенге и направился в район слияния рек Руаха и Руфиджи. Там они погрузились на борт парового катера и растворились в лабиринте дельты, причем цель этой загадочной вылазки была неизвестна.

– То, что взлетает вверх, непременно должно упасть, – философски заметил Флинн в разговоре с Себастьяном. – А то, что идет вниз по течению Руфиджи, непременно должно вернуться обратно. Мы выдвигаемся к Руахе и там подождем возвращения герра Флейшера.

На этот раз никаких возражений со стороны Себастьяна и Розы не последовало. Все трое понимали без слов, что армия Флинна существует главным образом как карающий меч возмездия. Над могилой ребенка они дали обет мстить и теперь дрались не столько из чувства долга или патриотизма, но из жгучего желания воздать виновникам его гибели должное. Чтобы хоть как-то отплатить за гибель Марии Олдсмит, им нужна была жизнь Германа Флейшера.

Они выступили в поход к реке Руаха. Во главе колонны шла Роза – так уже частенько бывало в эти дни. Узнать, что впереди идет женщина, можно было только по длинной темной косе на ее спине, одета она была в охотничью куртку и длинные хлопчатобумажные штаны цвета хаки, скрывающие женственную полноту ее бедер. Ноги у нее были длинные, шагала она широко, на плече висела винтовка «маузер», легонько постукивая Розу при каждом шаге по боку.

За это время Роза поразительно изменилась, чем Себастьян был крайне озадачен. Губы ее всегда были плотно сжаты, темные глаза горели фанатичным огнем, куда-то пропал прежний серебристый смех. Теперь она говорила редко, но, когда открывала рот, Флинн с Себастьяном всегда с уважительным вниманием ловили каждое ее слово. Порой же, прислушиваясь к ее твердым, беспощадным интонациям, Себастьяну казалось, что у него от страха мурашки бегут по спине.

Они добрались до места на реке Руаха с пристанью и деревянным причалом и стали ждать возвращения катера. Но лишь через три дня о его приближении возвестил тихий рокот двигателя. Как только катер показался из-за поворота реки и, энергично преодолевая встречное течение, направился к деревянной пристани, они залегли и стали ждать удобного момента.

– Вон он! – задыхаясь от волнения, прошептал Себастьян, узнав стоящую на носу пухлую фигуру в сером. – Попался, свинья долбаная! – Он передернул затвор винтовки.

– Не спеши! – Ладонь Розы легла Себастьяну на запястье, не давая ему прижать приклад к плечу.

– Да я его прямо отсюда могу снять! – запротестовал Себастьян.

– Не надо. Я хочу, чтобы он нас увидел. Хочу сначала все ему высказать. Чтобы он знал, почему должен умереть.

Катер сменил курс, развернулся бортом к течению, которое мягко поднесло его к пристани. Двое аскари спрыгнули на берег, налегли на брошенные им концы, придерживая и подтягивая катер, и комиссар наконец ступил на пристань.

Флейшер постоял с минуту на деревянном настиле пристани, глядя на реку, туда, откуда они пришли. Это должно было насторожить Флинна, но он ничего такого тут не увидел. Комиссар слегка пожал плечами, повернулся и потопал к сараю для лодок.

– Прикажи своим людям побросать оружие в реку, – сказал Флинн на своем лучшем немецком, показываясь из зарослей камышей возле причала.

Герман Флейшер так и застыл на месте как столб, только живот продолжал трястись, а голова его медленно повернулась к Флинну. Голубенькие глазки его выпучились, превратившись чуть ли не в блюдца, и в горле его что-то прокудахтало.

– Ну, быстро, а то сейчас пальну тебе прямо в брюхо, – повторил свою просьбу Флинн.

Флейшер обрел наконец нормальный голос. Он передал приказ Флинна своим аскари, и те послушно исполнили его: вокруг катера послышались всплески воды.

Краем глаза Флейшер заметил какое-то движение, повернул голову и увидел прямо перед собой Розу Олдсмит. За ее спиной полукругом стояли Себастьян и дюжина вооруженных африканцев, но шестое чувство подсказало Флейшеру, что реальную опасность для него представляет именно эта женщина. Что-то беспощадное было в ее взгляде, и весь ее вид говорил о каком-то не поддающемся определению, но смертельно опасном умысле. Поэтому именно к ней и адресовал свой вопрос комиссар.

– Чего вы хотите? – охваченный дурным предчувствием, хрипло проговорил он.

– Что он сказал? – спросила Роза отца.

– Хочет знать, чего ты хочешь.

– Спроси, помнит ли он меня.

Услышав вопрос, Флейшер сразу припомнил женщину в ночной рубашке, стоящую на коленях в отблесках пылающего пожара, а вспомнив, испугался уже по-настоящему.

– Это была ошибка, – прошептал он. – Ребенок… я такого приказа не отдавал!

– Скажи ему… – Роза секунду помолчала, – скажи ему, что я убью его.

Держащие винтовку руки шевельнулись, не спуская с него глаз, она сняла оружие с предохранителя.

– Это была ошибка, – повторил Герман.

Он сделал шаг назад, вытянул руки, как бы защищаясь от пули, которая, он это понимал, должна сейчас вылететь из ствола.

И вдруг Себастьян выкрикнул – всего только одно слово:

– Смотрите!

Из-за поворота Руахи, который был всего лишь в двухстах ярдах от места, где они стояли, показался еще один катер. Он шел без особого шума, но быстро, и на его коротенькой мачте развевался флаг германских военно-морских сил. Вокруг пулемета «максим» на носу стояли люди в накрахмаленной белоснежной морской форме.

Люди Флинна с изумлением выпучили на них глаза. Их появление казалось столь же невероятным, как появление Лохнесского чудовища в озере Серпентайн в Гайд-парке или льва-людоеда в соборе Святого Павла, а тем временем, пока они так стояли, совершенно парализованные, катер быстро приближался к пристани.

Колдовские чары разрушил сам Герман Флейшер. Он разинул рот, набрал полные легкие воздуха и испустил страшный вопль, который понесся над гладью водной поверхности к катеру.

– Кайлер! – возопил он. – Это англичане!

Вслед за этим он пришел в движение, тремя легкими шажками протанцевал в сторону, с невероятной быстротой убрав свое тучное тело подальше от угрожающего ему смертью ствола Розы, прямо с пристани сиганул в темно-зеленый водоворот и юркнул под доски пристани.

За шумным всплеском воды, сомкнувшейся над его тушей, сразу же последовало «так-так-так» пулемета на катере, и воздух наполнился свистом пуль, их шлепками и треском расщепляемого ими дерева. Катер с бьющим по ним пулеметом на носу шел прямо на них. Вокруг Флинна, Розы и Себастьяна замелькали фонтанчики поднятой пулями пыли, дико завизжали рикошеты, один из бойцов их отряда развернулся на пятках, словно дервиш в пляске и, раскинув руки, растянулся на берегу, а его винтовка с громким стуком упала на доски причала, и только тогда застывший было в ужасе отряд отчаянно бросился врассыпную. Флинн и его черные воины, пригибаясь и виляя вправо и влево, полезли на берег, одна только Роза рванулась вперед. Чудесным образом оставаясь невредимой, несмотря на шквал пулеметного огня, она подбежала к краю пристани, остановилась и наставила ствол винтовки на барахтающегося в воде Германа Флейшера.

– Ты убил моего ребенка! – пронзительно крикнула она.

Флейшер поднял голову, посмотрел на нее и понял, что ему пришел конец. Но тут по металлу винтовки ударила пулеметная пуля, удар оказался так силен, что вырвал оружие из рук Розы, она потеряла равновесие и замахала руками, пытаясь устоять на самом краешке пристани.

Себастьян подбежал к ней, когда она уже падала. Он подхватил жену, бросил себе на плечо, развернулся и, собрав все остатки сил, выпущенные на волю страхом, тяжело поковылял на берег.

Бегство отряда замыкали Себастьян и десять бойцов. Отступая весь этот день и следующий тоже, они отстреливались, цепляясь за каждое место, где можно с успехом обороняться, но только до тех пор, пока немцы не притащили свой пулемет. Тогда они замедлили темп отступления, чтобы Флинн и Роза успели уйти подальше и оторваться от преследования. На вторую ночь Себастьян тоже сумел оторваться от немцев и взял на север, где на ручье неподалеку от развалин Лалапанци у них была назначена встреча.

Через двое суток он их догнал. В лунном сиянии Себастьян ступил на территорию их стоянки, и Роза, откинув в сторону одеяло, вскочила и с негромким ликующим криком побежала ему навстречу. Она опустилась перед ним на колени, расшнуровала и осторожно сняла с него ботинки. Пока Себастьян глотал горячий кофе с джином, заботливо подлитым ему Флинном, Роза обмывала и смазывала лопнувшие мозоли у него на ногах. Потом вытерла руки, встала и собрала одеяла.

– Пойдем, – сказала она.

Они вдвоем двинулись по берегу ручья. За завесой вьющихся растений, на сухой траве и одеялах, под усыпанным ярко сияющими звездами небом они легли и уютно прижались друг к другу, в первый раз после смерти ребенка. Потом уже, не разрывая объятий, крепко уснули и спали до тех пор, пока их не разбудило низкое солнце. Они встали; как были голышом, вышли на берег и окунулись в бегущую воду. Вода была холодна, Роза брызгалась на него и смеялась, как девчонка, потом побежала по мелководью через песчаную отмель, поднимая вокруг ног сверкающие фонтаны брызг. Капли воды блестели на ней, как золотые цехины, талия, расширяясь внизу в полные округлости нижней части тела, своим изяществом могла сравниться с венецианской вазой.

Себастьян бросился за ней вдогонку, поймал, и они вместе упали в воду, потом встали на колени лицом друг к другу, захлебываясь и смеясь, что-то говорили, и упругая грудь Розы подпрыгивала при каждом взрыве смеха. И вдруг Себастьян почувствовал, как смех застрял у него в горле, он наклонился и накрыл ей груди ладонями.

Смех ее мгновенно затих, она секунду смотрела на него, потом неожиданно лицо ее словно окаменело, и Роза отбросила его руки.

– Нет! – прошипела она.

Потом вскочила на ноги и побрела по воде туда, где на берегу лежала ее одежда. Роза быстренько прикрыла свои интимные места и стала одеваться, а когда уже затягивала на поясе тяжелый патронташ, с лица ее исчезли последние остатки воспоминаний о ночи любви.

54

Во всем виновата эта вонючая вода Руфиджи, решил Герман Флейшер и болезненно пошевелился в своем маскале, ощутив приближение очередного приступа недуга. Жаркая лапа дизентерии схватила и сжала его желудок, усугубив состояние мрачного раздражения и обиды. Все нынешние несчастья свалились ему на голову непосредственно с приходом на его территорию крейсера «Блюхер»: унижение достоинства, которое он испытал со стороны капитана крейсера, опасность, которой подвергся в стычке с английскими бандитами в самом начале этой экспедиции, а потом уже и постоянная, тяжелая работа, и вездесущий страх еще одного нападения, вечные придирки инженера, поставленного над ним командовать, – Флейшер уже люто ненавидел все, что было связано с этим проклятым крейсером, ненавидел всех и каждого на его борту.

Носильщики маскаля двигались толчками, тревожа содержимое его желудка, понуждая его то и дело булькать и попискивать. Придется снова останавливаться… Флейшер стал подыскивать местечко, где можно было бы укрыться от посторонних глаз.

Впереди шел караван носильщиков, которые с трудом тащились по дну неглубокой долины между двумя заросшими редколесьем горными кряжами из глинистого сланца и щебня.

Колонна растянулась на полмили, люди двигались в беспорядке, отдельными группами, а всего тут было около тысячи человек. Идущая в авангарде сотня раздетых до набедренных повязок людей, сплошь покрытых блестящим потом, ловко орудуя длинными ножами-панга, прорубала дорогу. Сверкая на солнце, лезвия их ритмично взлетали и падали, в дремотной жаре африканского дня глухо раздавались звуки ударов. Работая под присмотром Гюнтера Раубе, молодого офицера инженерной службы с крейсера «Блюхер», они сначала прорубали узкую тропу, потом расширяли ее, чтобы можно было пронести следующие за ними четыре габаритных предмета.

Предметы, о которых идет речь, медленно двигались все дальше вперед усилиями в три погибели согнувшихся, шатающихся от усталости, то и дело спотыкающихся на неровностях почвы людей, как муравьи облепивших их со всех сторон. Время от времени, наткнувшись на пень или торчащий из земли камень, караван останавливался, пока, благодаря поистине нечеловеческим усилиям двух сотен чернокожих рабочих, препятствие устранялось, и они могли двигаться дальше.

Три недели назад в порту Дар-эс-Салама на берег было вытащено грузовое судно «Рейнлендер», и с него сняли восемь листов обшивки. Потом из металлических конструкций его же корпуса Раубе соорудил восемь огромных колесных ободов диаметром четырнадцать футов и в каждый из них вварил лист полуторадюймовой обшивки площадью десять футов. Используя столбики ограждения грузового корабля в качестве осей, соединил ими получившиеся восемь дисков в четыре пары. В результате получилось четыре хреновины, отдаленно смахивающие на древнеримские колесницы.

Герман Флейшер совершил молниеносный рейд по набору рабочей силы и заполучил девять сотен физически крепких добровольцев из жителей Дар-эс-Салама и окрестных деревень. И вот эти девятьсот теперь занимались тем, что катили четыре пары колес на юг, в сторону дельты реки Руфиджи. А пока они в поте лица трудились, бойцы-аскари Германа с заряженными винтовками находились поблизости, чтобы в случае чего быстро отбить охоту у тех добровольцев, которых вдруг ни с того ни с сего настигнет приступ тоски по родному дому. Эта весьма распространенная хворь способна быстро разрастись до размеров настоящей эпидемии, и без того обостряемой стертыми до самого мяса плечами в результате контактов с грубой поверхностью нагретого жарким солнцем металла, а также ладонями, верхние слои кожи которых тоже стерлись напрочь от контактов с пеньковыми веревками. Вот уже две недели они прилежно трудились, а до реки все еще оставалось тридцать мучительных миль.

Герман Флейшер снова стал корчиться в своем маскале – внутренности его продолжала терзать амебная дизентерия.

– О господи, вот же зараза, опять! – простонал он. – Эй, вы, быстро несите меня вон к тем деревьям! – Это уже был приказ носильщикам.

Он указал им на заросли черного дерева, густо растущего на одном из склонов долины. Носильщики быстро свернули с тропы и рысцой побежали вверх по склону. Оказавшись в зарослях, они остановились, комиссар выбрался из гамака и поспешил скрыться в густом кустарнике, чтобы ему никто не мешал. А носильщики сели на землю, дружно вздохнули и предались сеансу африканской гимнастики.

Выйдя из своего укрытия, комиссар вдруг почувствовал зверский голод. В тени деревьев было прохладно и тихо – идеальное место чего-нибудь перекусить. А Раубе пусть перебьется часок как-нибудь без него. Герман кивнул своему личному слуге, тот быстро расставил походный столик и открыл коробку с едой. Когда в пыльном, сухом воздухе глухо хлопнул первый выстрел, рот комиссара был забит колбасой.

55

– Где же он? Он должен быть где-то здесь. Разведчики доложили, что он здесь. Ты его видишь? – проговорила Роза Олдсмит, едва шевеля потрескавшимися на солнце, обветренными губами.

Нос ее тоже обгорел и облупился на солнце, кожа шелушилась и отваливалась помертвевшими клочьями, оставляя на нем красные пятнышки, глаза покраснели от пыли и слепящего, резкого света.

Она лежала за покрытой сухой травой насыпью глинистого сланца, перед ней торчал ствол винтовки «маузер».

– Ты его видишь? – нетерпеливо повторила она вопрос, повернув к отцу голову.

Прижав бинокль к глазам и проводя его вдоль долины сначала в одну сторону, потом обратно, к голове этого странного каравана, Флинн пробурчал что-то неразборчивое.

– Ага, вижу белого мужчину, – сказал он наконец.

– Это Флейшер?

– Нет, – с сомнением в голосе отозвался отец. – Нет, вряд ли это он.

– Давай ищи. Он должен быть где-то там.

– Интересно, что это за штуковины такие?

Флинн принялся внимательно разглядывать четыре огромные колесные пары. Линзы бинокля увеличивали также и искажения предметов, получаемые в результате тепловой деформации в жарком, неподвижном воздухе, изменяющие их форму и размеры: сначала кажется, что они незначительны, а уже через секунду – просто чудовищны.

– Ищи Флейшера. К черту эти штуковины, ищи Флейшера, – сердито проговорила Роза.

– Его там нет.

– Должен быть. Он должен быть там.

Роза перевалилась на бок и выхватила бинокль из пальцев Флинна. Она с нетерпением принялась разглядывать длинную колонну людей, медленно движущихся по долине в их сторону.

– Он должен быть там. Помоги господи, он же должен там быть! – с ненавистью шептала она потрескавшимися, сухими губами.

– Скоро будем атаковать. Сейчас как раз удобней всего.

– Надо найти Флейшера.

Роза отчаянно продолжала свой поиск, костяшки на пальцах, вцепившихся в бинокль, побелели сквозь загорелую кожу.

– Больше медлить нельзя. Себастьян уже на позиции, ждет моего сигнала.

– Надо подождать! Мы должны подождать!

– Нет. Ближе их подпускать нельзя.

Флинн слегка приподнялся.

– Мохаммед, – тихо позвал он. – Как вы там, готовы?

– Готовы. – Ответ донесся откуда-то ниже по склону, где залегла цепь стрелков.

– Помни мои слова, о ты, избранник Аллаха. Сначала убей аскари, остальные сами разбегутся.

– Слова твои звенят в ушах моих, звук их приятен и чист, как звон золотых колоколов, – отозвался Мохаммед.

– Да пошел ты! – выругался Флинн.

Он отстегнул клапан кармана на кителе, выудил оттуда зеркальце, поймал солнце и послал зайчик к противоположному склону долины. Из беспорядочного нагромождения скал вперемешку с кустами немедленно последовал ответ от Себастьяна.

– Ох, – испустил театральный вздох облегчения Флинн, – я боялся, что наш Бэсси, чего доброго, там заснул. – Он взял в руки лежащую перед ним на скале винтовку.

– Погоди, – взмолилась Роза. – Прошу тебя, еще немного.

– Нельзя. Ты же сама знаешь, нельзя… Если Флейшер там, мы его так и так возьмем. А если его там нет, промедление нам не на пользу.

– Ага, тебе на все плевать! – набросилась на него Роза. – Про Марию ты уже позабыл.

– Неправда, – ответил Флинн. – Я ничего не забыл.

Он плотно прижал приклад винтовки к плечу. Флинн давно уже заприметил одного видного аскари. Этот крупный мужчина шагал впереди колонны. Даже с такой дистанции Флинн нутром чуял, что этот человек очень опасен. Он шел, настороженно опустив плечи и голову, готовый в любой момент действовать.

Флинн поймал его на мушку и, намереваясь попасть в живот, перевел ее ниже, сделав поправку, необходимую в положении стрельбы сверху вниз. Осторожно нажал на курок, выбрал люфт и выстрелил. Винтовка злобно тявкнула, отдача ударила в плечо.

Не веря собственным глазам, Флинн увидел, как пуля подняла облачко пыли у самых ног аскари. Чистый промах с дистанции четыреста ярдов, после того как он тщательно вымерил прицел. Вот это да… кажется, он стареет.

Флинн лихорадочно передернул затвор, но аскари уже успел, на бегу стаскивая с плеча свою винтовку, юркнуть в укрытие, под защиту колючего кустарника, и следующая пуля Флинна без толку пропала в густом сушняке.

– Да черт же тебя побери! – заорал Флинн, но голос его потонул в раздавшемся кругом грохоте выстрелов. С обоих склонов его стрелки открыли огонь прямо по плотной толпе людей, заполонившей долину.

На несколько секунд до смерти перепуганные лаем «маузеров» рабочие из местных жителей неподвижно застыли в той позе, в какой каждого из них застигло нападение: одни склонились к гигантским колесам; другие согнулись, натягивая веревки; третьи – подняв вверх нож, чтобы обрубить ветку; четвертые – просто глядя, как трудятся остальные. И все вместе подняли головы к склонам долины, откуда им грозили невидимые винтовки Флинна. Но вдруг кто-то один издал ужасный вопль, который тут же потонул в гомоне тысячи глоток.

Совершенно забыв про приказ Флинна бить только по вооруженным аскари, его люди слепо палили в массу людей, толпящихся возле колес, пули с отвратительным звуком вонзались в человеческую плоть – «шлеп, шлеп, шлеп» – или с воем и визгом отскакивали рикошетом от камня и наносили людям страшные раны.

И тогда рабочие бросились наутек. Подобно мощному потоку воды, они понеслись по долине, увлекая за собой и бойцов-аскари в их мелькающей среди людской массы военной форме – так вода влечет за собой мусор и случайные предметы.

Лежа в своем углублении рядом с Флинном, Роза тоже вела огонь. Женственные руки ее с длинными, чувствительными пальцами смотрелись на винтовке неестественно, она то и дело передергивала затвор так, словно работала челноком перед ткацким станком, сосредоточенно наблюдая, как сплетаются нити смерти там, куда смотрит ее мушка, а губы непрерывно шевелились, словно заклинание, повторяя одно только имя, ставшее для нее боевым гимном:

– Мария! Мария!

С каждым новым выстрелом это имя снова слетало с ее обветренных губ.

Вставляя в магазин очередную обойму, Флинн искоса посмотрел на дочь. Даже в эту минуту горячего возбуждения он переживал острое беспокойство, когда видел ее лицо. В глазах ее горело безумие слишком долго сдерживаемого горя, безумие тщательно лелеемой ненависти.

Винтовка заряжена, и Флинн снова перевел внимание на долину. Теперь картина там изменилась. В суматохе обезумевших от страха носильщиков и рабочих он увидел немецкого офицера, его Флинн еще раньше заметил, глядя в окуляры бинокля: тот пытался организовать оборону. А с ним вместе и тот крупный аскари, в которого Флинн с первого раза промазал. Эти двое хотели остановить стрелков-охранников, унесенных волной охваченных паникой рабочих, задержать их, развернуть в обратную сторону, растолкать, рассовать под прикрытие огромных железных колес и заставить обороняться. И им это удалось, их подчиненные открыли ответный огонь.

– Мохаммед! Возьми этого человека! Того, белого, – возьми его! – прокричал Флинн.

Он сделал подряд два выстрела и опять оба раза промазал. Но пули прошли близко, немец сразу пригнулся и спрятался за металлический щит ближайшего колеса.

– Все, – сокрушенно проговорил Флинн, увидев, что его надежды на быстрый успех растаяли. – Они там неплохо устроились. Надо срочно выкурить их оттуда.

Да, перспектива не очень заманчивая. Флинн по опыту знал, что каждый из его разношерстного отряда – герой, когда палит из засады, что каждый из них – непревзойденный мастер в искусстве стратегического отступления, тогда как лобовая атака и любой другой маневр, предполагающий сближение с врагом, – их слабое место. Из сотни человек под его командой он мог полагаться едва ли на дюжину, кто сможет выполнить приказ атаковать. Флинн, понятное дело, такого приказа отдавать очень не хотел, поскольку нет ситуации более унизительной, если на крик командира: «В атаку!» – подчиненные изумленно смотрят на него, словно каждый хочет спросить: «Ты это кому? Мне, что ли? Серьезно?»

Теперь Флинн собрался с духом, чтобы все-таки отдать этот приказ, прекрасно понимая, что боевой дух его безумного воинства с каждой секундой охладевает и сменяется духом трезвого благоразумия и осмотрительности. Он наполнил легкие воздухом, разинул рот, но его вовремя уберегла от этого Роза. Одним быстрым движением она перевернулась, встала на колени, вскочила на ноги и бросилась вперед – это было похоже на кошачий прыжок, мгновенно перенесший ее через глинистый вал на открытое место. Похожая на мальчишку, но не теряя изящной женственности, непрерывно стреляя с бедра, она пошла вперед, вниз по склону. Длинные волосы ее развевались на ветру, быстро мелькали длинные ноги.

– Роза! – с изумленным ужасом заорал Флинн.

Он тоже вскочил, собираясь догнать дочь, и неуклюже, словно старый самец буйвола, побежал вслед.

– Фини! – крикнул Мохаммед и галопом бросился за своим хозяином.

– Черт побери! – охнул лежащий с противоположной стороны долины Себастьян. – Это же Роза! – Он чисто рефлекторно вскочил на ноги и скачками помчался вниз по склону.

– Аквенде! – возбужденно взвыл лежавший рядом с ним человек.

А за ними и все пятьдесят, не успев даже подумать о том, что они делают, разом вскочили и побежали за ними. После первых пяти-шести шагов они были уже обречены идти вперед, поскольку, стоило им только побежать по крутому склону вниз, остановиться было уже невозможно, инерция была такова, что все попадали бы головой вперед, – теперь оставалось лишь увеличивать скорость движения.

Они очертя голову, с визгом и криками, цепляясь за кусты, скользя ногами, продираясь сквозь колючки, хлынули вниз по обоим склонам на кучку бойцов-аскари, в страхе прижавшихся к железным колесам.

С двух противоположных сторон Роза и Себастьян первыми достигли переднего края немецкой позиции. Двигаясь по инерции, они благополучно прорвали первую линию защитников, и потом с пустой винтовкой в руках Роза грудью сошлась с тем самым громадным аскари, возникшим перед ней из-за валуна. Он схватил ее, она пронзительно закричала; находящегося всего в двадцати ярдах Себастьяна охватила бешеная ярость.

Роза билась в руках этого громилы, но совладать с ним, конечно, не могла, он справился с ней легко, как с ребенком. Оторвал ее от земли, перехватил, поднял над головой, удержал равновесие, собираясь уже швырнуть на острый камень, за которым он только что прятался. В упругих мышцах аскари, в напряженной, залитой потом шее, в крепких, широко расставленных ногах чувствовалась такая дикая, животная сила, что Себастьян сразу понял: если этот зверь сейчас бросит Розу на камень, ее ждет неминуемая смерть. От удара сломаются позвоночник и ребра, получат непоправимые повреждения внутренние органы.

Себастьян кинулся к нему. Работая прикладом – стрелять он боялся, чтобы ненароком не задеть Розу, – он отбросил с дороги двоих ошеломленных обороняющихся, не представлявших для него серьезной угрозы. Молча, удерживая в легких воздух для решительного движения, он преодолел разделяющее их расстояние и оказался у цели как раз в тот момент, когда аскари уже начал свой смертоносный для Розы бросок.

– А-а! – выдохнул Себастьян и со всей силы нанес врагу удар прикладом, как топором, вложив в него весь свой вес. Удар пришелся тому в поясничную область, и расположенные там почки противника расплющились, как переспелые мандарины. Удар оказался для него смертельным: громила опрокинулся назад, свалился на землю, а сверху на него упала Роза. Тело поверженного смягчило ее падение.

Себастьян бросил винтовку и склонился над Розой, чтобы взять ее на руки и прикрыть своим телом.

А Флинн тем временем вел своих разгоряченных людей на врага, сминая их ряды, выбивая из рук оружие и с восторженным хохотом сваливая их с ног. Люди Флинна были настолько опьянены собственной смелой атакой, что беспрерывно и возбужденно что-то тараторили, радуясь своей победе.

Себастьян собирался уже выпрямиться и поднять Розу на ноги. Он быстро огляделся, чтобы убедиться, нет ли какой опасности, – и вдруг у него перехватило дыхание.

Шагах в десяти от него, в тени одного из гигантских стальных колес, стоял на коленях белолицый офицер. Совсем еще молоденький, довольно смуглый и чернявый для немца, но со светлыми зелеными глазами. Он был в тропической военной-морской форме белого цвета, покрытой темными пятнами пота и кое-где испачканной пылью. Фуражка его была сдвинута на затылок, нарядный золотой позумент на козырьке ярко сверкал на солнце, что никак не вязалось с напряженным, сердитым выражением его лица, стиснутой челюстью и плотно сжатыми губами.

В правой руке он крепко сжимал пистолет. Вот он поднял его ствол и прицелился.

– Нет! – прохрипел Себастьян и неловко попытался закрыть своим телом Розу, но уже понимал, что немец сейчас выстрелит. – Mädchen! – крикнул Себастьян, мгновенно вспомнив язык, который он учил в школе. – Nein-shutzendis ein Mädchen![45]

Выражение лица юноши изменилось, огонь в глазах погас, он автоматически отреагировал на отчаянную мольбу, обращенную к самым благородным качествам его натуры. Но пистолета он не опустил – так и стояли они, продолжая молча смотреть друг на друга. Все это происходило в течение нескольких секунд, но этого оказалось достаточно. Пока немецкий офицер стоял в нерешительности, наступила развязка: за спиной его возник Флинн и приставил ствол винтовки немцу к затылку.

– Не шали, дружок, – сказал он. – А то отстрелю тебе гланды к чертовой матери.

56

По всей долине валялись тюки с грузами, брошенные носильщиками, которым очень хотелось поскорей удрать отсюда подальше, в какое-нибудь тихое место, где не стреляют. При падении много тюков раскрылось и было растоптано бегущей толпой, и содержимое валялось повсюду, превратившись в мусор, сброшенная впопыхах одежда развевалась на нижних, покрытых колючками ветках деревьев. Воинство Флинна с наслаждением предалось грабежу и мародерству, и в этом приятном занятии они демонстрировали завидную предприимчивость и одаренность. Деловитые, как шакалы, сбежавшиеся к добыче льва, они подбирали трофеи, пререкались из-за них друг с другом и даже дрались.

Немецкий офицер сидел тихо, прислонившись к металлическому колесу спиной. Перед ним стояла Роза, сжимая в руке пистолет германца. Оба пристально, но без особых видимых эмоций разглядывали друг друга. Рядом с ним на корточках сидел Флинн и задумчиво перебирал содержимое карманов пленника. Тут же примостился и Себастьян, в любую минуту готовый прийти на помощь.

– Это морской офицер, – сказал Себастьян, с любопытством глядя на немца. – У него на кокарде якорь.

– Сделай мне одолжение, Бэсси… – попросил его Флинн.

– Конечно, – отозвался Себастьян, всегда готовый угодить своему тестю.

– Заткнись! – продолжил Флинн, не отрывая взгляда от содержимого бумажника офицера, которое он вывалил перед собой на землю.

За то время, что Себастьян имел дело с Флинном, он успел нарастить вокруг своего чувствительного сердца что-то вроде шкуры. Не меняя тона и выражения лица, он продолжил:

– Мне вот что интересно… какого черта посреди этих джунглей делает морской офицер? Да еще с этими странными хреновинами…

Себастьян с любопытством осмотрел колесо, потом обратился к немцу.

– Bitte, was it das?[46] – И он ткнул пальцем в колесо.

Молодой офицер даже не удостоил его взглядом. Почти с гипнотической сосредоточенностью он смотрел на Розу.

Себастьян повторил вопрос, а когда увидел, что на него снова не обращают внимания, слегка пожал плечами, протянул руку к небольшой кучке предметов, лежащих перед Флинном, и взял листок бумаги.

– Не трогай! – Флинн шлепнул его по руке. – Я читаю.

– Можно тогда я посмотрю вот это? – Он притронулся к фотографии.

– Только не потеряй, – предупредил Флинн.

Себастьян положил фото себе на колени и принялся его разглядывать. На нем были сняты трое молодых людей в белой рабочей одежде и морских бескозырках. Взявшись за руки, они широко улыбались в камеру. На заднем плане маячила надпалубная надстройка военного корабля, отчетливо вырисовывались орудийные башни. В одном из юношей он узнал своего пленника, сидящего теперь у колеса.

Себастьян посмотрел на обратную сторону толстой, картонной фотокарточки и прочитал надпись:

«Бремерхафен. 6 авг., 1911».

Флинн и Себастьян целиком погрузились в изучение того, что было перед ними, и Роза с немцем фактически остались один на один. Как бы совершенно без посторонних, отделенные от всего мира, словно их объединяла друг с другом некая глубинная связь.

Гюнтер Раубе смотрел на нее, словно завороженный. Впившись взглядом в ее лицо, он и представить себе не мог, что такое бывает: облик ее пробуждал у него в душе смешанное чувство ужаса и восторга. Ее лицо было спокойно и бесстрастно, но он словно чувствовал в ней некое обетование. Он почему-то знал, что они крепко связаны друг с другом, но не мог понять, как именно, он понимал только то, что между ними должно случиться нечто очень важное. И это его волновало: это чувство, словно живое существо, подкралось к нему и заползло ему в чресла, тенью прошло вдоль позвоночника, и ему сразу стало трудно дышать, гортань свело судорогой. Однако при этом тут был еще и страх, приторный и теплый, как оливковое масло.

– В чем дело? – внезапно осипшим, как у страстного любовника, шепотом обратился он к ней. – Я не понимаю. Скажи.

Немец чувствовал, что она его языка не знает и не понимает ни слова, но интонация его была убедительна, и в глазах Розы что-то шевельнулось. Глаза ее потемнели – словно облако прошло над зеленой поверхностью бездонного моря, и он вдруг увидел, как она прекрасна. С острой болью в душе он подумал о том, что едва-едва не выстрелил в нее из этого самого пистолета, который она сейчас сжимает в руке.

«Ведь я мог убить ее», – думал он. Как ему сейчас хотелось протянуть руку и коснуться ее. Он медленно, всем корпусом подался вперед, и Роза выстрелила ему прямо в грудь. Удар пули отбросил его на металлический обод колеса. Он замер там, продолжая смотреть на нее.

А она демонстративно, через равные промежутки, продолжила стрелять и разрядила в него весь магазин. Пистолет подпрыгивал в ее руке, замирал, снова подпрыгивал… Оглушительно звучали выстрелы, и на его белой рубашке, словно по волшебству, расцветали кровавые пятна. Немец повалился на бок, вытянулся на земле и умер, продолжая смотреть на нее мертвыми глазами.

Курок щелкнул в последний раз, сообщая о том, что магазин пуст, и Роза отбросила пистолет в сторону.

57

Держа на вытянутой руке квадратик картона, сэр Перси вслух прочитал надпись с обратной стороны фотографии:

– «Бремерхафен. Шестого августа тысяча девятьсот одиннадцатого года».

Напротив его стола на краешке стула ютился капитан флагманского корабля. Правая рука его полезла было в карман, но остановилась на полпути, и он с виноватым видом отдернул ее.

– Ради бога, Генри… Да курите вы эту свою дрянь, если уж иначе никак не можете, – проворчал сэр Перси.

– Благодарю вас, сэр.

Изобразив благодарность на лице, капитан Генри Грин снова полез в карман, достал трубку с кривым мундштуком, вырезанную из корня сливы, и принялся набивать ее табаком.

Отложив фотографию в сторону, сэр Перси взял грязный листок бумаги и стал изучать на нем неровные, сделанные от руки круги, читать соединенные с ними стрелками надписи. Этот образчик примитивного искусства был создан старательной рукой Флинна Патрика О’Флинна, как приложение к его докладу.

– Так вы говорите, это прибыло с дипломатической почтой из посольства в Лоренсу-Маркиш?

– Точно так, сэр.

– А что это за человек… – сэр Перси заглянул в листок, – Флинн Патрик О’Флинн?

– Полагаю, он майор португальской армии, сэр.

– С таким-то именем?

– Этих ирландцев сейчас везде полно, сэр, – улыбнулся капитан. – Он возглавляет отряд лазутчиков, совершающих рейды через границу на германскую территорию. Ходят слухи, у них репутация отчаянных храбрецов.

Сэр Перси еще раз хмыкнул, отложил листок, закинул обе руки за голову и уставился на висящий напротив портрет лорда Нельсона.

– Ну хорошо, Генри. Давайте теперь послушаем, что вы сами об этом думаете.

Капитан поднес вспыхнувшую спичку к чубуку, шумно пососал мундштук, помахал спичкой, чтобы скорей погасла, и сквозь клубы дыма заговорил:

– Сначала о фотографии. На ней три немецких офицера инженерной службы, они стоят на носовой палубе крейсера. Тот, что стоит по центру, был недавно убит этими самыми лазутчиками. – Он снова пыхнул трубкой. – Разведка докладывает, что это крейсер класса «В». Вооружение – девятидюймовые башенные орудия.

– Класса «В», говорите? На воду у них спущено только два судна этого класса.

– «Баттенберг» и «Блюхер», сэр.

– «Блюхер»! – негромко воскликнул сэр Перси.

– Да, «Блюхер», – кивнул головой Генри Грин. – Были предположения, что в бою с кораблями его величества «Бладхаундом» и «Орионом» в районе восточного побережья Африки шестнадцатого и двадцатого сентября он получил серьезные повреждения и, возможно, затонул.

– Продолжайте.

– Таким образом, этот офицер, опять же предположительно, служил на «Блюхере», остался жив, каким-то чудом добрался до берега Германской Восточной Африки и сейчас служит в армии фон Форбека.

– И все еще носит морскую форму, а также разъезжает по лесам континента на странных телегах с гигантскими колесами? – скептически заметил сэр Перси.

– Действительно странно, я с вами согласен, сэр.

– А что вы думаете вот об этих штуковинах? – спросил сэр Перси и ткнул пальцев в чертежи на бумажке.

– Это колеса, – сказал Грин.

– Для чего?

– Для транспортировки материала.

– Какого материала?

– Стальных листов.

– Интересно, кому могли понадобиться стальные листы на восточном берегу Африки? – задумчиво спросил сэр Перси.

– Возможно, капитану поврежденного крейсера.

– Давайте-ка пройдем в штурманскую рубку, – сказал сэр Перси, с трудом извлек свое крупное тело из кресла и направился к двери.

Выставив массивную челюсть, адмирал Хау задумчиво склонился над картой акватории Индийского океана.

– Где остановили эту колонну? – спросил он.

– Вот здесь, сэр, – ответил Грин, притронувшись к карте указкой. – Примерно в пятнадцати милях к юго-востоку от Кибити. Она двигалась на юг к… – Он не закончил, кончик его указки скользнул прямо к многочисленной группе островов, теснящихся в пасти длинной черной змеи под названием река Руфиджи.

– Прошу вас, карту адмиралтейства, Восточную Африку. – Сэр Перси обернулся к лейтенанту, ответственному за карты.

Тот немедленно достал из ряда книг в синем переплете, выстроившихся на полке у противоположной стены, второй том.

– Какие рукава в устье Руфиджи пригодны для судоходства? – задал вопрос адмирал.

– «От мыса Помбве до устья Кикуньи, включая мто Руфиджи, а также дельту Руфиджи (восемь градусов семнадцать минут южной широты, тридцать девять градусов двадцать минут восточной долготы)», – зачитал лейтенант. – На протяжении пятидесяти миль в глубину побережье представляет собой лабиринт низких, болотистых островов, покрытых мангровой растительностью, прорезанных протоками, что в совокупности составляет дельту мто Руфиджи. Во время сезона дождей весь ареал дельты частично или полностью уходит под воду. Непосредственно морское побережье дельты разделено десятью большими протоками, восемь из которых круглогодично связаны с мто Руфиджи.

– Что это у вас за словечко такое – «мто», я что-то не очень понимаю, – ворчливо перебил его сэр Перси.

– Это арабское слово, сэр, оно означает «река».

– Ну так и говорите «река». Продолжайте.

– За исключением рукавов Симба-Уранги и Кикуньи все остальные мелки и несудоходны, пройти можно только на плавсредствах с осадкой от метра и меньше.

– Значит, надо обратить самое пристальное внимание на эти два, – проворчал сэр Перси, и лейтенант перевернул страницу.

– Рукав Симба-Уранги. Использовался только каботажными судами для перевозки торгового леса. Точного ограничения не указано, но, судя по докладам адмиралтейства Германии, в тысяча девятьсот одиннадцатом году в этой протоке уровень воды был довольно низок, в среднем около десяти морских саженей. Это русло разветвляется на два потока клинообразным островом Руфиджи-яваке, и оба рукава позволяют надежно встать на якорь судам большого водоизмещения. Однако грунт здесь для якорной стоянки неблагоприятен, и закреплять судно предпочтительнее за растущие по берегам деревья. Также здесь весьма нередки плавающие острова.

– Хорошо! – прервал его сэр Перси.

Все находящиеся в штурманской рубке смотрели на него выжидающе. Сэр Перси, тяжело засопев носом, пристально уставился на карту.

– Где у нас фишка «Блюхера»? – резко спросил он.

Лейтенант подошел к стоящему за его спиной шкафчику и вернулся с черненьким деревянным кружочком, который был убран им с карты еще два месяца назад. Сэр Перси взял у него фишку и неторопливо потер ее между большим и указательным пальцами. В рубке стояла полная тишина.

Сэр Перси задумчиво склонился над картой и с негромким стуком положил маленький диск на стекло. Все устремили взгляды к нему. Зловеще-черной раковой опухолью фишка лежала там, где зеленая земля встречалась с океаном.

– Служба связи, – негромко проговорил сэр Перси.

Сигнальщик с блокнотом в руке сделал шаг вперед.

– Депеша капитану первого ранга Джойсу. Корабль военно-морского флота его величества «Ренонс». Срочно. «Разведка сообщает о том, что существует высокая степень вероятности…»

58

– А знаете что, капитан Джойс, у вас чертовски хороший джин!

Флинн О’Флинн опрокинул стакан и в своем горячем желании поскорей всосать жидкость проглотил и кусочек лимона, положенного ему в напиток усердным стюардом. В горле его забулькало, как в гейзере, которому перекрыли воздух, лицо сразу густо покраснело, Флинн отчаянно закашлялся, и лимон пробкой вылетел из его горла, а вместе с ним и мелкие брызги джина с индийским тоником.

– С вами все в порядке? – тревожно спросил капитан Джойс и, подбежав к нему, принялся хлопать его по спине.

Капитану было страшно представить, что будет, если этот главный инструмент, от которого зависела вся предстоящая операция, задохнется еще до того, как она началась.

– Это все косточки! – тяжело дыша, проговорил Флинн. – Лимонные косточки, черт бы их подрал.

– Стюард! – крикнул капитан Джойс через плечо, не прекращая обрабатывать спину Флинна. – Принеси майору стакан воды! Быстро!

– Воды? – в ужасе прохрипел Флинн – этого было достаточно, чтобы приступ его сразу сошел на нет.

Опытный стюард, с первого взгляда умеющий разглядеть человека пьющего, не ударил лицом в грязь и с честью справился с ситуацией. Через всю каюту он поспешил к страждущему со стаканом в руке. Добрый глоток чистого спирта совершил чудо, Флинну сразу полегчало, он откинулся на спинку кресла. Хотя еще и с багровым лицом, но дышал он уже гораздо легче, и Джойс удалился в противоположную сторону каюты, чтобы с облегчением глотнуть теплого и влажного тропического воздуха, который вяло проникал внутрь через открытый иллюминатор. После глотка амбре, исходящего от Флинна, этот воздух казался ему наполненным ароматом роз.

Флинн воевал уже полтора месяца, и за все это время ему и в голову не приходило сменить белье и одежду. От него несло, как от сыра рокфор.

Последовала пауза, во время которой все присутствующие восстановили нормальное дыхание, потом Джойс вернулся к месту, откуда недавно сбежал.

– Да, майор, как мило было с вашей стороны без промедления встретиться со мной.

– Я отправился, как только получил ваше послание. Скороход ждал нас в деревне М’топо. Я оставил свой отряд в лагере южнее Рувумы и форсированным маршем двинулся сюда. Сто пятьдесят миль за три дня! Неплохой переход, что скажете?

– Прекрасный! – согласился Джойс и, словно в поисках подтверждения своей правоты, посмотрел на двух других, присутствующих в каюте.

Вместе с адъютантом португальского губернатора здесь был еще и молоденький армейский лейтенант. По-английски ни тот ни другой не понимали ни слова. На лице адъютанта застыла ни к чему не обязывающая, вежливая улыбка, а лейтенант уже успел расстегнуть верхнюю пуговицу кителя и сидел на кушетке в ленивой позе с сигареткой во рту. И при этом вид у него был надменный, как у матадора.

– Английский капитан просит вас рекомендовать меня губернатору, чтобы тот представил меня к звезде Святого Петра, – перевел Флинн слова капитана Джойса адъютанту.

Флинну очень хотелось получить какую-нибудь медаль. Он уже полгода донимал этим губернатора.

– Не соблаговолите ли вы сообщить английскому капитану, что я был бы счастлив передать губернатору его письменную рекомендацию? – вкрадчиво проговорил адъютант.

Деловое сотрудничество с Флинном научило адъютанта не очень-то доверять точности его перевода. Флинн бросил на него хмурый взгляд, и Джойс сразу почувствовал в атмосфере каюты некую напряженность.

– Я попросил вас встретиться со мной, чтобы обсудить один чрезвычайно важный вопрос, – быстро продолжил он и секунду помолчал. – Два месяца назад ваш отряд напал на германскую колонну снабжения неподалеку от деревни Кибити.

– Верно, – отозвался Флинн и выпрямился в кресле. – Замечательный бой. Мы дрались как черти. Дошло даже до рукопашной.

– Да-да, – кивнул Джойс. – Именно так. Так вот, в этой колонне был один немецкий морской офицер…

– Я тут ни при чем, – сразу встревожившись, вставил Флинн. – Это не я. Он пытался бежать. И я тут не виноват.

Услышав такое, Джойс очень удивился:

– Прошу прощения, что вы сказали?

– Он был убит при попытке к бегству, и… вы ничего не докажете! – с жаром воскликнул Флинн, и это уже прозвучало как вызов.

– Да-да, я это знаю. У меня есть копия вашего рапорта. Жаль. Очень жаль. Нам очень хотелось допросить этого человека.

– Вы хотите сказать, что я лгу?!

– Да боже мой, майор Флинн! И не думал даже!

Джойс уже начинал понимать, что беседа с Флинном О’Флинном очень похожа на ситуацию, когда с завязанными глазами приходится продираться сквозь заросли колючего кустарника.

– У вас стакан совсем опустел… позволите предложить вам выпить еще? – нашелся он.

Флинн раскрыл было рот, чтобы изрыгнуть еще парочку сердитых фраз о своей полной непричастности к произошедшему, но столь радушное предложение застало его врасплох, и он сразу утихомирился.

– Благодарю вас. Чертовски хороший джин, я много лет не пробовал ничего подобного. Не могли бы вы поделиться со мной парой ящичков, как вы полагаете?

И снова Джойс очень удивился, услышав такую просьбу.

– Мм… без сомнения, ответственный за кают-компанию может что-то для вас организовать.

– Чертовски хорошая штука! – сказал Флинн и отхлебнул из вновь наполненного стакана.

Джойс решил зайти с другой стороны:

– Майор О’Флинн, вы когда-нибудь слышали про германский военный корабль, крейсер под названием «Блюхер»?

– Черт возьми, еще бы не слышать! – взревел Флинн с таким азартом, что у Джойса не осталось никаких сомнений, что он задел в собеседнике еще одну чувствительную струнку. – Этот сукин сын меня утопил!

Эти слова вызвали в голове капитана Джойса мгновенную, как вспышка, но жутковатую картину: Флинн плывет по морю на спине, а по нему из всех своих девятидюймовых орудий палит германский крейсер.

– Утопил? – переспросил Джойс.

– Ну да, таранил меня! Я шел себе на каботажном кораблике, никого не трогал, и вдруг, откуда ни возьмись, он – бац! – и прямо в задницу!

– Понятно, – пробормотал Джойс. – Неужели он сделал это нарочно?

– Еще бы не нарочно, зараза такая!

– Но зачем?

– Ну, понимаете… – начал было Флинн, но сразу передумал. – В общем, это долгая история.

– А где это произошло?

– Милях в пятидесяти от устья Руфиджи.

– Руфиджи? – Джойс с жадностью наклонился к нему. – И вы знаете это место? Вам знакома дельта Руфиджи?

– Знаю ли я дельту Руфиджи? – насмешливо хмыкнул Флинн. – Как свои пять пальцев! Лучше, чем вы знаете дорогу в отхожее место. Перед войной, бывало, частенько наведывался туда по делам.

– Чудесно! Превосходно!

Джойс не мог удержаться и насвистал два первых такта из «Типперэри»[47]. Для него это было высшее выражение искренней радости.

– Что-о? Интересно, что такого чудесного вы в этом увидели? – спросил Флинн, который немедленно заподозрил недоброе.

– Майор О’Флинн, на основе вашего рапорта военно-морская разведка пришла к выводу о том, что, весьма вероятно, крейсер «Блюхер» бросил якорь где-то в дельте реки Руфиджи.

– Да вы что, смеетесь?! Несколько месяцев назад «Блюхер» отправили на дно – это всем известно.

– Да, предположительно, он был потоплен. Этот корабль, а также преследовавшие его два британских военных судна пропали с лица земли… то есть правильнее сказать, с лица океана. Были найдены кое-какие плавающие обломки, указывающие на то, что в сражении участвовали три корабля. Так что, действительно, есть основания полагать, что все три пошли на дно. – Джойс помолчал, приглаживая седые пряди на висках. – Но теперь представляется очевидным, что крейсер «Блюхер» во время боя был серьезно поврежден и нашел укрытие в дельте, – закончил он.

– А-а! Эти колеса! Стальные пластины… это, значит, для ремонта!

– Именно, майор, именно. Но… – Джойс с улыбкой заглянул Флинну в глаза, – благодаря вам эти пластины они не довезли.

– Нет, довезли, – ворчливо возразил Флинн.

– Довезли? – изумленно переспросил Джойс.

– Ага. Мы оставили их валяться там. Но потом разведчики мне донесли, что после нашего ухода германцы послали еще один отряд рабочих и все забрали.

– А почему же вы дали им это сделать?

– А зачем они нам, черт побери?! Эти железяки ничего не стоят, – отпарировал Флинн.

– Настойчивость врага продемонстрировала, что для них они кое-что все-таки стоят.

– Ну да. Этот враг оказался такой настойчивый, что со вторым отрядом отправил парочку пулеметов. А в моем понимании, чем больше пулеметов они берут для охраны, тем меньше для меня это стоит.

– А почему вы сразу не уничтожили все это, когда у вас была такая возможность?

– Послушайте, дружище, как вы себе это представляете – уничтожить двадцать тонн стали, – может быть, с кашей съесть?

– Вы хоть понимаете, какую опасность будет представлять этот корабль, когда он будет готов к выходу в море? – Джойс на минутку задумался. – Скажу вам по большому секрету, – продолжил он, – что в самом ближайшем будущем со стороны Германской Восточной Африки готовится вторжение. Вы представляете, какой будет хаос, если «Блюхер» выйдет из дельты прямо на наши военные конвои?

– Да уж, всем нам не поздоровится.

– Майор… – Капитан очень старался сдержать раздражение и говорил хриплым голосом: – Майор, я хочу, чтобы вы произвели в дельте разведку и обнаружили место стоянки «Блюхера».

– Неужели? – прогудел Флинн. – Вы хотите, чтобы я бегал вприпрыжку по всей дельте, где за каждым деревом можно ждать пулемета? Да эту дельту и за год всю не обыщешь, вы же понятия не имеете, что это такое.

– В этом не будет необходимости. – Джойс развернул свое кресло и кивнул в сторону португальского лейтенанта. – Вот этот офицер – авиатор.

– А что это такое?

– То есть летчик.

– Правда? Я тоже летал, когда был помоложе, правда во сне… да и сейчас, бывает, летаю.

Джойс прокашлялся.

– Он летает на аэроплане. Это такой летательный аппарат.

– Ого! – сказал Флинн, на которого это явно произвело впечатление, и он с уважением посмотрел на португальского лейтенанта. – Ну надо же! Правда?

– Я собираюсь провести в дельте Руфиджи воздушную разведку – в сотрудничестве с португальской армией, – продолжал Джойс.

– Вы хотите сказать, облететь ее на летательном аппарате?

– Совершенно верно.

– Черт меня побери, это отличная идея! – одобрил Флинн.

– Когда вы будете готовы?

– Для чего это?

– Для разведки.

– Полегче, дружище! – воскликнул пораженный ужасом Флинн. – Я ни за какие коврижки не сяду в вашу летающую хреновину.

Прошло еще два часа, а они все спорили, уже выйдя на капитанский мостик корабля его величества «Ренонс», – Джойс вел его к материку, чтобы доставить Флинна и двух португальцев на берег, откуда его катер утром их забирал. Британский крейсер шел под парами вперед, багрово-синее море было совершенно спокойно, и земля на горизонте казалась темной неровной линией.

– Для нас крайне важно, чтобы вместе с пилотом летел человек, который хорошо знает дельту. Пилот только что прибыл из Португалии, а кроме того, он должен вести машину, не отвлекаться. И ему нужен наблюдатель, – сделал еще одну попытку Джойс.

Флинн же давно утратил к разговору всякий интерес, теперь мысли его были заняты более существенными проблемами.

– Капитан… – начал он. Джойс сразу почувствовал нечто новое в его голосе и с надеждой повернулся к нему. – Капитан, а как насчет того, другого дельца?

– Простите, я не совсем понимаю, о чем вы.

– Вы мне обещали немножечко джину… как насчет этого?

Капитан королевских военно-морских сил был человек благородный, с прекрасными манерами. Лицо гладкое, ни единой морщинки, губы пухлые, но достаточно твердые, глаза внимательные, на висках небольшая проседь, что лишний раз подчеркивало его достоинство. Только одно выдавало его истинный нрав: брови на лбу росли одной плотной, непрерывной линией и над переносицей были столь же густы и пушисты, как и над глазами. Несмотря на свою обманчивую внешность и все свои манеры, нрава он был крутого и порой вполне способен был прийти даже в бешенство. Десять лет на капитанском мостике, неограниченная власть и авторитет капитана королевских военно-морских сил нрава его не смягчили, зато научили обуздывать свой характер. С самого раннего утра, когда он в первый раз пожал большую, волосатую лапу О’Флинна, капитану удавалось крепко держать себя в руках – но вот теперь он понял, что сил терпеть у него больше не осталось.

Проглотив язык, Флинн стоял перед ним, принимая на себя весь огонь и великолепие гневной речи капитана Джойса. Негромким и уравновешенным голосом, отрывисто и четко, в манере стаккато, Артур Джойс изложил Флинну свое мнение о его храбрости, характере, добросовестности и надежности, о его питейных привычках и его понимании, что такое личная гигиена.

Флинна его речь потрясла и глубоко уязвила.

– Послушайте… – начал было он.

– Нет, это вы послушайте, – оборвал его Джойс. – Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем наблюдать, как вы покидаете мой корабль. А когда вы это сделаете, то можете быть уверены в том, что перед моим начальством ляжет исчерпывающий рапорт о вашем поведении, а копии его – перед губернатором Мозамбика и военным министром Португалии.

– Погодите! – вскричал Флинн.

Выходит, он покидает борт крейсера не только без джина, но и, как можно себе представить, благодаря рапорту Джойса медали ему не видать как собственных ушей. Могут даже аннулировать его офицерский патент. И в эту минуту ужасного потрясения в голову Флинна пришло спасительное решение.

– У меня есть один человек. Только один такой человек, и он знает дельту лучше меня. Он молод, храбрости хоть отбавляй – и зрение у него как у орла.

Джойс, тяжело дыша, смотрел на Флинна, и в душе его шла борьба, он отчаянно пытался подавить собственную ярость.

– Кто это? – отрывисто спросил он.

– Мой собственный сын, – почти нараспев провозгласил Флинн, ведь это звучало лучше, чем «мой собственный зять».

– И он готов это сделать?

– Сделает. Уж я об этом позабочусь, – заверил его Флинн.

59

– Да это так же безопасно, как прокатиться в коляске с лошадью! – пророкотал Флинн.

Ему так понравилось свое сравнение, что он еще раз повторил его.

– Интересно, насколько безопасно, если представить, что лошадь с коляской поднимется к облакам? – спросил Себастьян, не отрывая глаз от неба.

– Ты меня разочаровал, Бэсси. Ты же молодой человек, ты должен прыгать от радости, что тебе предоставляется такая возможность, – сказал Флинн.

Настроение у него было просто прекрасное. Джойс приказал выдать ему три ящика лучшей марки джина «Бифитер». Он сидел на бензиновой бочке, несколько штук которых валялось в тени растущих над берегом пальм, вокруг него в расслабленных позах развалились двенадцать его скаутов – утро было безветренное, теплое и навевало дремоту. Небо было чистое, сияло яркое солнышко, белый песок слепил глаза, а за ним лениво колыхалось темно-зеленое море. Невысокие волны с тихим шепотом накатывались на берег, а в полумиле над морем кружила туча чаек, время от времени пикируя к воде, – вероятно, там шел косяк рыбы. Крики чаек весьма гармонировали с шумом морских волн.

Несмотря на то что сейчас они находились в глубине германской территории, в сотне миль к северу от Рувумы, на душе у всех царила атмосфера праздника. Это чувство усиливалось предвкушением скорого прибытия летательного аппарата, и все откровенно наслаждались жизнью – за исключением, правда, Себастьяна с Розой. Держась за руки, они настороженно смотрели в южную сторону неба.

– Ради нас ты должен его найти, – тихо сказала Роза, однако слова ее были исполнены глубокого чувства.

Последние десять дней, с тех пор как после встречи с Джойсом на борту крейсера «Ренонс» вернулся Флинн, она только и говорила про германский военный корабль. Известие о нем добавило еще одну каплю к ненависти, переполнявшей ее душу.

– Постараюсь, – откликнулся Себастьян.

– Ты должен, – повторила она. – Должен это сделать.

– Наверное, сверху все хорошо будет видно. Как с высокой горы – только под ногами не земля, а пол кабины.

– Слышишь?

– Что?

– Тише!

И он услышал: словно жужжание насекомого, которое то нарастало, то становилось тише и нарастало снова. Лежащие под деревьями люди тоже обратили внимание на звук, кое-кто даже вышел из тени на солнце и напряженно всматривался в южную сторону неба.

Вдруг в небе что-то сверкнуло – возможно, отраженный металлом или стеклом солнечный луч, и все наблюдающие вскрикнули.

Аппарат приближался к ним на небольшой высоте, видны были шаткие крылья, отчетливо слышен был нарастающий рокот мотора, по белому песку перед ним бежала его тень. Охваченные паникой туземцы кинулись наутек в поисках укрытия, даже Себастьян упал на песок лицом вниз, и одна только Роза стояла неподвижно, глядя, как машина с ревом промчалась всего в нескольких футах над ее головой, потом взмыла, завалилась набок и, сделав вираж, ушла в сторону моря.

Себастьян встал и смущенно стал отряхивать от песка охотничью куртку, а аэроплан тем временем снизился и побежал по уплотненному влагой песку у самой кромки моря. Рокот мотора стих до невнятного стука, мотор несколько раз чихнул, аэроплан вразвалочку, медленно подкатил к ним, оставляя за собой туманный песчаный шлейф благодаря обратному потоку воздуха от пропеллера. Крылья, казалось, вот-вот отвалятся.

– Все в порядке, ребята! – проревел Флинн своим людям, которые опасливо прятались среди пальм, стараясь держаться подальше от летающего чудища. – Тащите туда эти бочки.

Пилот заглушил мотор, наступила полная тишина, даже в ушах звенело. Несколько неуклюже он выбрался из кабины на нижнее крыло, маленький и нескладный в своей толстой кожаной куртке, шлеме и летных очках. Потом спрыгнул на песок, скинул куртку, снял шлем, и все увидели перед собой изящного юного португальского лейтенанта.

– Да Сильва, – представился он, протянув правую руку подбежавшему с приветствием Себастьяну. – Эрнандес да Сильва.

Пока Флинн с Себастьяном руководили наполнением топливных баков воздушного судна, Роза сидела с пилотом под пальмами и смотрела, как он завтракает свиными сардельками с чесноком, запивая их белым вином, бутылку которого он прихватил с собой, – несколько экзотическая, но вполне подходящая пища для лихого рыцаря воздушного океана.

Рот его был занят едой, но глаза ничем не были заняты, и он нашел им прекрасное занятие, с интересом разглядывая Розу. Даже на расстоянии пятидесяти ярдов Себастьян с растущим беспокойством вдруг понял, что его Роза снова стала весьма привлекательной женщиной. Прежде она вызывающе вздергивала подбородок и смотрела в упор, по-мужски, а теперь изредка бросала взгляд из-под ресниц, то и дело загадочно улыбаясь и вспыхивая румянцем под темным загаром. Поджав под себя длинные ноги, облаченные в штаны цвета хаки, она сидела на песке, то и дело заправляя пальчиком отбившуюся прядь волос за ухо или одергивая спереди мятую охотничью курточку. Глаза пилота ловили каждое ее движение. Он вытер о рукав горлышко бутылки с вином и с нарочито почтительным жестом протянул ее Розе.

Роза пробормотала слова благодарности, приняла бутылку и деликатно отхлебнула. Господи, подумал Себастьян, как идут ей эти веснушки на щеках, слегка облупленный носик – она смотрится такой свежей, прямо как невинная девчонка.

А вот этот португальский лейтенант, напротив, совсем не похож на свежего и невинного юношу. Просто красавчик – для тех, кому нравится этот отвратительный тип мужчин с континента с их слегка утомленным кошачьим взглядом. Себастьяну пришло в голову, что в его черных усиках на верхней губе, подчеркивающих темно-красные губы, есть что-то непристойно эротичное.

Наблюдая, как он берет обратно у Розы бутылку и приветственно приподнимает ее перед ней, перед тем как выпить, Себастьян почувствовал, как сердце его наполняется двумя довольно-таки настойчивыми желаниями. Первое – выхватить у него бутылку и засунуть ее лейтенанту в глотку, а второе – как можно скорей посадить его в эту летательную машину и отправить куда-нибудь к чертям, подальше от Розы.

– Паци! Паци! – прикрикнул он на бандитов Мохаммеда, заливающих через воронку в бак на верхнем крыле бензин. – Шевелитесь, черти!

– Сунь свои вещи туда, Бэсси, и хватит мне тут распоряжаться… Ты же знаешь, это только сбивает их с толку.

– Куда это – туда? Почем я знаю, куда именно… скажи лучше этому португашке, пусть придет и покажет. Я не знаю его языка.

– В переднюю кабину, это кабина наблюдателя.

– Скажи этому чертову португашке, пусть топает сюда, – уперся рогом Себастьян. – Скажи, чтоб оставил Розу в покое и шел сюда.

Роза встала и пошла вслед за пилотом к аэроплану. Когда она слушала, как он отдает приказы на португальском, с лица ее не сходило выражение трепетного уважения, и это приводило Себастьяна в бешенство. Наконец ритуал подготовки к полету и запуска мотора аэроплана был завершен, машина, стрекоча мотором, дрожала от нетерпения, и пилот из кабины повелительно махнул рукой Себастьяну, приглашая занять свое место.

Но Себастьян сначала подошел к Розе и властно ее обнял.

– Ты меня любишь? – спросил он.

– Что?! – прокричала она, не расслышав за грохотом двигателя его слов.

– Ты меня любишь?! – заорал он ей в ухо.

– Конечно, люблю, дурачок! – крикнула она в ответ и, глядя ему в глаза, улыбнулась, а потом поднялась на цыпочки и подарила Себастьяну долгий поцелуй, и в ушах обоих завывал ветер, поднятый работающим пропеллером. В объятии Розы чувствовалась искренняя страсть, которой не было уже несколько месяцев, и Себастьян ломал голову, в какой степени на это могли повлиять некоторые сторонние факторы.

– Успеешь наобниматься, когда вернешься! – крикнул Флинн и, вырвав Себастьяна из объятий Розы, подтолкнул его к кабине.

Машина рванула вперед, Себастьян отчаянно вцепился в края кабины и оглянулся назад. Роза улыбалась и махала рукой, и он не был уверен, предназначена ли ее улыбка ему или этой башке в шлеме, торчащей из кабины у него за спиной, но ревность его быстренько была подавлена первобытным инстинктом выживания.

Обеими руками вцепившись в края кабины, поджав даже пальцы ног в ботинках, Себастьян во все глаза глядел вперед.

Песчаный берег под фюзеляжем превратился в размытое белое пятно, с одной стороны мимо неслись пальмы, с другой – море, ветер хлестал по лицу так, что из глаз по щекам растекались слезы, машину немилосердно трясло и подбрасывало, она вдруг подпрыгнула, и снова ударилась о землю, и снова подпрыгнула, и наконец они взлетели. По мере набора высоты земля уходила все ниже, а душа Себастьяна воспаряла вместе с аэропланом. Его страхи и дурные предчувствия растаяли и куда-то пропали.

Себастьян наконец-то вспомнил, что на глаза надо надвинуть летные очки, они защитят от жгучего ветра, и едва он взглянул сквозь них на мир божий, он показался ему таким маленьким и таким умиротворенным.

Он снова обернулся и через плечо посмотрел на пилота, и странное, удивительное ощущение собственного бессмертия, которое, по всему, разделял с ним и этот португалец, вознесло его так высоко над мелочными человеческими страстишками, что он улыбнулся летчику, и тот ответил ему понимающей улыбкой.

Пилот протянул руку в сторону правого крыла, и Себастьян повернул туда голову. Далеко-далеко над зыбкой морской поверхностью клубились облака грозового фронта, а под ними виднелись серые очертания крохотного британского крейсера «Ренонс», оставляющего за кормой пепельно-белую, расходящуюся веером кильватерную струю.

Он кивнул и снова улыбнулся своему спутнику. Пилот еще раз указал рукой, на этот раз вперед.

Далеко в голубой туманной дымке, словно небрежно положенные, плохо пригнанные детали составной картинки-загадки, между океаном и материком виднелись острова дельты реки Руфиджи.

Сидя в открытой кабине на шатком сиденье, Себастьян порылся в лежащем у его ног вещмешке и достал бинокль, карандаш и планшетку с картой.

60

Стояла жара. Такая влажная, что чесалось все тело. Даже в тени, под украшенной фестончиками маскировочной сеткой палубы «Блюхера», обдавало горячими, липкими волнами густого болотного воздуха. Сочащаяся изо всех пор влага стекала по блестящим телам полуголых людей, надрывающихся от тяжкой работы на носовой палубе, но это не приносило облегчения, поскольку воздух и так был слишком насыщен влагой, в таком воздухе жидкость не испаряется. Люди двигались, как сомнамбулы, с медленным, механичным упорством, опутывая толстый стальной лист стропами под высоким рычагом крана.

Не помогал даже поток непристойных ругательств, слетающих с губ Лохткампера, заместителя капитана по инженерной части, слова отскакивали от них, как от стенки горох. Он трудился наравне с ними, голый по пояс, как и они, и татуировки на его предплечьях и на груди вздымались и опадали вместе с перекатывающимися волнами его мышц.

– Перекур, – прохрипел наконец Лохткампер.

Люди стали выпрямляться, громко дыша тяжелым воздухом, потирая ноющие спины и с неподдельной злобой глядя на ненавистный стальной лист.

– Капитан, – произнес Лохткампер, только сейчас заметивший фон Кляйна.

Тот стоял напротив переднего башенного орудия, высокий, в белоснежной морской форме, светлая борода его наполовину закрывала серебряный, покрытый черной эмалью боевой крест на груди. Лохткампер подошел к командиру.

– Как идет работа? – спросил фон Кляйн. – Нормально?

– Увы, не так хорошо, как я ожидал, – покачал головой его подчиненный, огромной ладонью вытер пот со лба, оставив на нем пятно грязи и ржавчины. – Медленно. Слишком медленно.

– Какие-то трудности? В чем именно?

– Во всем, – прорычал инженер и повел головой вокруг, глядя на жаркий туман, мангровые заросли, лениво текущую черную воду и илистые берега. – В этой омерзительной жаре отказывается работать все: и сварочное оборудование, и домкраты, и прочее… люди болеют.

– Долго еще?

– Не знаю, капитан. Честное слово, не знаю.

Фон Кляйн не стал больше мучить его вопросами. Подготовить корабль к выходу в море способен только этот человек. Лохткампер в последнее время почти не спал, а если и засыпал на часок-другой, то здесь же, на палубе, как собачка, свернувшись на тоненьком матрасике, под визг и стоны лебедок, синие вспышки и шипение сварочных аппаратов, оглушительный стук клепальных молотков, а потом вставал и снова принимался руководить работой, одних подгонять, других уговаривать, третьим угрожать всеми небесными карами.

– Может, еще недельки три, – неуверенно прикинул Лохткампер. – Самое большее – месяц, если все будет идти, как сейчас.

Они постояли рядом, помолчали, – двое мужчин, столь не похожих один на другого, которых свела вместе судьба и общая цель и объединяло глубокое уважение к таланту и компетентности друг друга.

Вдруг внимание обоих привлекло какое-то движение в миле по течению протоки. Это был катер, он возвращался к крейсеру, нагруженный так, что чем-то смахивал на воз с сеном. Против вялого течения двигался он очень медленно и с такой глубокой осадкой, что вода не доходила до края бортов всего на несколько дюймов. Груз возвышался над катером огромным, лохматым горбом, на котором восседало не менее дюжины чернокожих людей.

Фон Кляйн и Лохткампер молча наблюдали за их приближением.

– Я до сих пор не знаю, что сказать насчет этой дрянной древесины, капитан, – прервал молчание Лохткампер и снова покачал большой растрепанной головой. – Слишком мягкая и оставляет много золы – совершенно забивает ею топку.

– Тут уж ничего не поделаешь, – отозвался фон Кляйн, – другой у нас нет.

Когда «Блюхер» вошел в дельту Руфиджи, бункеры с углем были почти пусты. Топливо было рассчитано примерно на четыре тысячи миль ходу. Едва хватит, чтобы по прямой дотянуть до 45-й южной параллели, где крейсер будет поджидать плавучая база «Эсфирь» и можно будет дозаправиться углем и пополнить боезапас.

Здесь же достать угля не было ни малейшей возможности. Поставленный перед этим фактом фон Кляйн приказал комиссару Флейшеру отправить свою тысячу рабочих на лесозаготовки, в леса, растущие на самых высоких точках дельты. Исполнять этот приказ комиссар Флейшер не хотел и выдвинул против него все доводы и отговорки, которые только смог придумать. Он считал, что, доставив из Дар-эс-Салама фон Кляйну стальные листы и обеспечив тем самым ему безопасность, он исполнил все мыслимые и немыслимые обязательства по отношению к капитану крейсера «Блюхер». Но никакое красноречие ему не помогло – Лохткампер уже успел изготовить из стального листа двести простеньких топоров, а фон Кляйн отправил вместе с Флейшером вверх по реке лейтенанта Кайлера – для поддержания в нем и в его работниках должного духа и самого горячего энтузиазма.

Вот уже три недели подряд по реке сновали туда и обратно катера крейсера. До настоящего времени они успели доставить около пяти сотен тонн древесины. Правда, тут была довольно серьезная проблема: куда складывать этот весьма габаритный груз, когда угольные бункеры будут заполнены.

– Дрова скоро придется складировать прямо на палубе, – пробормотал фон Кляйн.

Лохткампер открыл было рот, чтобы что-то сказать в ответ, как вдруг зазвенел колокол тревоги, послышался шум и крики – случилось явно нечто чрезвычайное.

– Капитану срочно прибыть на капитанский мостик. Капитану срочно прибыть на капитанский мостик, – пророкотал голос дежурного в мегафоне.

Капитан развернулся и помчался к мостику.

Оказавшись у трапа, фон Кляйн столкнулся с одним из своих лейтенантов, и, чтобы не упасть, они вцепились друг в друга.

– Капитан, в небе аэроплан. Летит на небольшой высоте. Направляется в нашу сторону. Опознавательные знаки португальские! – прокричал лейтенант прямо фон Кляйну в лицо.

– Этого еще, черт побери, не хватало!

Фон Кляйн протолкнулся мимо, взлетел вверх по трапу и, тяжело отдуваясь, вбежал на мостик.

– Где он?!

Вахтенный помощник оторвал глаза от бинокля и с облегчением повернулся к фон Кляйну:

– Вон там, капитан!

Он указал вперед сквозь дыру в маскировочной сетке, свисающей над мостиком, словно крыша веранды.

Фон Кляйн выхватил у него бинокль, направил его на проплывающий в туманной дымке над мангровыми лесами далекий крылатый силуэт и тут же стал отдавать приказы.

– Предупредить людей на берегу. Всем в укрытие, – отрывисто проговорил он. – Все орудия поставить на предельный угол возвышения. Зенитные пушки зарядить шрапнелью. Пулеметные расчеты к бою – но без моего приказа огня не открывать.

Капитан продолжал разглядывать аэроплан, удерживая его в круглом поле бинокля.

– Точно, португальский, – проворчал он. На коричневом фюзеляже отчетливо виднелись зеленые и красные опознавательные знаки. – Что-то такое вынюхивает…

Аэроплан, действительно, словно перепахивал небо взад и вперед, разворачиваясь и пролетая обратно над участком облета – так крестьянин пашет свой кусок земли. Фон Кляйн различал голову и плечи сидящего в передней кабине и наклонившегося вперед человека.

– Ага, сейчас мы узнаем, насколько хороша наша маскировка, – закончил он.

Выходит, враг наконец обо всем догадался. Должно быть, прошел слух про конвой со стальными листами, а возможно, насторожила и заготовка дров, подумал он, наблюдая за постепенно приближающимся к ним аэропланом. Нечего было и надеяться, рано или поздно их все равно обнаружили бы… Но вот высылки на разведку аэроплана он никак не ожидал.

И вдруг, пораженный неожиданной мыслью и предвидя грозящую им опасность, капитан охнул, бросился к носовой части, добрался до переднего фальшборта и сквозь камуфляж впился взглядом вдаль.

В полумиле, тарахтя потихоньку по самой середине протоки, оставляя за кормой широкий след, неуклюже, как беременная бегемотиха, груженный лесом катер шел прямо на крейсер. С воздуха он должен быть виден как на ладони.

– Катер! – закричал фон Кляйн. – Остановите его! Он должен срочно причалить к берегу… ему надо срочно укрыться!

Но капитан понимал, что все это уже бесполезно. Пока до них докричишься, будет поздно. В голове мелькнуло: а не приказать ли пальнуть из передних орудий и просто потопить этот проклятый катер, но он тут же отбросил эту идею: взрыв снаряда немедленно привлечет внимание противника.

Злой как черт, фон Кляйн стоял, вцепившись пальцами в ограждение капитанского мостика, и чем ближе к ним подходил катер, тем яростней была его злость и отчаянней чувство собственного бессилия.

61

Себастьян перевесился через край кабины. Ветер хлестал его по лицу, яростно хлопал краями куртки, взбил волосы в спутанную черную массу. И тут Себастьян, со свойственной ему ловкостью, умудрился уронить за борт бинокль. Прибор принадлежал Флинну Патрику О’Флинну, и Себастьян понимал, что придется за него платить. Мысль об этом несколько подпортила ему удовольствие от полета, ведь он и так уже должен был Флинну больше трехсот фунтов. Роза тоже наверняка что-нибудь ему выскажет. Однако для выполнения задачи потеря бинокля была не смертельна, аэроплан летел очень низко, и его так трясло и бросало, что смотреть невооруженным глазом было гораздо удобней.

С высоты пяти сотен футов мангровый лес казался мягким, раздутым тюфяком болезненного бледно-зеленого цвета с воронеными жилами проток и речных рукавов, сверкающих на солнце, как гелиограф. При приближении аэроплана с островов в воздух поднимались тучи встревоженных белых цапель, издали кажущихся маленькими клочками бумаги. А над ними неслышно парил орлан-крикун, и кончики его широко раскинутых крыльев были похожи на растопыренные пальцы. Вон он нырнул и, забрав в сторону, проплыл мимо так близко, что, казалось, сейчас заденет крыло аэроплана, и Себастьян увидел на его белой голове с хохолком лютые желтые глазки.

Себастьян радостно рассмеялся, но машина под ним вдруг резко качнулась, и, чтобы удержаться, он схватился за край кабины. Таким приемом пилот старался привлечь его внимание, и Себастьян пожалел, что тот не придумал другого способа это делать.

Он сердито оглянулся.

– Осторожней ты, чертов даго![48] – заорал он, стараясь перекричать свист ветра и грохот мотора.

Но да Сильва принялся яростно жестикулировать, розовые губы его так и выплясывали под черными усиками, закрытые летными очками глаза дико таращились, а правая рука энергично тыкала над крылом куда-то вниз.

Себастьян увидел его сразу, это был катер, он столь вызывающе четко выделялся на поверхности широкой протоки, что он удивился, почему не заметил его раньше, но тут же вспомнил, что все его внимание было тогда обращено на участки суши под брюхом аэроплана, это было понятное оправдание. Зато возбуждение да Сильвы мало чем может быть оправдано, подумал он. Это же не военный корабль, не крейсер, а крохотное суденышко, от кормы до носа футов всего-то двадцать пять, не больше. Он быстро пробежал взглядом по протоке до ее впадения в синеющее вдалеке открытое море. Пусто, больше ничего нет.

Себастьян посмотрел назад, на пилота, и помотал головой. Но возбуждение да Сильвы, наоборот, еще больше возросло. Он еще раз что-то дико просигналил ему рукой, но Себастьян снова ничего не понял. Чтобы не спорить, он кивнул, и в это мгновение машина провалилась под ним вниз, душа его ушла в пятки, и он снова отчаянно вцепился в борта кабины.

Сделав вираж, да Сильва снизился, выровнял траекторию и теперь летел так низко, что колеса аэроплана почти задевали верхушки мангровых деревьев. Они мчались к протоке; и как только под ними мелькнули последние деревья, да Сильва клюнул носом еще ниже, и они оказались всего в нескольких футах от водной поверхности. Это была демонстрация поистине высшего пилотажа, хотя на Себастьяна она не произвела должного впечатления. Он лишь молча проклинал да Сильву, глядя на него вытаращенными от страха глазами.

Доверху нагруженный катер маячил впереди, примерно от них в полумиле. Оставляя за собой на воде широкую полосу ряби, аэроплан несся к нему на уровне всего лишь на несколько футов выше самой высокой точки суденышка.

– Вот зараза! – в отчаянном смятении выругался Себастьян. – Мы же сейчас в него врежемся!

Его мнение, похоже, разделяли и те, кто находился на катере. Страшная машина с ревом мчалась прямо на них, и один за другим люди стали покидать свой корабль. На глазах у Себастьяна двое из сидящих сверху груза древесины сиганули в воду, подняв вокруг себя снопы белых брызг.

В самую последнюю секунду да Сильва что-то сделал, и летательный аппарат взмыл и перескочил через катер. В каких-нибудь пятнадцати футах перед глазами Себастьяна мелькнуло лицо согнувшегося над штурвалом на корме катера германского морского офицера. Аэроплан резко взмыл вверх, сделал вираж и помчался обратно.

Себастьян увидел, что катер лег в дрейф, а его попрыгавшая за борт команда барахталась вокруг. Аэроплан еще раз резко снизился над водой, но да Сильва сбросил газ, и двигатель теперь бормотал вполсилы. Он вывел машину на уровень футов в пятьдесят над протокой, и аэроплан летел уже спокойно, отдаляясь от катера, к северной стороне протоки.

– Что ты делаешь? – одними губами Себастьян обозначил вопрос да Сильве.

Как бы отвечая ему, пилот сделал правой рукой размашистый жест, указывая на берег, густо заросший мангровыми деревьями.

Озадаченный Себастьян всмотрелся в заросли. Что за глупости, подумал он, неужели этот лейтенант считает…

В одном месте берег возвышался горбом, этот горб поднимался где-то футов на сто пятьдесят над уровнем воды. Они подлетели ближе.

Словно охотник, который, преследуя раненого буйвола в редколесье, где столь крупное животное вряд ли может надежно укрыться, вдруг невзначай сталкивается с этим зверем нос к носу, так близко, что отчетливо видит мельчайшие неровности на его острых рогах, видит кровь, капающую из его влажных черных ноздрей, и тусклые блики злости в его свиных глазках, – примерно то же самое пережил и Себастьян, когда перед ним неожиданно, во всей его красе предстал германский крейсер «Блюхер».

Он был так близко, что можно было разглядеть заклепки на его обшивке, швы настила носовой палубы, отдельные нити скрывающей корабль маскировочной сети. Он увидел людей на капитанском мостике, расчеты пушек малого калибра и пулеметов на балкончиках палубных надстроек. Из приземистых башен крупнокалиберных орудий на него смотрели алчные жерла, поворачивающиеся вслед за пролетающим аэропланом. Зловещего серого цвета, крейсер был чудовищно громаден на фоне мангрового леса, словно некий монстр, притаившийся в своем логове. От неожиданности, изумления и страха Себастьян дико закричал, в ту же секунду двигатель аэроплана взвыл на полную силу – да Сильва резко, до самого живота взял на себя рычаг управления, широко открыв дроссельную заслонку.

Аэроплан взмыл вверх, и палуба крейсера взорвалась грохочущим вулканом пламени. Пламя воронкообразными взрывами извергалось из жерл девятидюймовых орудий. Пламенем злобно плевались скорострельные зенитные пушки и пулеметы системы «максим» с надпалубных надстроек.

Воздух вокруг маленького аэроплана кипел, свистел, рвался в клочья и завихрялся мощными воронками, когда пролетали мимо крупные снаряды.

По фюзеляжу что-то ударило, аэроплан крутануло и подбросило вверх, словно легкий горящий листочек над костром в саду. Он накренился, подняв одно крыло и опустив другое, двигатель выл и захлебывался, оснастка от перегрузок стонала и скрипела.

Себастьяна бросило вперед, он стукнулся переносицей в край кабины, из ноздрей сразу хлынули струйки крови и забрызгали куртку.

Машина стояла на хвосте, пропеллер без толку молотил по воздуху, взвывая на повышенных оборотах. Потом аэроплан завалился на одно крыло и стал стремительно падать.

Да Сильва делал все, что мог, и вот наконец мотор прекратил чихать, ожил, аэроплан стал слушаться рычагов управления и восстановил прежнюю скорость. Пышные верхушки мангровых зарослей неслись навстречу, и пилот отчаянно пытался сбросить газ. Машина, в свою очередь, тоже пыталась реагировать на это, под чудовищным давлением воздуха крылья изогнулись, сморщив обтягивающую их ткань. Аэроплан снова дал крен, задевая за верхушки деревьев, и сквозь вой двигателя Себастьян услышал треск скребущих по брюху фюзеляжа веток. И вдруг, как по волшебству, аэроплан оторвался от них, полет его выровнялся, он стал медленно набирать высоту, удаляясь от этих алчных трясин.

Аппарат летел медленно, тяжело, и слышно было, что под брюхом его что-то болтается. Воздушный поток бросал этот предмет из стороны в сторону, он стучал, бился, хлопал, сотрясая фюзеляж. Делать хоть какие-нибудь маневры да Сильва не осмеливался. Старался держать то направление движения, которое избрал сам аэроплан, лишь слегка задирал его нос кверху, медленно набирая заветную высоту.

Набрав тысячу футов, он осторожно, по широкой дуге, развернулся на юг, и аэроплан со стуком и грохотом, с обвисшим крылом, неуверенно, пошатываясь, как пьяный, продолжил полет туда, где их поджидал Флинн О’Флинн.

62

С неторопливым достоинством Флинн оторвал спину от ствола пальмы и встал.

– Ты куда? – открыв глаза и глядя на него снизу вверх, спросила Роза.

– Кой-куда… где твоя помощь не требуется.

– Уже третий раз, и часу не прошло! – подозрительно воскликнула дочь.

– Вот почему это и называется восточноафриканским квикстепом[49], – сказал Флинн и важно прошествовал в кусты.

Он дошел до куста лантаны, внимательно огляделся. Розе он не доверял, она вполне могла потопать за ним, с нее станется. Удостоверившись, что все в порядке, Флинн опустился на колени и руками стал копать мягкий песок.

С видом пирата старых времен, достающего из-под земли сундук с дублонами, он извлек из ямы бутылочку и вынул пробку. И только поднес горлышко к губам, как услышал приглушенный рокот возвращающегося аэроплана. Но Флинн не стал прерывать своего занятия, кадык его заходил вверх и вниз, только глаза, сосредоточенно морщась, обратил к небу. Со вздохом глубочайшего удовольствия снова заткнул пробкой бутылку, положил обратно до следующего раза, закидал сверху песком и взял курс по направлению к берегу.

– Ты их видишь?! – крикнул он, выйдя из-за пальм на открытое место.

Роза уже стояла на берегу. Голову она закинула назад, и длинная коса свесилась сзади, доставая ей до пояса. Она ничего не ответила, но в напряженном лице ее читалась тревога. Ожидающие рядом с ней люди тоже боязливо молчали.

Флинн поднял голову и увидел приближающийся аэроплан – он летел, как раненая птица, двигатель работал неровно, с перебоями и захлебываясь, за хвостом машины тянулся голубоватый шлейф маслянистого дыма, крылья дико раскачивались, а под фюзеляжем, там, где снаряд отстрелил колесо шасси, болтались его обломки.

Аэроплан устало снижался к берегу. Работающий с перерывами мотор совсем заглох, и теперь было слышно, как свистит в оснастке аппарата ветер.

Единственное колесо жестко вошло в соприкосновение с уплотненным влагой песком, ярдов пятьдесят аэроплан бежал ровно, потом дернулся и завалился набок. Левое крыло вгрызлось в песок, фюзеляж развернуло к морю, хвост пошел вверх. Раздался хруст, треск, в том числе и разрываемой ткани, и в вихре поднятого им в воздух песка аэроплан, задрав хвост, уткнулся носом в берег.

Вонзившись лопастями в мокрый песок, пропеллер раскололся, обломки разлетелись в разные стороны, а из передней кабины вывалилось человеческое тело. Раскинув руки и ноги и колесом вращаясь в воздухе, оно шмякнулось в мелкую у берега воду, подняв вокруг себя брызги, а аэроплан качнулся вперед и рассыпался на куски. Нижнее крыло оторвалось, тросовые ванты лопались так, будто кто-то палил в них из ружей. Фюзеляж повалился в воду, медленно заскользил юзом и застыл на спине, омываемый волнами прибоя. Из задней кабины на ремнях безопасности без движения свесился вниз головой да Сильва с безвольно повисшими руками.

Прошло несколько секунд ужасающей тишины.

– Помоги пилоту! – крикнула наконец Роза. – А я к Себастьяну.

Мохаммед и еще двое аскари побежали к Себастьяну, через которого, словно это был выброшенный на берег обломок кораблекрушения, перекатывались волны.

– За мной! – крикнул Флинн стоящим рядом и, переваливаясь по рыхлому песку, двинулся к месту крушения. Но дойти они так и не успели.

Воздух сотряс такой страшный взрыв, что у них чуть не полопались барабанные перепонки: это в баке аэроплана вспыхнул и взорвался бензин. Машина и поверхность моря вокруг мгновенно превратились в яростно ревущую стену пламени.

Дохнула волна горячего воздуха, и все сразу попятились. Темно-красные языки пламени, смешанного с адским черным дымом, жадно пожирали полотняное покрытие фюзеляжа, обнажая его деревянные конструкции. И в самом центре пожара под кабиной висело тело да Сильвы, его фигура почернела и теперь была похожа на обезьяну в горящей одежде. Скоро огонь разъел держащие его ремни, и мертвый пилот тяжело бухнулся в мелкую воду, которая с шипением погасила на нем языки пламени.

Когда Себастьян пришел в сознание и смог приподняться на одном локте, останки аэроплана все еще тлели и дымились. Он смотрел на них и ничего не понимал. По песку, позолоченному мягкими лучами низкого вечернего солнца, как полосы на боках тигра, протянулись тени пальм.

– Да Сильва… – позвал Себастьян хриплым, неуверенным голосом.

Нос его был сломан и расплющился на лице. Роза успела вытереть почти всю кровь, но в ноздрях и в уголках рта еще оставались черные, запекшиеся пятнышки. Из узеньких щелочек в распухших, синих кровоподтеках смотрели глаза Себастьяна.

– Не зови, – покачал головой Флинн. – Ему выжить не удалось.

– Он умер? – прошептал Себастьян.

– Мы похоронили его в лесу.

– Что там у вас случилось? – спросила Роза. – Что там у вас, черт возьми, произошло?

Она села поближе к нему, прижала его к себе, словно мать, которая хочет защитить ребенка от опасности. Себастьян медленно повернул к ней голову.

– Мы нашли крейсер «Блюхер», – ответил он.

63

Капитан королевского флота Артур Джойс был счастлив. Опершись на широко расставленные руки, он склонился над картой, развернутой на рабочем столе у него в рубке. Глядя на нарисованный синим карандашом неровный кружочек, он так и сиял от радости, словно видел перед собой чек на миллион фунтов стерлингов с подписью самого президента банка Англии.

– Хорошо! – восклицал он. – Просто отлично!

Капитан сложил губы, словно хотел просвистать мелодию «Типперэри», но вместо этого, словно кого-то целуя, всосал воздух и с улыбкой посмотрел на Себастьяна. Себастьян, нос у которого был все еще сплющен, а глаза обведены темными кругами, улыбнулся ему в ответ.

– Прекрасная работа, Олдсмит, черт меня подери!

Тут лицо его вдруг изменилось, и в глазах замелькали огоньки, будто он пытался что-то такое вспомнить.

– Постойте… – сказал он. – Олдсмит? А не вы ли были подающим в команде Сассекса в крикетном сезоне тысяча девятьсот одиннадцатого года?

– Точно так, сэр.

– Боже мой! – так и засиял Джойс. – До сих пор помню вашу подачу в игре против Йоркшира в первом матче сезона. Вы расправились с Грэмом и Пенриджем всего за два рана[50] – два из двух?

– Два из двух, точно, – согласился Себастьян, которому капитан уже начал нравиться.

– Блестяще! А потом набрали пятьдесят пять ранов?

– Шестьдесят пять, – поправил его Себастьян. – Рекорд в паре с Клиффордом Дюмоном – сто восемьдесят шесть!

– Да! Да! Я прекрасно все это помню. Потрясающая игра! Вам не повезло, что вы не играли за команду Англии.

– Может быть, не знаю, – сдержанно согласился Себастьян.

– Да-да, и не спорьте, – сказал Джойс и снова сложил губы трубочкой. – Чертовски не повезло.

Флинн О’Флинн из этого разговора не понял ни слова. Он беспокойно, как попавший в ловушку старый буйвол, ерзал в своем кресле, ему до боли осточертела вся эта галиматья. Роза Олдсмит тоже поняла разговор не больше отца, но общий смысл ухватила, и он привел ее в восхищение. Ей было ясно, что капитан Джойс знал о каких-то прошлых выдающихся достижениях Себастьяна, а если это известно такому человеку, как Джойс, значит Себастьян – человек знаменитый. В груди ее поднялась волна гордости, и она тоже одарила мужа улыбкой.

– Надо же, а я об этом ничего не знала. Себастьян, почему ты мне ничего не рассказывал? – спросила она, разрумянившись от удовольствия.

– Ну, об этом мы еще поговорим в другой раз, – быстро вставил Джойс. – А сейчас нас ждут другие дела. – Он снова повернулся к карте. – Я хочу, чтобы вы кое-что вспомнили. Закройте глаза и постарайтесь еще раз увидеть все это. Все, что сможете вспомнить, каждую мельчайшую подробность, – это может быть очень важно. Вы видели там хоть какие-то повреждения?

Себастьян послушно закрыл глаза и сам удивился, насколько ярко в мозгу его под воздействием страха отпечаталась эта картина – крейсер «Блюхер».

– Да, – ответил он. – Там были пробоины. Наверное, сотни маленьких черных пробоин. А спереди, на носу корабля, то есть внизу под ним, на веревках висели… трапеции, прямо над водой. Ну знаете, какие используют, когда красят высокие дома…

Джойс кивнул секретарю, чтобы тот записал все это слово в слово.

64

Подвешенный над столом в офицерской кают-компании, тихонько жужжал единственный вентилятор, гоняя теплый и влажный, как постель малярийного больного, воздух. Если не считать тихого позвякивания ножей с вилками о фарфор, в помещении раздавалось только громкое сопение и причмокивание – это комиссар Флейшер ел суп. Суп был гороховый и густой, обжигающе горячий, и Флейшер считал необходимым сначала громко дуть на каждую ложку и только потом с шумом глотать – не таким уже громким, конечно, шумом, более деликатного свойства, примерно как спускают воду из бачка в туалете. Во время одной из пауз, когда он крошил в тарелку с супом кусочек черного хлеба, Флейшер поднял голову и посмотрел через стол на лейтенанта Кайлера.

– Ну что вражеский летательный аппарат, – спросил он, – так и не нашли?

– Нет, – не глядя на него, ответил Кайлер, продолжая вертеть в пальцах бокал с вином.

Вот уже двое суток он и его патрули обшаривали трясины и протоки дельты, мангровые леса, пытаясь отыскать обломки аэроплана. Он страшно устал, был сплошь искусан насекомыми.

– Да, – с важным видом кивнул Флейшер. – Падал он с малой высоты, но деревьев все-таки не задел. Я в этом не сомневаюсь. Я не раз наблюдал, как примерно так же ведут себя птицы-копытки, когда в них стреляют из ружья. Ба-бах! Птичка кувыркается вниз, вот так… – Он показал рукой, как это происходит, опуская ладонь к тарелке с супом. – А потом вдруг делает так. – Рука его снова вспорхнула по направлению к грубой, неандертальской физиономии начальника инженерной части Лохткампера.

Все остальные проследили взглядами за его ладонью.

– И птичка улетает домой. В общем, плохо стреляли, – закончил Флейшер свою демонстрацию, схватил ложку, и в кают-компании снова воцарилось молчание.

Лохткампер работал ложкой так, словно загружал углем одну из своих топок. Костяшки на пальцах обеих рук его были сбиты до самого мяса – работа со стальными листами и тросами не из самых приятных. Но даже летящей к его лицу ладони Флейшера не удалось отвлечь его от раздумий. Мысли его были полностью заняты железками и механизмами, их весом, массой и центром тяжести. Перед ним стояла задача накренить корабль не меньше чем на двадцать градусов, чтобы наибольшая часть днища по правому борту была доступна для его сварщиков. Это значит, надо переместить тысячу тонн балласта. Казалось, такую задачу выполнить невозможно – разве что затопить трюмы по левому борту, думал он, – а также извлечь из башен и перенести орудия. Потом можно будет подсунуть под днище понтоны…

– Да при чем здесь плохая стрельба? – сказал лейтенант-артиллерист. – Просто летел он слишком близко, а скорость сопровождения цели…

Он замолчал, вытер пальцами свой остренький нос и злобно посмотрел на мокрые пальцы. Этот жирный индюк все равно ничего не поймет, так что нечего и время тратить на объяснение технических тонкостей.

– В общем, плохая стрельба здесь ни при чем, – ограничился он повторением сказанного.

– Мне кажется, стоит допустить, что вражеский аппарат вернулся на базу, – сказал лейтенант Кайлер. – Следовательно, можно ожидать, что противник в самое ближайшее время предпримет против нас наступательные действия.

Кайлеру нравилось чувствовать свое привилегированное в кают-компании положение. Ни один из всех остальных младших офицеров не осмеливался открыто выражать своего мнения. Кроме того, ни один из них не умел говорить столь убедительно и логично. Когда говорил Кайлер, старшие офицеры его слушали если не уважительно, то по меньшей мере внимательно. В 1910 году Кайлер с отличием окончил Военно-морскую академию в Бремерхафене и был награжден мечом чести. Отец его носил титул барона, был личным другом кайзера и адмиралом имперского флота. Кайлер был любимцем кают-компании не только потому, что обладал весьма приятной внешностью и изысканными манерами, но и за свою тягу к неустанному труду, дотошное внимание к мелочам и пытливый ум. Иметь такого офицера на борту – благо, это делает честь любому кораблю.

– А что может сделать нам неприятель? – пренебрежительно спросил Флейшер, который не разделял опасений Эрнста Кайлера. – Мы здесь в полной безопасности – что он может нам сделать?

– Даже поверхностное знакомство с военно-морской историей говорит о том, что от англичан всегда можно ждать именно того, чего меньше всего от них ожидаешь. И что они обязательно это сделают – решительно, быстро и эффективно, – сказал Кайлер, почесывая красные бугорки комариных укусов за левым ухом.

– Вот еще! – с отвращением хмыкнул Флейшер и в порыве чувства разбрызгал немного супа. – Англичане – тупицы и трусы, самое большее, на что они способны, – это устроить засаду где-нибудь возле устья. Сюда они и носа не сунут, побоятся.

– Я нисколько не сомневаюсь в том, что время докажет вашу правоту, герр комиссар.

Этой фразой Кайлер всегда выражал свое решительное несогласие со старшим по званию. Капитан фон Кляйн и его подчиненные знали это и сразу поняли, что́ он хочет сказать, и на лицах у всех заиграли легкие улыбочки.

– Этот суп что-то горьковат, – заявил Флейшер, довольный тем, что выиграл в споре. – Ваш кок, похоже, варил его на морской воде.

Это обвинение прозвучало столь дико и оскорбительно, что даже фон Кляйн поднял голову от тарелки.

– Как вам угодно, герр комиссар, наше скромное гостеприимство не позволяет нам более вас задерживать. Должно быть, вам давно не терпится вернуться к исполнению своих обязанностей по заготовке дров.

И Флейшер сразу поджал хвост, молча склонившись над своей тарелкой. Фон Кляйн перевел свой взгляд на Кайлера:

– Лейтенант, вы остаетесь здесь, с комиссаром Флейшером вам ехать более не нужно. На этот раз я пошлю с ним мичмана Прауста. А вы возглавите первую линию обороны в устье дельты. Подготовьтесь к возможной атаке англичан. А после обеда прошу вас присутствовать на совещании у меня в каюте.

– Благодарю вас, капитан, – голосом, слегка охрипшим от чувства благодарности за оказанную ему честь, откликнулся Кайлер.

Фон Кляйн перевел взгляд на лейтенанта-артиллериста:

– А также и вас, Гунс. Я хочу избавить вас от ваших обожаемых скорострельных пушечек на верхней палубе.

– Вы хотите снять их со станин, капитан? – Глаза артиллериста над скорбно повисшим, длинным носом смотрели на капитана жалобно.

– Я сожалею, но такова необходимость, – сочувственно проговорил фон Кляйн.

65

– Ну что ж, Генри. Мы были правы. «Блюхер» сейчас там.

– К сожалению, сэр.

– Для организации блокады понадобится два тяжелых крейсера.

Адмирал сэр Перси мрачно выставил нижнюю губу, разглядывая на карте Индийского океана фишки, обозначающие крейсеры «Ренонс» и «Пегас».

– Для них предстоит работа в другом месте, – сказал он.

– Так точно, – согласился Генри Грин.

– А тот запрос Джойса о двух моторных торпедоносцах…

– Да, сэр?

– Надо предположить, что он намерен спланировать и осуществить торпедную атаку в дельте.

– Похоже на то, сэр.

– А что, это может сработать – в любом случае стоит попробовать. Что мы можем для него наскрести?

– В Бомбее стоит целая эскадра, и еще одна в Адене, сэр.

Секунд пять сэр Перси Хау критически разглядывал скудные силы, которыми он должен был контролировать два океана. А тут еще возникла новая угроза – подводные лодки, и от подходов, ведущих к Суэцкому каналу, нельзя было оторвать ни одного корабля… Значит, подмогу надо брать из Бомбея.

– Пошлите ему торпедный катер из Бомбейской эскадры, – сказал он.

– Он просил два, сэр.

– Джойс прекрасно знает, что я всегда даю ему половину того, что он просит. Свои потребности он вечно завышает вдвое.

– А что вы скажете об этом его представлении к награде, сэр?

– Вы имеете в виду того парня, который обнаружил «Блюхер»?

– Да, сэр.

– Это будет непросто – он ведь служит в нерегулярных войсках, к тому же португальских…

– Он британский подданный, сэр.

– Тогда какого черта он делает у португальцев? – удивился сэр Перси. – В общем, отложим все это до того, как операция будет завершена. Подумаем об этом, когда «Блюхер» будет пущен ко дну.

66

Когда блокирующая устье эскадра британцев подошла к материку, небо окрасил закат – на горизонте смешались румянец и кровь, розоватая телесность и потускневшее золото.

Впереди шел крейсер «Ренонс», на мачте его развевался флагманский стяг. Следом, по широкой и гладкой дороге его кильватера, плавно скользил «Пегас». Их черные силуэты четко вырисовывались на фоне кричащих красок закатного неба. В линиях тяжелого крейсера чувствовалось нечто чопорное и вместе с тем жеманное, как у старой девы, – никакого сравнения с монолитной величавостью броненосца или изысканной бойкостью и бесшабашностью в наклоне мачт эскадренного миноносца.

Приютившись рядышком с огромным корпусом «Пегаса», чтобы не видно было с суши, словно птенец-лебеденок рядом с матерью, скрытно шел торпедный катер.

Даже при таком легком волнении его заливало водой. Он зарывался носом в каждую волну, они накатывались и растекались по палубе зеленоватыми пенными струями. В натянутое полотно, прикрывающее капитанский мостик, непрерывно стучали тяжелые брызги.

Спрятавшийся за этим зыбким щитом Флинн О’Флинн, присев на корточки, проклинал свое честолюбие и хвастливость, заставившие его вызваться участвовать в этой экспедиции в качестве лоцмана. Он бросил взгляд на Себастьяна, стоящего на открытой части мостика, за прикрытой брезентом батареей ручных пулеметов Льюиса. Теплые брызги летели ему в лицо и стекали по щекам, а он улыбался.

Джойс представил Себастьяна к ордену «За выдающиеся заслуги». Этого Флинн вынести никак не мог. Он очень хотел такой же. Это была, пожалуй, единственная причина, по которой он тоже вызвался. Поэтому виновником того, что Флинн сейчас испытывал такие неудобства, был Себастьян, и даже созерцание его нынешнего плоского, почти негроидного носа не очень-то грело ему душу. Так ему и надо, этому желторотому сукину сыну, жаль, что мало досталось, думал Флинн, в душе желая своему зятьку дальнейших небесных кар.

– Орден за выдающиеся заслуги… ишь ты… – ворчал он себе под нос. – А что он такого сделал? Любая обезьяна на это способна. А кто первый обнаружил колеса, кто? Да, дорогой Флинн Патрик, в этом мире нет справедливости… но погодите, мы еще покажем этим сукиным детям…

Его размышления были прерваны какой-то возней на мостике. С палубы высокого и темного крейсера «Ренонс» замигал светосигнальный фонарь.

Командир торпедного катера, в чине лейтенанта, повторил послание вслух:

– «Флагман – катеру YN2. Выход на курс. Удачи».

В бушлате с поднятым воротником лейтенант казался совсем маленьким.

– Большое тебе спасибо, старина, и тебе тоже не кашлять. Ты что, спятил, сигнальщик, этого не передавай. Давай вот что: «Катер YN2 – флагману. Вас понял!» Стоп машина! – скомандовал он в переговорную трубу.

Стук двигателей затих, и катер провалился между двумя волнами. Крейсеры «Ренонс» и «Пегас» стали медленно удаляться, а крохотное суденышко дико закачалось с боку на бок на волнах, поднятых турбулентной кильватерной струей того и другого. Одинокое пятнышко в пяти милях от устья Руфиджи с его дельтой, слишком далеко оно было от наблюдателей на берегу, вряд ли в вечернем меркнущем свете они могли его разглядеть.

67

Приставив к глазам бинокль, лейтенант Эрнст Кайлер наблюдал, как два британских крейсера один за другим сделали разворот и, двинувшись в противоположном от суши направлении, растворились во мраке, так быстро окутавшем и океан, и землю. Пропали, будто их здесь никогда не бывало.

– Каждый день одно и то же… – Кайлер опустил бинокль на грудь и достал из кармана кителя часы. – За пятнадцать минут до заката и за пятнадцать минут до восхода появятся, а потом исчезают… хотят показать, что они здесь, что они все еще ждут.

– Так точно, господин лейтенант, – кивнул головой матрос, приютившийся рядом с Кайлером на площадке наблюдательного поста.

– Все, я спускаюсь. Луна нынче взойдет в одиннадцать сорок четыре, смотри не спи.

– Слушаюсь, господин лейтенант.

Кайлер свесил ноги вниз и нащупал подошвами перекладины веревочной лестницы. Стал спускаться по ней с пальмы на землю, до которой с помоста было пятьдесят футов. Пока он спускался, стало совсем темно, и песчаный пляж казался неясным светлым пятном, тянущимся вплоть до зеленых фосфорных огоньков прибоя.

Хрустя подошвами по песку, Кайлер двинулся туда, где к берегу был пришвартован катер. И пока шел, напряженно размышлял о тонкостях и отдельных элементах системы своей обороны.

Из многочисленных рукавов дельты Руфиджи здесь было только два, по которым могли бы атаковать англичане. Их разделял между собой низкий, клинообразный остров, состоящий из песка, болотистой трясины и мангровых зарослей. Кайлер организовал оборону, поставив с выходящей к морю стороны острова снятые с «Блюхера» четырехфунтовые скорострельные пушечки. Жидкую грязь он застелил подмостями из толстых бревен, что стало прочным фундаментом для орудий, а также вырубил мангровые заросли, чтобы был подходящий сектор обстрела, позволяющий вести огонь по обоим рукавам. Не менее аккуратно установил и прожектора – теперь они могли освещать пространство слева и справа, не ослепляя при этом артиллеристов.

У Лохткампера он выпросил кусок четырехдюймового стального троса. Это было вроде ничем не обеспеченного займа неплатежеспособного заемщика, который, скорей всего, никогда его кредитору не выплатит, – Лохткампер вообще с трудом расставался со своими запасами. Работающий далеко в верховьях реки мичман Проуст выделил ему несколько своих дровосеков с приказом свалить пятьдесят огромных деревьев красной древесины. Стволы они спустили вниз по течению. Размерами бревна были с колонну древнегреческого храма. Используя трос, Кайлер соорудил заграждение, пересекающее обе протоки, – конструкция получилась столь внушительная и крепкая, что могла вспороть брюхо даже тяжелому крейсеру, если он напорется на заграждение с достаточной скоростью.

Но и этого ему было мало. Стараясь привить рабочим тевтонскую способность трудиться много и усердно, Кайлер приказал поднять толстые шарообразные плавучие мины со зловещими рогами, которые «Блюхер» беспорядочно рассеял за собой, когда поднимался вверх по течению реки, и аккуратными рядами расставить их позади своего тросового заграждения – эта работа чуть окончательно не сломила дух личного состава, доведенного до полного нервного истощения.

Завершив за десять дней всю подготовку, Кайлер сразу же принялся возводить наблюдательные пункты. Он устанавливал их на каждом более или менее высоком бугре, откуда открывался вид на океан, устраивал площадки на верхушках пальм и на островках поменьше, выступающих в море. Он создал систему сигналов, которым обучил наблюдателей, – флажками и гелиографом для дневного времени суток и ракетами для ночного.

В темное время суток вдоль натянутого троса заграждения постоянно взад-вперед ходили на веслах два вельбота, команда которых не столько гребла, сколько разгоняла тучи вьющихся над головами комаров, недобрым словом поминая лейтенанта Кайлера, его предков, а также родню, чего только не посулив ей в настоящем и будущем.

В безлунную ночь 16 июня 1915 года в 22:00 британский торпедный катер YN2 на самых малых оборотах и малой скорости вошел в средоточие хитроумно разработанных и готовых к приему незваных гостей оборонительных сооружений.

68

После чистого, прохладного воздуха в открытом море они, казалось, вдруг попали в обезьянник лондонского зоопарка. Заросли служили надежным экраном для ветра с моря, волнение стихло, и шалости игривых волн прекратились. По мере того как торпедоносец почти на ощупь пробирался вглубь дельты, болотный смрад только усиливался.

– Боже мой, что за запах, – проворчал Себастьян, потирая свой плоский нос. – Пробуждает приятные воспоминания.

– Просто прелесть, скажи? – согласился Флинн.

– Скорей всего, мы уже почти в протоке, – сказал Себастьян, напряженно всматриваясь в ночной мрак и скорее чувствуя, чем замечая глазами, густые мангровые заросли впереди и с обеих сторон.

– Черт побери, не знаю, что я делаю на этом корыте, – проворчал Флинн. – Бред какой-то, честное слово. У нас больше шансов подцепить здесь триппак, чем найти этот проклятый крейсер.

– Вы давали присягу, майор О’Флинн, стыдитесь! – воскликнул командир торпедоносца, стараясь говорить, как в водевиле, с ирландским акцентом. – Мы сейчас уповаем только на вас и на Господа Бога. – Он сменил тон и прохрипел стоящему рядом рулевому: – Сдай на градус право руля.

Длинный нос катера, на котором, как огромные бутылки шампанского, лежали торпеды, слегка качнулся. Командир насторожился, прислушиваясь к шепоту, передаваемому ему от лотового на носу.

– Двенадцать саженей, – задумчиво повторил он. – Пока все идет хорошо. – Он повернулся к Флинну. – Ну что, майор, я ведь слышал ваше вранье капитану Джойсу про то, что вы якобы знаете эту реку как свои пять пальцев… если быть более точным, вы говорили «как дорогу до собственного гальюна». А теперь, похоже, в этом не очень уверены? Почему?

– Потому что темно, – угрюмо отозвался Флинн.

– Ах вот оно что. Но ведь это не должно мешать такому старому речному лоцману, как вы.

– Еще как мешает, черт меня побери!

– А если войдем в протоку и бросим якорь, подождем, когда взойдет луна, справитесь?

– А что, луна не помешает…

Обмен репликами, похоже, исчерпал тему разговора, и минут пятнадцать на мостике стояла напряженная тишина, нарушаемая разве что тихими распоряжениями командира рулевому, который старался держать курс по фарватеру протоки, где глубина была десять саженей.

Потом молчание нарушил Себастьян:

– Тихо, слушайте, прямо по курсу что-то движется.

Действительно, в кромешной ночной темноте двигалось какое-то еще более темное пятно с размытыми очертаниями на фоне едва заметного отраженного блеска звезд на воде. Может быть, риф? Да нет, слышен плеск, словно весла поднимаются и вновь опускаются в воду.

– Дозорная шлюпка! – сказал командир и наклонился к переговорной трубе. – Полный вперед!

Палуба под ногами резко качнулась, нос задрался кверху, едва слышное бормотание двигателей усилилось до глухого рева, и торпедоносец ринулся вперед, как бык на плащ тореадора.

– Так держать! – скомандовал командир и спокойно добавил: – Идем на таран.

Впереди раздались нестройные, испуганные крики, бешено заработали весла: дозорная шлюпка пыталась поскорее удрать с линии атаки катера.

– Курс прямо на них! – весело продолжал командир, и рулевой дал еще немного право руля. – Так держать!

Вспышка, треск выстрела, снова вспышка и треск – на шлюпке открыли огонь из винтовки, – и в этот момент торпедоносец врезался в нее. Скользящий удар пришелся на носовой буртик и отбросил легкий вельбот в сторону, закружил его, с треском срезав торчащие весла. Скребанув по верхней кромке борта вельбота, катер оставил его за кормой, а сам проскочил вперед. Шлюпка дико подпрыгнула, закачалась, но не перевернулась.

И вдруг вокруг стало светло как днем. Отовсюду посыпались искры взлетающих в небо ракет, взрывающихся голубыми шарами и заливая окрестности жутковатым, мерцающим сиянием.

– Господи, осветительные ракеты! – охнул командир ракетоносца. – Да тут у нас прямо ночь Гая Фокса[51].

В ярком свете перед ними с обеих сторон предстали мангровые заросли, а впереди двойное устье двух рукавов реки.

– Курс на правое устье, – приказал командир, на этот раз слегка повысив голос.

Корабль рванул вперед, поднимая носом двойной пенистый след, дрожа и преодолевая низкое волнение, поднятое отливом. Стоящие на мостике буквально повисли на поручнях, чтобы не свалиться вниз.

И вдруг все на катере так и ахнули: по глазам больно резанули плотные лучи ослепительно-белого света. Они вспыхнули на том куске суши, что клином разделял реку на две протоки, и почти одновременно к этой охоте присоединились еще два прожектора на внешних берегах обоих рукавов. Как щупальца кальмара на тушке летучей рыбы, сошлись на катере их лучи.

– Огонь по прожекторам! – заорал командир стоящим с пулеметами по углам мостика пулеметчикам – на этот раз во всю глотку.

След трассирующих пуль, летящих по пологой дуге туда, откуда выходили лучи прожекторов, казался совсем бледным, почти невидимым по сравнению с сиянием, которое они собирались погасить.

Торпедоносец с ревом, на всех парах мчался к устью протоки.

Потом послышался еще один звук. Размеренные, глухие удары – бах, бах, бах! – словно где-то далеко заработал водяной насос. Это лейтенант Кайлер открыл огонь из своих скорострельных пушечек. Из темной части острова к катеру полетели четырехфунтовые трассирующие снаряды. Казалось, они летят к торпедоносцу совсем медленно, но с приближением набирают скорость и с фазаньим жужжанием падают мимо.

– О господи! – прокричал Флинн, и, кажется, он не шутил. Потом торопливо сел на пол и принялся расшнуровывать ботинки.

Все еще находясь в перекрестье холодных прожекторных лучей, торпедоносец с ревом мчался вперед, а мимо него проносились четырехфунтовые снаряды, они взрывались совсем близко вокруг катера, поднимая в воздух тучи брызг. Пулеметы торпедоносца тоже продолжали стрелять, выпуская длинные, уходящие к берегу пунктирные линии трассирующих пуль, и вот вдруг их отчаянная стрельба дала желаемый результат.

Одна из пуль попала-таки и разнесла вдребезги стекло одного из прожекторов, луч погас, несколько секунд еще ламповые спирали продолжали тускло светиться красным, но скоро прогорели совсем.

Слепящий свет ослаб. Себастьян с облегчением посмотрел вперед и вдруг увидел в воде морского змея. Колыхаясь на волнах, он лежал поперек протоки, протянувшись от одного берега до другого и изогнувшись под напором отлива, время от времени показывая на вершине волны спину, а затем снова ныряя в пучину. Это их поджидало заграждение из бревен лейтенанта Кайлера.

– Господи боже, это еще что такое?!

– Лево руля, до упора! – взревел командир. – Полный назад!

Но корабль на поворот руля и обратное вращение винтов отреагировать не успел и с треском врезался в бревно толщиной четыре фута и длиной сотню футов, незыблемое, как риф из сплошного гранита.

Все стоящие на мостике повалились на пол кучей смешавшихся тел, сцепившихся рук и ног. Первым из этой кучи выбрался Флинн Патрик О’Флинн и в одних носках двинулся к борту.

– Флинн, ты куда?! – крикнул ему в спину Себастьян.

– Домой, – ответил ему Флинн.

– Подожди меня, – попросил его Себастьян и кое-как встал на колени.

Тут двигатели наконец взревели, торпедоносец дал полный назад, его фанерный корпус заскрипел, затрещал… но рана оказалась смертельной. Он пошел под воду с такой скоростью, что это не могло не поразить Себастьяна. Под воду уже уходила сама рубка катера.

– Всем покинуть корабль! – заорал командир.

– Пердила чертов, – буркнул Флинн О’Флинн и, нелепо махая руками и ногами, полетел в воду.

Как игривый морской котик, торпедоносец перевернулся на бок. Себастьян прыгнул, на лету набрал полные легкие воздуха и, собравшись с духом, приготовился окунуться в холодную воду.

Но вода оказалась на удивление теплой.

69

С капитанского мостика крейсера его величества «Ренонс» спасшиеся с торпедоносца были похожи на стаю мокрых и грязных водяных крыс. На рассвете они еще барахтались в темной, грязной воде, пытаясь выбраться на берег там, куда, как отходы сточных городских вод, выбросило их течение Руфиджи. Раненых до крови, слава богу, не оказалось, и крейсер подобрал их раньше, чем обнаружили акулы. У одного была сломана нога, у другого ключица плюс несколько треснувших ребер, и то, что крови не было, можно было считать настоящим чудом. Словом, из команды в четырнадцать человек крейсер «Ренонс» получил обратно всех до одного, включая двух лоцманов.

Они устало поднялись на борт, со спутанными волосами, исцарапанными лицами, распухшими веками и подпаленные горящим машинным маслом. С обеих сторон поддерживаемые за руки, оставляя за собой на палубе след зловонной Руфиджи, они проковыляли в судовой лазарет, насквозь промокшие, отупевшие – жалкие представители рода человеческого.

– В общем, так, – заявил Флинн О’Флинн, – если мы не получим за это по медали, я возвращаюсь к своим прежним занятиям – и пошли они все к чертям.

– Ну что ж, – горбясь за своим рабочим столом, сказал капитан Артур Джойс, – оглушительно успешным этот рейд вряд ли можно назвать.

Насвистывать сегодня «Типеррэри» у него не было никакого желания.

– Даже удачной попытку назвать нельзя, – согласился командир торпедного катера. – Боши[52] хорошо подготовились к встрече.

– Заграждение из бревен, – покачал головой Джойс. – Боже милостивый, прямо как в Наполеоновских войнах! – Он проговорил это таким тоном, словно стал жертвой шулера.

– Чрезвычайно эффективная штука, сэр.

– Да-да, охотно верю, – вздохнул Джойс. – Но по крайней мере, теперь мы можем констатировать, что лобовая атака через протоку будет нецелесообразна.

– За несколько минут до того, как отливом нас унесло от заграждения, я успел заглянуть на другую от него сторону и увидел нечто очень похожее на мину. Думаю, боши наверняка минировали протоку и дальше, сэр.

– Благодарю вас, капитан, – кивнул Джойс. – Я прослежу за тем, чтобы его светлости было исчерпывающе доложено о вашем мужественном поведении. Лично я считаю ваши действия превосходными. – Он помолчал немного, затем продолжил: – Я бы хотел узнать ваше мнение о майоре О’Флинне и его сыне… как вы считаете, это люди надежные? На них можно положиться?

– Мм… – неуверенно промычал командир торпедного катера – ему совсем не хотелось быть несправедливым. – Оба умеют плавать, у младшего, кажется, очень хорошее зрение. А кроме этого, боюсь, мне о них нечего сказать.

– Понимаю. И все же мне бы хотелось узнать о них несколько больше. Предстоит следующая фаза нашей операции, и мне придется во многом опираться на их помощь. – Артур Джойс встал. – Ладно, я сам поговорю с ними, прямо сейчас.

– То есть вы хотите послать кого-то прямо на борт «Блюхера»? – в ужасе переспросил Флинн.

– Я уже, кажется, объяснил вам, майор, насколько для меня важно точно знать состояние крейсера. Мне крайне необходимо оценить, когда он сможет вырваться из дельты. Я должен знать, сколько у меня осталось времени.

– Это безумие, – не веря своим ушам, прошептал Флинн, глядя на Джойса. – Совершенный бред, черт бы меня побрал.

– Вы сами говорили, что у вас организована разведка, что у вас служат надежные люди. Действительно, благодаря вам мы узнали, что немцы заготавливают и свозят на борт крейсера дрова. Что для этой работы они рекрутировали целую армию местных жителей, и не только для этой, но и для самых тяжелых работ на борту «Блюхера».

– И? – с опаской спросил Флинн.

– И один из ваших людей мог бы внедриться в группу рабочих и попасть на борт «Блюхера».

Флинн сразу оживился: он боялся, что Джойс предложит ему лично отправиться на борт крейсера и освидетельствовать состояние его повреждений.

– Ну, это можно устроить, почему нет? – весело проговорил он.

Флинн довольно долго молчал, словно прикидывал в уме, как лучше провернуть это дельце.

– Понимаете, капитан, мои люди не такие боевитые патриоты, как мы с вами. Они у меня работают за деньги. Они… – Флинн никак не мог найти подходящее словцо. – Они у меня…

– Наемники, что ли? – подсказал капитан.

– Да-да! – подхватил Флинн. – Именно так, наемники.

– Мм… – промычал Джойс. – Вы хотите сказать, что им нужно платить?

– Ну да, они хотят получать большие бабки… и их нельзя за это винить, вы согласны?

– Человек, которого вы пошлете, должен быть профессионалом высокого класса.

– Есть такой, – заверил его Флинн.

– От имени правительства его величества я могу гарантировать, что полный и компетентный доклад о состоянии германского крейсера «Блюхер» будет оплачен в сумме… – тут он немного подумал, – в сумме одна тысяча фунтов стерлингов.

– Золотом?

– Золотом, – не стал спорить Джойс.

– Замечательно, это вполне покроет все наши расходы, – кивнул Флинн и только теперь позволил себе посмотреть в сторону Себастьяна с Розой, которые, взявшись за руки, сидели на диванчике. Казалось, их совсем не интересует то, о чем тут торгуется Флинн с капитаном Джойсом, они были заняты только друг другом.

Как хорошо, подумал Флинн, что вакамба, из которых комиссар Флейшер рекрутировал большую часть рабочей силы, гладко бреют голову. Для европейца было бы невозможно завить свои прямые волосы так, чтобы прическа хоть чуть-чуть напоминала африканскую.

Хорошо также и то, что существует такое дерево: м’сенга. Из коры этого дерева рыболовы Центральной Африки готовят отвар, которым пропитывают свои сети. От него волокна сетей делаются крепче, а кроме того, этим отваром можно покрасить кожу. Однажды Флинн сунул в тазик с таким отваром палец, тот почернел, и потом Флинн целых пятнадцать дней не мог его отмыть или оттереть.

И наконец, хорошо, что Себастьяну расплющило нос. Теперь у него нос решительно негроидной формы.

70

– Тысяча фунтов! – с придыханием, будто благодарственную молитву перед едой, произнес Флинн О’Флинн, зачерпнул еще одну кружку черной жидкости и вылил ее на гладко выбритую голову Себастьяна. – Ты только подумай, парнишка ты мой, тысяча фунтов! Ровно половина, пятьсот фунтов причитается тебе. Куча денег! Ты сможешь вернуть мне должок, все до единого пенни! Наконец-то ты не будешь мне должен!

Они сделали привал на реке Абати, одном из притоков Руфиджи. В шести милях вниз по течению находился лагерь лесорубов комиссара Флейшера.

– А работенка у тебя будет – не бей лежачего, – продолжал радоваться Флинн.

Он удобно устроился на стуле со спинкой и с сиденьем из плетеной кожи перед стальным, оцинкованным тазиком, в котором сидел, прижав к подбородку коленки, Себастьян Олдсмит. Себастьян был похож сейчас на унылого спаниеля, принимающего ванну с шампунем от блох. Жидкость в тазике цветом и вязкостью напоминала крепкий турецкий кофе, и лицо Себастьяна, а также все тело приобрели цвет темного, с синеватым отливом шоколада.

– Себастьяна деньги не интересуют, – сказала Роза Олдсмит.

Она стояла перед тазиком на коленях, черпала ладонью и ласково, как мать, купающая своего ребенка, поливала плечи и спину Себастьяна отваром коры м’сенги.

– Знаю-знаю, – быстро согласился Флинн. – Мы все исполняем свой долг. Мы все помним крошку Марию, да благословит Господь ее маленькую душу. Но денежки нам тоже не помешают.

Еще одна кружка полилась на голову, и Себастьян закрыл глаза.

– Потри как следует там, где у тебя складки вокруг глаз и под подбородком, – сказал Флинн, и Себастьян повиновался. – Так, а теперь давай-ка тебя осмотрим, чтобы все было в порядке, не придраться. У Мохаммеда двоюродный брат – бригадир на заготовке дров, его бригада грузит дрова на катера. Они стоят лагерем на берегу Руфиджи. Ночью тебя туда проведет Мохаммед, а завтра его двоюродный брат посадит на катер, который с грузом пойдет к «Блюхеру». Там тебе нужно только внимательно смотреть по сторонам. Джойс хочет знать, что там ремонтируют, растопили котлы или нет, и все в таком духе. Понял?

Себастьян хмуро кивнул.

– Вернетесь в лагерь вы завтра вечером, из лагеря ты уйдешь, как только стемнеет, двинешься вверх по реке, и здесь мы тебя будем ждать. Просто, как дважды два, понятно?

– Понятно, – пробормотал Себастьян.

– Вот и хорошо. Ну теперь походи, обсохни.

Жаркий ветерок с гор обдувал голое тело Себастьяна, и лиловатый оттенок краски превратился в матово-шоколадный. Роза пока скромно удалилась в чащу деревьев марула. Каждые несколько минут Флинн подходил к Себастьяну и пальцем трогал его кожу.

– Сохнет нормально, – говорил он. – Уже почти готово. Господи, да ты у нас просто красавец – лучше, чем настоящий. Отлично… Мохаммед, разрисуй-ка ему физиономию, – добавил он на суахили.

Мохаммед присел перед Себастьяном на корточки, в руке бутылочная тыква с косметикой: смесь животного жира, пепла и охры. Пальцем потыкал Себастьяну в щеки, в нос и лоб, изобразив племенные узоры. Работал он, сосредоточенно наклонив голову в сторону, как настоящий художник, то и дело тихонько хмыкая.

– Готово, – довольный результатом, сказал он наконец.

– Теперь бери одежду, – кивнул Флинн.

Сказать так было с его стороны большим преувеличением. Наряд Себастьяна только с натяжкой можно было назвать одеждой.

На шею он накинул тесемку из древесной коры, на которой висел заткнутый пробкой рог антилопы с нюхательным табаком, а плечи задрапировал шкурой, пахнущей древесным дымом и человеческим потом.

– От нее смердит! – сказал Себастьян, которому было очень не по себе, когда он коснулся этого наряда. – И там наверняка вши.

– Очень даже может быть, – весело согласился Флинн. – А теперь, Мохаммед, покажи, как надо носить истопо… колпачок.

– Да его-то зачем? Необязательно… – запротестовал Себастьян, в ужасе глядя, как к нему направляется улыбающийся Мохаммед.

– Нет, обязательно, – раздраженно отпарировал Флинн.

Колпачок представлял собой сделанный из горлышка бутылочной тыквы цилиндрик длиной дюймов примерно шесть. Ученый-антрополог по-научному назвал бы его футляром для пениса. Назначение его было двояким: во-первых, он должен предохранять орган от колючек, укусов вредных насекомых, а во-вторых, демонстрировать всем мужскую силу носителя.

Установленный на место, он выглядел вполне импозантно на фоне и без того приличной мускулатуры Себастьяна.

Вернувшись к ним и увидев, что получилось, Роза ничего не сказала. Лишь довольно долго испуганно смотрела на колпачок, потом быстро отвела взгляд, но щеки и шея ее густо покраснели.

– Ради бога, Бэсси. Веди себя так, будто ты им гордишься. Выпрямись и руки… руки убери от него, – наставлял Флинн своего зятя.

Мохаммед встал на колени, обул Себастьяна в сандалии из сыромятной кожи, вручил небольшое, скатанное в рулон и перевязанное сделанной из коры бечевкой одеяльце, а также метательное копье с довольно длинным древком.

Не отдавая себе отчета, Себастьян поставил копье древком в землю и оперся на него, подняв левую ногу, он прислонил ее подошвой к икре правой, приняв позу отдыхающего аиста.

Теперь его было не отличить от настоящего представителя племени вакамба.

– Годится, – одобрил Флинн.

71

На рассвете комиссар Флейшер вышел на берег реки и ступил на временную бревенчатую пристань, вокруг его ног кружились окутавшие реку струйки тумана. Он окинул взглядом два пришвартованных катера, проверяя, надежно ли закреплены веревками бревна. Катера были нагружены до предела и держались на воде с максимально низкой осадкой, из их труб уже шел голубоватый дым, расстилаясь над гладкой водной поверхностью.

– Ну как, готовы? – окликнул он своего сержанта-аскари.

– Люди едят, бвана мкуба.

– Скажи, чтоб поторопились, – проворчал Флейшер.

Впрочем, этот приказ был все равно бесполезен. Майор подошел к краю пристани и расстегнул штаны. Струя шумно зажурчала в реку, и люди, устроившиеся вокруг котелка с тремя ножками, не прекращая работать челюстями, с любопытством за ним наблюдали.

На плечах у всех были кожаные накидки – от реки тянуло прохладой. Люди по очереди тянулись рукой в котелок, захватывали пальцами порцию маисовой каши, скатывали ее в шарик, который можно было поместить в рот, с помощью большого пальца делали из него что-то вроде чашечки, окунали в эмалированную миску поменьше, наполняя ямку густой, желтой и весьма соблазнительной на вкус подливкой из рыбы и гусениц.

Себастьян в первый раз в жизни пробовал этот деликатес. Он сидел вместе с остальными и не без успеха пытался подражать их манерам при приеме пищи, заставляя себя совать в рот комочки сдобренной специями маисовой каши. Отвращение его все нарастало, каша не лезла в горло, на вкус напоминала рыбий жир со свежескошенной травой – в принципе, кушанье не очень противное и для желудка не вредное, просто при еде мешала мысль о толстых желтых гусеницах. Но даже если бы он сейчас жевал бутерброд с ветчиной, аппетит его вряд ли был бы сильнее.

Себастьяна одолевали дурные предчувствия. Сейчас он шпион, лазутчик. Одно только слово от его товарищей – и комиссар Флейшер крикнет, чтобы поскорей сюда тащили веревку. Себастьян вспомнил про тех повешенных на обезьяньем бобовом дереве, растущем на берегу этой самой реки, вспомнил мух, сплошь усеявших распухшие вывалившиеся языки. Воспоминание не очень-то способствовало тому, чтобы получать от завтрака удовольствие.

Сейчас Себастьян только делал вид, что ест, а сам исподтишка наблюдал за комиссаром Флейшером. Он наблюдал за ним в первый раз – не спеша и как бы между делом. Плотная, обтянутая серой вельветовой формой фигура комиссара, багровая, как вареный рак, физиономия, рыжеватые ресницы, пухлые, вечно недовольные губы, большие, покрытые веснушками руки – все это вызывало в Себастьяне отвращение. На душе у него было хреново, но это чувство подавлялось другим: он вдруг живо вспомнил, что чувствовал, когда стоял над свежей могилкой дочери в окрестностях Лалапанци.

– Ну вы, черные свиньи! – застегивая штаны, крикнул Герман Флейшер на суахили. – Хватит жрать! Только и знают, что спать да набивать брюхо. Вставайте и за работу!

Вразвалочку ступая по бревнам пристани, он подошел к сидящим кружком грузчикам. Удар ногой – и котелок-тренога со стуком отлетел в сторону, еще удар под зад – и Себастьян повалился вперед, на колени.

– Ну, быстро!

Комиссар хотел залепить по заднице еще одному, но тот увернулся, и рабочие быстренько рассыпались по катерам.

Себастьян поднялся на ноги. Ногами его били только раз в жизни, но Флинн О’Флинн на всю жизнь запомнил, что так поступать с ним нельзя. Для Себастьяна не было ничего более унизительного, чем прикосновение чужой ноги, не говоря о том, что это было больно. Герман Флейшер отвернулся, продолжая подгонять остальных, и не заметил ненависти, горящей в глазах припавшего, как леопард, к земле Себастьяна, а также его ощерившихся зубов. Еще секунда – и он бы бросился на этого немца. И убил бы Флейшера раньше, чем его самого пристрелили бы аскари. Но он не успел этого сделать.

Кто-то схватил его за руку. Это был двоюродный брат Мохаммеда.

– Пошли, – тихо сказал он. – Не обращай внимания. Иначе они нас убьют.

И, не дожидаясь, когда Флейшер снова обратит на них внимание, оба потихоньку ретировались на катер.

Пока плыли вниз по реке, Себастьян сидел в тесной кучке со всеми остальными. Как и они, он натянул накидку на голову, чтобы прикрыться от палящего солнца, но, в отличие от остальных, не спал. Полуприкрыв глаза, продолжал наблюдать за Германом Флейшером и с ненавистью представлял, что сделает с этим выродком.

Тяжело нагруженные катера даже по течению шли почти четыре часа; и когда, пыхтя, добрались до последнего поворота протоки и двинулись к мангровым зарослям, был уже полдень.

Себастьян видел, как Герман Флейшер проглотил последний кусок колбасы и аккуратно положил оставшееся в свой ранец. Вот он встал и заговорил с человеком, стоящим у руля, и оба стали пристально всматриваться вперед.

– Приехали, – сказал двоюродный брат Мохаммеда и снял с головы накидку.

Кучка грузчиков, просыпаясь, зашевелилась, и Себастьян тоже встал вместе с остальными.

На этот раз он знал, что́ ему нужно искать, и сразу увидел скрывающийся за маскировочной сеткой мрачный силуэт крейсера. С низкой палубы катера боевой корабль казался громадным. У Себастьяна мурашки побежали по спине, когда он вспомнил, как в прошлый раз эта громада навалилась на их суденышко и всей своей массой ударила по нему. Теперь крейсер стоял, тяжело накренившись на бок.

– Чего это его так перекосило? – спросил он двоюродного брата Мохаммеда.

– Как чего? Немцы сами его так поставили. Передвинули на один борт все тяжелые вещи, вот он и наклонился.

– Зачем?

Тот пожал плечами и указал подбородком:

– Вытащили из воды одну сторону брюха, чтобы посмотреть, как можно огнем залатать там пробитую шкуру.

Корпус крейсера облепили крохотные, как муравьи, людишки, и даже в ярком сиянии полудня видно было, как светится синевато-белое пламя сварочных горелок и падают вниз искры. Поверх изначальной обшивки корпуса голубовато-серого цвета отчетливо выделялись новенькие заплаты, выкрашенные пигментированными цинковыми белилами в бурый цвет.

Когда катер подошел ближе, Себастьян рассмотрел работу ремонтников более внимательно. И понял, что она уже подходит к концу, сварщики завершали последние швы новой обшивки. Кое-где уже работали маляры, закрашивавшие рыжие пятна в матово-серый цвет.

Щербины и дырки, оставленные осколками снарядов на палубных надстройках, были уже заделаны, и здесь тоже, сидя на веревочных трапециях, висели люди, ритмично махая вверх и вниз кистями. Крейсер «Блюхер» был охвачен атмосферой суеты и бурной деятельности. Везде шевелились, целенаправленно двигались люди, исполняя сотни разных задач, и то здесь, то там мелькала белая офицерская форма.

– Успели закрыть все пробоины? – спросил Себастьян.

– Да, все, – подтвердил родственник Мохаммеда. – Видишь, откачивают остатки воды из трюма. – Он снова качнул подбородком в ту сторону.

Там из десятка с лишним рукавов хлестала бурая вода – это работали насосы, освобождая затопленные отсеки трюма.

– Из труб уже дым идет! – воскликнул Себастьян, впервые обратив внимание на слабые струи над трубами крейсера.

– Да. Глубоко в трюмах, в железных коробках, разожгли огонь. Там сейчас работает мой брат Валака. Помогает поддерживать огонь. Сначала огонь был совсем маленький, но они каждый день подбрасывают топливо, и он разгорается все больше.

Себастьян задумчиво кивнул. Он знал, что растапливать остывшие котлы нужно постепенно, чтобы не потрескалась футеровка из огнеупорной глины.

Катер тихонько подошел к высокому, как скала, борту крейсера и ткнулся в него носом.

– Пошли, – сказал родственник Мохаммеда. – Будем работать наверху, таскать дрова в трюмы. Там ты увидишь гораздо больше.

И снова страх сжал сердце Себастьяна. Очень уж не хотелось лезть наверх, в самую пасть зверя. Но его проводник уже карабкался вверх по узенькому, спущенному сверху трапу.

Себастьян поправил футляр для пениса, закрепил накидку и, сделав глубокий вдох, полез за ним.

72

– Так частенько бывает. Поначалу черт знает что, стыд и срам, все идет наперекосяк, авария за аварией, простой за простоем. А потом вдруг все встает на свои места, глядишь – и работа закончена, – проговорил инженер Лохткампер, стоя под козырьком на передней палубе и с довольным видом оглядывая свой корабль. – Две недели назад казалось, мы будем возиться, пока война не кончится, – а теперь вот, пожалуйста!

– Вы хорошо поработали, – сдержанно отозвался фон Кляйн. – Вы снова оправдали мое доверие. Но сейчас к вашему тяжелому бремени я хочу добавить еще одну задачку.

– Какую, господин капитан? – внешне равнодушно спросил Лохткампер, но в глазах его засветились тревожные искорки.

– Я хочу изменить силуэт корабля так, чтобы он стал похож на британский тяжелый крейсер.

– Но как?

– Позади радиорубки установить фальшивую трубу. Это довольно просто: сделать деревянный каркас и обтянуть брезентом. Потом замаскировать орудийную башню «Х» и заблокировать прогиб в середине судна. Если ночью нарвемся на британскую эскадру, это даст нам несколько лишних минут, которые могут стать решающими для нашего успеха. Пойдемте со мной, я вам покажу, что я имею в виду, – сказал фон Кляйн, повернулся и двинулся к корме.

Лохткампер догнал его, и они пошли рядом – этакая нелепая парочка: инженер, в грязном комбинезоне, с шаркающей походкой и с длинными, болтающимися руками, рядом с капитаном кажущийся дрессированной обезьяной, и высокий фон Кляйн в белоснежной, накрахмаленной до хруста тропической форме, свесивший на грудь золотистую бороду, сцепивший за спиной руки и слегка нагнувшийся корпусом вперед на наклонной палубе.

– Когда я смогу выйти в море? – осторожно спросил фон Кляйн. – Я должен знать точно. Продвинулась ли работа настолько, чтобы вы могли сказать определенно?

Обдумывая ответ, Лохткампер молчал. Бок о бок они стали пробираться сквозь толпу суетящихся матросов и рабочих-аборигенов.

– Полного давления в котлах я достигну завтра к вечеру, еще один день на то, чтобы закончить работы на корпусе корабля, плюс еще два дня, чтобы уравновесить положение судна вдоль продольной оси и внести изменения в надстройку, – стал размышлять вслух Лохткампер, потом посмотрел вверх. Фон Кляйн внимательно за ним наблюдал. – Четыре дня, – закончил инженер. – Через четыре дня все будет готово.

– Четыре дня. Вы уверены в этом?

– Да.

– Четыре дня, – повторил фон Кляйн и остановился, чтобы подумать.

Этим утром он получил от губернатора Шее послание из Берлина. Морская разведка сообщала, что три дня назад из Дурбанской гавани вышел конвой в составе двенадцати военно-транспортных судов с индийской и южноафриканской пехотой. Пункт назначения был неизвестен, но существовало предположение, что британцы собираются открыть новый театр военных действий. Военная кампания в Германской Западной Африке, благодаря вмешательству южноафриканских сил, пришла к быстрой и решительной развязке. Бота[53] и Смэтс[54] предприняли наступление с двух направлений, нанося удары вдоль железных дорог, ведущих к германской столице Виндхук. Капитуляция германской армии в Западной Африке позволила перебросить южноафриканские силы на другие фронты. Почти наверняка именно эти военно-транспортные суда в данный момент движутся на север вдоль восточного берега, чтобы произвести высадку войск в одной из небольших гаваней, усеявших побережье Восточной Африки. Возможно, в Танге или в Килва-Кивиндже, а может быть, даже в самом Дар-эс-Саламе.

Корабль должен быть как можно скорее готов к выходу в море и боеспособен, чтобы прорваться сквозь блокирующую эскадру англичан и уничтожить этот конвой.

– Самое сложное – выровнять положение судна. Работа трудная и кропотливая. Придется вручную переносить большое количество вещей, снаряды из бункеров, демонтировать орудия… В общем, понадобится рабочая сила, – прервал Лохткампер свои размышления вслух.

– Прикажу Флейшеру, чтобы доставил сюда всех своих каторжников, – кивнул фон Кляйн. – Кровь из носу, но через четыре дня мы должны выйти в море. В ночь на тринадцатое будет как раз новолуние, и мы должны прорваться.

Его добродетельное лицо праведника сосредоточенно сморщилось, золотистая борода закрывала грудь, он замедлил шаг, вслух излагая свои планы:

– Кайлер перегородил протоку. Он должен немедленно начать ее разминирование. Само ограждение можно снять в последнюю минуту, перерубить, и течение разнесет его в стороны.

Они дошли уже до середины крейсера. Фон Кляйн так глубоко погрузился в свои размышления, что Лохткамперу пришлось взять его за локоть, чтобы вернуть к реальности:

– Осторожно, капитан.

Фон Кляйн вздрогнул и поднял голову. Они оказались в окружении африканских рабочих. Дикари, все соплеменники, совсем голые, если не считать кожаных накидок, лица у всех разрисованы желтой охрой. Они вручную таскали связки дров длиной чуть больше метра, которые лебедками и краном поднимались на борт с катера, стоящего вплотную у борта крейсера. Одна из тяжелых связок зависла на стреле подъемного крана и раскачивалась в двадцати футах над палубой, а фон Кляйн собирался пройти прямо под ней. Его остановил предупредительный жест Лохткампера.

Дожидаясь, пока связку наконец перетащат, фон Кляйн от нечего делать разглядывал рабочих.

Вдруг его внимание привлек один из них. Ростом он был повыше остальных и стройнее, да и мышцы не столь узловатые и бугристые. Ноги покрепче и поизящней. Вот он поднял голову, и фон Кляйн увидел его лицо. Черты довольно тонкие, губы не такие толстые, как у остальных, лоб выше и шире, чем у типичного африканца. Но отвлекли фон Кляйна от мыслей о конвое с войсками глаза этого человека. Карие, скорее, даже темно-карие и странно бегающие по сторонам. Фон Кляйн научился замечать на лицах своих подчиненных чувство вины, оно выражалось прежде всего в глазах. И вот этот человек… он явно чувствует себя в чем-то виноватым. Фон Кляйн наблюдал это всего лишь мгновение, рабочий быстро опустил глаза и наклонился за следующей связкой дров. В душе капитана возникло чувство смутного беспокойства и даже тревоги. Ему захотелось поговорить с ним, задать ему несколько вопросов. Он шагнул вперед.

– Капитан! Капитан!

К нему, задыхаясь, приближался поднявшийся с катера, взмокший от пота толстяк Флейшер.

– Капитан, мне нужно срочно с вами поговорить.

– А-а, это вы, комиссар, – холодно приветствовал его фон Кляйн, делая вид, что не заметил протянутой потной руки. – Погодите минутку, прошу вас. Я бы хотел сейчас…

– Это вопрос чрезвычайной важности. Мичман Проуст…

– Буквально секунду, господин комиссар.

Фон Кляйн двинулся от него прочь, но комиссар был настроен решительно. Он забежал вперед и, загородив дорогу, встал перед капитаном.

– Мичман Проуст, этот трусливый маленький хлыщ…

Фон Кляйну пришлось-таки выслушать длинный доклад о том, что мичман Проуст не проявляет должного уважения к достоинству комиссара. Не соблюдает правила субординации, имеет наглость спорить с герром Флейшером и, более того, назвал герра Флейшера «жирным толстяком».

– Хорошо, я поговорю с Проустом, – сказал фон Кляйн.

Проблема не стоила выеденного яйца, и участвовать в этих дрязгах он не собирался. Потом к нему подошел Лохткампер. Попросил поговорить с герром комиссаром о рабочей силе для решения вопроса балласта. Они принялись долго обсуждать эту проблему, и, пока разговаривали, бригада рабочих перетаскала дрова в кормовую часть трюма и растворилась среди суетящихся толп остальных работников.

От страха Себастьяна даже бросило в холодный пот, он весь дрожал, голова кружилась. Он ясно чувствовал, что германский офицер что-то заподозрил. Холодный взгляд его синих глаз обжигал, как сухой лед. Себастьян сгорбился под тяжестью ноши, ему хотелось сейчас если не исчезнуть вовсе, то как можно более умалиться и постараться преодолеть это болезненное, липкое, угрожающее его раздавить чувство страха.

– Он заметил тебя, – прохрипел родственник Мохаммеда, шаркая ногами рядом с Себастьяном.

– Да, – отозвался Себастьян и согнулся еще ниже. – Все еще смотрит?

Старик оглянулся через плечо.

– Нет, – ответил он. – Разговаривает с Мафутой, этим толстяком.

– Хорошо. – Себастьяну сразу стало легче. – Надо поскорей вернуться на катер.

– Погрузка почти закончена, но сначала надо поговорить с моим братом. Он нас ждет.

Они свернули за угол кормовой орудийной башни. Гора дров на палубе была уже аккуратно уложена в штабель и закреплена веревкой. Облепившие штабель чернокожие люди натягивали сверху огромное полотнище зеленого брезента.

Они подошли и добавили сверху принесенные ими дрова. Потом, по африканскому обычаю, решили отдохнуть и поговорить о том о сем. Со штабеля к ним спустился человек, немолодой уже, энергичный, с седыми курчавыми волосами, в безукоризненном наряде из накидки и футляра для пениса. Двоюродный брат Мохаммеда с учтивой симпатией приветствовал его, они вместе понюхали табачку.

– Это мой брат, – представил он его Себастьяну. – Его зовут Валака. В молодости он убил копьем льва. Крупного льва с черной гривой.

Эта информация показалась Себастьяну не совсем идущей к делу, страх разоблачения не покидал его, вызывая нервное беспокойство. Тем более что кругом полно немцев, крупных, светловолосых, громко отдающих распоряжения, то и дело подгоняющих работников, наблюдающих за ними с высоты палубных надстроек, расталкивающих локтями, когда они проходят мимо. Себастьяну было очень нелегко сосредоточиться.

А двое его сообщников по-родственному предались разговорам. О том, что младшая дочка Валаки родила прелестного ребенка, что за время его отсутствия на деревню Валаки напал леопард и убил трех коз. Кажется, очередной внучок не мог заменить Валаке потерю коз. Он был очень расстроен.

– Леопарды – это дерьмо мертвых прокаженных, – сказал он и хотел было продолжить обсуждение этой темы, но Себастьян его перебил:

– Расскажи мне о том, что ты видел на этой лодке. Говори быстро, у нас мало времени. Я должен уходить, пока этот немец не явился сюда за нами с веревками.

Упоминание о веревках произвело свое впечатление, разговор вошел в правильное русло, и Валака начал докладывать.

В брюхе этой лодки есть железные коробки, и в них горит огонь. Такой жаркий, что глазам больно, когда открывают дверцу, и становится видно, что огонь дышит так, как сто лесных пожаров, которые пожирают…

– Да-да, я понял, – обрубил Себастьян это лирическое отступление. – Что видел еще?

Еще произошло великое перемещение предметов, их передвинули на одну сторону лодки, чтобы она повернулась в воде на один бок. Им пришлось таскать множество коробок и тюков, откручивать болты на машинах и пушках. Посмотри, их все перенесли в другие места. Из комнат под крышей палубы взяли и унесли огромное количество очень больших пуль, а еще белые цилиндры с порошком для пушек, перенесли их в другие комнаты с противоположной стороны.

– Что еще?

Рассказывать было много чего, очень много. Валака с восторгом поведал про мясо – оно хранится в маленьких железных баночках, про светильники, которые горят без фитилей, масла и даже пламени, про огромные вращающиеся колеса и пронзительно кричащие и бормочущие коробки из стали, про чистую, свежую воду – ее изрыгают длинные резиновые змеи, иногда холодную, а в другое время такую горячую, будто ее вскипятили на костре. Словом, там было так много разных чудес, что уму человеческому непостижимо.

– Все это мне известно. А больше ты ничего не видел?

Разумеется, видел. Немцы застрелили троих работников из местных, выстроили их в ряд и завязали глаза тряпками. Эти люди подпрыгивали, дергались и падали, очень смешно было смотреть, а потом немцы смыли с палубы кровь водой из длинных змей. И с тех пор ни один из работников даже не притрагивался к одеялам, ведрам и другим маленьким предметам, которые можно было унести с собой, – цена за них оказалась непомерно высокой.

Рассказ Валаки о казни еще больше напугал Себастьяна. В конце концов, он сделал то, зачем сюда приехал, и теперь его желание поскорее удрать с этой проклятой «лодки» стало просто невыносимым. Этому, кстати, способствовал и присоединившийся к ним без приглашения германский старшина первой статьи.

– Ну вы, ленивые черные бабуины! – заорал он на них. – Устроили тут пикничок… здесь вам не воскресная школа! Шевелитесь, свиньи, шевелитесь!

Вместе с двоюродным братом Мохаммеда они, даже не попрощавшись, покинули Валаку и бегом бросились прочь. Но, не добравшись до трапа, Себастьян вдруг остановился. Оба немецких офицера все еще стояли там, где он их оставил, но теперь они смотрели вверх, на высокие дымовые трубы. Тот, что повыше, с золотистой бородой, размахивая вытянутой рукой, что-то говорил, а коренастый внимательно его слушал.

Двоюродный брат Мохаммеда стремглав проскочил мимо них и пропал за бортом крейсера, оставив Себастьяна в растерянности, – ему очень не хотелось пробегать под обстрелом голубых глаз высокого офицера.

– Манали, где же ты, спускайся скорей! Останешься здесь, лодка отплывает! – донесся снизу сквозь пыхтение двигателя катера слабый, но настойчивый голос двоюродного брата Мохаммеда.

Себастьян с бешено колотящимся о ребра сердцем снова двинулся вперед. Еще с десяток шагов – и он уже возле спуска.

Немецкий офицер повернулся и увидел его. Громким голосом окликнул Себастьяна и двинулся к нему, вытянув перед собой руку, словно хотел удержать его. Себастьян крутанулся на месте и нырнул вниз по трапу. А на катере уже отдавали концы, и вода бурлила у него за кормой.

Себастьян достиг горизонтальной решетки внизу трапа. Катер отходил, между ними было уже десять футов. Он прыгнул, на мгновение повис в воздухе и ударился о верхнюю кромку борта. Пальцы его нашли, куда можно вцепиться, в то время как ноги болтались в теплой воде.

Двоюродный брат Мохаммеда схватил его за плечо и втащил на катер. Они вдвоем повалились на палубу.

– Проклятый черномазый, – сказал Герман Флейшер и отвесил тому и другому по оплеухе.

Потом он вернулся к своему стулу на корме, а Себастьян улыбнулся ему, чувствуя сейчас к этому человеку даже что-то вроде симпатии. После того смертельно страшного взгляда голубых глаз Герман Флейшер казался ему не более опасным, чем плюшевый мишка.

Потом он оглянулся и посмотрел на крейсер. Немецкий офицер стоял на самом верху трапа и, провожая их взглядом, наблюдал, как удаляется и берет курс вверх по течению катер. Потом он повернулся и пропал из виду.

73

Себастьян сидел на кушетке в капитанской каюте корабля его величества «Ренонс» и, положив руку на подлокотник, боролся с накатывающими на его мозг волнами страшной усталости.

Он не спал уже тридцать часов. После удачного побега с крейсера «Блюхер», все долгое время, когда катер плыл вверх по реке, Себастьян не мог от страха сомкнуть глаз – сказывалось нервное напряжение.

Высадившись на берег, он потихоньку, незаметно для часовых-аскари, покинул лагерь Флейшера и при свете луны поспешил к Флинну и Розе.

Торопливо перекусив, все трое сели на велосипеды, любезно предоставленные им от имени королевского флота, и всю ночь крутили педали по неровной слоновьей тропе к одному из притоков Руфиджи, где в камышах у них была спрятана долбленка.

Уже на рассвете они выгребли из неохраняемой немцами протоки дельты в открытое море, а там их уже поджидал вельбот крейсера его величества «Ренонс».

Двое суток на ногах – неудивительно, что Себастьян был сейчас такой квелый. Роза примостилась с ним рядышком. Она держала его за руку, время от времени озабоченным взглядом поглядывая на мужа. В бурном совещании, которое проводилось в этой забитой людьми каюте, они не принимали никакого участия.

На председательском месте сидел Джойс, рядом с ним – человек постарше, плотного телосложения, с седыми кустистыми бровями, грубо очерченным ртом и волосами, зачесанными так, чтобы тщетно скрыть лысеющую макушку. Это был капитан Армстронг, командир еще одного судна блокирующей устье эскадры, крейсера «Пегас».

– В общем, все говорит о том, что команда «Блюхера» успела хорошо залечить его раны. Если на нем разведут пары, можно с уверенностью ждать, что не сегодня завтра он попытается прорваться, – фон Кляйн не станет понапрасну жечь топливо только ради того, чтобы кочегары не сидели без работы. – Капитан проговорил все это с удовольствием, как всякий вояка, предвкушающий хорошую драку. – Настала пора передать им привет от «Бладхаунда» и «Ориона» и свести старые счеты.

Но у Джойса тоже было кое-что, а именно послание от адмирала сэра Перси Хау, главнокомандующего флотом Атлантического и Индийского океанов. В послании, в частности, говорилось следующее:

Безопасность Вашей эскадры стоит на втором плане, сейчас главная задача – удержать «Блюхер» там, где он в данный момент находится. Ни в коем случае нельзя выпускать его из дельты, риск слишком велик, надо немедленно навязать ему бой. «Блюхер» должен быть уничтожен или, в крайнем случае, надежно блокирован на своей стоянке – это абсолютный императив. Если он прорвет нашу блокаду и атакует конвой с десантом вторжения в Тангу, последствия будут катастрофическими. Усилия, предпринятые для того, чтобы выслать к Вам на подмогу два грузовых парохода, чтобы ими блокировать выход из дельты, закончились неудачей, как и эффективные действия против «Блюхера», предпринятые до 30 июля 1915 года, и теперь Вам приказано подойти к протоке Руфиджи, открыть кингстоны и затопить «Ренонс» и «Пегас», тем самым перекрыв «Блюхеру» выход в открытое море.

Получив такой приказ, капитан Артур Джойс страшно перепугался. Пустить на дно такие замечательные корабли – сама мысль об этом была отвратительна и богомерзка, как кровосмешение, отцеубийство или человеческое жертвоприношение. Сегодня было 26 июля, и у него оставалось четыре дня, чтобы найти другой выход, пока приказ не вступил в силу.

– Он попытается прорваться ночью, это однозначно! – хрипло проговорил Армстронг – уж очень ему не терпелось вступить в бой. – И на этот раз он будет иметь дело не с таким легким противником, как «Орион» и «Бладхаунд». Но нам надо пошевеливаться. – Тут его интонация слегка изменилась. – Через три дня новолуние, то есть для «Блюхера» как раз настанут темные ночки. Да и погода может перемениться… – Теперь он выглядел несколько озабоченным. – Нам нужно держать ухо востро…

– Прочтите-ка вот это, – сказал Джойс.

Он передал Армстронгу тоненький листок бумаги. Тот быстро проглядел написанное.

– Ничего себе! – ахнул он. – Открыть кингстоны! Боже мой!

– В дельте две протоки, по которым «Блюхер» может пройти. Нам придется перекрыть обе – одну крейсером «Ренонс», другую крейсером «Пегас».

– Черт бы меня подрал! – в ужасе выругался Армстронг. – Неужели нет другого выхода?

– Мне кажется, есть. – Джойс посмотрел на Себастьяна. – Мистер Олдсмит, – мягко проговорил он, – как думаете, вы сможете еще раз подняться на борт германского крейсера?

В уголках красных глаз Себастьяна скопилась желтая слизь, но под коричневой кожей темных кругов крайней усталости вокруг них не было видно.

– Нет уж, дружище, спасибо, больше не хочу. – Он задумчиво провел рукой по выбритой голове, ощущая под пальцами чуть-чуть отросшие волосы. – Боюсь, еще несколько таких неприятных часов, и я не выдержу – в жизни не испытывал ничего подобного.

– Понимаю, – кивнул капитан Джойс. – Еще как понимаю! Я бы вас не просил, если бы не считал, что это дело первостепенной важности.

Джойс помолчал, сложил губы в трубочку, просвистел первый такт похоронного марша Шопена и, вздохнув, покачал головой.

– А если бы я вам сказал, что только вы, и никто другой, способны спасти оба крейсера эскадры от уничтожения, а также жизнь пятнадцати тысяч британских солдат и моряков… что бы вы на это ответили?

Себастьян с мрачным видом откинулся на спинку кушетки и закрыл глаза.

– А можно мне для начала хотя бы несколько часиков поспать? – сказал он.

74

Размерами она была в точности как коробка гаванских сигар «Монтекристо». Впрочем, до того, как старшина-машинист и лейтенант-артиллерист принялись за дело, в ней они и хранились, в количестве двадцати четырех штук.

Коробка лежала посередине рабочего стола капитана Джойса, и старшина толковал собравшимся вокруг весьма уважаемым слушателям ее назначение.

– Все очень даже просто, – начал старшина, говоря с акцентом столь же сильным, сколь крепким бывает благоухание вереска, а также шотландского виски.

– Это, должно быть, – заметил Флинн О’Флинн, – для Бэсси, чтобы он все как следует понял.

– Надо всего лишь поднять крышку.

Старшина для наглядности показал, как это делается, и даже Флинн вытянул шею, чтобы осмотреть содержимое сигарной коробки. В ней были аккуратно уложены шесть желтых палочек взрывчатого вещества гелигнита, очень похожих на свечи, завернутые в жиронепроницаемую бумагу. Тут же имелась плоская батарейка сухих элементов от фонаря «Бычий глаз» и дорожный будильник в футляре из свиной кожи. Все эти предметы были соединены между собой сложной системой тоненьких медных проводков. В нижней части металлического корпуса часов имелась гравировка:

МОЕМУ ДОРОГОМУ МУЖУ АРТУРУ

С ЛЮБОВЬЮ, АЙРИС.

РОЖДЕСТВО 1914

Расставаясь с будильником, капитан Артур Джойс успокаивал острые угрызения совести мыслью о том, что Айрис его поступок поняла бы.

– А потом… – продолжал старшина, явно наслаждаясь вниманием к нему всех собравшихся, – нужно завести будильник, – он притронулся пальцем к головке завода, – закрыть крышку, – он закрыл крышку коробки, – подождать двенадцать часов, и – бабах!

Шотландец с таким жаром сымитировал взрыв, что изо рта его во все стороны полетели брызги слюны, и Флинн торопливо отпрянул назад, чтобы на него не попало.

– Двенадцать часов? – спросил он, вытирая со щек капельки. – Зачем так долго?

– Это я приказал дать двенадцать часов, – ответил за него Джойс. – Для того чтобы мистеру Олдсмиту получить доступ к хранилищу боеприпасов, ему придется внедриться в команду рабочих, занимающихся переноской взрывчатых веществ. Если ему это удастся, не исключено, что выкрутиться и покинуть корабль после того, как он заложит бомбу, будет весьма непросто. Не сомневаюсь, что мистер Олдсмит не очень-то охотно отправится на крейсер, если не будет уверен в том, что у него есть время удрать с корабля, когда он… мм… – он пытался подобрать подходящее выражение, – завершит свою миссию.

Джойс был доволен этой коротенькой речью и повернулся к Себастьяну, чтобы тот поддержал его соображения.

– Я прав в своем предположении, мистер Олдсмит?

Не желая уступать в красноречии, Себастьян продумывал свой ответ всего секунду. Пять часов он как убитый проспал в объятиях Розы, организм его отдохнул, и ум остротой не уступал толедскому клинку.

– Бесспорно, – ответил он, и лицо его с торжеством просияло.

75

Они сидели вдвоем на закате, когда солнце клонилось к горизонту, отбрасывая на облака кровавые отблески. Сидели в эбеновой роще на накидке из обезьяньей шкуры, на самом верху долины, складками уходящей вниз, к реке Руфиджи. Ни один не говорил ни слова. Роза склонилась к шитью – она пришивала потайной карман к лежащей у нее на коленях грязной кожаной накидке. В этом кармане будет спрятана сигарная коробка. А Себастьян любовался своей женой. Она туго затянула последний стежок, закрепила узелком и наклонилась еще ниже, чтобы откусить нитку.

– Ну вот! – сказала она и заглянула ему в глаза. – Закончила.

– Спасибо, – поблагодарил Себастьян.

Они еще немного посидели, помолчали, потом Роза коснулась его плеча. Мышцы под черной испачканной кожей были теплы и упруги, как резина.

– Пошли, – сказала она, притянула его голову к себе, и они прижались друг к другу щеками.

Так и сидели, обнявшись, пока не померкло небо. Наступили африканские сумерки, тени в роще становились все гуще, где-то внизу жалобно заскулил шакал.

– Ну что, готовы? – раздался знакомый голос.

Рядом с ними выросла темная плотная фигура Флинна, а с ним и маленькая фигурка Мохаммеда.

– Да, – отозвался Себастьян, глядя на него снизу вверх.

– Поцелуй меня, – прошептала Роза, – и возвращайся живой и здоровый.

Себастьян осторожно освободился из ее объятий. Встал над ней и надел на голое тело накидку. Между лопаток тяжело свисала сигарная коробка.

– Жди меня, – сказал он и пошел прочь.

Флинн Патрик О’Флинн беспокойно ворочался под одеялом. Его мучила изжога, ему было холодно. Земля под ним давно остыла, растеряла все тепло, которое успела накопить за день. Ночь была темна, землю скудно освещал лишь тоненький серебристый серпик убывающего месяца.

Он не спал и слушал, как тихонько посапывает спящая рядом с ним Роза. Этот звук раздражал его, у него не было лишь предлога, чтобы разбудить ее и заставить поговорить с ним. Тогда он полез в рюкзачок, который служил ему подушкой, и нащупал пальцами холодное, гладкое стекло бутылки.

Где-то внизу тихо гугукнула ночная птица. Флинн извлек бутылку и быстро сел. Приложил два пальца к губам и повторил птичий крик.

Через несколько минут из темноты выплыла маленькая черная тень – это был Мохаммед, он подошел к Флинну и присел перед ним на корточки.

– Я вижу тебя, Фини, – приветствовал он хозяина.

– Я тебя тоже вижу, Мохаммед, – откликнулся тот. – Все прошло хорошо?

– Все прошло хорошо.

– Манали попал в лагерь германца?

– Сейчас он спит рядом с моим двоюродным братом, а на рассвете они снова поплывут вниз по Руфиджи к большой лодке германца.

– Молодец, – пробормотал Флинн. – Ты хорошо справился.

Мохаммед тихонько кашлянул, давая понять, что ему есть еще кое-что сказать.

– В чем дело? – спросил Флинн.

– Когда я убедился, что Манали в безопасности и под присмотром моего двоюродного брата, я пошел по долине обратно и… – Тут он нерешительно помолчал. – Может быть, не пристало говорить о таких делах в то время, как наш господин Манали один и без оружия идет в лагерь германца.

– Говори.

– Когда я бесшумно шагал обратно, я пришел к тому месту, где долина спускается вниз к маленькой речушке под названием Абати. Ты знаешь это место?

– Да, это примерно в миле отсюда вниз по склону.

– Именно это место, – кивнул Мохаммед. – И там в темноте я увидел что-то такое, что движется. Словно гора взяла и пошла.

По спине Флинна пробежал холодок, мучительно перехватило дыхание.

– Ну? – выдохнул он.

– У этой горы был рот, а изо рта росли клыки, которые при ходьбе доставали до земли.

– Взрыхляющий Землю, – прошептал Флинн, и рука его легла на лежащее рядом с его ложем заряженное ружье.

– Да, это был он, – снова кивнул Мохаммед. – Он направляется к Руфиджи и на ходу потихоньку кормится. Но голос ружья достигнет ушей германца.

– Я не стану стрелять, – прошептал Флинн. – Я просто хочу на него поглядеть. Хочу еще разок увидеть его.

Лежащая на ружье рука его задрожала как в лихорадке.

76

Поднялось солнце и расселось на холмах бассейна реки Руфиджи, гладкое и огненно-красное, как расплавленное золото. Его теплые лучи согрели туман на болотах и плавнях дельты, граничащих с рекой Абати, и струи его, как дымок гаснущего костра, потянулись вверх.

Под кронами хинного дерева воздух был еще прохладен и бережно хранил воспоминания о минувшей ночи, но солнечные лучи золотыми копьями пробились сквозь ветки, неся с собой дневное тепло.

От реки поднялись три старых самца антилопы канна, они были крупней домашних быков, окрасом голубовато-бурые, с едва заметными светлыми полосами поперек округлых, как бочонок, туловищ, шли они гуськом, раскачивая тяжелыми подгрудками, на их головах гордо возвышались крепкие, острые рога, а на лбах четко выделялись пучки темных волос. Животные добрались до рощи хинного дерева, и ведущий самец настороженно остановился. Несколько долгих секунд они стояли, не шевелясь и пристально вглядываясь в редкий частокол стволов, где под пологом переплетенных зеленых веток еще стоял сумрак.

Ведущий тихонько втянул ноздрями воздух и свернул в сторону от пропадающей в роще звериной тропы. Легко ступая, что казалось удивительным для таких крупных животных, антилопы обогнули рощу, потопали дальше вверх по склону и растворились в зарослях колючего кустарника.

– Он здесь, – прошептал Мохаммед. – Антилопы увидели его и ушли.

– Да, – согласился Флинн. – В таких местах днем он любит устраивать отдых.

Он уселся поудобней в развилке дерева м’банга, на безопасной высоте десяти футов, и стал всматриваться в густую рощу в трехстах ярдах, за открытым, заросшим травой лугом. Держащие бинокль руки Флинна от выпитого джина и волнения дрожали, его бросило в жар, по щеке покатилась первая капля пота, щекоча, словно по коже ползло насекомое. Он раздраженно вытер ее.

– Мудрый человек оставил бы его в покое и ушел бы подальше, пока не поздно, как сделали эти антилопы, – подал свое мнение Мохаммед.

Он стоял, прижавшись к стволу дерева и прижимая к груди винтовку Флинна. Флинн ничего не сказал в ответ. Он смотрел в бинокль, медленно проводя им по роще.

– Наверное, спрятался в чаще, отсюда не видно.

Флинн перекинул ногу и сполз по стволу к Мохаммеду. Взял у него винтовку, проверил заряд.

– Оставь ты его в покое, Фини, – тихонько уговаривал его Мохаммед. – От этого все равно толку не будет. Мы не сможем утащить его бивни.

– Оставайся здесь, – велел ему Флинн.

– Фини, германец тебя услышит. Он сейчас близко, очень близко.

– Да не стану я стрелять. Просто должен его снова увидеть, вот и все. А стрелять не стану.

Мохаммед достал из рюкзака бутылку джина и протянул Флинну. Тот сделал глоток.

– Стой здесь, – повторил Флинн голосом, охрипшим от налитого в бутылку неразбавленного спирта.

– Будь осторожен, Фини. Он ведь старый, норовистый… так что ты поосторожней там.

Мохаммед смотрел, как Флинн выходит на поляну. Шел он медленно, неторопливо, как человек, явившийся на встречу в заранее оговоренное время. Вот он добрался до рощи и, не останавливаясь, вошел в нее.

Взрыхляющий Землю спал стоя. Маленькие глазки его были плотно закрыты морщинистыми веками. По щекам сочились слезы, оставляя длинный темный след, и над ними кружилась прозрачная кисея гнуса. По плечам свисали изорванные уши, как боевые знамена в безветренный день. Упершиеся в землю бивни, как костыли, поддерживали его старую шишковатую голову, а между ними свисал тяжелый, серый и вялый хобот.

Флинн увидел слона и, огибая стволы деревьев, двинулся прямо к нему. Вся обстановка казалась нереальной: золотистые лучи низкого солнца проникали сквозь ветки и, отражаясь от листьев, мерцали и переливались зеленоватой дымкой. И сама роща так и звенела непрерывным хором цикад.

Флинн сделал крюк и, оказавшись нос к носу со спящим слоном, подобрался еще ближе. Не доходя до него десятка шагов, он остановился. Стоял перед ним, широко расставив ноги, винтовку держал наготове у бедра и, закинув назад голову, разглядывал огромную тушу старого самца.

До самой этой минуты Флинн был все еще убежден, что стрелять не станет. Он пришел, чтобы всего только посмотреть на него разок, но, увы, эта мысль оказалась тщетной, как обещание алкоголика сделать всего только глоточек. Флинн уже чувствовал затеплившийся у него в мозгу огонек безумия, пламя которого разгоралось все жарче, охватывая весь организм, наполняя его, как сосуд вином. Пламя уже подступило к горлу… Флинн попытался удержать его там, но, помимо собственной воли, руки его уже поднимали винтовку. Вот приклад уперся в плечо. Тут Флинн вдруг с удивлением, словно со стороны, услышал чей-то голос – этот голос столь отчетливо прозвенел по всей роще, что цикады мгновенно умолкли. Это был его собственный голос, он сам завопил наперекор сознательному намерению.

– Ну давай же, давай! – кричал он.

И слон рванул с места в карьер. Прямо на него, как черная скала, оторванная от горы взрывом динамита. Он видел этот бросок через прицел винтовки, видел, глядя на мушку, которая твердо застыла в самом центре бугристого лба старого самца, между его глазами, где в основании хобота пролегла глубокая поперечная складка кожи.

Прогремел оглушительный выстрел и, отражаясь от толстых стволов хинных деревьев, рассыпался на тысячу отголосков. Слон был убит наповал. Ноги его подогнулись, увлекаемый вперед силой инерции, он полетел кувырком, как мощная лавина из костей, мяса и длинных бивней.

Флинн, как ловкий матадор, тремя быстрыми прыжками отскочил в сторону, однако один бивень все-таки настиг его. Он ударил его в бедро с такой силой, что Флинна отшвырнуло на двадцать футов, винтовка, вращаясь, выскользнула у него из рук, он шмякнулся на землю, покатился по мягкой, устланной толстым слоем всякого сора и лиственного перегноя почве и застыл, нижней половиной туловища вывернувшись под немыслимым углом к верхней. Его хрупкие, старые кости переломались, как тонкий фарфор, шар бедренного сустава выскочил из гнезда, а кости таза полностью раздробило.

Лежа лицом вниз, Флинн даже слегка удивился, что не чувствует никакой боли. Он ощущал лишь, как зубчатые края костей скребутся один о другой, при малейшем движении глубоко впиваясь в мышцы, но никакой боли не чувствовал вообще.

Медленно, подтягиваясь на локтях вперед, Флинн пополз к туше старого самца, а за ним по земле волочились уже бесполезные ноги.

Наконец дополз и одной рукой коснулся пожелтевшей колонны бивня, который его изуродовал.

– Ну вот, – прошептал он, поглаживая гладкую его поверхность так же нежно, как мужчина в первый раз прикасается к своему первенцу-сыну. – Ну вот, наконец-то ты мой.

И вот тогда он впервые почувствовал боль, закрыл глаза и съежился, прижавшись к огромной, мертвой, остывающей туше существа, которое прежде звали Взрыхляющим Землю. Боль звенела в его ушах, как оглушительное пение бесчисленного множества цикад, но он все-таки сумел расслышать голос Мохаммеда:

– Фини. Это было очень неблагоразумно.

Он открыл глаза, увидел озабоченное обезьянье лицо Мохаммеда.

– Позови Розу, – прохрипел он. – Позови нашу Долговласку. Скажи, чтоб пришла ко мне.

Флинн закрыл глаза и снова закачался на волнах боли. Интенсивность ее и темп постоянно менялись. Сначала боль звучала как барабаны, тамтамы, стучащие где-то глубоко в недрах организма. Потом становилась похожа на море, и он раскачивался на вздымающихся и вновь опадающих волнах страшных страданий. Снова наступила ночь, холодная, черная ночь, ему стало очень холодно. Он постоянно стонал и дрожал, пока ночь не уступила место солнцу. Это был огромный, огненный шар боли, бросающийся копьями слепящего света, бьющего в его сомкнутые веки. А потом снова застучали барабаны.

Время теперь ничего не значило. Флинн плыл по волнам боли, и было совершенно не важно, прошла ли минута или миллион лет, когда вдруг сквозь бой барабанов он услышал рядом какое-то движение. Шуршание шагов по умершим листьям, бормочущие голоса, которые не имели никакой связи со всепоглощающей болью.

– Роза, – прошептал Флинн. – Ты наконец пришла!

Он повернул голову и с усилием открыл глаза.

Над ним стоял Герман Флейшер. Он самодовольно усмехался. Лицо майора раскраснелось, как роза, в рыжеватых бровях сверкали капельки пота, дышал он тяжко и часто, словно только что бежал, но тем не менее он усмехался.

– Вот как! – с довольным видом пыхтел он. – Вот как!

Потрясение, испытанное Флинном при виде этого человека, было несколько смягчено завесой боли, в которой он плавал. До блеска надраенные сапоги Флейшера были покрыты пылью, под мышками темнели пятна просочившегося сквозь плотный вельвет пота. В правой руке он держал пистолет, а левой сдвинул на затылок шляпу.

– Герр Флинн! – радостно воскликнул он и захихикал смачным, заразительным смехом здорового ребенка.

Флинн даже слегка удивился, как это Флейшер так быстро нашел его в этой пересеченной местности, в этом густом лесу. Выстрел, конечно, привлек его внимание, но почему он прямо направился к роще хинного дерева?

И вдруг он услышал шорох, взмахи крыльев в воздухе и посмотрел вверх. Сквозь густые ветки в синем до боли небе кружили стервятники. Широко расправив черные крылья, они разворачивались, описывали круги, пикировали, наклоняли в полете головы набок и заглядывая яркими бусинами глаз вниз, туда, где лежала туша мертвого слона.

– Ja! Это птички нам помогли. Мы лишь шагали за ними вслед.

– Шакалы всегда топают вслед за этими птицами, – прошептал Флинн.

Флейшер рассмеялся. Закинул назад голову и с искренним восторгом загоготал.

– Хорошо. О, ja. Это хорошо, – проговорил он и пнул Флинна сапогом. Потом поставил сапог на него, лениво надавил, и Флинн закричал. Смех в горле Флейшера сразу замер, он быстро нагнулся и стал осматривать своего врага.

Только сейчас он обратил внимание, как нелепо подвернута и перекошена нижняя часть его тела. Немец опустился рядом с Флинном на колени. Осторожно пощупал его лоб, и на лице его отразилась глубокая озабоченность: он почувствовал, что лоб его покрыт холодным и липким потом.

– Сержант! – крикнул он с ноткой отчаяния в голосе. – Этот человек серьезно ранен. Долго он не протянет. Шевелись! Тащи скорей веревку! Надо срочно повесить его, пока он не потерял сознание.

77

Роза пробудилась на рассвете и увидела, что она одна. Рядом с пустым ложем и небрежно откинутым в сторону одеялом лежал собственный Флинна рюкзак. Винтовки не было.

Но она нисколько не встревожилась, – по крайней мере, сначала. Подумала, что отец, как это частенько бывало, отправился в свое укромное местечко в кустах, чтобы побыть одному и глотнуть из бутылочки вместо завтрака. Но вот прошел час, а он все не возвращался, и ей стало не по себе. Роза села, положила на колени винтовку и стала прислушиваться. Каждый птичий крик или шум, шуршание листьев под ногами пробежавшего животного в чаще эбеновых деревьев – все заставляло ее вздрагивать.

Прошел еще час, и Роза от беспокойства уже не находила себе места. Каждые несколько минут вставала, шла к краю поляны, прислушивалась. Потом возвращалась и снова сидела, охваченная тревогой.

Да куда же он подевался, ее папаша Флинн? Почему Мохаммед не возвращается? Как там Себастьян, не случилось ли чего с ним? Все ли хорошо? А вдруг его разоблачили? Может, Флинн отправился ему на помощь? А ей что делать? Оставаться здесь и ждать или спуститься вниз и идти за ним?

Она все сидела, нервно теребя пальцами косу, в глазах ее застыла тревога, губы были крепко сжаты, ее терзали сомнения.

Потом наконец явился Мохаммед. Неожиданно вышел из зарослей рядом с ней, и с тихим криком Роза вскочила – словно камень с души свалился. Но только увидела его лицо, как у нее перехватило дыхание.

– Фини, – сказал Мохаммед. – Он ранен. Огромный слон переломал ему кости, и он лежит там, и ему очень больно. Он просит, чтобы ты пришла к нему.

– Какой такой слон?

– Это Взрыхляющий Землю, большой, как гора… Фини пошел и убил его. Но, умирая, слон ударил его и сломал ему кости.

– Какой же дурак! О-о, какой же он дурак! – воскликнула Роза. – И надо же было именно сейчас! Когда Себастьян там в опасности… Он должен был…

Тут она взяла себя в руки: не время сейчас предаваться пустым жалобам.

– Где он, Мохаммед? Веди меня к нему.

Мохаммед повел ее по звериной тропе, сам шел впереди, а Роза бежала следом. Соблюдать предосторожность времени не было, они об этом и не думали, спешили к Флинну. Вышли к речке Абати, свернули с тропы, теперь держались ближе к берегу. Прошли через заросший стрелолистом луг и, обогнув болотце, пробрались сквозь заросли буйволовой колючки. Вышли с другой стороны, тут Мохаммед вдруг остановился и посмотрел на небо. В прозрачной синеве лениво кружили стервятники, словно мусор на воде вместе с водоворотом. До того места, над которым они нарезали круги, было около полумили.

– Папа! – проговорила Роза и задохнулась на этом слове.

В одно мгновение вся суровость, не сходившая с ее лица с той самой ночи в Лалапанци, куда-то пропала.

– Папочка! – повторила она и побежала уже со всех ног.

Отбросив в сторону винтовку, которая с лязгом упала о землю, она промчалась мимо Мохаммеда, пулей выскочила из кустарника на открытое место.

– Погоди, Долговласка! Смотри, будь осторожна! – крикнул Мохаммед и бросился за ней.

Охваченный тревогой, он уже сам ступал куда попало и сразу угодил стопой на валяющуюся ветку буйволовой колючки. А в сандалии Мохаммеда была дыра, и как раз этим местом он наступил на торчащий шип – длиной три дюйма и с красным кончиком.

Шип вонзился ему в ступню, и еще шагов десять, преодолевая боль, Мохаммед прыгал вслед за Розой на одной ноге, махая руками, чтобы удержать равновесие.

– Погоди же, не спеши… Будь осторожна, Долговласка… – повторял он, стараясь говорить не так громко.

Но Розе уже было не до осторожности, она во весь дух бежала вперед, расстояние между ними росло, и Мохаммед в конце концов опустился на землю и занялся своей раненой ногой.

Спотыкаясь на ослабевших ногах, из последних сил Роза пересекла луг перед рощей хинного дерева. Двигалась молча, стараясь не тратить силы, главное, поскорее добраться до отца. Роза вбежала в рощу, капли пота заливали ей глаза, она не заметила лежащего под ногами ствола и споткнулась. Но равновесие удержала и побежала дальше, в самую чащу деревьев.

Германа Флейшера Роза узнала сразу. Она чуть было не столкнулась с ним нос к носу, вдруг увидев, как сверху вниз на нее смотрит его голова, посаженная на тучный корпус. От неожиданности она вскрикнула и метнулась в сторону, пытаясь увильнуть от его протянутых к ней медвежьих лап.

При виде ее сразу вскочили на ноги двое бойцов-аскари, возившихся с какой-то грубой конструкцией, на которой лежал Флинн О’Флинн. Они зашли к ней с двух сторон – так пара тренированных борзых берет зайца в клещи. Схватили и подтащили брыкающуюся и визжащую Розу к Герману Флейшеру.

– А-а, вот это сюрприз! – воскликнул он и отвесил ей учтивый поклон. – Вы явились как раз вовремя, сейчас позабавимся.

Флейшер повернулся к сержанту.

– Женщину связать, – приказал он.

Отчаянные крики Розы несколько разогнали туман, застилающий сознание Флинна. Он пошевелился, пробормотав что-то неразборчивое и поворочав из стороны в сторону головой, открыл глаза и с трудом попытался сосредоточиться. Увидел брыкающуюся между двумя аскари дочь, и сознание полностью прояснилось.

– Отпусти ее! – взревел он. – Убери от нее этих скотов! Отпусти ее, слышишь, ты, душегуб чертов, немецкий выродок!

– Отлично! – обрадовался Флейшер. – Ты наконец что-то соображаешь. Поторопись, сержант! – повысил он голос, стараясь перекричать вопли Флинна. – Ты слышал?! Женщину связать и подготовить петлю!

Пока связывали Розу, один из аскари вскарабкался вверх по гладкому стволу хинного дерева. Штыком очистил от мелких веточек толстую горизонтальную ветку над их головами. Сержант закинул ему конец веревки, аскари поймал его со второй попытки и перекинул через ветку. А конец спустил до земли.

На конце уже имелась удавка – то есть для забавы все было готово.

– Накинь на него петлю, – приказал Флейшер.

Сержант подошел к лежащему Флинну. Из небольшого деревца они успели соорудить нечто среднее между рамой и шинами. С двух сторон лежащего Флинна от щиколоток до подмышек уложили на длинные жерди, тонкими полосами древесной коры крепко примотали их к телу, так что он стал смахивать на египетскую мумию, свободными у него оставались только шея и голова.

Сержант наклонился над ним, и Флинн умолк, злобно наблюдая за его движениями. И когда он стал надевать петлю ему на голову, Флинн, как бросающаяся в атаку гадюка, вдруг выбросил вперед голову и вцепился зубами ему в запястье. Сержант завопил, попытался руку отдернуть, но Флинн крепко стиснул зубы, при этом, как собака, дергая и крутя головой, и у того ничего не вышло.

– Вот придурок! – прорычал Флейшер.

Он подошел к Флинну, поднял ногу, поставил подошву на нижнюю часть его тела и всем своим весом приналег на ногу. Флинн застыл, ахнул от боли и отпустил руку сержанта.

– Понял, как это делается? А теперь вот так. – Флейшер нагнулся, всей пятерней схватил Флинна за волосы, резким рывком нагнул его голову вперед. – Давай веревку, быстро.

Аскари накинул петлю на голову Флинна, затянул на шее удавку, чтобы она плотно легла у него за ушами.

– Отлично, – сказал Флейшер и сделал шаг назад. – Четверых на веревку, – приказал он. – Да смотрите помягче, помягче. Не дергайте. Просто держите и медленно отходите в сторону. Я не хочу ломать ему шею.

Роза молча наблюдала за приготовлениями к казни, ее истерика сменилась холодным ужасом, и она снова обрела голос.

– Прошу вас, – прошептала она. – Это же мой отец. Прошу вас, не надо. Не надо, прошу вас, не надо.

– Замолчи, девочка! – прорычал Флинн. – Не унижайся перед этим жирным мешком дерьма, не позорь меня.

Он повернул голову, перевел глаза на четверых аскари, державших конец веревки.

– Тащите! – крикнул Флинн. – Ну вы, черные сукины дети! Тащите! И будьте вы прокляты! Встретимся в аду, я там подговорю дьявола, и он вас всех кастрирует и вымажет свиным салом.

– Ну что, слышали, что велел вам Фини, – улыбнулся своим солдатам Флейшер. – Тяните!

Они потопали задом, один за другим, шурша сухими листьями под ногами и натягивая веревку.

Конструкция с Флинном медленно поднялась одним концом вверх, встала вертикально, потом оторвалась от земли.

Роза отвернулась и крепко зажмурилась, но руки у нее были связаны, и ушей она заткнуть не могла, поэтому до последнего звука слышала, как умирал Флинн Патрик О’Флинн.

Наконец наступила тишина, Розу охватила дрожь. По всему телу пошли сильные судороги.

– Ну вот и все, – сказал Герман Флейшер. – С этим делом покончили. Берите женщину. Если поторопимся, к полднику сможем вернуться в лагерь.

Они ушли, а нехитрая конструкция с привязанным к ней телом осталась висеть на ветке хинного дерева. Она слегка покачивалась и вращалась на веревке. Рядом лежала туша слона. На верхние ветки дерева, скользя по воздуху, опустился и, хлопая крыльями, неуклюже уселся стервятник. Он сидел, сгорбившись, подозрительно скосив глаз, потом вдруг пронзительно крикнул и снова шумно взлетел, увидев приближающегося человека.

В рощу, прихрамывая, вошел маленький старичок. Он остановился возле туши поверженного слона и посмотрел на человека, которого называл хозяином и своим другом.

– Ступай с миром, Фини, – сказал Мохаммед.

78

Проход представлял собой узенький коридор с низким потолком и выкрашенными светло-серой краской переборками, блестевшими в резком свете круглых, забранных в металлические сетки электрических лампочек, закрепленных под потолком на равном расстоянии друг от друга.

В конце коридора возле железной водонепроницаемой двери, ведущей в помещение склада боеприпасов для переднего орудия, стоял часовой. Одет он был лишь в тоненькую тельняшку и белые фланелевые штаны, но талия была перепоясана ремнем, на котором висел штык-нож в ножнах, а на плече винтовка системы Маузера.

Со своего места часовой мог видеть загрузочное отделение склада, одновременно удерживая под наблюдением весь коридор.

Коридор был заполнен двумя живыми цепочками туземцев из племени вакамба, по одной из которых из рук в руки передавались гильзы с бездымным порохом, а по другой снаряды девятидюймового калибра.

Африканцы работали со стоическим безразличием рабочего скота на лицах, молча поворачивались, хватали страшные цилиндрические снаряды, прижимали к груди эти штуки из стали и взрывчатого вещества весом сто двадцать фунтов и передавали их стоящему следующим в цепочке собрату.

Заряды с бездымным порохом, каждый завернут в толстую бумагу, были не столь тяжелы и двигались по цепочке быстрее. Передавая груз, каждый приседал и покачивался, поэтому казалось, что обе шеренги исполняют какой-то сложный, замысловатый танец.

От массы постоянно двигающихся людей в воздухе стоял запах разгоряченных тел, наполняя собой коридор и сводя на нет все старания вентиляторов.

По груди и спине Себастьяна под кожаной накидкой стекал пот, а в складках накидки при каждом движении дергался довольно тяжелый предмет, когда он поворачивался, чтобы получить от соседа очередной пакет с порохом и передать его дальше.

Себастьян стоял как раз возле двери загрузочного отделения, и, передавая заряд дальше, он все время заглядывал внутрь помещения, где работала еще одна группа людей, – они раскладывали пакеты по полкам стеллажей, стоящих вдоль переборок, и закатывали снаряды в специальные стойки. Здесь тоже стоял вооруженный охранник.

Работа кипела с самого раннего утра с получасовым перерывом в полдень, когда немецкие караульные несколько ослабили бдительность. Предвкушая приближающиеся минуты отдыха, они не находили себе места. Один из них, толстяк среднего возраста, в течение дня время от времени нарушал однообразие работы тем, что неожиданно и очень громко пускал газы. И с каждым новым залпом хлопал ближайшего африканца по спине и радостно кричал:

– А попробуй вот этого! – Или: – Держи нос бодрей, не пахнет!

Но в конце концов и он выдохся. Сгорбившись, этот шутник прошел через загрузочное отделение, прислонился к дверному косяку и обратился к своему коллеге в коридоре:

– Жарко тут, как в аду, и воняет, как в зоопарке. От этих дикарей дико смердит.

– Что поделаешь, служба.

– Скорей бы уж все закончилось.

– Там у вас хоть вентиляторы работают, прохладней.

– Боже, как бы хотелось хоть на пару минут присесть.

– Не советую, лейтенант Кайлер повсюду рыщет.

Этот разговор произошел всего в нескольких футах от Себастьяна. Чужую речь он теперь понимал куда лучше, поскольку у него была возможность освежить свой скудный немецкий, но головы он не поднимал, несмотря на новый прилив энергии. Душу его терзала тревога. Скоро закончится дневная смена, африканских работников соберут на палубе, посадят в катера и отправят в лагерь на один из островов. Оставаться на крейсере ночью никому из местных категорически не позволяли.

Возможности войти в помещение и спрятать там часовой механизм он ждал уже с самого полудня. Но ему все время мешали эти двое караульных. Совсем скоро будет уже семь часов вечера. Времени оставалось совсем мало. Себастьян снова быстро заглянул в помещение склада и поймал взгляд Валаки, двоюродного брата Мохаммеда. Валака стоял возле полок с пороховыми зарядами и наблюдал за укладкой. Встретившись с ним взглядом, он лишь беспомощно пожал плечами.

Вдруг в коридоре за спиной Себастьяна послышался глухой удар, словно на пол упал какой-то тяжелый предмет, а за этим поднялась суматоха и раздались крики. Он быстро оглянулся. Оказывается, на жаре одному из рабочих стало плохо, он потерял сознание и упал со снарядом в руках, тяжелый снаряд покатился и сбил с ног еще одного. В проходе поднялась суета, неразбериха, работа застопорилась. Оба караульных двинулись туда. Пробиваясь сквозь толпу чернокожих людей, они кричали, расталкивали всех прикладами. Вот он, удобный момент, которого так долго ждал Себастьян.

Он переступил порог склада и подошел к Валаке.

– Быстро отправь кого-нибудь на мое место, – прошептал Себастьян и, сунув руку в складки своей накидки, достал сигарную коробку.

Стоя спиной к двери и прикрывая движения накидкой, он отодвинул защелку и открыл крышку.

Дрожащими от спешки и нервного возбуждения пальцами он стал заводить пружину часового механизма. В нем что-то щелкнуло, и секундная стрелка побежала вокруг циферблата. Несмотря на шум и гам в проходе, приглушенное тиканье механизма показалось Себастьяну как-то уж очень громким. Он торопливо закрыл крышку, опасливо оглянулся на дверь. Там стоял Валака, лицо его посерело от страха, в любую минуту все может раскрыться, но он кивнул-таки Себастьяну, давая знать, что караульные все еще возятся снаружи.

Себастьян быстренько сунул сигарную коробку на ближайшую полку, между двумя завернутыми в бумагу цилиндрами с порохом. Положил сверху еще несколько, чтобы коробку не было видно.

Потом сделал шаг назад и с удивлением поймал себя на том, что дышит тяжело, с каким-то присвистом в горле. На бритой голове его отчетливо выступили капельки пота. На бархатисто-черной коже в электрическом свете они казались стеклянными бусинами.

– Готово? – услышал он рядом хриплый голос Валаки.

– Готово, – так же хрипло ответил Себастьян.

Он вдруг ощутил страстное желание поскорей убраться из этой комнаты со стальными стенками, подальше от сигарной коробки, несущей разрушение и страшную смерть, подальше от удушающей давки потных тел, в которой он находился весь этот день. Его пронзила страшная мысль: а вдруг мастер, изготовивший этот сложный механизм, допустил ошибку и уже сейчас батарейка нагревает проводки, ведущие к детонатору, что неминуемо приведет к скорому взрыву? Глядя на эти тонны пороха и взрывчатого вещества в снарядах, он задрожал, его охватила паника. Ему захотелось немедленно бежать отсюда, пробиться сквозь толпу и вырваться на свежий воздух. Себастьян уже дернулся было, но вдруг застыл на месте.

Как по мановению волшебной палочки, шум в проходе прекратился, и теперь был слышен только один голос. Он доносился от наружных дверей, отрывистый, грубый и властный. Себастьян уже много раз за день слышал этот голос и очень его боялся. Он всегда возвещал приближение опасности.

– Немедленно вернуться к работе! – рявкнул лейтенант Кайлер, входя в помещение склада. Он достал из кармана часы, посмотрел на циферблат. – Сейчас пять минут восьмого. До конца работы еще полчаса.

Лейтенант сунул часы обратно и внимательным, цепким взглядом, не упускающим ни единой мелочи, оглядел помещение. Молодой, высокого роста, в безупречно белой, без единого пятнышка форме. За его спиной стояли двое караульных, с деловитым, смышленым видом торопливо одергивая свои растрепанные мундиры.

– Есть, господин лейтенант, – дружным дуэтом проговорили они.

Глаза Кайлера на секунду остановились на фигуре Себастьяна. Вероятно, потому что среди всех остальных Себастьян выделялся прекрасной физической формой и ростом был выше всех, почти одного роста с самим Кайлером. Но Себастьян почувствовал, что интерес к нему этого немца кроется гораздо глубже. Себастьяну казалось, что Кайлер пытается проникнуть под краску на его коже, что под этим взглядом она исчезает и он стоит перед ним в своем натуральном виде. Ему казалось, что Кайлер сейчас его вспомнит, что память этого немца хранит его истинный внешний вид.

– Вот эта полка, – сказал Кайлер.

Он отвернулся от Себастьяна, направился прямо к той самой полке, куда тот пристроил бомбу с часовым механизмом, подошел и похлопал ладонью по цилиндрам с порохом, положенным Себастьяном сверху. Они лежали несколько косо.

– Немедленно переложить! – приказал он.

– Сию минуту, господин лейтенант, – ответил толстый караульный.

Взгляд Кайлера снова задержался на Себастьяне. Казалось, он хотел что-то сказать… но вдруг передумал. Вышел из помещения и пропал.

Себастьян стоял неподвижно, как столб; отданный Кайлером приказ привел его в совершенный ужас. Толстый караульный мрачно сдвинул брови.

– Вечно этот козел придирается, черт бы его побрал, – проворчал он и окинул полку быстрым взглядом. – Здесь все нормально.

Он подошел к полке, потрогал цилиндры с порохом. Потом повернулся к караульному у дверей:

– Ну что, Кайлер ушел?

– Да, ушел. Спустился по трапу вниз и в лазарет потопал.

– Отлично! – промычал толстый. – Ишь чего захотел… перекладывать всю эту партию… тратить еще полчаса… да будь я проклят!

Он сгорбился, сморщил от натуги лицо. Раздался громкий звук, словно взвизгнула волынка, караульный расслабился и ухмыльнулся:

– Это в честь лейтенанта Кайлера, благослови его Господи!

79

С наступлением темноты стало быстро холодать, температура упала на каких-нибудь несколько градусов, но легкий вечерний ветерок уже показался прохладным. Себастьян плотно завернулся в накидку, медленно двигаясь в толпе работников, которые по одному спускались по трапу германского крейсера и грузились на катера. Силы его, как душевные, так и телесные, вконец иссякли, дневная работа на складе опустошила его; спускаясь по трапу и занимая место на катере, он двигался как сомнамбула. Когда катер отчалил и затарахтел вверх по протоке к лагерю на ближайшем острове, Себастьян оглянулся на крейсер с таким же точно тупым взглядом, какой был и у примостившихся рядом на корточках остальных рабочих. Он машинально отметил, что к борту «Блюхера» пришвартован паровой катер комиссара Флейшера.

«Хорошо бы, если бы эта жирная свинья была там на борту, когда все бабахнет к чертовой матери, – устало подумал он. – Надеюсь, что так и будет».

Откуда ему было знать, кого Герман Флейшер прихватил с собой. Ведь когда катер причалил к крейсеру и комиссар лично сопроводил Розу Олдсмит вверх по трапу, Себастьян работал внизу, под палубой.

– Иди-иди, поторапливайся, девочка. Сейчас покажем тебя бравому капитану этого прекрасного крейсера, – весело говорил Флейшер, пыхтя за спиной Розы. – Ты ведь можешь рассказать ему много чего интересного, правда?

Грязная, обессилевшая от горя, с белым как полотно лицом, пережившая ужас гибели отца, с холодной ненавистью в груди к человеку, который все это устроил, Роза поднялась по трапу и, ступая на палубу, споткнулась. Руки ее были все еще связаны спереди, и она не смогла удержаться на ногах. Повалилась вперед, но отнеслась к этому безучастно, лишь слегка удивившись тому, что чьи-то руки подхватили ее и удержали от падения.

Она подняла голову и посмотрела на человека, который ее поддержал. В своем состоянии помутненного сознания она сначала подумала было, что это Себастьян. Высокого роста, загорелый, с сильными руками. Но тут увидела на нем островерхий форменный головной убор с золотистой кокардой и брезгливо отпрянула.

– А-а, это вы, лейтенант Кайлер! – проговорил за ее спиной комиссар Флейшер. – А я вот привел к вам гостью, очень миленькую дамочку.

– Кто такая? – спросил Кайлер, оценивающе разглядывая Розу.

Роза не поняла ни слова из сказанного. Готовая ко всему, она понуро стояла и молчала.

– А это у нас, – с гордостью начал Флейшер, – одна из самых опасных тигриц, во всей Африке больше такой не сыщете. Возглавляет шайку английских бандитов, которые напали на колонну, перевозившую стальные листы из Дар-эс-Салама. Именно она пристрелила вашего инженера. Я схватил ее нынче утром, и ее папашу заодно. А папаша ее – не кто иной, как знаменитый О’Флинн.

– И где же он? – отрывисто спросил Кайлер.

– Я его повесил.

– Повесили? – переспросил Кайлер. – Без суда?

– В суде не было надобности.

– И даже не допросили?

– Для допроса я притащил сюда эту женщину.

Кайлер сейчас был очень зол, даже голос его скрипел от злости.

– Пусть капитан фон Кляйн судит о здравом смысле ваших поступков, – сказал он.

Кайлер повернулся к Розе, взгляд его упал на ее связанные руки, и он схватил ее за запястье.

– Комиссар Флейшер, как долго у этой женщины связаны руки?! – озабоченно воскликнул он.

– Должен же я был принять меры, чтоб она не сбежала, – пожал плечами он.

– А вы посмотрите сюда! – Кайлер указал на руки Розы.

Они у нее действительно распухли, пальцы посинели и отекли, торчали не шевелясь, казались мертвыми и ни на что не годными.

– Я должен был принять меры, – вскинул голову Флейшер, он почувствовал в тоне этого замечания неудовольствие.

– Дайте-ка мне ваш нож, – приказал Кайлер старшине, отвечающему за порядок на трапе.

Тот достал большой складной нож. Открыл лезвие и протянул нож лейтенанту.

Кайлер осторожно просунул лезвие между запястьями Розы и перерезал веревку. Путы опали, и она вскрикнула от боли: в ладони и пальцы хлынула свежая кровь.

– Если вы ее не покалечили, считайте, вам повезло, – с негодованием пробормотал лейтенант, массируя ей опухшую руку.

– Она преступница. Очень опасная преступница, – огрызнулся Флейшер.

– Она женщина – значит, заслуживает особого внимания. А не такого варварского обращения.

– Ее все равно повесят.

– За свои преступления она будет отвечать в установленном порядке, но, пока она не предстала перед судом, с ней надо обращаться как с женщиной.

Роза не понимала, о чем так яростно спорят эти два немца. Она стояла тихо, но глаз не спускала с ножа в руке лейтенанта Кайлера. Он трудился, чтобы восстановить у нее кровообращение, и рукоятка ножа то и дело касалась ее пальцев. Лезвие длинное, с ярким, серебристым отливом. Когда немец резал веревку, она заметила, что лезвие очень острое. А теперь, когда она пристально разглядывала его, ей показалось, что на нем выгравированы два имени. Имена двух человек, которых она безмерно любила. Имя ее отца и имя ее дочери.

Сделав над собой усилие, она оторвала взгляд от ножа и посмотрела на ненавистного ей человека. Флейшер подошел совсем близко, словно собирался отвлечь от нее внимание лейтенанта Кайлера. Лицо его раскраснелось от злости, а когда он говорил, под подбородком колыхалась дряблая складка.

Роза согнула пальцы. Они все еще не до конца отошли и плохо сгибались, но она чувствовала, как в них возвращается сила. Она опустила глаза на живот Флейшера.

Кругленький и полненький, он выдавался вперед и под вельветовым кителем казался совсем мягким, и снова ее лихорадочное воображение нарисовало соблазнительную картину, как острое лезвие входит в этот живот. Бесшумно и легко, до самой рукояти, а потом идет вверх, вспарывая живот, как подушку. Картина получилась столь живой и яркой, что Роза даже содрогнулась, испытывая лютое чувственное удовольствие.

Все внимание Кайлера было сейчас обращено на Флейшера. Он чувствовал, как пальцы девушки проскальзывают под его сжатые пальцы, но отдернуть руки не успел, и она проворно выхватила у него нож. Он бросился к ней, но Роза легко увернулась. Опустила нож, метнулась вперед, прямо к торчащему брюху Германа Флейшера, вложив в это стремительное движение весь свой вес.

Этот толстяк, думала Роза, медлителен и неповоротлив.

Она ожидала, что неожиданная атака ошеломит его, застанет врасплох, что этот тюфяк будет стоять и ждать, когда нож войдет ему прямо в брюхо.

Но Герман Флейшер был настороже, он заранее предвидел нечто подобное. И в движениях оказался быстр, как атакующая мамба, а также невероятно силен. Он не стал перехватывать нож голыми руками – нет, таких ошибок он не допускал. Просто сжал руку в кулак размером с плотницкую колотушку и нанес ей удар в правое плечо. Сила удара отбросила Розу в сторону, и лезвие пролетело мимо цели. Рука ее от плеча и до кончиков пальцев оказалась парализована, нож выпал и ударился о палубу.

– Ja! – торжествующе взревел Флейшер. – Ja! Так вот ей! Теперь сами видите, я был прав, когда велел связать эту злобную сучку. Она опасна!

Он поднял свой огромный кулак, чтобы врезать Розе в лицо, – она стояла, сгорбившись, держалась за раненое плечо и всхлипывала от боли и досады.

– Хватит! – сказал Кайлер и встал между ними. – Оставьте ее.

– Ее надо связать, как хищного зверя, она опасна! – вопил Флейшер, но Кайлер покровительственно положил руку на ее опущенные плечи.

– Старшина! – окликнул он матроса. – Отведи эту женщину в лазарет. Попроси нашего врача Бухгольца осмотреть ее. Стереги ее как зеницу ока, но будь с ней помягче. Слышишь?

И Розу увели куда-то вниз.

– Я должен видеть капитана фон Кляйна, – заявил Флейшер. – Я должен дать ему полный отчет о том, что произошло.

– Пойдемте, – кивнул Кайлер. – Я вас к нему провожу.

80

Себастьян лежал на боку возле дымного костерка, накрывшись своей накидкой. До слуха доносились ночные звуки болот: далекий всплеск рыбы или крокодила в протоке, цокот древесных лягушек, пение насекомых, шепот и вздохи крохотных волн, набегающих на илистый берег недалеко от шалаша.

Этот шалаш был одним из двадцати кое-как сложенных открытых навесов, в которых ютились рабочие. Земляной пол в них был сплошь покрыт спящими телами. Дыхание их чем-то напоминало беспокойный шепот, изредка прерываемый кашлем или возней спящих.

А Себастьян, несмотря на усталость, никак не мог заснуть и освободиться от напряжения, в котором пребывал весь минувший день. Он все думал про маленький дорожный будильник, тикающий рядышком с мощным зарядом взрывчатки и отмеряющий минуты и часы… Вдруг мысли его скакнули в сторону, он вспомнил про Розу. Руки сразу напряглись, ему страстно захотелось ее увидеть. «Завтра, – думал он, – завтра мы с ней встретимся и уйдем подальше от этой вонючей реки. Уйдем в горы, там воздух чист и ароматен». Мысли его снова переключились. В семь часов, в семь часов утра все кончится. Он вспомнил голос лейтенанта Кайлера, когда тот стоял в дверях склада с золотыми часиками в руке. «Сейчас пять минут восьмого…» – сказал он тогда. И Себастьян почти до минуты знает, когда сработает часовой механизм.

Надо обязательно предотвратить утреннюю отправку рабочих на «Блюхер». Он уже убедил старого Валаку в том, что они должны отказаться ехать на следующую рабочую смену. Должны…

– Манали! Манали! – послышался громкий шепот в темноте совсем рядом.

Себастьян приподнялся на локте. В мерцающем свете костерка виднелась крадущаяся на четвереньках, призрачная фигурка человека, который по очереди вглядывался в лица спящих.

– Манали, где ты?

– Кто там? – тихо откликнулся Себастьян.

Человек вскочил на ноги и поспешно направился к нему.

– Это я, Мохаммед.

– Мохаммед? – испуганно переспросил Себастьян. – А ты что тут делаешь? Ты же должен быть вместе с Фини на стоянке возле Абати.

– Фини погиб, – скорбным шепотом отозвался Мохаммед, так тихо, что Себастьяну показалось, будто он ослышался.

– Что? Что ты сказал?

– Фини погиб. Германец пришел с веревками. Он повесили его в роще хинных деревьев возле реки Абати, а когда он умер, бросили его на съеденье птицам.

– Что ты такое говоришь?! Не может быть! – воскликнул Себастьян.

– Это правда, – сказал Мохаммед со слезами на глазах. – Я сам это видел, своими глазами, а когда германец ушел, я перерезал веревку и опустил Фини на землю. Я завернул его в свое одеяло и похоронил в норе муравьеда.

– Погиб… Флинн погиб? Не могу поверить!

– Это правда, Манали.

В красном свете костерка лицо Мохаммеда казалось совсем старым, осунувшимся и изможденным.

– Это не все, Манали, – облизав губы, продолжал он. – Есть еще кое-что.

Но Себастьян сейчас не слушал его. Он пытался осмыслить услышанное, страшная новость о смерти Флинна не укладывалась у него в голове. Он никак не мог представить себе Флинна висящим на веревке с петлей на шее, с распухшим, побагровевшим лицом, Флинна, завернутого в грязное одеяло и впихнутого в муравьедову нору. Флинн мертв? Да нет же! Флинн так велик, так полон жизни – нет, кого-кого, а Флинна убить невозможно!

– Манали, послушай меня.

Себастьян ошеломленно мотал головой, не в силах поверить в смерть Флинна. Да нет же, этого быть не может, думал он.

– Манали, германец… германец забрал нашу Долговласку. Ее связали веревками и увели с собой.

Себастьян заморгал и резко отпрянул назад, словно ему дали мощную оплеуху.

– Врешь! – прошептал он, и ему вдруг захотелось оглохнуть, чтобы только не слышать этих страшных слов.

– Ее схватили рано утром, когда она пришла к Фини. Посадили на маленькую лодку и повезли вниз по реке, и сейчас она на большой лодке германца.

– На «Блюхере»? Роза сейчас на «Блюхере»?!

– Да. Сейчас она там.

– Нет! Не может быть! О господи, только не это!

Через пять часов крейсер будет взорван. Через пять часов Роза умрет. Себастьян повернул голову и посмотрел в темноту ночи, вниз по течению протоки, туда, где всего в полумиле пришвартован крейсер «Блюхер». На воде отражаются бледные блики прикрытых чехлами огней на его верхней палубе. Но на фоне темной массы мангрового леса самого крейсера различить невозможно. Между ним и островом, по всей гладкой, бархатисто-черной поверхности протоки, разбросаны блестки отраженных в воде звезд.

– Я должен идти к ней, – сказал Себастьян. – Нельзя допустить, чтобы она погибла там одна. – Голос его окреп и обрел решительность. – Нельзя, чтобы она погибла. Скажу немцам, где лежит бомба… я все скажу им… – Он помолчал. – Нет, этого тоже делать нельзя. Я не хочу стать предателем. Но… но… – Он отбросил накидку в сторону. – Мохаммед, как ты до меня добрался? На лодке? Где она?

– Нет, – покачал головой Мохаммед. – Я добрался вплавь. Мой двоюродный брат довез меня на лодке поближе к острову, но он уже уплыл. Лодку здесь оставлять нельзя, аскари найдут. Они ее обязательно увидят.

– На острове нет ни одной лодки, совсем ни одной… – пробормотал Себастьян.

Еще бы, ведь немцы очень опасались дезертирства и строго охраняли свою рабочую силу. Каждый вечер рабочих отвозили на этот остров, и аскари всю ночь патрулировали его илистые берега.

– Мохаммед, слушай меня внимательно, – произнес Себастьян и положил руку на плечо старика. – Ты мне друг. И я благодарю тебя за то, что ты пришел и сообщил мне все эти страшные новости.

– Ты пойдешь к нашей Долговласке?

– Да.

– Иди с миром, Манали.

– А ты останься здесь вместо меня. Когда утром охранники станут вас пересчитывать, ты меня заменишь. – Себастьян сжал костлявое плечо старика. – Оставайся с миром, Мохаммед.

Темнокожая фигура Себастьяна растворилась в темноте. Припав к земле, он притаился под раскидистыми ветками кустарников, и охранник-аскари чуть не задел его, проходя мимо. Эти охранники вообще несли свою службу спустя рукава. Постоянно шагая по одному и тому же маршруту, они протоптали вокруг острова тропинку, и этот охранник топал по ней автоматически. Повесив винтовку за ремень на плечо, он спал на ходу, совершенно не подозревая о близком присутствии Себастьяна. В темноте он то и дело спотыкался и сонным голосом ругался на ходу.

Себастьян, не вставая с четверенек, пересек тропу, добрался до илистого берега и пополз, как рептилия, на животе. Попытайся он идти по нему пешком, пришлось бы с таким громким чмоканьем вытаскивать из вязкого ила ноги, что звук этот был бы слышен за сотню ярдов и на него обратил бы внимание каждый охранник.

Холодный, тошнотворно липкий и маслянистый ил толстым слоем покрыл ему грудь, живот и ноги, смрад ударил в ноздри с такой силой, что Себастьян поперхнулся. Наконец он оказался в воде. Теплое, как парное молоко, течение понесло его вниз, и ноги его скоро потеряли дно. Себастьян плыл на боку, стараясь держать руки и ноги под водой и не делать шума. Над водой торчала лишь голова, как у плывущей выдры, ил постепенно смывался с его тела.

Не упуская из виду мерцающих проблесков палубных огней «Блюхера», Себастьян поплыл к противоположному берегу. Плыл медленно, сберегал силы, понимая, что они еще очень ему пригодятся.

В голове его теснились мысли, одна сменялась другой. В глубине сознания таился страх перед темной водой, болтающиеся ноги были легкой добычей для чешуйчатых хищников, которыми кишела река Руфиджи. Течением вполне могло принести к ним его душок. Скоро они наверняка появятся, чтобы полакомиться человечинкой. Поэтому Себастьян старался не очень шуметь руками и ногами. Риск был огромный, и шансов у него мало – может быть, всего лишь один, и он решил им воспользоваться. Но Себастьян старался об этом не думать, главное сейчас – решить практические проблемы. Как подняться на борт, когда он доберется до крейсера? Борта у крейсера пятьдесят футов над водой, и взобраться наверх можно только по трапам. Оба трапа тщательно охраняются. Пока этой проблеме решения нет, но все равно думать об этом надо.

Еще он думал о Флинне, и это были печальные мысли.

Но на переднем плане, конечно, были мысли о Розе.

– Роза… Роза… Роза… – Себастьян с удивлением понял, что повторяет имя жены вслух. – Роза! – произносил он с каждым рывком вперед. – Роза! – повторял он после каждого вдоха, с каждым движением ног, приближающим его к «Блюхеру».

Себастьян не знал, что станет делать, когда доплывет до крейсера. В голове мелькали не до конца оформившиеся образы, как он с Розой бежит по палубе корабля, как они вдвоем с боем пробивают себе дорогу с «Блюхера». Как спасает ее до того, как судно гибнет, охваченное испепеляющим огнем. Он не знал точно, как все это будет, но продолжал потихоньку плыть вперед.

Но вот наконец Себастьян подплыл к борту крейсера. Возвышающаяся над ним стальная масса закрыла усеянное звездами ночное небо. Глядя вверх, он завис на поверхности теплой воды.

До слуха доносились негромкие звуки. Гудение механизмов в чреве корабля, легкие удары металла о металл, тихое бормотанье гортанных голосов где-то в проходе, удар винтовочного приклада о деревянную палубу, мягкий плеск воды вокруг корпуса – и вдруг, уже ближе и отчетливей, размеренные звуки: скрип и легкий удар, скрип и легкий удар.

Себастьян поплыл вдоль корпуса, пытаясь найти источник этих звуков. Это где-то рядом с носовой частью: скрип и легкий удар. Скрип веревки и удар дерева о стальной корпус. И вот он увидел, что́ это, – прямо над головой. И чуть было не вскрикнул от радости.

Подвесная люлька! Небольшой помост, он все еще висел над водой, и не один, а несколько, на которых днем работали сварщики и маляры.

Себастьян вытянул руку вверх, ухватившись за край доски, подтянулся и забрался на помост. Несколько секунд отдыхал, потом, перехватывая руками, помогая себе ногами, полез по веревке вверх.

Голова его поравнялась с палубой, он завис и стал внимательно осматриваться. Ярдах в пятидесяти у трапа увидел двух матросов. В его сторону они не смотрели.

Палубу освещали равномерно развешенные светильники под колпаками, оставляя на ней желтые световые пятна, но позади них сохранялась довольно густая тень. Вокруг орудийных башен тоже было темно, там же валялись оставленные инструменты и материалы: сварочное оборудование, канатные бухты, брезент и прочее, за чем можно прятаться, передвигаясь по палубе.

Он еще раз посмотрел на матросов-охранников у трапа: они стояли к нему спиной.

Себастьян сделал глубокий вдох и собрался с силами. Одним плавным движением подтянулся и перевалился через борт. Легко приземлился на палубу и, так же легко ступая по ней, бросился через освещенное место к тени. Спрятался за кучей брезента, канатов и сетей и затаился, чтобы отдышаться. Ноги его сильно дрожали, поэтому он сел на палубу и прижался спиной к куче брезента. С бритой головы все еще стекали струйки речной воды, попадая в глаза, и приходилось их то и дело вытирать.

– Ну, что теперь? – прошептал Себастьян.

Он на борту «Блюхера», но что делать дальше?

Где они держат Розу? Есть ли здесь что-нибудь типа гауптвахты? Или ее поместили в какую-нибудь офицерскую каюту? Или отправили в лазарет?

Где находится лазарет, он приблизительно знал. Когда работал на складе боеприпасов, слышал, как один из их охранников сказал про Кайлера: «Спустился по трапу и в лазарет потопал».

Значит, лазарет должен быть где-то под складом для носового орудия… О господи! Если она там, то это ведь почти эпицентр взрыва.

Себастьян встал на колени и осторожно выглянул из-за брезентовой кучи. Стало уже светлее. Сквозь маскировочную сетку видно было, как на востоке побледнело ночное небо. Скоро станет светать. Ночь прошла быстро, близится утро, осталось каких-нибудь несколько часов до того, как стрелки дорожного будильника завершат оборот, замкнут электрическую цепь и решат роковую судьбу крейсера «Блюхер», а также всех, кто находится на его борту.

Надо что-то делать. Себастьян медленно поднялся и застыл на месте. В круг света вошла высокая фигура в белом мундире, и часовые возле трапа вытянулись по стойке смирно, с винтовками в положении на ремне.

Себастьян сразу узнал этого офицера. В последний раз он его видел в помещении переднего склада. Его звали Кайлер, да-да, лейтенант Кайлер.

Кайлер отсалютовал часовым и стал о чем-то говорить с ними. Негромко, слов не было слышно. Снова отдал честь, повернулся и пошел прочь, к носовой части корабля. Шагал быстро, лица в тени козырька не было видно.

Себастьян снова присел, над брезентом поднимались только глаза. Он проводил взглядом офицера. Ему стало страшно.

На полпути Кайлер вдруг остановился. Слегка наклонился, глядя себе под ноги, потом выпрямился, и правая рука его потянулась к кобуре с пистолетом.

– Часовой! – закричал он. – Быстро сюда! Бегом!

В свете фонаря на белом настиле из полистоуна блестели оставленные Себастьяном влажные следы. Кайлер посмотрел в ту сторону, куда они вели, и зашагал прямо к убежищу Себастьяна.

По палубе загрохотали ботинки часовых. Снимая на бегу винтовки с плеча, они бежали вслед за Кайлером.

– Здесь кто-то поднялся на борт! – крикнул он. – Рассредоточиться и все обыскать… – А сам двинулся прямо к Себастьяну.

Себастьян страшно перепугался. Он вскочил и побежал к орудийной башне, чтобы скрыться у нее за углом.

– Вот он! – раздался за спиной крик Кайлера. – Стой! Стрелять буду!

Но Себастьян продолжал бежать, шлепая босыми ногами по палубе, мощно отталкиваясь от нее ногами, работая локтями, и вот, наконец, опустив голову, нырнул в тень.

– Стой!

Кайлер расставил ноги, правое плечо выдвинул вперед, вытянул руку с пистолетом, приняв классическую позу меткого стрелка. Рука медленно приняла горизонтальное положение, раздался выстрел, из ствола вылетел пучок желтого пламени, и руку резко подбросило вверх. Пуля ударила в обшивку башни и с визгом отлетела в сторону.

Себастьян почувствовал над головой поднятый ею ветерок и, не прекращая бега, метнулся в сторону. До угла башни оставалось совсем немного, и он поднажал.

Тишину ночи разорвал еще один выстрел, и одновременно что-то сильно ударило Себастьяну под левую лопатку. Его отбросило вперед, он потерял равновесие и упал на башню, ногтями царапая гладкую стальную поверхность и не находя, за что ухватиться. Он всем телом прижался к башне, кровь из раны на груди полилась на ее серую краску.

Колени Себастьяна подогнулись, он медленно сполз вниз, все еще пытаясь скрюченными пальцами найти, за что схватиться; и когда колени коснулись палубы, он застыл в позе человека, глубоко погруженного в молитву. Преклонив колени, лбом прижавшись к башне, с широко раскинутыми в стороны руками.

Потом руки его опали, он бессильно повалился на палубу боком и перекатился на спину.

К Себастьяну подошел Кайлер и остановился над ним. Рука с пистолетом медленно опустилась.

– О боже, – проговорил он, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление.

Себастьяну хотелось спросить у него, где находится Роза. Хотелось объяснить, что Роза – его жена, что он любит ее и пришел сюда, чтобы найти ее.

Он сосредоточенно смотрел в лицо нависшему над ним Кайлеру, пытался вспомнить, чему его научили в школе на уроках немецкого, подбирая в уме слова и выстраивая из них фразы.

Но стоило ему открыть рот, как у него горлом хлынула кровь, и Себастьян задохнулся, мучительно закашлялся, и кровь пошла изо рта пузырями, оставляя на губах розовую пену.

– Пробито легкое, – констатировал Кайлер, потом обратился к подбежавшим матросам: – Носилки сюда. Живо! Его надо отнести в лазарет.

81

В лазарете крейсера «Блюхер» было двенадцать коек, по шесть с каждой стороны узкой каюты. На восьми из них лежали матросы корабля: пятеро с малярией и трое с травмами, полученными на работах по починке носовой части.

Роза Олдсмит лежала на самой дальней от двери койке. От остальных ее отделили съемной ширмой, возле которой сидел охранник. Он был вооружен висящим на ремне пистолетом в кобуре и сейчас был полностью поглощен чтением журнала, посвященного искусству эстрады, на обложке которого красовалась пышногрудая блондинка в сапожках, в черном корсете и с хлыстом для верховой езды в руке.

Помещение лазарета было ярко освещено, здесь отчетливо пахло антисептиком. Один из малярийных больных лежал без сознания, в горячечном бреду, он что-то выкрикивал и время от времени хохотал. Между коек ходил санитар с металлическим подносом, разнося утренние дозы хинина. Было пять часов утра.

Всю ночь Роза спала урывками. Она лежала на одеялах, поверх ночной рубашки из синей фланели на ней был надет полосатый махровый халат. Рубашка ей оказалась на несколько размеров великовата, рукава пришлось подвернуть. Распущенные, от пота влажные на висках волосы разметались по подушкам. Бледное лицо осунулось, под глазами темно-синие пятна, плечо глухо болело в том месте, куда ее ударил Флейшер.

Сейчас она не спала. Лежала, уставившись в низкий потолок, и перебирала в памяти все, что случилось за последние двадцать четыре часа.

Вспомнила и допрос, учиненный ей капитаном фон Кляйном. Он сидел напротив нее в своей роскошно обставленной каюте, говорил с ней мягким, благожелательным тоном, английские слова проговаривал, слегка искажая согласные и упирая на гласные звуки. Его английский был довольно неплох.

– Когда вы в последний раз ели? – спросил он ее.

– Я не голодна, – ответила Роза, не пытаясь скрывать свою ненависть.

Она ненавидела их всех, и этого сидящего напротив, красивого, благодушного человека, и стоящего с ним рядом высокого лейтенанта, и Германа Флейшера, усевшегося с другой стороны каюты, широко расставив ноги, чтобы удобней было пристроить свое толстое брюхо.

– Я сейчас прикажу принести вам чего-нибудь, – сказал фон Кляйн, сделав вид, что не заметил ее отказа.

Он позвонил своему стюарду. Когда принесли еду, Роза не смогла отказать требованию своего организма и стала есть, стараясь не показывать, насколько она голодна. Сосиски с солеными огурцами показались ей очень вкусными, тем более что не ела она со вчерашнего полудня.

Фон Кляйн деликатно отвернулся и, пока Роза не покончила с едой, принялся о чем-то беседовать с лейтенантом; но как только стюард убрал пустой поднос, он снова обратился к ней:

– Герр Флейшер утверждает, что вы дочь майора О’Флинна, командира действующего на нашей территории отряда португальского ополчения… это так?

– Была, пока его не повесили… зверски убили! Он был ранен и беспомощен. Его привязали к раме…

Роза сверкнула на него взглядом, и на глазах ее показались слезы.

– Да, – прервал ее фон Кляйн, – я это знаю. И мне это совсем не нравится. Но я разберусь в этом вопросе с комиссаром Флейшером. А вам могу лишь выразить свое сожаление. Я приношу вам мои соболезнования.

Он помолчал и бросил взгляд на Германа Флейшера. Голубые глаза его сердито сверкнули, и Роза поняла, что он не шутит.

– Но сейчас я должен задать вам еще несколько вопросов…

Роза заранее продумала свои ответы, она догадывалась, о чем он станет ее спрашивать. Она отвечала откровенно и правдиво на все вопросы, но так, чтобы не поставить под удар Себастьяна, отправившегося устанавливать на борту «Блюхера» бомбу с часовым механизмом.

Что они с Флинном делали, когда их схватили?

Продолжали держать крейсер под наблюдением. Ждали, когда он поднимет якорь, чтобы сообщить об этом на крейсера эскадры, блокирующей выход в море.

Как британцам стало известно о том, что крейсер «Блюхер» бросил якорь в дельте Руфиджи?

Сначала, конечно, обратили внимание на стальные листы. Потом догадку подтвердила воздушная разведка.

Рассматривались ли против крейсера «Блюхер» наступательные операции?

Нет, собирались ждать, когда он выйдет в море.

Какова военная мощь блокирующей эскадры?

Она видела только два крейсера и не знает, есть ли еще где-нибудь за горизонтом другие корабли.

Свои вопросы фон Кляйн формулировал тщательно, ее ответы выслушивал со всем вниманием. Допрос продолжался около часа, как вдруг Роза, не скрываясь, зевнула, и язык от усталости у нее стал заплетаться. Фон Кляйн понял, что ничего существенного больше он от нее не узнает, а все, что она ему рассказала, он и так знал или об этом догадывался.

– Благодарю вас, – закончил он. – Вы останетесь на борту корабля. Здесь скоро может быть опасно, поскольку я собираюсь выйти в море навстречу британским военным судам. Но я считаю, что для вас так будет лучше, чем попасть в руки германской администрации на берегу. – Он секунду помолчал, глядя на комиссара Флейшера. – В каждом народе есть и злодеи, и глупцы, и настоящие варвары. Но не судите нас всех на примере одного человека.

С чувством отвращения к собственному предательству Роза подумала о том, что ненавидеть этого человека она больше не в состоянии.

– Вы очень добры, – с усталой улыбкой произнесла она.

– Лейтенант Кайлер проводит вас в лазарет. Простите, что не могу предоставить вам лучших условий, здесь у нас несколько тесновато.

Когда Роза ушла, фон Кляйн закурил сигару и, наслаждаясь ее успокаивающим ароматом, обратил взор на портрет двух женщин с золотистыми волосами. Потом выпрямился в кресле и заговорил с человеком, который в ленивой позе раскинулся на диване, и голос капитана теперь утратил всю свою мягкость:

– Герр Флейшер, я не могу в полной мере выразить вам свое крайнее недовольство тем, как вы проявили себя в этом деле…

После ночи беспокойного сна Роза лежала на лазаретной койке за ширмами и думала о муже. Если все прошло хорошо, Себастьян должен был уже установить часовой механизм и покинуть крейсер. Возможно, он уже в пути к месту встречи на реке Абати. Если это так, она его больше никогда не увидит. Это единственное, о чем она сожалела. Роза представила себе Себастьяна в его нынешнем смешном наряде и слегка улыбнулась. Милый, дорогой ее Себастьян. Узнает ли он о том, что с ней приключилось? Узнает ли, что она погибла вместе с теми, кого ненавидела? Нет, лучше бы не узнал, она очень на это надеялась, а также на то, что он не станет терзаться совестью, зная, что именно он, собственными руками, установил орудие ее убийства.

«Жаль, что я не увижу его хоть разок, – думала Роза, – чтобы только сказать, что моя смерть – это пустяк по сравнению со смертью Германа Флейшера и уничтожением германского крейсера. Как хотелось бы посмотреть на это своими глазами. Жаль, что мне не дано знать точного времени, когда все произойдет, чтобы за минуту до взрыва, когда бежать уже будет поздно, сообщить об этом самому Герману Флейшеру и посмотреть при этом ему в глаза. Увидеть, как он в отчаянии рыдает или кричит от страха. Очень бы этого хотелось. Очень».

Ненависть ее была так велика, что лежать больше не было сил. Она села, завязала ремешок халата. Ею овладело какое-то беспокойное, зудящее возбуждение. Это случится сегодня, она с уверенностью чувствовала, что именно сегодня она утолит свою жгучую жажду мщения, которая так долго мучила ее.

Роза опустила ноги на пол и отодвинула ширму. Охранник отложил журнал и приподнялся со стула, рука его потянулась к кобуре с пистолетом.

– Я ничего вам не сделаю… – с улыбкой сказала Роза, – пока…

Она показала рукой на дверь, ведущую в душевую и туалет. Охранник успокоился и кивнул, правда без особой охоты. И двинулся вслед за ней.

Не торопясь, Роза прошла меж коек, глядя на лежащих страждущих.

«И вы все тоже вместе со мной, – радостно думала она. – И вы все тоже!»

Она задвинула щеколду и осталась в туалете одна. Разделась, наклонилась к висящему над раковиной зеркальцу. Вгляделась в отражение своей головы и плеч. Увидела темно-красный кровоподтек, идущий от шеи к правой груди. Осторожно коснулась его пальцами.

– Герман Флейшер, – злорадно проговорила она, – сегодня тебе конец, я тебе обещаю. Сегодня ты умрешь.

И вдруг Роза расплакалась.

– Одного только я хочу: чтобы ты горел так же, как горела моя девочка. И задыхался, болтаясь в петле, как мой отец.

По щекам ее текли и капали в раковину крупные слезы. Она стала всхлипывать, судорожно задыхаясь от горя и ненависти. Потом слепо прошла под душ, открыла до конца оба крана, чтобы шум воды заглушил ее рыдания. Не хотелось, чтобы враги это слышали.

Немного позже, помывшись, причесавшись и снова одевшись, она щелкнула задвижкой, открыла дверь и вышла. И вдруг застыла на месте, сквозь покрасневшие и распухшие веки глядя на то, что происходит в помещении лазарета.

А в нем уже было полно народу. Врач, двое санитаров, четыре матроса и молодой лейтенант. Все они суетились вокруг носилок, с трудом протискивая их между коек. На носилках лежал человек, он был накрыт серым одеялом, но спина лейтенанта Кайлера заслоняла видимость, и Роза не могла разглядеть лица этого человека. Одеяло было испачкано кровью, на рукаве белого кителя Кайлера тоже виднелось бурое пятно крови.

Роза двинулась вдоль переборки и, вытянув шею, заглянула за фигуру Кайлера, но как раз в эту секунду над лежащим наклонился санитар, чтобы белой тряпицей вытереть ему губы. И эта тряпица закрыло лицо раненого. Сквозь материю проступило яркое пятно пенящейся крови, и при виде ее Розе вдруг стало дурно. Она торопливо отвела глаза и пошла в другой конец лазарета, к своей койке. Дошла до ширмы, задвинула ее, и тут вдруг послышался стон. Тихий, горячечный стон, но, услышав голос, Роза сразу остановилась. К горлу подкатился твердый комок, и она чуть не задохнулась. Медленно, боязливо она обернулась.

Раненого перекладывали с носилок на койку. Голова его свесилась в сторону, и под темной, пропитанной отваром древесной коры кожей Роза разглядела столь дорогое, любимое лицо мужа.

– Себастьян! – вскричала она.

Роза бросилась к нему, оттолкнула в сторону Кайлера, припала к накрытому одеялом телу, пытаясь обвить его руками.

– Себастьян! Что они с тобой сделали?!

82

– Себастьян… Себастьян… – шептала Роза на ухо мужу. – Себастьян! – тихо, но настойчиво произносила она родное ей имя.

Роза притронулась к его лбу губами. Он был холодный и влажный.

Себастьян лежал на спине, простыня закрывала его по пояс. Грудь обмотана бинтами, дыхание хриплое, в горле что-то булькало.

– Себастьян… Это я, я! Это я, Роза. Очнись же, Себастьян. Очнись, посмотри на меня, это же я, твоя Роза!

– Роза? – преодолевая боль, хрипло прошептал Себастьян, когда звук этого имени наконец дошел до его сознания, и свежая кровь вновь окрасила его губы.

А Роза была уже на грани отчаяния. Вот уже два часа она сидела над ним. Она оставалась с ним с той самой минуты, когда врач закончил перевязку, касалась его пальцами, звала его по имени.

– Да! Да! Это я, Роза. Очнись, Себастьян! – сказала она уже громче, у нее словно гора с плеч свалилась.

– Роза? – переспросил он, и ресницы его задрожали.

– Очнись же, ты меня слышишь?

Себастьян дышал часто и хрипло. Она ущипнула его холодную щеку, и он вздрогнул. Веки его распахнулись.

– Роза? – снова спросил он.

– Да, Себастьян. Я здесь, я рядом.

Себастьян повел глазами вокруг, отчаянно пытаясь сосредоточиться.

– Я здесь, – повторила Роза, наклонилась к нему, взяла в ладони его лицо и заглянула в глаза. – Я здесь, мой дорогой, здесь.

– Роза… – Губы его судорожно растянулись в страшное подобие улыбки.

– Себастьян, ты установил бомбу?

Дыхание его изменилось, в горле что-то сипело, он сделал над собой усилие, и губы его задрожали.

– Скажи им, – прошептал он.

– Что им сказать?

– В семь. Должны остановить.

– В семь часов?

– Не хочу… чтобы… ты…

– Взрыв будет в семь часов?

– Ты… – Но сил продолжать у него не осталось, и он закашлялся.

– В семь часов? Это так, Себастьян?

– Ты будешь… – Он закрыл глаза, собирая все свои силы, чтобы продолжить: – Прошу тебя. Не умирай. Останови все это.

– Так ты поставил на семь часов? – От нетерпения она притянула его голову поближе к себе. – Скажи, ради бога, скажи!

– В семь часов. Сообщи им… Сообщи…

Не отпуская его головы, Роза посмотрела на часы, висящие высоко на переборке лазаретной.

Фигурные стрелки на белом циферблате показывали без пятнадцати.

– Не умирай, прошу тебя, не умирай, – бормотал Себастьян.

Но она уже вряд ли слышала его приглушенную болью мольбу. Ее охватило буйное ликование: теперь она точно знает время. До минуты. И теперь может послать за Германом Флейшером, и он никуда не денется, будет здесь, рядышком.

Роза осторожно положила голову Себастьяна на подушку. На столе под часами, среди пузырьков, бутылочек и банок, рядом с подносом для инструментов, она увидела блокнот и карандаш. Подошла и под бдительным взором охранника нацарапала записку.

Капитан,

мой муж пришел в сознание. У него есть жизненно важное сообщение для комиссара Флейшера. Он будет говорить только с ним. Это сообщение может спасти Ваш корабль.

Роза Олдсмит

Она сложила листок и сунула в руку охранника.

– Передай капитану. Понял? Капитану!

– Kapitän, – повторил охранник по-немецки. – Jawohl[55].

Он пошел к двери. Роза видела, как за открытой дверью он поговорил со вторым охранником и передал ему записку.

Роза опустилась на краешек койки, где лежал Себастьян. Ладонью нежно провела по его обритой голове. Волосы успели чуть-чуть отрасти, щетина была колючей и жесткой.

– Подожди меня, не умирай. Я уйду с тобой, дорогой мой. Подожди немножко.

Но он снова погрузился в беспамятство. Тихонько напевая, Роза гладила его щеки. На губах ее играла радостная улыбка, она с нетерпением ждала той минуты, когда стрелка часового механизма подкрадется к высшей точке циферблата.

83

Размещением подрывных зарядов лично руководил капитан Артур Джойс. Должно быть, на душе у Джойса теперь было примерно то же, что когда-то давным-давно было у другого человека, того, кто выслушал данное ему из горящего куста повеление и понял, что должен это повеление выполнить[56].

Заряды были небольшие, но, уложенные в двенадцати местах возле голой обшивки, они наверняка пробьют корпус крейсера «Ренонс». Водонепроницаемая переборка, через которую должна хлынуть вода, была уже вскрыта. Склады боеприпасов в трюмах во избежание взрыва были уже затоплены. Топки притушены, в котлах оставили давление, достаточное лишь для того, чтобы вывести корабль в свой последний поход в один из рукавов дельты реки Руфиджи.

С крейсера сняли почти всю команду. На борту осталось только двенадцать человек, которые и поведут корабль в последний путь. Остальных отправили на борт «Пегаса».

В планах Джойса было попытаться прорвать заграждение из бревен, провести крейсер через минное заграждение и затопить его выше по течению, там, где две протоки сливались в один широкий рукав.

Если получится, как он задумал, то он потеряет только один корабль, зато выход в море для «Блюхера» будет надежно перекрыт.

Если же «Ренонс» подорвется на минах и пойдет ко дну, так и не добравшись до места слияния двух проток, Армстронгу придется затопить и «Пегас». Капитан Джойс, сгорбившись, сидел в складном брезентовом кресле, оглядывая береговую линию, зеленую линию Африки, ярко залитую золотистыми лучами утреннего солнца.

«Ренонс», придерживаясь дистанции в пять миль, шел параллельно берегу. Позади, словно плакальщик на похоронах, тащился «Пегас».

– Сейчас на часах шесть сорок пять, сэр, – доложил вахтенный офицер.

– Очень хорошо, – отозвался Джойс и встал.

До этой минуты он еще надеялся на лучший исход. Теперь назад дороги нет, «Ренонс» должен погибнуть.

– Сигнальщику, – спокойно проговорил он, – передать на «Пегас»: «Действуем по плану А».

Это означало, что крейсер «Ренонс» входит в протоку дельты.

– Держаться поблизости, чтобы подобрать всех, кто успеет спастись.

– На «Пегасе» приказ принят, сэр.

Джойс был рад, что Армстронг не ответил чем-нибудь идиотским, типа «Желаю удачи». Послал короткий сигнал подтверждения – большего тут не требовалось.

– Ну, господин штурман, – сказал он, – теперь ваша работа.

84

Утро выдалось прекрасное, море сверкало, как стеклышко. Но капитану конвойного эсминца такая погода была не по нутру, он готов был отдать годовую выслугу лет за одну лишь неделю тумана и дождя.

Его корабль разорвал линию транспортных судов, чтобы сделать выговор капитану парохода в конце походного строя за то, что тот не держит положенной дистанции. Капитан эсминца бросил взгляд на горизонт с западной стороны. Видимость была идеальной, германский наблюдатель на мачте смог бы легко заметить конвой из широких, неповоротливых транспортных кораблей на расстоянии до тридцати миль.

Двенадцать транспортов, пятнадцать тысяч человек – а ведь где-то поблизости мог рыскать немецкий крейсер «Блюхер». В любой момент можно ждать, что он стремительно выскочит из-за горизонта со своими дальнобойными пушками девятидюймового калибра. Одна эта мысль бросала его в дрожь. Он вскочил с кресла, подошел к левому поручню мостика и всмотрелся в конвой кораблей. Совсем близко, почти наравне с ними, пыхтел транспортный пароход. На кормовой части палубы там играли в крикет. На его глазах опаленный до бронзы гигант, одетый в одни короткие штаны цвета хаки – форма Южно-Африканской Республики, – взмахнул битой, и капитан ясно услышал щелчок удара о мяч. Мяч взвился в воздух и с едва заметным всплеском упал в море.

– Ого, хороший удар, сэр! – похлопал в ладоши стоящий рядом с капитаном лейтенант.

– Здесь вам не палата лордов, мистер Паркинсон, – проворчал капитан эсминца. – Если вам больше нечего делать, я подыщу вам занятие.

Уязвленный лейтенант удалился, а капитан бросил взгляд вдоль вереницы кораблей.

– О господи, быть того не может! – простонал он.

«Номер третий» снова пустил из трубы дым. С того времени как они покинули порт Дурбана, этот «номер третий» периодически изображал из себя идиотское извержение Везувия. Настоящий подарок для мачтового наблюдателя «Блюхера».

Он взял мегафон, приготовился, когда они догонят проказника, проорать что-нибудь едкое, устроить капитану выволочку.

– Я им что, мальчик, что ли? Устроили тут мне детский сад! С ума с ними можно сойти.

Они поравнялись с «номером третьим», и капитан поднес мегафон к губам.

Пехотинцы, выстроившиеся вдоль поручней транспорта, приветствовали его красноречие громким смехом и криками.

– Вот идиоты! Посмотрим, как они станут веселиться, когда сюда явится «Блюхер». Если прорвется…

85

– Бесполезно, бвана. Они не двинутся с места, – доложил мичману Проусту сержант-аскари.

– Это еще почему?

– Все говорят, на корабль напустили злые чары. И сегодня они туда не пойдут.

Проуст оглядел огромную массу чернокожих людей. Шеренга за шеренгой, в наброшенных на плечи звериных накидках, с угрюмыми, замкнутыми лицами, они сидели на корточках между шалашами и пальмами.

Два моторных катера уже стояли у илистого берега острова, готовые везти рабочих на крейсер «Блюхер» отрабатывать дневную смену. Обслуживающие катера немецкие матросы с любопытством наблюдали, чем закончится этот молчаливый бунт, и мичман Проуст кожей чувствовал их пристальное к себе внимание.

Проуст был в том возрасте, когда человек еще непоколебимо верит в свою смекалку, в достоинство и благородство старших и в прыщи. Другими словами, от роду ему было всего девятнадцать лет.

Мичману было совершенно ясно, что эти дикари затеяли свои штучки единственно для того, чтобы унизить его, Проуста. Для него это был выпад, направленный лично против него, чтобы подорвать его авторитет.

Он поднес правую руку ко рту и принялся задумчиво обкусывать ногти. Торчащий на горле кадык двигался в полном согласии с работающими челюстями. Вдруг до него дошло, чем он сейчас занимается. С этой дурной привычкой Проуст давно пытался бороться – вот и сейчас отдернул пальцы, заложил обе руки за спину, в точности подражая капитану Отто фон Кляйну, которым безмерно восхищался. Он был глубоко уязвлен, когда на просьбу разрешить ему отпустить бороду, как у капитана фон Кляйна, лейтенант Кайлер ответил грубым хохотом.

Проуст уткнул голый подбородок в грудь и принялся мрачно вышагивать по чистой прогалинке над илистым берегом взад и вперед. Сержант-аскари почтительно ждал, когда мичман Проуст примет решение, за спиной сержанта выстроились его подчиненные.

Можно, конечно, послать один катер обратно на крейсер и доставить сюда комиссара Флейшера. В конце концов, это его, герра Флейшера, шаури (Проусту нравилось употреблять разные забавные словечки на суахили, как это делают в Африке старые служаки). Однако он понимал, что звать на помощь Флейшера – значит признать собственную несостоятельность, неспособность справиться с ситуацией. Комиссар Флейшер станет над ним насмехаться… этот Флейшер вообще имел все возрастающую склонность подсмеиваться над мичманом Проустом.

«Нет-нет, – думал он, покраснев так, что красные пятнышки на его лице стали почти не видны, – посылать за этим жирным индюком я не стану». Проуст остановился и обратился к сержанту:

– Передай им… – начал он и неожиданно пустил петуха. – Передай им, – повторил он, сделав над собой усилие, и голос снова обрел солидный гортанный рокот, – что я очень серьезно отношусь к этой проблеме.

Сержант отсалютовал, эффектно исполнил поворот кругом, громко при этом топая, и, повысив голос, перевел для всех послание мичмана Проуста на суахили. Темные ряды рабочих не продемонстрировали ни малейшей реакции, там и бровью никто не повел. Матросы с катеров оказались людьми более отзывчивыми. Один даже засмеялся.

Кадык мичмана Проуста подскочил вверх, уши поменяли цвет на бордовый.

– Передай им, что это бунт!

Последнее слово снова прозвучало несколько пискляво, и сержант не сразу подобрал подходящее на суахили. Тогда он удовлетворился более сдержанной формой перевода:

– Бвана Херон[57] очень сердится.

Хероном Проуста прозвали за остренький нос и длинные тоненькие ножки. Однако дикари доблестно выдержали и этот аргумент.

– Передай, что я приму самые решительные меры.

«Ну вот, – подумал сержант, – он наконец сказал что-то вразумительное». И на этот раз позволил себе проявить вольность и перевел почти буквально:

– Бвана Херон говорит, что на острове много деревьев, хватит на вас на всех… веревок у него тоже хватает.

По шеренгам сидящих, как ветерок по полю пшеницы, прошел вздох, тихий и тревожный. Люди медленно повернули головы и посмотрели на Валаку.

Валака неохотно встал, собираясь ответить. Он понимал, что привлекать к себе внимание, когда речь зашла о веревках, безрассудно, но беда уже пришла, отступать поздно. На него смотрят сотни глаз, выдающих его германцу. Бвана Интамбу всегда вешает тех, на кого все смотрят.

Валака начал говорить – умиротворяющим голосом скрипящей на ветру ржавой калитки. Он говорил и говорил, стараясь попросту тянуть время.

– О чем это он? – спросил мичман Проуст.

– Он говорит про леопардов, – ответил ему сержант.

– И что он про них рассказывает?

– Говорит, что, помимо всего прочего, леопарды – это дерьмо мертвых прокаженных.

Проуст изумленно вытаращил на него глаза. Он ждал, что речь Валаки будет иметь хотя бы какое-нибудь отношение к возникшей проблеме. Мичман собрал все свое мужество и взял себя в руки.

– Передай ему, что он мудрый старик и что, я надеюсь, он сможет склонить остальных к исполнению своих обязанностей.

Сержант обратил к Валаке суровый взгляд:

– Бвана Херон говорит, что ты, Валака, больной дикобраз и что ты питаешься мертвечиной вместе со стервятниками. И еще он говорит, что тебя он избрал встать во главе тех, кто будет плясать ногами в петле.

Валака замолчал. Он обреченно вздохнул и двинулся в сторону поджидающих катеров. И все пятьсот человек, как один, встали и последовали за ним.

Два катера, степенно пыхтя, подошли и пришвартовались к борту крейсера «Блюхер». На носу ведущего катера, уперев руки в бока с видом викинга, возвращающегося из удачного набега, стоял мичман Проуст.

«Я вижу этих людей насквозь, – скажет он лейтенанту Кайлеру. – Главное, определить среди них вожака и воззвать к его чувству долга».

Проуст достал из нагрудного кармана часы.

– Без пятнадцати семь, – пробормотал он. – Через час все они будут на борту.

Он обернулся и ласково улыбнулся Валаке, который с несчастным видом сидел на корточках возле рубки рулевого.

– Молодец! Надо будет обязательно доложить о нем лейтенанту Кайлеру.

86

Лейтенант Кайлер с трудом освободился от кителя и сел на койку. Положил китель на колени и ощупал рукав. Кровавое пятно высохло, а когда он потер ткань между пальцами, кровь потрескалась и отшелушилась.

– Ну зачем только он побежал… Я должен был выстрелить, – пробормотал он.

Потом лейтенант встал и повесил китель в шкафчик в головах койки. Достал из кармана часы, снова сел и завел их.

– Так, без пятнадцати семь, – автоматически отметил он время и положил золотые часики на откидной столик возле кровати.

Посидел, потом лег, поправил под головой подушку, не снимая обуви, крест-накрест сложил ноги и стал равнодушно разглядывать их.

– Значит, он пришел, чтобы спасти жену. Что ж, дело вполне понятное. Но вот его наряд, эта бритая голова, кожа как у негра… все это хорошо продумано. Так подготовиться… на это ведь нужно время.

Кайлер закрыл глаза. Он очень устал. Вахта оказалась долгой и богатой событиями. Тем не менее его что-то еще беспокоило, какое-то смутное чувство, будто он упустил нечто важное, какую-то жизненно важную… нет, смертельно важную деталь во всем этом.

Всего за две минуты после того, как эта женщина узнала раненого, Кайлер и врач выяснили, что он не африканец, а белый, что он только прикидывался африканцем.

Английским Кайлер владел так себе, но крики этой женщины, когда она говорила, что любит мужа, что очень за него переживала, и в чем-то его обвиняла, он в общем понял.

«Вы убили и его тоже, вы всех у меня убили. Моего ребенка, моего отца – и вот теперь моего мужа. Вы злобные убийцы, вы просто грязные свиньи!»

Кайлер поморщился и прижал пальцы к ноющим глазам. Да, что уж тут непонятного?

Он доложил об этом капитану фон Кляйну, но тот не придал его рассказу большого значения.

– Он сейчас в сознании? – спросил капитан.

– Нет, капитан.

– Что говорит врач, он выживет?

– Нет, он умрет. Скорей всего, еще до полудня.

– Вы все сделали правильно, Кайлер. – Капитан доверительно прикоснулся к его плечу. – Не упрекайте себя, не надо. Вы исполнили свой долг.

– Благодарю вас, капитан.

– Ваша вахта закончилась. Ступайте к себе в каюту и отдохните, это приказ. К наступлению ночи вы должны быть свежи и полны сил.

– Значит, нынче ночью?

– Да. Этой ночью выходим в море. Минное заграждение уже свободно, и я отдал приказ снять заграждение из бревен. Новолуние начинается в одиннадцать сорок семь. Мы выступаем в полночь.

Но отдохнуть Кайлеру все никак не удавалось, сна не было ни в одном глазу. Опустит веки, а перед ним бледное, залитое слезами лицо этой женщины. В ушах стоит сдавленное дыхание умирающего, а сердце грызет сомнение: что же он все-таки упустил?

Да-да, есть что-то такое, что он обязательно должен вспомнить. Кайлер все подстегивал свой усталый мозг, но тот упирался.

Зачем этот человек прикидывался африканцем? Если бы сразу, как только узнал, что его жена схвачена, он бросился ее спасать, то не успел бы так изменить свою внешность.

Где он был, когда Флейшер схватил его жену? Рядом с ней его явно не было, иначе он бы ее защитил. Тогда где же он был? Скорей всего, где-то близко.

Кайлер перевернулся на живот и прижался лицом к подушке. Нет, надо отдохнуть. Он должен сейчас же уснуть, потому что вечером они снимаются с якоря и будут прорывать блокаду английских военных кораблей.

Один крейсер против целой эскадры. Их шансы проскользнуть незамеченными крайне малы. Скорей всего, будет ночной бой. Усталость подстегнула его воображение, и Кайлер представил себе сблизившиеся с «Блюхером», освещаемые вспышками своих бортовых залпов английские суда.

Враг намерен им отомстить за гибель своих кораблей. Враг обладает огромной силой. Он хорошо вооружен, снабжен провиантом, его бункеры забиты углем, его склады наполнены снарядами, корабельные команды не подвергались пагубному, несущему с собой лихорадку воздействию ядовитых испарений реки Руфиджи.

А против них только один корабль, кое-как залатавший пробоины от последнего боя, половина людей на нем больна малярией, в его топках горит не уголь, а сырые дрова, его огневая мощь ограничена острой нехваткой снарядов.

Кайлер вспомнил пустые ячейки снарядных полок, истощенные полки пороховых зарядов на складе боеприпасов.

Постой-ка… склад боеприпасов! Ах вот оно что! Склад! Он сейчас должен вспомнить что-то крайне важное, что-то связанное со складом боеприпасов. Вот что не давало ему покоя все это время. Склад боеприпасов!

– О господи! – в ужасе закричал он.

Упругим движением из лежачего положения он вскочил с койки на ноги и остановился посреди каюты.

Голые предплечья покрылись гусиной кожей.

Так вот где он видел этого англичанина раньше! Он был там вместе с отрядом рабочих… да, на том самом складе боеприпасов в носовой части судна.

И был он там с одной-единственной целью: совершить диверсию!

Кайлер выскочил из своей каюты и как был, полуодетый, помчался по коридору.

– Мне срочно нужен инженер Лохткампер. Нам понадобится десяток крепких матросов – лучше всего кочегаров. Надо срочно перебрать тонны взрывчатых веществ и найти то, что туда спрятал этот англичанин. Господи, дай нам время. Только бы успеть!

87

Капитан Отто фон Кляйн откусил кончик сигары, пальцами убрал с языка прилипший листок табака. Стюард поднес ему спичку, и фон Кляйн прикурил. Стулья Лохткампера, Кайлера и Проуста в кают-компании были пусты.

– Благодарю вас, Шмидт, – сказал он.

Выпустив облако дыма, капитан отодвинул кресло назад и, вытянув ноги и положив их одну на другую, откинулся на мягкую спинку. Завтрак оказался довольно скудным и далеко не отвечал запросам истинного гурмана: хлеб без масла, мясо выловленной из реки рыбы жесткое и отдает тиной и илом, кофе без сливок и сахара. Однако герру Флейшеру, похоже, завтрак пришелся по вкусу. Он уже второй раз попросил добавки.

Капитана очень раздражало одобрительное сопение Флейшера над тарелкой. Сегодня последний день отдыха, впереди много дней, когда фон Кляйн будет его лишен. Так хотелось насладиться покоем с ароматной сигарой, но кают-компания сейчас мало для этого подходила. Помимо довольного урчания, с которым герр комиссар поглощал свой завтрак, помимо запаха рыбы, почти физически тяготило настроение офицеров. В этот последний день стоянки все только и думали о том, что их ждет нынешней ночью. Офицеры вели себя неестественно напряженно и явно нервничали. Ели молча, уткнувшись в свои тарелки, и видно было, что провели они ночь беспокойно и явно не выспались. Фон Кляйн решил докурить сигару у себя в каюте.

– Прошу прощения, господа, – вставая, сказал он.

В ответ послышался невнятный ропот, и фон Кляйн повернулся, чтобы выйти. Но путь ему в почтительной позе перегородил стюард.

– Да, Шмидт. В чем дело?

– Это для вас, капитан.

Фон Кляйн нахмурился, зажал сигару в зубах и, щурясь на синюю струйку табачного дыма, обеими руками взял записку.

Эта женщина и человек, которого она называет своим мужем, очень его беспокоили. Сейчас ему нужно полностью сосредоточиться на том, чтобы подготовить крейсер к ночному выходу в море, а они отвлекают его внимание. Вот теперь еще это послание… «…может спасти ваш корабль». Что она хочет этим сказать? Его кольнуло дурное предчувствие.

Он повернулся кругом:

– Герр комиссар, прошу вас, можно вас на секундочку?

Флейшер оторвал глаза от еды, подбородок его блестел от жира.

– Ja?

– Подойдите сюда.

– Но я еще не закончил…

– Прошу вас немедленно подойти ко мне.

Чтобы предотвратить дальнейшие возражения, фон Кляйн вышел из кают-компании, оставив Германа Флейшера в нерешительности. Но делать нечего, ослушаться в данной ситуации Флейшер не мог. Он схватил оставшийся на тарелке кусок рыбы и сунул его в рот. Несмотря на тесноту, там нашлось местечко и для нескольких глотков кофе. Потом подхватил кусок хлеба, торопливо вытер им тарелку. И с этим куском хлеба в руке поспешил за фон Кляйном.

Продолжая жевать, он вошел вслед за капитаном в помещение лазарета. И удивленно остановился.

На одной из коек сидела эта женщина и тряпицей вытирала губы какого-то лежащего перед ней чернокожего. На тряпице была кровь. Вот она подняла голову и посмотрела на Флейшера. Быстро встала.

– О, благодарю вас за то, что вы пришли! – вскричала Роза с такой радостью, будто встретила дорогого друга, но потом зачем-то посмотрела на стенные часы.

Осторожно держась от нее подальше, Флейшер обошел койку и встал с другой стороны. Наклонился и всмотрелся в лицо умирающего. Оно показалось ему знакомым. Продолжая жевать, он озадаченно задумался. Между ним и этой женщиной есть какая-то связь… и вдруг он вспомнил.

Флейшер задохнулся, закашлялся, изо рта его полетели кусочки непрожеванного хлеба.

– Капитан! – испуганно воскликнул он. – Это же один из них… один из тех английских бандитов!

– Я это знаю, – кивнул фон Кляйн.

– А почему же мне ничего не сказали? Этого человека надо немедленно казнить! Сейчас же, иначе будет поздно. Во имя правосудия!

– Помолчите минутку, комиссар. У этой женщины для вас есть важное сообщение.

– Это просто чудовищно. Об этом следовало сообщить мне…

– Да замолчите же вы! – оборвал его фон Кляйн и обернулся к Розе. – Вы за мной посылали? Что вы имеете нам сообщить?

Не отрывая взгляда от циферблата, Роза погладила голову Себастьяна.

– Скажите герру Флейшеру, что до семи осталась одна минута.

– Простите, что?

– Переведите ему в точности то, что я вам сказала.

– Это что, шутка такая?

– Скажите же ему, быстрее. Осталось совсем мало времени.

– Она говорит, что до семи осталась одна минута, – перевел на немецкий фон Кляйн. – Я ему перевел, – добавил он по-английски.

– Скажите ему, что ровно в семь он умрет.

– Что это значит?

– Сначала переведите ему. Говорите же!

– Она говорит, что в семь часов вы умрете.

Склонившийся над распростертым на койке Себастьяном Флейшер так и застыл с набитым ртом. Он секунду изумленно смотрел на женщину, потом неуверенно захихикал.

– Передайте ей, что я прекрасно себя чувствую, – сказал он и снова засмеялся, – гораздо лучше, чем этот вот, – он ткнул пальцем в сторону Себастьяна. – Ja, гораздо лучше.

Флейшер от всей души громко, на все тесное помещение лазарета, загоготал.

– Скажите ему, что мой муж спрятал на корабле бомбу, которая взорвется ровно в семь часов.

– Где спрятал? – быстро спросил фон Кляйн.

– Сначала переведите.

– Если это правда, то вы тоже в опасности… где эта бомба?

– Переведите мои слова Флейшеру.

– На корабле бомба, – произнес по-немецки фон Кляйн, и хохот Флейшера сразу как отключило.

– Она вам лжет, – прошипел он. – Это все английские враки!

– Где спрятана бомба? – фон Кляйн схватил Розу за руку.

– Слишком поздно, – спокойно улыбнулась Роза. – Посмотрите на часы.

– Где бомба?! – Фон Кляйн схватил ее за плечи и принялся яростно трясти.

– На складе боеприпасов. Кажется, где-то на носу корабля.

– На складе! Боже мой! – воскликнул фон Кляйн по-немецки и бросился к двери.

– На складе?! – возопил Флейшер и побежал за ним. – Этого не может быть, это невозможно!

Охваченный отчаянным страхом, он бежал как безумный, а в спину ему летел торжествующий смех Розы:

– Ты уже мертвец! Ты мертв, как мой ребенок, как мой отец! Куда ты бежишь, уже поздно, слишком поздно!

88

Прыгая через три ступеньки, фон Кляйн взлетел наверх. Выскочил в коридор, ведущий к складу боеприпасов, и остановился как вкопанный. Коридор был завален горами пороховых зарядов, громоздящихся кучами, как попало: их лихорадочно выбрасывали из склада несколько кочегаров.

– Что вы делаете?! – крикнул он.

– Лейтенант Кайлер ищет бомбу.

– Ну и как, нашел?

– Еще нет, капитан.

Фон Кляйн остановился на входе в помещение вклада. Там царил полный хаос. Под руководством Кайлера матросы сметали с полок цилиндры с порохом, обшаривали каждый угол.

Фон Кляйн рванулся вперед, чтобы помочь им.

– Почему вы не послали за мной? – спросил он, дотянувшись до полки у него над головой.

– Не было времени, капитан, – прохрипел в ответ, не прекращая работы, Кайлер.

– Откуда вы узнали про бомбу?

– Догадался… но я могу ошибаться.

– Нет, вы правы! Эта женщина только что все рассказала. Бомба поставлена на семь часов.

– Помоги нам, Господи! Помоги! – взмолился Кайлер и бросился к следующей полке.

– Она может быть где угодно… где угодно!

Капитан фон Кляйн трудился, как заправский портовый грузчик, стоя чуть ли не по колено в высыпавшемся из гильз порохе.

– Надо немедленно отдать приказ личному составу покинуть корабль, – сказал Кайлер и набросился на следующую полку.

– Не успеют. Надо срочно найти ее.

И вдруг в шуме царящей суматохи послышался негромкий звук, приглушенное металлическое дребезжание. Это звенел будильник.

– Вот! – крикнул Кайлер. – Это она!

Он бросился вон из склада одновременно с фон Кляйном. Они столкнулись, оба упали на пол, но Кайлер успел схватиться за полку с гильзами и мгновенно поднялся на ноги.

Теперь ему казалось, что будильник не звенит, а ревет в его ушах. Он протянул руку и случайно нащупал гладкий, завернутый в бумагу пакет, тот самый, несущий смерть пакет, но в это мгновение две медные пластинки в кожаном футляре будильника, которые в течение последних двенадцати часов бесконечно медленно двигались друг к другу, вошли в контакт.

Электрический ток в батарейке побежал по цепи, достиг нити накаливания в детонаторе толщиной с волосок и раскалил ее до белизны. Детонатор сработал, энергия его передалась к упакованным в сигарную коробку шашкам гелигнита. Взрывная волна понеслась от молекулы к молекуле и за сотую долю секунды охватила все содержимое склада боеприпасов на крейсере «Блюхер». В том числе и лейтенанта Кайлера, и капитана фон Кляйна, и всех остальных, кто был с ними рядом.

Находясь в эпицентре этого взрыва, они мгновенно сгорели, превратившись в пар.

Взрыв прокатился по всему крейсеру. Взрывная волна рвалась на волю с такой силой, что, уничтожив две нижние палубы, она с легкостью вынесла и днище судна, словно там была не прочная сталь, а бумага, и прокатилась сквозь воду дальше, на десять морских саженей вниз, ударила в дно протоки, отразилась, и ринулась назад, подняв на поверхности воды волну высотой пятнадцать футов.

Ударная волна пошла и в стороны, снося на своем пути все водонепроницаемые переборки, сминая и разрывая их, как фольгу.

Она подхватила лежащую на груди Себастьяна Розу Олдсмит. Но почувствовать Роза уже ничего не успела.

Подхватила и Германа Флейшера, когда он уже выбирался на палубу, и мгновенно разорвала его тело на мелкие клочки.

Прошла через машинное отделение, вдребезги разнесла огромные паровые котлы, выпустив на волю миллионы кубических футов жгучего пара, который тоже прошелся по кораблю.

Взрывная волна ударила вверх, прорвала верхнюю палубу, сорвала с фундаментов и швырнула в воздух орудийные башни, орудия, сотни тонн стали, окутанные облаком пара, дыма и тысяч обломков.

Она убила всех, кто был на борту, ни один человек не спасся. И даже не просто убила, но превратила их в пепел или мельчайшие кусочки человеческих косточек и плоти. Но этого ей оказалось мало, ярость ее не уменьшилась, она вырвалась из развороченного вдребезги корабельного корпуса мощным порывом ветра, который сорвал листья и переломал ветки деревьев окружающего корабль мангрового леса.

В яркое утреннее небо над дельтой Руфиджи взрывная волна подняла огромный столб клубящегося, закрученного смерчем дыма и пламени, и волны, рожденные им, разбежались по всей реке, как из центра циклона.

Эти волны набросились на два приближающихся к крейсеру паровых катера, опрокинули их, накрыли собой, закрутили и высыпали человеческий груз в ошалевшую, вспененную воду.

Ударная волна прокатилась и по всей дельте, разбившись о склоны дальних холмов, а также и в обратную сторону, рассеявшись по просторам Индийского океана.

Она прошла и над британским крейсером «Ренонс», когда он вошел в один из рукавов дельты и двинулся между ее заросшими мангровым лесом островами. Как гигантское пушечное ядро, ударная волна пророкотала над ним по небу.

Капитан Артур Джойс метнулся к поручням капитанского мостика и увидел, как впереди над болотами поднимается огромный, клубящийся столб дыма. Словно фантастическое, невероятных размеров живое существо, черное с серебристыми отливами и пышущее языками пламени.

– У них получилось! – закричал Артур Джойс. – Клянусь Юпитером, они это сделали!

Его трясло, все его тело содрогалось, лицо побелело как полотно, а глаза его, которые он не мог оторвать от взметнувшейся в небо, вращающейся и клубящейся, сокрушающей все вокруг колонны, медленно наполнялись слезами. Они текли по его щекам, и он их не удерживал.

89

Два старика вошли в рощу хинных деревьев на южном берегу реки Абати. Остановились возле кучи колоссальных по размерам костей, уже добела обглоданных и разбросанных падальщиками.

– Бивней уже нет, – сказал Валака.

– Да, – согласился Мохаммед, – наверняка их стащили аскари.

Они двинулись дальше, прошли между деревьями и на опушке снова остановились перед невысоким холмиком земли. Он уже немного осел и покрылся свежей травкой.

– Он был настоящий мужчина, – сказал Валака.

– Оставь меня здесь, брат. Я хочу побыть тут немного один.

– Оставайся с миром, – сказал Валака, подтянул висящее на плече свернутое валиком одеяло и двинулся дальше.

Мохаммед присел на корточки возле могилы. И так, почти без движения, просидел здесь весь день. Когда настал вечер, Мохаммед встал и зашагал на юг.

Словарь морских терминов

Баллер – вал, жестко связывающий перо руля с румпелем.

Буртик – продольный брусок вдоль наружной стороны бортов лодки, предохраняющий их от трения о пристань.

Грот-парус – нижний прямой парус на грот-мачте парусного судна. Если на грот-мачте нет прямых парусов, то гротом называют нижний косой парус.

Киль – основная продольная связь судна, идущая от форштевня до ахтерштевня. Служит для обеспечения продольной прочности корпуса.

Кильватер – 1) строй кораблей при следовании один за другим по линии курса; 2) след, остающийся на воде позади идущего судна (кильватерная струя).

Оверштаг – термин, обозначающий один из двух способов смены галса на парусной лодке, при котором нос лодки какое-то время повернут в сторону, откуда дует ветер. При оверштаге парус плавно переходит с одной стороны на другую.

Леер – натянутый трос, служащий для ограждения бортов или люков.

Лот – гидрографический и навигационный прибор для измерения глубины водоема.

Лотовой (англ. Leadsman) – матрос, измеряющий глубину фарватера под килем корабля на ходу.

Марс – площадка на топе составной мачты, прикрепленная к ее салингу (рамной конструкции).

Морская сажень – равняется 1, 288 метра.

Рангоут – общее название устройств для постановки парусов, выполнения грузовых работ, подъема сигналов и т. д.

Румпель – рычаг, через который на баллер руля передается крутящий момент от рулевой машинки (на крупных судах) или вручную (например, на шлюпке).

Траверз – линия, перпендикулярная курсу судна или его диаметральной плоскости; соответствует курсовому углу 90°.

Узел – единица скорости судна, соответствующая одной морской миле в час (легко запомнить: 1 узел ~ 0,5 м/с).

Шкафут – средняя часть верхней палубы от фок-мачты до грот-мачты либо от носовой надстройки (бак) до кормовой (ют).

Ют – кормовая часть верхней палубы; кормовая надстройка.

Notes

1

Британский музей расположен в районе Блумсбери. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Джон Уэйн (1907–1979) – американский актер, которого называли королем вестерна.

3

Искаженная цитата из трагедии У. Шекспира «Гамлет» (монолог Призрака).

4

Имеются в виду полигоны Национального стрелкового центра около деревни Бисли (Суррей, Англия).

5

«Дрэгер» – немецкая компания по производству медицинского оборудования, техники для охраны труда и промышленной безопасности.

6

140 фунтов и 75–80 фунтов соответственно.

7

2 Цар. 1: 19–20.

8

Жан-Батист Тавернье (1605–1689) – французский торговец драгоценностями, совершивший шесть путешествий в Турцию, Персию и Индию и оставивший мемуары, изобилующие ценными сведениями.

9

Выражение относится к китобойному промыслу, но не является термином; вероятно, его придумали журналисты в конце XIX века, когда на китов охотились еще с помощью гарпуна и раненое животное могло потащить за собой по воде лодку с охотниками. Нантакет – остров, центр китобойного промысла в штате Массачусетс.

10

«Auspicio Regis et Senatus Angliae» – «Властью короля и парламента Англии» (лат.).

11

«Британская Ост-Индская компания».

12

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – основоположница сестринского дела, общественный деятель; широкую известность получила благодаря написанию учебных пособий.

13

Сэмюэль Чатвуд – британский производитель сейфов, фактически выигравший состязание по взломостойкости на Всемирной выставке 1867 года в Париже.

14

Мф. 6: 19.

15

Мартинус Вессел Преториус (1819–1901) – южноафриканский политический деятель, первый президент Южно-Африканской Республики (Трансвааля).

16

Фастбол – прямая подача в крикете, при которой упор делается на скорость полета мяча, является наиболее распространенной подачей.

17

Джезайль – старинное длинноствольное дульнозарядное ружье крупного калибра.

18

Роберт Клайв, 1-й барон Клайв (1725–1774) – британский генерал и чиновник, утвердивший господство Британской Ост-Индской компании в Южной Индии и Бенгалии; положил начало расширению влияния Британии на территории субконтинента, что привело к созданию Британской Индии.

19

«Бостонское чаепитие» – акция протеста, прошедшая 6 декабря 1773 года в гавани Бостона и направленная против введенного Великобританией налога на чай. Американские колонисты, переодевшись индейцами, пробрались на корабли Ост-Индской компании и сбросили в воду весь находящийся на них груз чая.

20

Аскари – арабское слово, в переводе означающее «солдат». Данный термин, как правило, используется для обозначения набранных из местных племен войск в Восточной, Северо-Восточной и Центральной Африке и находившихся на службе в армиях европейских колониальных держав в XIX – первой половине XX века.

21

От фр. allemand – немец.

22

Фабрика Маузера. Калибр 7 мм (нем.).

23

Да! (нем.)

24

Быстрее! Быстрее! (нем.)

25

Строка из старинной шотландской песни.

26

Этот броненосный крейсер получил свое имя в честь прусского фельдмаршала Гебхарда Леберехта фон Блюхера (1742–1819).

27

«Харродс» – самый известный универмаг Лондона.

28

Фрэнк Эдвард Вулли (1887–1978) – английский профессиональный игрок в крикет.

29

Мономотапа – титул верховного жреца и военачальника в обширном государстве Мономотапа (Мвене Мутапа), существовавшем на территории современных Зимбабве и Мозамбика с начала 2-го тыс. н. э. до конца XVII века.

30

Унция – приблизительно 28,3 г.

31

Африканское просо – однолетнее травянистое растение высотой от 3 до 4 метров.

32

«Правила маркиза Куинсберри» – свод общепринятых правил бокса, опубликованный в 1867 году.

33

Большая бутылка (англ. magnum bottle) – большая винная бутылка (2 кварты = 2,25 литра).

34

Марула, или склерокария эфиопская – одноствольное листопадное дерево с широкой кроной.

35

Штейнхегер – сорт можжевелового шнапса.

36

Кибоко – кнут из кожи бегемота.

37

Зодиакальный свет – слабое свечение, наблюдающееся вскоре после захода или перед восходом солнца.

38

Бремерхафен – портовый город на северо-востоке Германии.

39

Лоренсу-Маркиш – прежнее название столицы Мозамбика, в честь португальского путешественника и торговца XVI века Лоренсу (Лоуренсу) Маркиша, первооткрывателя залива Мапуту. В 1976 году город был переименован в Мапуту.

40

От нем. «Sturm vogel» – «Буревестник».

41

Грин – участок с самой короткой травой непосредственно вокруг лунки.

42

Сент-Андрус – старинный город в Шотландии, один из мировых центров гольфа.

43

Кейп-Пойнт – мыс в ЮАР; расположен вблизи мыса Доброй Надежды.

44

Бризантные снаряды – артиллерийские снаряды, которые разрываются с большим количеством разлетающихся осколков.

45

Девушка! Не стреляйте, это девушка! (искаж. нем.)

46

Пожалуйста, что это такое? (искаж. нем.)

47

«Долог путь до Типперэри» («It’s a Long Way to Tipperary») – маршевая песня британской армии.

48

Даго – презрительное прозвище итальянца, испанца, португальца в США.

49

Название быстрого танца квикстеп также может означать «расстройство желудка».

50

Ран – в бейсболе: очко, заработанное игроком нападения.

51

Ночь Гая Фокса – традиционное для Великобритании ежегодное празднование (но не государственный праздник) в ночь на 5 ноября; также известна как Ночь костров и Ночь фейерверков.

52

Боши – бранное прозвище немцев во Франции.

53

Луис Бота (1862–1919) – бурский военный и политический деятель, первый премьер Трансвааля и Южно-Африканского Союза.

54

Ян Христиан Смэтс (1870–1950) – южноафриканский государственный и военный деятель, премьер-министр Южно-Африканского Союза.

55

Да; конечно (нем.).

56

Речь идет о неопалимой купине, горящем, но не сгорающем терновом кусте, в котором Бог явился Моисею, пасшему овец в пустыне близ горы Синай, и повелел ему вывести Его народ из Египта (Исх. 3: 2–10).

57

Херон – небольшое животное из семейства сумчатых барсуков.

Content

Уилбур Смит
Глаз тигра
Не буди дьявола

Глаз тигра

Словарь морских терминов

Не буди дьявола

Предисловие

Часть первая

Часть вторая

Словарь морских терминов

Notes