Елена Дорош

Антикварная история

Моему прадеду

Измайловцу Онуфрию Дорошу

посвящается

© Дорош. Е., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Соболев

После обеда заработали гаубицы. Значит, часа через полтора пойдут огнеметчики, подумал полковник Соболев и поплотнее прижался к стенке окопа. За спиной послышалась ругань, и на землю рядом шлепнулся капитан Белецкий. Стряхивая с шинели комья глины, он продолжал крыть всех и вся.

– Плохо пообедали, Белецкий? – покосившись на раздраженную физиономию капитана, поинтересовался Соболев.

– Напротив, полковник, я отлично подкрепился тухлой тушеной капустой и остатками прогорклого сала.

– Чего же тогда не в духе?

Соболев подкрутил кольцо настройки диоптрия полевого бинокля и продолжил осмотр позиций.

Гаубицы разродились очередным залпом. Бруствер взметнул грязную мешанину из глины и снега.

– Да твою мать! – снова ругнулся Белецкий.

– Капитан, вы же интеллигент в десятом поколении. Какого черта вы материтесь, как девица, которой наступили на новые галоши?

– Девицы матерятся? Это какие же?

Белецкий с интересом уставился на Соболева.

– Полковник, вы расширили круг общения? Не знал.

– Один – один, – вздохнув, признался Соболев и опустился на дно окопа.

– Мне кажется, сегодня атаки не будет, я прав? – спросил капитан.

– Ты чего злой такой?

– Да надоело все. Три дня назад должны были подвезти патроны.

– Так привезли же.

– Для нагана. Пять коробок. Пять! А надо было тридцать и для трехлинейки! Идиоты! Мы что, наганами от артиллерии будем отстреливаться? Почему в тылу одни кретины? Как их туда отбирают? Меряют линейкой объем мозга?

– Сколько патронов для винтовок есть в наличии?

– Один ящик. Это на час скромненькой стрельбы. А дальше что? Пойдем в штыковую? Так мы даже дойти не успеем! Они нас еще на подходе из «максимов» покрошат! Их у них знаешь сколько? Да что пулеметы! Разведка доложила: немцам на позиции скоро штурмовые бронированные машины подвезут. Танки называются. В переводе с английского – лохань. Ничего себе название придумали. Только выпустили.

Соболев устало посмотрел на расстроенного капитана.

– Не пойму, зачем ты мне все это рассказываешь?

– Выговориться хочу. Сестрица в письме написала, что любые проблемы следует проговаривать с доверенным лицом. Тогда, дескать, волнение стихнет.

– И разум просветлеет?

– Вроде того. Она на курсы ходит какие-то. Отличный способ, правда?

Соболев кивнул и подумал, что способ и в самом деле неплох. Он бы тоже хотел проговорить все, что накопилось на душе. Сесть бы с Анютой у камина, обняться, уютно накрывшись толстым английским пледом, и говорить, говорить, говорить…

Гаубицы бабахнули. Бруствер выбросил кучу грязи.

– Атаки сегодня действительно не будет. Пойдем погреемся немного, – предложил Соболев. – Мне ночью опять на позиции.

Пригибаясь, он побежали по извилистым переходам, чавкая сапогами. На дежурстве офицерам отдыхать полагалось в землянке, устроенной из погреба разрушенного дома. Кирпичные стены, бревенчатый потолок, пол, устланный для тепла сучковатыми досками. Лучшее, что можно было придумать. Солдатам приходилось не в пример хуже. Следуя передаваемому из поколения в поколение правилу, окопники половину шинели расстилали на снегу прямо в траншее, ложились на них, тесно прижавшись друг к другу, и укутывались другой половиной шинели.

В трех километрах от позиций жилье у офицерского состава было чуть получше. Командному составу досталось несколько изб, в которых можно было хоть как-то отгородиться от остальных. Соболев, как старший офицер, имел даже свою конурку с окошком. Его, правда, пришлось завесить тряпьем, но так было даже теплее. Глиняная печка находилась за дощатой перегородкой. Там вместе с хозяевами разместился денщик. Спать ему выпало на лавке, потому что печка была занята ребятишками. Но это лучше, чем на полу.

Завалившись в землянку, офицеры долго топали ногами, стряхивая налипшую глину. В землянках печка не полагалась. Греться приходилось, как выражались солдаты, «пердячим паром». Штабное начальство было уверено, что печной дым обнаружит их позиции. Как будто немцы их не знали! Сами они грелись вовсю, потому над вражескими окопами столбиком поднимался густой дым.

Покосившись на спящего в углу прапорщика, офицеры уселись бок о бок на лавке. Расторопный Белецкий тут же вытащил откуда-то штофик из зеленого стекла.

– Выпьем для согрева?

– «Казенка»? – спросил Соболев.

– К сожалению, только шнапс, полковник. Наши два дня назад после атаки из немецких окопов притащили. Маловато, конечно, да и тот разбавленный. Эти швабы, они такие скупые, что даже водку разбавляют. Вот какой в этом толк, скажи?

– Никакого. Наливай.

Дмитрий разлил водку по стаканам, они чокнулись и выпили.

– «Целый штоф выпил я до дна и в тот день не ходил со двора», – пропел строку из Некрасова на мотив вальса Штрауса капитан и с сожалением добавил: – Штоф был бы уместнее в данной ситуации. Штофик – это, брат, сущие пустяки.

– И правда разбавленный, – с сожалением сказал Соболев.

– Нет, вот ты скажи, Николай, – заговорил неугомонный Белецкий, – какого дьявола мы переделали «максимы» под мосинский патрон, если пулеметов все равно нет? Два, и тех клинит на каждом шагу. Гаубица 122-миллиметровая вроде есть, а вроде и нет! Кой черт она нужна, если к ней нет снарядов? Артиллерийская бригада ушла в отпуск по ранению? А еще хвастались, что у них трехдюймовки работают как часики. Как часики, слышь? Что-то не слышно этих часиков с прошлой недели.

Николая давно перестали раздражать разговоры про дикую нищету русской армии, совершенно ни на что не годное воинское начальство и устаревшее до самой позорной низости вооружение. Он вообще старался об этом не думать. Не было никакого смысла. Надо просто делать свою работу, и все. Белецкий же по молодости лет жаждал справедливости и искренне не понимал, как можно было довести да такого состояния еще недавно самую грозную армию в мире. Однако совсем не размышлять на эту тему он не мог. За четыре почти года этой жуткой войны он дважды терял весь состав подразделения. И это были не какие-нибудь «лапотники», которых набрали абы как. Гвардейские части – элита армии. И этой элиты почти не осталось. Из командного состава тех, кто начал воевать в четырнадцатом, осталось лишь несколько офицеров на весь Измайловский полк. Пришлось штаб-офицерам, к числу которых принадлежали они с Белецким, принять командование подразделениями. Кому что достанется.

– Слушай, давно хотел тебе сказать, – плеснув в стаканы еще по чуть-чуть, сказал вдруг Дмитрий. – Не нравится мне твой денщик. Помню, ты говорил, что справляется он хорошо, да только дело не в этом. Опасно брать из разжалованных, тем более за такое преступление.

Соболев пожал плечами.

– Не поздновато ли разговор заводить? Он со мной два года. И потом. Ну что было с ним делать?

– Да он дикий, этот твой Стах! Подумай только, не поделил с товарищем бабу, так взял его и прирезал!

– Он пьяный был, а во хмелю, сам знаешь, человек себя не помнит. Он раскаивался. Плакал даже. Впрочем, дело тут в другом. Я не из жалости его взял. Стах – опытный и умелый солдат. Он же в разведчиках служил.

– Да знаю я и про разведчиков, и про его прошлые подвиги! Но человек он ненадежный. Сейчас сам понимаешь, какое время. Среди солдат агитаторы кишат. Большевики какие-то. Дерзкие ребята. Говорят, что со дня на день Временное правительство падет. Тогда такое начнется! Кое-где, слышал, уже братания с врагом начались. Твой Стах на всех офицеров волком смотрит. Как ты такому не боишься доверять свою жизнь?

Соболев посмотрел на взволнованное лицо друга и, встав, достал с небольшой полочки хлеб и завернутое в тряпицу сало.

– Сейчас каждый солдат на счету. Тем более такой, как Петр. На, закуси, а то сам с похмелья буйным станешь.

– Да отлично, что стану! Подниму всех в атаку и пойду со знаменем впереди! Сметем этих немцев с лица земли!

– Ну вот, уже началось. Отрежь-ка мне сала кусок.

– А колбасы не осталось? Был хвостик.

– Окстись, Белецкий. Того хвостика уж сутки простыл и след. На вот сыру. Правда, он кое-где заплесневел от сырости.

– Ничего, завтра нас сменят, наедимся щей наваристых да каши с мясом. Тут из полевой кухни вообще ничего есть нельзя. Как эта серая масса, которой нас потчуют, называется, не знаешь?

Соболев допил шнапс и, морщась, откусил сыра.

– И все же подумайте, господин полковник, насчет Стаха. Говорю вам…

Дверь в землянку распахнулась, и в засыпанной снегом шинели вошел именно тот, о ком они только что говорили.

– Ваше высокоблагородие, – бодрым голосом произнес денщик, отдавая честь, – прислали сказать, что смена будет только после обеда. Майор Хрящевитов заболел, его в госпиталь увезли. Вместо него прибудет капитан Отроков, но позже, как поспеет из штаба полка.

– Какая чудесная новость! – издевательским тоном воскликнул Белецкий.

– Хорошо, Стах. Можешь идти отдыхать, я вызову, если понадобишься.

Белецкий проводил Стаха, снег на котором так и не растаял, недобрым взглядом.

Соболев разбудил спящего прапорщика и отправил проверять посты. За ним вышел и капитан.

Завернувшись в шинель, оставшуюся от убитого вчера офицера, Николай лег на хранивший слабое тепло недавно лежащего тела топчан и повернулся лицом к каменной стене. Лежать к ней спиной совсем уж невозможно. Начинаешь примерзать. Соболев закрыл глаза и тут же увидел Анюту. Она сидела с вязаньем на кресле у печки, а маленький сынишка копошился у ее ног. Вот тихо вошла нянечка и унесла малыша в детскую. Анюта осталась одна. Вот отложила рукоделье, протянула руку к печному теплу и задумалась. Николай не сомневался, что думает она о нем. Так же, как и он о ней в любую свободную минуту.

– Анюта, – позвал он жену и пробудился.

Дверь землянки вздрогнула и отлетела прочь от взрыва. Николая отбросило к противоположной стене и прижало свалившейся от следующего разрыва балкой. Он задохнулся от удара. В глазах помутилось от дыма и боли. В ту же минуту кто-то очень сильный откинул бревно и, схватив за грудки, немилосердно дернул его на себя. Соболев вскочил, как будто его подкинули, и вовремя. На то место, где он только что был, упала полка.

– Ваше высокоблагородие! – крикнул Петр Стах, ибо это был он. – Держитесь за мной, я выведу!

Они выбрались из обрушившейся землянки и упали на дно окопа. Соболев попытался встать, но денщик сильной рукой прижал его к земле.

– Не время! Обождите немного! Сейчас они огонь переместят, тогда подымемся!

Николаю казалось, что уши у него плотно заложены ватой. Это от взрыва. Пройдет.

Он отбросил руку Стаха и пополз по траншее на карачках. Надо срочно проверить, насколько сильно пострадали ряды бойцов, и организовать отражение атаки. А то, что атака будет, он не сомневался.

– Ваше высокоблагородие, не вставайте только, – проговорил сзади Стах.

Соболев оглянулся и увидел его лицо. В нем не было ни капли страха.

– Давай за мной! – скомандовал ему полковник, встал и, пригибаясь, побежал туда, где раздавались крики.

Метров на сто от командирской землянки траншея была забита телами. Живые и легко раненные, прикрываясь мертвыми товарищами, которых было гораздо больше, ждали окончания налета и готовились к атаке. Дальше скученность стала не такой страшной, и можно было идти от бойца к бойцу, лишь наклоняясь как можно ниже.

Соболев нашел Белецкого, который по касательной был ранен в руку, в тыл идти отказался и выглядел очень бодрым. Еще троих офицеров полковник обнаружил к конце окопной линии. Он расставил их по местам и, когда артиллерийский налет немного стих, направился тем же манером в обратный путь. Интересно, ждать ли нынче при атаке огнеметчиков? Вчера Бог миловал. Неужели у немцев горючка кончилась?

Оказалось, что нет, не кончилась. Аккуратные немцы все делали строго по инструкции.

С началом атаки полковник стал двигаться быстрее. Надо было успеть оценить обстановку и отдать команды на всех участках.

Телефонная линия, оборванная неделю назад, так и не была восстановлена, поэтому ждать приказаний из штаба не приходилось. Оно и к лучшему, подумал Соболев и, повернувшись к Стаху, который все время держался рядом, велел ему вернуться в разбитую землянку и принести планшет с картами и бинокль. Стах, которому ничего не надо было повторять дважды, быстро двинулся вдоль окопа, проскальзывая между завалами из тел и грязных куч вывороченной земли. Полковник Соболев остался на позиции рядом с прапорщиком Грудининым, худеньким юношей с бледным прыщеватым лицом.

Огнеметчики пошли на них цепью. Первый нес трубу с так называемой «лейкой», направляя огненную струю, второй, с наполненными горючкой баллонами за спиной, следовал за ним. Русские знали, что струя огнемета имеет небольшую дальность, метров двадцать, но когда идущие цепью немцы по команде выпускали столб огня, особо впечатлительные бросали оружие и начинали креститься.

Соболев лег грудью на бруствер и проверил наган. Прицельная дальность револьвера почти пятьдесят метров. Неплохо, если, конечно, сумеешь воспользоваться этим преимуществом.

Николай нашел глазами ближайшую пару огнеметчиков и прицелился в того, что нес баллоны с горючим. Злобный осенний ветер стих только на мгновение, и Соболев успел выстрелить. Пуля, чиркнув по металлической обшивке, пробила баллон сбоку. От искры баллон разорвало, огнеметчики вспыхнули, пламя обожгло соседних солдат, которые рванули со своими огнеметами в разные стороны, пытаясь спастись от собственного оружия.

– В атаку! Ура! – заорал вдруг под мышкой у Соболева Грудинин, рванулся, вскочил на бруствер и бросился вперед.

Вдохновленные замешательством в рядах противника, солдаты с криками бросились за своим храбрым командиром.

Соболев побежал вдоль траншеи, чувствуя за спиной растущее, как волна, воодушевление солдат. У развороченной взрывом во время атаки землянки он остановился, залез почти на самый верх бруствера и не удивился, увидев, что его денщик оказался рядом.

Полковник протянул руку.

– Бинокль.

Стах подал и, чуть высунувшись, тоже стал смотреть. Смелый, подумал про него Соболев и приставил к глазам бинокль.

Наверное, на другой стороне заметили блеск линз. Или просто – движение. Пуля, выпущенная из немецкого пистолета, с дикой скоростью помчалась в сторону окопа русских. Ее полет был точен, как никогда. Потом Соболев неоднократно задавался вопросом, как Стах мог предугадать конечную цель ее движения. Почувствовал, что ли?

За мгновение до того, как пуля попала бы в голову Николая, Стах вдруг резко и сильно пихнул его в сторону. Соболев услышал только, как что-то свистнуло у уха, и от бревна за его головой в разные стороны разлетелись щепки.

Они спрыгнули на дно окопа.

– Петр, спасибо. Ты мне жизнь спас, – почему-то очень тихо сказал Николай.

Стах, повернувшись, посмотрел на него и спокойно ответил:

– Ничего. Как-нибудь сочтемся, ваше высокоблагородие.

На следующий день смена прибыла только к вечеру. Злые и голодные офицеры залезли на последнюю телегу. Хорошо, что раненых оказалось не так много и одна оказалась пустая. Идти все равно не было сил. Пока ехали до штаба, Белецкий, прижавшись спиной к соболевскому боку, задремал. Николай придерживал его рукой, чтобы не свалился, и думал о том, что его предыдущее письмо Анюта, наверное, уже получила. Обидно, что он не умеет передать бумаге свои чувства. Теперь, когда возможность встречи с Анной становилась все более нереальной, ему было жаль, что, когда жена оставалась рядом, он говорил с ней о пустячных делах, обсуждал невесть какие проблемы, мелочи, ерунду. А надо было каждую минуту говорить о важном. О том, какое счастье, что по воле Господа им довелось встретиться, обрести друг друга, о том, как сложится судьба их сына Сергея, о том, что надлежит делать и думать, ежели им не доведется быть вместе. Тогда он не хотел пугать Анюту подобными разговорами, потому и говорил об обыденном, старался отвлечь от горестных мыслей. Теперь кается, что не успел.

– Чего не успел? Куда? – хриплым спросонья голосом пробормотал Белецкий и вскинулся.

– Приехали, господин капитан. Выгружайтесь.

К себе в каморку Соболев попал ближе к полуночи и сразу сел писать письмо жене. Все, что накопилось на душе в последние маетные дни, вдруг вылилось в какую-то странную форму: прочти кто, не поймет, в чем суть. Ну и пусть. Не для чужого взгляда писано. Анюта поймет, и довольно.

Николая вдруг забрала такая тоска, что он даже застонал внутренне, неслышно, про себя.

В дверь постучали.

– Господин полковник! Разрешите доложить! – войдя в комнату, гаркнул посыльный из штаба.

– Господь с тобой, что ты орешь, любезный? Докладывай, коли есть что, – поморщился Соболев.

– Завтра с утра начальник штаба требуют к себе всех офицеров к четырем утра.

– Наступление, что ли, готовится?

– Не могу знать, господин полковник!

– Ступай, орало. Перебудил всех. Хотя нет, постой. Возьми письмо. Пусть завтра с утренней почтой уйдет.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

– Иди уже, мучитель.

Соболев устало махнул рукой. Чаю, что ли, выпить? Может, полегчает на душе. Впрочем, к черту чай. Лучше поспать подольше.

Он лег на узкую койку и почти задремал, как вдруг дом тяжело вздрогнул и как будто просел. Повалил серый дым и сразу запахло гарью.

– Стах! – крикнул полковник, выбегая на хозяйскую половину.

Снаряд разорвался близко от дома, взрывной волной ударило так, что стена накренилась. Печка треснула, из нее повалил дым.

– Я здесь, ваше высокоблагородие! – Денщик выскочил из сеней одетый, будто и не ложился.

– Где хозяева?

– Они еще с вечера в погреб ушли. Боятся в доме спать.

Раздался еще один взрыв. Чуть дальше вроде. Неужели немцы нас опередили и пошли в наступление, не дожидаясь утра? Не похоже на них.

– Собери вещи, уходим. Я сейчас! – крикнул он денщику, вернулся в комнату и стал быстро собирать то, что не мог оставить.

Он услышал за спиной движение и понял, что в комнату вошел Стах.

– Иди, Петро, я уже скоро! – продолжая собирать в дорожный мешок документы и самые важные для себя вещи, крикнул полковник. – Ты свое собрал? Забери…

Он не успел договорить. В спину вошло что-то твердое и, пробив внутренности, застряло там, заставив кровь замереть, а потом понестись с новой силой. Соболев вздрогнул, обернулся и увидел прямо перед собой желтые звериные глаза.

– Ты же мне жизнь спас…

– А это чтобы ты не боялся ко мне спиной повернуться. Со спины бить сподручнее, – ответил ему денщик и выдернул нож.

Соболев упал на спину. Кровь хлынула из горла и затопила все вокруг.

– Как же я тебя ненавижу, – прошептал Стах и, встав на колени, принялся расстегивать мундир полковника.

– За… что? – деревенеющими губами прохрипел Николай.

– А вот этого ты никогда не узнаешь, – наклонившись к его губам, проговорил Стах и с силой воткнул нож еще раз.

Прямо в сердце.

Маша Заречная

– Жила-была девочка Маша, и была в голове у ней каша! – изрек отец и в сердцах стукнул кружкой об стол.

Кофе выплеснулся на пластик. Любаша тут же вступила в бой. Как будто ждала сигнала.

– Ну чего ты стукаешь? Чего стукаешь?

Она вытерла стол тряпкой и нависла над щуплой фигуркой отца.

– Правильно она сделала! Чего ей в этом гребаном архиве делать? Там мухи дохнут, не то что девки молодые! Денег – кот наплакал, а пылищи – хоть мешками каждый день выноси! Она там астму заработает, если не хуже чего-ни-будь!

Маша покосилась на мачеху. Сейчас наговорит. Любаша словно услышала и наддала.

– А тяжести какие таскать приходится! Папки эти! Они ж пудовые! А ты их туда-сюда, туда-сюда! Грыжа к старости обеспечена!

– Да чего ты несешь? Какие папки! Не знаешь ничего! – попробовал построить оборонительные сооружения отец.

Но Любашу было не остановить. Швырнув мокрую тряпку в раковину, она уперла руки в бока и пошла в наступление:

– Сам ничего не знаешь, старый хрен! В магазине ей знаешь сколько платить станут? Тебе и не снилось! Она не только сапоги на зиму, еще и шубу каракулевую купит с лисьим воротником!

Маша представила себя утопающей в каракулевой шубе и поежилась. Не дай, как говорится, боже! Но Любаше перспектива лисьего воротника придала новых сил.

– Да в антикварный только богатые ходят! Сплошь олигархи! Выбирай любого! А уж красота какая вокруг! Тут тебе и часы с кукушкой золотые, и статуи всякие, и хрустали! Сразу уровень культурный вырастет!

– Ага! До небес! Как пойдет в продавщицы, так сразу и окультурится! Для этого она, что ли, пять лет в институте училась?

– Тю! В институте! – передразнила мачеха. – Да дурацкий твой институт! Ты подумай! Историко-архивный! Тьфу! Даже выговорить невозможно! Антикварный салон! Это звучит!

– Гордо, что ли? – покосился отец.

Кажется, он начал сдавать позиции. Конечно! Куда ему против Любаши!

– Да! Это звучит гордо! – заявила она и шлепнула на стол тарелку с оладьями. Оладьи подпрыгнули, словно подтверждая ее правоту.

Понимая, что бой окончен, Маша быстренько ухватила теплый оладушек и смылась к себе в комнату. Уф! Кажется, все не так плохо. Она прислушалась. На кухне было тихо. Вовремя Любаша со своими оладьями. Отец, конечно, так просто не сдастся. Еще долго будет в ее присутствии хмурить брови и бурчать под нос, но это уже не так страшно.

Главное сделано. Они знают.

Теперь можно перейти ко второму этапу эпохальных преобразований – стать продавцом в самом шикарном антикварном магазине Питера. Точнее, продавцом она уже стала. Так сказать, де-юре. Осталось начать. А начать нужно прямо с завтрашнего дня.

В комнату заглянула довольная собой Любаша.

– Ну чего ты тут? Пойдем кофе-то пить. Папка твой уже ушел.

– Злой?

– Да злой покамест, но это все фигня! Вечером я ему супчику нажористого налью, он и подобреет. Пойдем на кухню. Надо пенку на бульоне не пропустить, а то весь суп медным тазом накроется на хрен!

Маша пошла на кухню, в который раз удивляясь, что ей так повезло с мачехой.

Пить отец начал еще при жизни мамы. Сначала все было прилично и вполне терпимо, но не прошло и пяти лет, как он остался без работы, а семья без питерской квартиры. Переезд в хрущевку на краю Ленинградской области подкосил и без того иссякнувшие силы матери. После ее смерти отец запил пуще прежнего. Маше тогда только-только стукнуло двенадцать, брату Саньке – семь. Деваться было некуда, и обоим казалось, что выхода вообще нет и никогда не будет.

В промежутках между запоями отец то и дело устраивался куда-нибудь работать, ясное дело, не по специальности. Пьющих саксофонистов везде хватало и своих. Наконец его взяли грузчиком в продовольственный магазин, по привычке называвшийся супермаркетом.

Что заставило кассиршу этого самого супермаркета Любашу обратить внимание на опустившегося алкаша, осталось тайной. Женщина была в самом соку, недостатка в кавалерах не имела, зарплата хоть небольшая, но стабильная, кроме того, имелась своя квартира со всеми удобствами. Потом Маша не раз пыталась выяснить, зачем такой женщине понадобился горький пьяница с двумя детьми. Любаша пожимала плечами:

– Пожалела мужика.

И все. Маша понять этого не могла. Сама она жалела отца, талантливого музыканта, потерявшего все, но это было объяснимо – она дочь. Любашин мотив казался ей просто блажью и глупостью.

Однако Любаша оказалась крепким орешком. Не прошло и года, как отец перестал пить и устроился на работу в оркестр городского дома народного творчества. Любаша ловко продала обе квартиры, и они поселились в собственном небольшом домике, где места, однако, хватило всем. Своих детей у тридцатипятилетней Любаши не было, да она, похоже, и не стремилась. Ей хватало приемышей и мужа, который стал для нее самым младшим ребенком.

Маша привыкла к мачехе на удивление быстро. Ее деревенская кондовость девочку не смущала, даже наоборот. Сама резкая и грубоватая Маша нашла в новой жене отца почти что подругу. Вообще, с друзьями у Маши было туговато. В Питере она передралась со всеми во дворе, в том числе и с девчонками. За то, что называли отца алкашом и кидали в него чем попало, когда он почти ползком возвращался домой после очередной попойки, за то, что смеялись над обносками, в которых ей приходилось ходить, за то, что лупили почем зря Саньку, за маму, которая от стыда не смела глядеть соседям в глаза, короче, поводов было достаточно. Дом, в котором они жили, был, что называется, «приличным», алкоголиков там не привечали, поэтому, когда семья перебралась в Кириши, Маша даже обрадовалась, резонно полагая, что в этом городке ее отец будет не одинок.

Однако с друзьями и тут вышла незадача. Местные ребята на них с братом смотрели, будто они прибыли с другой планеты. Переехать из Питера в районный центр с населением чуть больше пятидесяти тысяч, для них было чем-то непостижимым.

Очень скоро для Маши все стало по-прежнему: склоки-драки и в результате – полное одиночество.

Плюс от такой жизни вышел только один. Учитель физкультуры из школы, в которой они с братом учились, однажды увидев, как девочка отбивается от насевших на нее троих мальчишек, взял ее за руку и отвел в секцию айкидо. Сама она была уверена, что ей больше подошло какое-нибудь боевое самбо или карате, но в городе имелось только айкидо. И это стало ее спасением. В секции ее научили контролировать агрессию, управлять эмоциями и помогли направить свою молодую силушку в позитивное русло. За прошедших с тех пор десять лет из угрюмой девочки-драчуньи Маша превратилась в обладателя черного пояса и третьего дана этого боевого искусства.

Окружающие не сразу заметили метаморфозы, произошедшие с юной грубиянкой. Долго не замечала их и сама Маша, пока однажды Любаша, недавно появившаяся в их семье, не сказала:

– Мне бы, Маня, твою красоту и интеллигентное воспитание, я бы в секретарши к гендиректору на нефтяной завод пошла.

Маша тогда долго рассматривала себя в зеркало. Особой красоты в скуластом лице она, правда, так и не обнаружила, но припомнила, что в последнее время пацаны, зло задиравшие ее при каждом удобном случае, теперь подходят просто пообщаться, да и учителя перестали цепляться довольно давно. С девчонками Маша по-прежнему общего языка не находила, а может, и не искала, однако изгоем себя уже не чувствовала.

Апофеозом того, что Маша уже не злюка и грубиянка, а приличная и умная девушка, стало ее поступление на историко-архивный факультет солидного питерского вуза. Там когда-то училась мама, и это стало решающим аргументом при выборе. Домашние были слегка удивлены, но сочли, что все к лучшему. Там, среди бумаг и умных книг, Маша станет еще спокойнее, рассудительнее и интеллигентнее. И тогда ее сразу возьмут замуж.

Занятия айкидо она не бросила, ездила к своему сэнсэю все студенческие годы. На жалостливые причитания родных отвечала, что ничего менять не станет, а если они думают, будто ей тяжело мотаться туда-сюда, то пусть не печалятся – препятствия, как говорил основатель айкидо Морихэй Уэсиба, не должны мешать установлению равновесия в ее внутренней вселенной. Понятно?

Отец с Любашей переглядывались и дружно кивали. Конечно понятно. Чего ж тут непонятного?

Получив диплом, Маша вернулась в Кириши и легко устроилась в архив районной администрации. Все, казалось бы, оборачивалось неплохо. В администрации работали люди солидные и сплошь образованные. Года через два можно будет присмотреть из них жениха и зажить своим домом. Так или примерно так рассуждали Любаша и отец, полностью находившийся под ее влиянием. Но тут случилось то, о чем Маша долго не решалась объявить домашним. Решение устроиться работать в антикварный магазин, несомненно, расходилось с семейной доктриной, повествующей о том, как должна сложиться ее жизнь.

Рассудив, что главным омбудсменом в семье является, несомненно, мачеха, хитрая Маша решила обработать сначала ее. Нарисовав заманчивую перспективу, которую сулит статус продавца-консультанта в богатом столичном магазине, она без труда завербовала ее в качестве тяжелой артиллерии на случай, если отец, ставший с годами мнительным и пугливым во всем, что касалось детей, станет возражать и ругаться.

Теперь, когда по крайней мере первый бой был выигран вчистую, женщины на радостях решили, как сказала Любаша, «испить кофею» со сгущенкой и даже открыть коробку с конфетами, купленную к празднику.

– А комната хорошая? Чего там у тебя есть? – поинтересовалась Любаша, когда падчерица рассказала, что сняла жилье недалеко от работы, почти в самом центре.

– Да все есть! – радостно ответила Маша и запихнула в рот конфету.

На самом деле комната, на которую у нее хватило денег, была совершенно «убитая». В самом глубинном понимании этого слова. Долгое время хозяин тринадцатиметровой жилплощади в четырехкомнатной коммунальной квартире хранил там всякое барахло, которое не поместилось в новом доме. За несколько лет мыши превратили барахло в хлам, а само помещение – в «мерзость запустения». Решив сдать комнату, хозяин ничего вывозить не стал, рассудив: кому надо, тот пусть и вывозит.

Маша взяла в архиве отпуск и, сказав домашним, что едет к подруге в Краснодарский край, принялась за уборку «авгиевых конюшен». Хорошо, что комната находилась у входной двери, иначе остальные жильцы вынесли бы ее вместе с мусором, который, кроме всего прочего, еще и вонял. За месяц непосильного труда комнату все же удалось худо-бедно прибрать и даже заставить нормальной мебелью. Дешевенькой, конечно, зато новой. Наконец на окнах появились занавески, и Маша решила, что жилье вполне пригодно для жизни. Большего от него и не требовалось.

Обо всем этом она решила никому не рассказывать, но любопытная Люба требовала подробностей.

– А телевизор есть?

– А то! – ничтоже сумняшеся кивнула Маша, вспомнив, что у одного из соседей на кухонном столе стоит малюсенький телевизор.

– А холодильник?

– Как без него! – положив в рот еще одну конфету, прошамкала падчерица, только пару дней назад вывесившая за окно пакет с продуктами.

– Ну и заживешь ты, Маня! Как принцесса на горошине!

– Куда принцессе! Бери выше! Как королевишна на перине! – хвастливо заявила Маша и потянулась за новой конфетой.

Без конфеты эту ее новую квартиру не переварить.

Хорошо еще, что Любаша не поинтересовалась, есть ли у нее ванная.

Лев Моисеевич

Первый рабочий день в антикварном магазине начался с «поверки личного состава». Проводил мероприятие директор – Лев Моисеевич Суслин, фигура, по мнению Маши, невозможно привлекательная и донельзя харизматичная. Основной достопримечательностью этого человека были голова и уши. Вернее, левое ухо, отличавшееся от собрата гораздо большим размером и исключительной оттопыренностью. Причину столь разительной разницы ей объяснила продавец Наташа. Оказывается, Лев Моисеевич лет тридцать безнадежно глух на правое ухо. Левым пользуется на всю катушку, посему активное ухо и приобрело такой вид. Что касается головы, то она, напротив, была слишком маленькой для взрослого человека, к тому же ее размеры существенно уменьшала обширная лысина. Впрочем, это не мешало голове отлично соображать и быть абсолютно уверенной в своей исключительной привлекательности. Войдя в магазин, Лев Моисеевич первым делом отправлялся к зеркалу и проводил перед ним не менее пяти минут. И только потом, видимо убедившись в своей неотразимости, отправлялся на рабочее место.

Маша влюбилась в директора с первого взгляда. И пусть Лев Моисеевич был на редкость вздорным старикашкой, пусть обожал не просто орать на сотрудников, но еще и топал при этом ногами, пусть за малюсенькое пятно на витрине драл продавцов, как сидоровых коз, пусть никому ни разу в жизни не повысил зарплату, она решила, что будет обожать его до конца своих дней. Почему-то ей казалось: если бы у нее был жив дедушка, то она бы хотела, чтобы он был копией Льва Моисеевича. Остальные сотрудники, включая тех, что работали в двух других магазинах, вряд ли разделяли ее мнение – и, возможно, были правы, ведь хороших начальников не бывает. Но каждый раз, когда директор появлялся в поле ее зрения, Маша испытывала прилив умиления. Какой же он все-таки мимимишный! Страшненький, смешной, но такой очаровательный!

Особенно ее подкупила реакция директора на ее знаменитую фамилию. Обычно люди, особенно мужчины, на ее фамилии пиарились как интеллектуалы и знатоки русской классической литературы. Основных текста было два. Одни говорили:

– Заречная? Случайно, не Нина? Ах, как жаль! Были бы тезкой чеховской героини! Обожаю «Чайку»!

Второй звучал с точностью до наоборот:

– Заречная? Надеюсь, не Нина? Терпеть не могу эту вымороченную героиню вместе с пьесой!

Лев Моисеевич, услышав ее фамилию, тут же заявил:

– Отличная фамилия! Винтажная! Прекрасно подходит для антикварного салона!

Маша улыбнулась. Ну до чего хорош!

Поверка была частью обряда посвящения нового сотрудника в ряды антикварных рабов, вернее, рабов антиквариата, как называл их директор.

Машу познакомили с остальными работниками и вслух зачитали ее должностную инструкцию. Видимо, для того чтобы предупредить будущие нарушения и отрезать пути к отступлению.

В магазине на Большой Морской работало семь человек. В зале постоянно находились трое продавцов – Маша с Наташей и Костик. Уборщица приходила после закрытия, бухгалтер и директор сидели по кабинетам, но существовал еще один персонаж – «протиральщица». Звали ее Изольда Христофоровна, и занималась она исключительно протиранием всевозможных поверхностей – витрин, мебели и предметов, выставленных на продажу. Появлялась она в зале каждые два часа, и совершенно неважно, заходил ли кто-нибудь в салон. Методично перемещаясь между витринами, Изольда Христофоровна протирала стекла, обмахивала специальной метелочкой антикварные предметы, потом окидывала территорию орлиным взором и молча удалялась до следующего своего дефиле. Лев Моисеевич относился к «протиральщице» с трепетом, постоянно повторяя, видимо в назидание остальным, что такой чистоплотной дамы он еще не встречал.

Был, правда, еще сотрудник вневедомственной охраны. Его стол располагался в небольшом холле между двух стеклянных, во всю стену, дверей. У каждой были установлены специальные тепловые завесы, поэтому в холле всегда тепло. Сквозь прозрачные стекла отлично видны и улица, и торговый зал. Охранника тоже все видели, и это ужасно ему мешало. Словно в аквариуме, блин! Приходилось целый день пялиться в монитор, а можно было размяться, поприседать или выйти покурить на крыльцо, поиграть в телефоне, в конце концов. Впрочем, в телефон смотреть все же удавалось. Не дурак.

Маше было жаль бедолагу, а Костик наблюдал за страдающим от безделья человеком с удовольствием. В перерыве, уминая принесенный хозяйственной Наташей пирог, он смешно изображал муки прикованного к столбу Прометея. Наташа смеялась, прикрывая рот ладошкой. Костик ей нравился.

На должность продавца-консультанта в антикварный магазин ее порекомендовала бывшая однокурсница, соседом которой по лестничной площадке являлся Лев Моисеевич Суслин. Сам он тоже был наемным работником, но хозяин магазина, которого никто из сотрудников в глаза не видел, доверял подбор персонала именно ему. За много лет Лев Моисеевич ни разу не ошибся, так как у него в этом деле имелся свой секрет.

Секрет заключался в том, что каждый претендент на место должен был пройти личное собеседование у супруги Льва Моисеевича – Бины Рафаэльевны.

Сперва Маша решила, что из всех потенциальных сотрудниц женского пола жена директора выбирает наиболее безопасных для супружеского ложа. Так сказать, не вводящих в искушение. Но оказалось, что Бина Рафаэльевна подходила к отбору на полном серьезе и вполне научно. Однако это Маша поняла не сразу.

Квартира Суслиных представляла собой мини-филиал антикварного магазина или даже музея. Маша вошла и на миг зажмурилась от обилия золота, серебра, картин в тяжелых позолоченных рамах и мраморных статуэток на шкафах, полках, тумбочках и комодах из красного дерева. Отвернувшись, она скинула куртешку, пристроила ее на какую-то скамейку, пригладила волосы и только тогда обернулась к вышедшей ей навстречу хозяйке дома. На антиквариат она больше не смотрела. Нечего пялиться на чужое добро. Не за этим пришла.

Бина Рафаэльевна, имея в анамнезе чистокровное семитское происхождение, всю жизнь прожила в России, хлебнула в этой замечательной стране немало лиха и являла собой поразительную смесь настоящей русской бабы с истинно еврейской тетушкой.

Лев Моисеевич называл ее в зависимости от ситуации Картиной Рафаэля или Мудростью Вселенной, потому что имя Бина в переводе с какого-то из еврейских языков означало «мудрость».

Внешне Бина Рафаэльевна ни одно из бессмертных творений Рафаэля не напоминала даже отдаленно. Крупная голова на короткой шее упиралась в могучие борцовские плечи, ниже располагалась не менее значительная грудь, все остальные части тела были гораздо миниатюрнее и прятались под необъятными темными одеждами.

Пока Маша рассматривала Бину Рафаэльевну, супруга директора не скрываясь разглядывала посетительницу. Постояв так с полминуты, хозяйка подняла бровь и выкинула в сторону полную руку.

– Добрый день. Прошу.

Они прошли в гостиную, где хозяйка сразу указала на кресло у окна. Маша, не глядя по сторонам, села. Бина Рафаэльевна устроилась напротив, причем так, чтобы ее лицо оставалось в тени, тогда как собеседница была видна как на ладони. Смысл маневра Маша разгадала в одно мгновение, поэтому нахмурилась и стала смотреть в окно. В конце концов, даже отличное место не стоит того, чтобы позволять делать из себя экспонат Кунсткамеры.

– Лев Моисеевич сказал, что вы окончили весьма приличный вуз, – начала Бина Рафаэльевна.

– Достаточно приличный, – согласилась Маша.

– Ваша специальность называется «архивариус»? – продолжила Бина Рафаэльевна.

– Правильнее сказать «архивист», хотя официально я – специалист по экспертной оценке и реставрации архивных и антикварных документов, – поправила Маша.

– Звучит круто! – воскликнула Бина Рафаэльевна.

– И гордо! – подтвердила Маша.

И тут Бина Рафаэльевна выдала:

– Ну и на хрена с таким образованием ты потащилась в продавщицы?

– Да чтобы было с чем этот хрен кушать, – любезно ответила Маша и посмотрела Бине Рафаэльевне прямо в глаза.

На этом допрос закончился, причем самым неожиданным образом. Бина Рафаэльевна закинула голову и расхохоталась. Ее басовитый смех отозвался звоном каких-то стеклянных вазочек на каминной полочке. Одновременно забили большие напольные часы, где-то что-то застучало и в гостиную быстрым шагом вошел хозяин.

– Картина моя, что тебя так рассмешило? – спросил Лев Моисеевич, стрельнув глазами в Машу.

Бина Рафаэльевна утерла слезы и, тыкнув в претендентку пальцем, изрекла:

– Бери ее, Суслик! Бери, не ошибешься! Ибо некорыстна и к юмору чувствительна.

Лев Моисеевич поморгал коричневыми глазками. Наверное, ему было неловко перед Машей за столь откровенное освидетельствование. А может, просто не ожидал, что оно закончится так быстро?

В магазин ее взяли, а Бина Рафаэльевна в тот же день неожиданно пригласила на день рождения Льва Моисеевича, который обещал случиться через месяц.

Последнее Машу несколько смутило. А это нормально – позвать продавщицу на день рождения директора?

Ширяев

Раздумывать над странным порывом Бины Рафаэльевны было, однако, некогда. Кроме новой работы, существовала еще одна проблема, решить которую следовало незамедлительно. Надо было найти в обозримом пространстве клуб айкидо, где она могла бы тренироваться. Она нашла два. Один все же располагался далековато. Все равно что опять начать мотаться в Кириши. Только теперь частое появление на пороге родного дома чревато многочасовыми разборками с отцом, который так и не принял новации в дочкиной жизни. Нет. Надо искать возможность для занятий в Питере. Ведь не может же быть, чтобы в городе не было приличного клуба? К тому же ее тренер из Киришей настаивал, чтобы она искала клуб с сильным составом.

– У меня самого только третий дан, многому научить уже не смогу. Тебе нужен кто-нибудь покруче, – сказал он ей напоследок.

Второй вариант был гораздо ближе, и Маша, позвонив по указанному на сайте клуба номеру, договорилась с тренером, что придет посмотреть, как проходит занятие.

Полная радужных надежд и даже некоего трепета, она, проехав на маршрутке примерно полчаса, подошла к серому четырехэтажному зданию образца восьмидесятых годов. Бетонная коробка с панорамными стеклами была заполнена всевозможными учреждениями и коммерческими структурами. Имелись даже сауна и бассейн. Клуб айкидо располагался на втором этаже. Удивившись, что внутри здания работает лифт, Маша вошла в кабину, решив просто ради интереса добраться до второго этажа с удобствами. Она не успела нажать кнопку, как в кабину буквально влетел здоровенный детина и, ткнув пальцем в цифру четыре, встал так, чтобы она не могла дотянуться и нажать свою.

– Мне на второй, – сказала она и попробовала просунуть руку между стеной и кожаным плечом детины.

– А мне на четвертый, – ответил тот и повернулся к ней лицом.

Вернее, не лицом, а разбойничьей рожей, которая нагло прищурилась и хмыкнула, разглядев, что перед ней молоденькая девчонка.

– Ничего, покатаешься со мной, – добавила рожа и ухмыльнулась.

Нет ничего хуже, чем начинать на новом месте с конфликта. Маша отдернула зажатую руку и отвернулась. Черт с ним! Если что, она спустится на второй этаж пешком.

В самом деле, незачем париться по пустякам.

Зал был открыт, и народу в нем оказалось немало. Двадцать парней и ни одной девушки.

Заходить прямо в зал было все же страшновато. Маша встала у двери, чтобы посмотреть тренировку. Ребята успели только поклониться сэнсэю, как вкрадчивый голос у нее над ухом произнес:

– Если вы на балет, так он дальше по коридору.

Неторопливо обернувшись, она увидела ту самую наглую рожу, что явилась ей в лифте. Только теперь рожа сладко улыбалась.

– А если не на балет?

– Ой! А куда же? Нам чирлидерши без надобности! Или вы по другому вопросу?

Улыбка на наглой роже стала просто бескрайней.

– Ширяев, ты идешь? – крикнул кто-то из группы.

Мастер оглянулся, увидел Машу и, видимо догадавшись, кто она такая, приглашающе махнул рукой. Все еще робея, она зашла и села на низкую скамейку у стены. Обладатель рожи быстро присоединился к товарищам. Тренировка началась.

Очень быстро Маша поняла, что уровень ребят гораздо ниже ее собственного. Они тоже работали в стиле «айкикай», но, видимо, совсем недавно. Техники были проработаны слабо, нечисто, ребята делали слишком много лишних движений, пусть даже мощных. Ударная «атэми» тоже оставляла желать лучшего, как, впрочем, и болевые замки «кансэцу». Обладатель наглой рожи и еще пара ребят двигались быстрее других, но их темп также казался недостаточным.

Маша приуныла. И эти люди советовали ей пойти на балет! С кем тут заниматься? Чтобы расти, нужен сильный противник, а тут одни любители балета!

Задумавшись, она не заметила, как тренер вышел из зала, и очнулась, только услышав знакомый голос:

– Девушка, раз уж вы все равно тут сидите, может, потренируетесь с нами? Сейчас будем работать с боккенами. Это палочка такая, похожая на меч, только деревянный. Мне как раз нужен мальчик для битья. Хотя и девочка сойдет. Не бойтесь, долго мучиться не придется.

Ширяев, ясное дело, просто выделывался перед товарищами и даже мысли не допускал, что девчонка поведется. Нет, она, конечно, поведется, да еще как, но не в том смысле! Вариантов два. Покраснеет и начнет обзываться или вскочит и убежит. В общем, как-то так. Но девчонка неожиданно встала и сбросила кроссовки. Неужели малышка не поняла, что он просто прикалывается?

Ширяев уже хотел отпустить пошлую фразу, типа «давайте мы без палочки обойдемся, у меня есть инструмент получше», но девочка уже шла к нему, подняв с мата боккен.

Несмотря на все старания местечкового мачо, Маша не рассердилась и даже не завелась. И на татами вышла не для того, чтобы его умыть. Когда она надевала кейкоги и завязывала черный пояс, то становилась другим человеком: не вспыльчивым и горячим, как в обычной жизни, а хладнокровным и спокойным, каким должен быть настоящий айкидока. Честно говоря, она даже не была уверена, что сделает все так же красиво и профессионально, как обычно. Просто хотелось понять, сможет ли она тут заниматься. Выпендрежник Ширяев сам ее позвал, так почему не размяться?

Ширяев посмотрел недоуменно и повернулся к ребятам. Это как понимать?

В одно мгновение Маша достала его боккеном.

– Передумал?

Ширяев отскочил.

– Ты чего, малая, опупела, что ли?

И замахнулся оружием. Маша отбила удар и стала наступать. Минуту на роже еще гуляла улыбка, но скорее по привычке. Потом улыбка исчезла. Ее обладатель, несколько раз получив боккеном по ногам и животу, наконец понял, что все по-настоящему, и разозлился. Когда противник начинает сердиться, он проигрывает. Позорить парня Маша не собиралась, поэтому отскочила и положила меч. Может, без него у Ширяева получится лучше?

Она пошла прямо на него. Он кинулся навстречу и тут же полетел на татами.

– Диман, смотри не расшибись! – крикнул кто-то.

Парень рассвирепел окончательно, и это решило исход боя. Маша неплохо владела атэми, поэтому могла не просто быстро и жестко ударить, а сместиться при этом с места атаки и обезопасить себя. Как ни старался Ширяев ее достать, ничего не вышло. Наконец коронным тычковым ударом она в очередной раз отправила парня валяться и сошла с татами.

Ребята расступились. Она подошла к скамейке и сунула ноги в кроссовки. Когда куда-то заходишь, сразу реши, как будешь выходить. Обувь она поставила носами к выходу. Надела и, не оглядываясь, вышла за дверь.

Нет, пожалуй, здесь ей заниматься не придется. Куда же податься?

Телефонный звонок застал ее стоящей на крыльце в тяжком раздумье о своем будущем.

– Это вы были сейчас у меня на занятии?

– Да.

– Тогда не убегай далеко. Я к тебе спущусь.

Тренеру было уже за пятьдесят. Лысоватый, пузатенький и довольно невзрачный мужичонка. Таким он казался со стороны. Но Маша уже знала, что этот мужичонка – обладатель недостижимого для нее шестого дана, поэтому, когда он вышел к ней, заробела и неловко поклонилась.

– Михаил Юрьевич, рада познакомиться.

Тренер кивнул, не удивившись, что ей известно его имя.

– Эта группа тебе не подходит. Полицейские. Им «айкикай» нужен только в прикладном смысле.

Полицейские? Значит, наглая рожа Ширяев – мент? Представитель той самой силы, которая, как сказал поэт, «меня бережет»? Куда мы катимся?

– Я занимаюсь еще с одной группой. Там четыре человека всего. Два – третьих, один – четвертый, один – пятый. Пойдешь?

Четвертый и пятый даны? Ого! Маша заробела еще больше. Михаил Юрьевич это заметил.

– Я видел, как ты работаешь. Потенциал есть. Тебе нужны партнеры сильнее тебя. Так что?

– А сколько стоит занятие? – спросила Маша и покраснела.

Если очень дорого, то ей, скорей всего, пока не по карману.

– С этими я занимаюсь от клуба, поэтому денег не потребуется, – спокойно ответил тренер.

Бесплатно? Нет, положительно, на свете есть Бог. И он ее любит!

Картина Рафаэля

День рождения директора, который Маша с любопытством ждала и боялась одновременно, принес ей новые открытия и новое имя.

Оказалось, что поздравить именинника явилось человек сорок. Некоторые из гостей были весьма колоритными персонажами. Особенно ее впечатлил дядя Льва Моисеевича, ортодоксальный еврей с пейсами и в диковинном пиджаке, называемом, как выяснилось, лапсердаком. Не менее живописно смотрелась группа из трех сестер хозяйки дома, вместе с которыми пришли их мужья, дети и внуки. Центром этой большой кучи был маленький мальчик, которого все звали Абрамчик. Маша так и не поняла, кому этот белокурый ангел приходится сыном. Все хлопотали вокруг него так, словно именно он был пупом земли. Машу мальчик выделил из толпы сразу, уставился огромными шоколадными глазищами и вдруг заявил:

– Ты похожа на мою кошку. Ее зовут Муся. Когда ее нет, ты будешь вместо. Я буду звать тебя Кошка Муся.

Маша посмотрела на стоящего перед ней малыша и по его лицу поняла, что вариант высказать возражения даже не рассматривается.

– Ладно, – сказала она, – тогда я буду звать тебя Пиратом.

Абрамчик подумал и кивнул кудрявой головкой.

– Тогда говори – Пират семи морей.

– Заметано.

Маша протянула Пирату семи морей руку, которую он с достоинством пожал.

Оглянувшись, она заметила, что их разговор не ускользнул от внимательного взора Мудрости Вселенной, и поняла, что прошла еще один этап испытаний.

Абрамчик взял ее за руку.

– Пошли лучше сыграем в шахматы, а то тут скучно.

Маша послушно пошла в комнату, где на столике стояла шахматная доска. Играть она умела, но не очень любила, считая шахматы слишком медленным и занудным видом спорта. Пират семи морей обыграл ее в три хода и быстро расставил фигуры для новой игры. Маша приготовилась к позору номер два, но тут зычный голос хозяйки позвал всех к столу.

Ее посадили рядом с очень красивой женщиной. Она представилась Элеонорой, а Лев Моисеевич, сидевший напротив, добавил:

– Наша милая Элеонора – хозяйка того шикарного ювелирного магазина «Сапфир», напротив которого имеет честь располагаться наш скромный салон.

– Вы преувеличиваете шикарность моего магазина, Лев Моисеевич. А вот ваш салон гремит на весь Петербург, – парировала красавица и нежно улыбнулась имениннику.

Все сидящие за столом тоже невольно улыбнулись.

Боже! Неужели такие женщины существуют в реальности, а не только в кино или на картинах? Маша покосилась на нежные, с тонкими пальцами руки соседки. Наверное, аристократка в десятом поколении.

Сразу захотелось выпрямиться и убрать локти со стола. Надо себя контролировать, а то, не дай бог, забудешься и чавкнешь.

– Кошка Муся, – позвал ее через весь стол Абрамчик, – ты будешь со мной пазлы складывать?

– Конечно, – сразу согласилась Маша.

Пазлы – это гораздо лучше, чем шахматы.

– Тогда я отдам тебе половину вишен из компота, – заявил малыш, и взрослые умиленно засмеялись.

– Муся – шикарно звучит! По-домашнему, – раскладывая по тарелкам закуски, сказала Бина Рафаэльевна.

Маше показалось, она хотела добавить что-то еще, но передумала.

– Мы все будем звать вас Мусей, – торжественно объявила тучная дама в бусах, грудами навешанных на богатырской груди.

Элеонора наклонилась к Маше.

– Можно я буду называть вас Марией? Это имя подходит вам гораздо больше.

Маша посмотрела на нее благодарно. Какая чуткая женщина!

В перерыве между блюдами Маша вылезла из-за стола размяться и вышла в соседнюю комнату, которая оказалась точной копией остальных. Шкафчики, комодики, витринки. А на них – нагромождение статуэток, вазочек и разных приятных взору вещичек. Большая люстра сверкала хрусталем, радостно освещая всю эту красоту.

И как люди тут живут? Посидишь – и сам не заметишь, как станешь похож вон на ту серебряную раскоряку на полке! Только пыль собирает!

– Тошно? – спросила у нее за спиной Бина Рафаэльевна. – Живот не крутит от этого богатства?

Маша пожала плечом и тут же почувствовала, как живот действительно слегка скрутило.

– Это все Лев Моисеевич собрал. Меня раньше тоже от всего этого тошнило, пока я его не полюбила.

– Кого? Богатство? – спросила Маша и отошла в сторону, впуская в комнату хозяйку.

– Нет. Льва Моисеевича.

Бина Рафаэльевна груженой баржей проплыла мимо и плюхнулась на диванчик в углу. Диванчик охнул.

– Уф! Упрела, как коняка! – заявила она и стала интенсивно обмахиваться журналом, взятым со стола.

Маше стало интересно.

– У евреев замуж принято выдавать, а не выходить. Льва Моисеевича я долго на дух не выносила. Тьфу, думаю, суслик какой-то! Однако тетушки свое дело знали туго и нас все равно свели. Как бычка с телкой! Я ведь сначала думала, что он жадный, а потом поняла: все это он копит впрок, чтобы мне голодать не пришлось.

Бина Рафаэльевна усмехнулась и бросила журнал обратно.

– Из семьи в тринадцать человек после блокады выжила только его мать. Лева родился в пятидесятых, когда уже было что покушать, но страх перед голодом ему с молоком матери передался. Та всю жизнь куски прятала, а Левушка стал собирать все, что можно обменять на еду. Понимаешь, девочка, все, что ты видишь, – это его любовь ко мне. Он думает, что если все опять станет плохо, то я с голодухи не помру. Ему ведь ничего этого не надо. Он за меня всю жизнь боится.

Бина Рафаэльевна поднялась и одернула платье.

– Когда я это поняла, полюбила своего Суслика всей душой! И ни на кого его не променяю!

– Я думала, вы его ревнуете, поэтому сами отбираете сотрудниц, – зачем-то сказала Маша.

Бина Рафаэльевна ничуть не удивилась.

– Ревновала. Но недолго. Первые тридцать лет. Он ведь ходок был! Да еще какой! А потом понял, что ничего нового все равно не покажут, и вернулся, так сказать, в лоно семьи. Так что, пойдем еще покушаем или как? – неожиданно закончила хозяйка.

– Покушаем, пожалуй, – согласилась Маша.

И они с Биной Рафаэльевной улыбнулись друг другу.

«Я люблю их обоих», – подумала Маша и полезла на свое место за столом.

– Кто на мой пирог с курой? – закричала хозяйка, вынося из кухни исходящее горячим паром блюдо.

– А он кошерный? – поинтересовался Абрамчик.

– Радость моя, это же мясо из супермаркета! Где тут кошерность! – воскликнула Бина Рафаэльевна.

Оказалось, проблема кошерности волновала только ребенка, все остальные, включая ортодоксального дядю, поглощали чудо кулинарии с аппетитом. Маша, которая в последнее время ввиду крайней скудности бюджета питалась не очень хорошо, окончательно объелась и стала засыпать. Это было ужасно, потому что возвращаться предстояло через полгорода, сначала на маршрутке, потом на метро.

Ее спасла Элеонора, объявившая радушным хозяевам, что, к сожалению, вынуждена их покинуть, и предложившая захватить юную гостью с собой.

– Дорогая Муся, вы можете смело довериться нашей дивной Элеоноре, – заявил вконец охмелевший Лев Моисеевич.

Маша радостно побежала за курткой. Бывают же на свете такие приятные люди!

Хозяйка ювелирного магазина довезла окончательно сомлевшую Машу до дома и, прощаясь, сказала:

– Заходите ко мне. Просто так. Поболтать. По вторникам и четвергам у нас мало покупателей. Можно позволить себе немного расслабиться.

Взглянула на смущенное Машино лицо и добавила:

– Я умею варить очень вкусный кофе. Вы любите робусту или арабику?

Маша что-то пробормотала и быстренько выбралась из машины. Он бывает разный? А она-то думала, что молотый или растворимый!

Прекрасная Элеонора

Три дня Маша решала, было ли приглашение на кофе просто данью вежливости или с ней действительно хотят общаться, а потом собралась с духом и, дождавшись четверга, отправилась в ювелирный.

В салоне в самом деле никого не было. Девушка за стеклянным прилавком на звук колокольчика подняла голову и улыбнулась профессиональной улыбкой.

– Здравствуйте, чем могу помочь?

– Это ко мне. Проходите, Мария.

Маша посмотрела на появившуюся из боковой двери Элеонору и снова подумала, что подобные женщины бывают только в кино про высшее общество и дольче вита.

Маша прошла в кабинет хозяйки, который оказался таким великолепным, что она тут же застыдилась своих старых кроссовок из кожи «молодого дерматина» и кургузого свитерка. Присев за маленький столик, который хозяйка магазина назвала кофейным, Маша засунула ноги поглубже под кресло и откашлялась. Какого черта она вообще приперлась в эти королевские чертоги?

Однако Элеонора не обратила никакого внимания ни на нищебродскую обувку, ни на ее смущение. Маше даже показалось, что она рада гостье. Может быть, красавице действительно не с кем поболтать просто так? Только почему она выбрала именно ее, Машу?

Подозревая, что ответ на этот вопрос быстро не отыщется, она решила не париться и просто наслаждаться общением с прекрасной Элеонорой, пока есть такая возможность.

Она стала захаживать в ювелирный. Не слишком часто, чтобы не надоесть. И всегда ей были рады, звали приходить почаще. Маше было приятно, однако поверить в то, что Элеоноре с ней интересно, она не могла. Ну не могла, и все тут!

Однажды Элеонора сама позвала ее. Хотела, чтобы Маша оценила ее наряд для театра. Маша перелетела через дорогу как на крыльях.

Элеонора в коротком черном платье без рукавов стояла перед зеркалом и застегивала на запястье браслет. Тот не давался.

Маша с радостью помогла и отошла на несколько шагов, чтобы полюбоваться.

– Элеонора, вам так идет черный цвет! – искренне восхитилась она.

– Вообще-то я уже в том возрасте, когда черного следует избегать. Он затемняет лицо и морщины подчеркивает. Но бриллианты на нем сверкают ярче! Это правда! Поэтому не могла удержаться!

Стоя перед зеркалом, Элеонора сложила губы в ироничную улыбку и стала еще прекрасней.

– Один мой друг однажды рассказал поучительную историю о том, как австрийцы устроили роскошный бал в то время, когда в России был траур по почившему великому князю. Этого российская императорская семья простить не могла и однажды очень красиво отомстила. Представь, в Аничковом дворце намечен бал, но за день до этого умирает австрийский эрцгерцог Рудольф. Праздник надо отменять, иначе международный скандал! Однако императрица придумала изящный ход. Велела всем дамам явиться в черных траурных платьях. А на черном, как вы уже поняли, драгоценные камни смотрятся еще ослепительнее. Это было что-то! Всех превзошла сама Мария Федоровна, жена Александра Третьего, которая обожала украшения. Она надела столько бриллиантов, что буквально сияла! Причем играли, как назло, только венскую музыку. Этот «бал нуар» иностранные дипломаты назвали кощунством. Но здорово, правда? Так элегантно отомстить австрийскому двору! А что? Могли себе позволить!

Маша живо представила огромную «бальную залу», заполненную вальсирующими парами. Дамы в черных туалетах, кавалеры – в черных фраках. Настоящий бал у Воланда!

– Я давно хотела вам сказать, Мария, – начала вдруг Элеонора, – что… Нет, не так. Мне кажется или вы действительно комплексуете в моем присутствии?

Маша моргнула.

– Вы, наверное, считаете, что я голубых кровей?

– Ну… да. А разве нет?

Элеонора закинула голову и от души рассмеялась.

– Мое отчество – Степановна. А девичья фамилия – Опанасенко. Элеонора Степановна Опанасенко. Звучит? До сих пор ума не приложу, что заставило токаря Степу и бухгалтершу Галю назвать свою дочь диковинным именем. Лучше бы я была Люсей, честное слово. Надо было пойти и поменять имя. А я, дура такая, решила, что менять надо фамилию. По фамилии мужа и выбирала. Стала Элеонора Крамер. И что? Ей-богу, Люсей Опанасенко я была бы счастливее! Так что не думайте, будто рядом с вами принцесса крови!

Маша была поражена. Конечно, она не сомневалась, что в прекрасной Элеоноре течет кровь потомственной дворянки! Осанка, манеры, речь. Разве этому можно научиться?

– Этому можно научиться, – словно услышав ее мысли, произнесла Элеонора и изящно отпила из крошечной чашечки.

Маша взглянула недоверчиво.

– Не поверите, но все не так безнадежно. Сначала, конечно, придется очень жестко себя контролировать, но потом сформируется привычка. Держать спину, втягивать живот, сидеть, стоять, говорить. Труднее всего следить за жестами, особенно если эмоции бьют через край. Я перед зеркалом репетировала, представляете? Запоминала, как красиво, а как – нет. Хорошо, конечно, покрутиться среди благородного сословия. Там учишься всему быстрее. Муж водил меня на премьеры, выставки, презентации всякие. Это была отличная школа.

– Для меня это недоступно, – честно призналась Маша.

– А вы уверены, что вам это нужно? – Элеонора вдруг взглянула на нее очень внимательно.

– Ну… не знаю…

– Мне кажется, в вас уже есть все, что нужно. Поверьте.

Маша посмотрела с сомнением. В ней?

– Знаете, почему мне приятно общаться с вами?

– Ума не приложу, если честно, – призналась Маша.

– Помните, вы говорили, что все называют вас по-разному? Отец, его жена, Лев Моисеевич.

– Ага. Как кому в голову взбредет.

– Все не так. Просто они видят в вас разные качества. Нежная и изысканная – это Мария, простая и добродушная – Маня, скромная и доверчивая – Муся, прямая и честная – Маша.

– Брат зовет меня Маняшей.

– Значит, вы для него – домашняя и уютная. И все это в вас есть, только вы пока не осознаете.

У Маши даже рот открылся. Не ожидала услышать подобное. Элеонора улыбнулась.

– Мне уже за сорок, и детей, скорей всего, не дождаться. Да я уже и не хочу ничего. Наверное, я вижу в вас кого-то, кому хотела бы передать все, что накопила за жизнь.

– Мне ничего не надо! – вскрикнула Маша, испугавшись.

Элеонора посмотрела на нее и вдруг перекрестилась.

– Святые угодники! Да я вовсе не магазин свой имела в виду! Чего вы всполошились? Помирать пока не собираюсь. Я говорила о… не знаю даже… об опыте, наверное.

– А почему мне?

Маша все не могла поверить, что прекрасная Элеонора говорит серьезно.

– Хочу помочь вам сберечь то, что я в вас вижу. То, что видят многие. Кстати, Бина Рафаэльевна сразу сказала мне: вы – девочка морозной свежести и алмазной чистоты.

– Ух ты!

– Напрасно иронизируете. Бина Рафаэльевна в людях ошибается редко. Вам известно, что Лев Моисеевич называет ее…

– Мудростью Вселенной? Да, знаю.

– Так смею вас уверить, что это таки правда, – одесским говорком сказала Элеонора.

Маша засмеялась и подумала, что впервые услышала о себе так много хорошего.

Камея

Еще целую неделю она не могла отвязаться от воспоминаний об этом разговоре. Ей нравилось пережевывать и лелеять в сердце лестные характеристики своей, как ей всегда казалось, заурядной личности. А что такого? Не так уж много их выпало на ее долю! Но вместе с приятным и очень тепленьким чувством в душе копились сомнения. Что такого они все в ней видят? А вдруг ошибаются?

К суровой реальности ее вернул Лев Моисеевич. Сперва отчитал за беспорядок в бумагах, которые ей поручено было как раз в этот самый порядок привести, а потом ткнул носом в пятно от кружки на стеклянной поверхности витрины. При этом он, как обычно, орал во всю ивановскую, махал руками и топал ножкой. Маша только жмурилась, не в силах смотреть на выпученные от возмущения глазки директора.

Наконец вечером, когда Маша отсиживалась в комнате для персонала, решив, что сегодня ни за что не будет показываться директору на глаза, он сам призвал ее в свой кабинет. Прижав уши и гадая, где она накосячила на этот раз, она поплелась за Львом Моисеевичем.

– Смотри, – без предисловий начал он и сунул ей под нос коробочку.

Маша открыла и увидела прекрасную камею. На темной поверхности какого-то камня была вырезана изящная головка женщины в профиль. Маша не была специалистом, но сразу поняла, что работа очень искусная. Камея была вставлена в золотую оправу, украшенную драгоценными камнями. Сверху выгравированы буквы «А» и «Г». Сразу видно, что вещь дорогая и, скорей всего, старинная.

– Красивое украшение, – сказала она и выжидающе посмотрела на директора.

– Да, вещица не из сувенирной лавки, – кивнул Лев Моисеевич.

Ей показалось, он чем-то озабочен. Пожевал губами, потер левое ухо и испытующе взглянул на юную сотрудницу. Маша приосанилась. Никак, важное что-то хочет поручить.

– Мне нужна качественная экспертиза, только не официальная. Понимаешь?

Маша с готовностью кивнула, хотя ничего не понимала. Почему неофициальная? У них ведь не подпольный ломбард. Вещи с криминальным прошлым они все равно не покупают. Что не так с этой камеей?

– Ты общаешься с Элеонорой Крамер. Встреться с ней и спроси, сможет ли она стать экспертом.

– А вы сами что же?

Маша посмотрела на лицо директора с недоумением. Лев Моисеевич сразу рассердился.

– Говорю же – конфиденциально! Если к ней обращается директор, то это уже официальное предложение!

Маша поняла, что не понимает вообще ничего. Суслин вполне может спросить у Элеоноры о чем угодно как старый знакомый. Что за тайны Мадридского двора? Она уже открыла рот, чтобы потребовать объяснений, но тут же осеклась. Если после сегодняшней взбучки она станет еще чего-то выяснять, он ее вообще прибьет!

Пребывая в крайне недоуменном состоянии, Маша выскочила из салона и, перебежав улицу, зашла в ювелирный. Девушка за стойкой кивнула ей как старой знакомой.

– Привет, Маш.

– Привет, Ир. Элеонора у себя?

– Как всегда, – пожала плечами Ира и, заглянув Маше за плечо, раздвинула губы в сверкающей улыбке.

Подтолкнув замешкавшуюся в дверях Машу, в светлом кашемировом пальто нараспашку и белом костюме в магазин вошел «хозяин жизни». Он обвел зал невидящим взглядом и заявил:

– Мне какой-нибудь перстенек с камушком подороже. Где тут у вас?

Маша юркнула за стойку и бочком скользнула в коридорчик, куда выходила дверь директорского кабинета. Ира за ее спиной заливалась соловьем. Такие покупатели – ее клиентура. Без покупки еще никто не уходил.

Элеонора выслушала Машу, постукивая ноготками по витрине. Потом внимательно рассмотрела снимки камеи.

– Понимаю, чего хочет от меня Лев Моисеевич, но я не специалист по антиквариату, – задумчиво сказала она наконец. – Тут нужен не просто оценщик или эксперт. Суслин отнес камею к началу двадцатого века?

– Да. Сказал, что украшению как минимум сто лет.

Элеонора поправила завиток надо лбом, мимолетно коснулась виска, провела тонкими пальцами по подвеске на шее. Маша, как всегда, засмотрелась.

– Полагаю, вам нужен Музыкант, – вдруг решительно заявила хозяйка ювелирного.

– Какой музыкант? Зачем музыкант? Не надо нам никакого музыканта! – испугалась Маша.

– Музыкант – фамилия. А зовут – Яков Михайлович. Он историк. Много лет работал в Алмазном фонде, потом вернулся на родину. Сейчас служит в Эрмитаже. В антикварной ювелирке разбирается как никто. Он точно сможет помочь. Если заинтересуется, конечно.

– Лев Моисеевич заплатит за экспертизу, но он хотел бы сделать это неофициально.

– Я понимаю. Так бывает. Только Музыкант – человек особый. Он возьмется, если ему будет интересно. Хотя, думаю, эта вещица его заинтригует.

Элеонора вынула из сумочки телефон и наманикюренным ногтем набрала номер.

– Яков Михайлович, добрый день, – начала она и, кивнув Маше, удалилась в кабинет.

По ее лицу ничего понять было нельзя, но Маша почему-то вообразила, что у Элеоноры с этим Музыкантом наверняка роман. Иначе и быть не могло. Все мужчины при встрече с Элеонорой должны непременно в нее влюбляться.

– Он приедет в магазин послезавтра к двенадцати.

Элеонора была ровна и спокойна. А может, и нет никакого романа. И чего это ей везде романы мерещатся? Наверное, потому, что у нее самой их нет. А видно, хочется! Ведь хочется?

Наверное, на Машином лице отразились ее мысли, потому что Элеонора вдруг сказала:

– Вы очень красивы, Мария, вы знаете?

– Я?

Маша поразилась настолько, что даже села на хрупкий дизайнерский диванчик, стоящий возле стола директрисы.

– У вас совершенно необычное лицо. Финно-угорского типа.

– Папа говорит – «мордва».

– Вероятно. Овал. Скулы. Они точно оттуда. Хотя, полагаю, кровей в вас намешано немало. И именно это делает лицо таким притягательным. Черные волосы, белая кожа. Особенно хороши глаза. Очень светлые и как будто угольком обведенные. Прямо колдовские. И форма чудесная. Миндалевидная. У вас вообще не серийная внешность. Вы – представитель редкого типажа. Женщина-зима. Холодная зима. Кто-нибудь вам говорил?

Маша, совершенно сокрушенная услышанным, помотала головой. Элеонора мягко улыбнулась.

– Если позволите, я дам вам совет. Можно?

Маша кивнула и замерла.

– Чтобы открыть миру свою красоту, нужно чуть-чуть над ней поработать. Например, убрать эту гулю из волос на темени. Вы ведь не китайский мандарин. Нужна правильная стрижка. И тогда даже косметика не понадобится. Хотя глаза можно подчеркнуть. И еще… Одежду следует поменять. Вернее, цвет. Черный и серый, разумеется, практичны, признаю, но женщине зимнего типа идут совсем другие оттенки.

Элеонора села рядом на диванчик и заглянула Маше в лицо.

– Я вас не обидела?

– Откуда вы все это знаете?

– Мне всегда нравилась эта тема. Кроме того, по образованию я художник. Когда-то работала в компании, которая издавала глянцевый журнал. Хорошая школа.

– А в ювелирный как попали?

– Банально, – небрежно махнула рукой Элеонора. – Муж подарил при разводе. Обычно так и бывает.

Маша кивнула, словно и не сомневалась, что именно так и бывает.

– А что мне надо делать, чтобы… ну, измениться? Найти стилиста?

– Мне кажется, пока можно обойтись хорошим парикмахером. А там посмотрим. Если позволите, я вам немножко помогу.

– Поможете?

– А что? Мне было бы очень интересно! Разрешите?

– А то!

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Целый день у Маши было отличное настроение. Много ли человеку надо? Лев Моисеевич, похоже, успокоился, и Маша была довольна собой. Так быстро и ловко нашла эксперта! А тут еще перспектива превратиться в шикарную красотку!

Однако к вечеру она постепенно стала переживать. Вдруг резкая перемена в облике ее вовсе не обрадует, а как раз наоборот? Конечно, только дурак откажется от неожиданно появившейся возможности слепить из себя что-то лучшее. Стать «покрасивше», как сказала бы Любаша. Но все же как-то стремно.

Рабочий день приближался к концу, и она все чаще поглядывала в окно в ожидании прекрасной Элеоноры, ее, как выяснилось, феи-крестной. Наконец ювелирный закрылся. А что, если она забыла? Или передумала? Такой ли королеве возиться с провинциальной замарашкой!

Наконец хозяйка «Сапфира» вышла на крыльцо. Маша кинулась в подсобку за курткой и в мгновение ока выскочила на улицу. Элеонора помахала ей рукой и пошла к машине. Маша перебежала дорогу и потрусила за ней, чувствуя, как с каждым шагом где-то в животе растет дискомфорт.

Ехали всего ничего. Минут десять. Но когда автомобиль остановился у парикмахерской, Машин дискомфорт был уже размером с мамонта. Зачем она согласилась? Кому мешала ее гуля? Хорошая гуля! Можно сказать, отличная! Волосы не мешают, и шее не жарко.

Элеонора оглянулась и, увидев, что Маша плетется за ней, еле переставляя ноги, взяла ее за руку и быстро подвела к маленькой женщине в джинсах и простой футболке.

– Света, это та девушка, о которой я говорила.

Парикмахер окинула клиентку наметанным взглядом.

– Отлично. Не будем терять времени.

И быстренько усадила Машу в кресло.

– Я должна предупредить, что всегда поворачиваю женщин спиной к зеркалу. Увидите уже результат.

Маша поняла, что ей конец, и закрыла глаза.

Вернувшись домой, она сразу бросилась к зеркалу и простояла перед ним не меньше получаса. Все не могла поверить, что эта прекрасная собой особа – она. Маша.

Как такое может быть, чтобы простыми ножницами сотворить нечто подобное? Вот кто настоящая волшебница! Парикмахер Света! Прямо Гарри Поттер какой-то!

Куда бы пойти, чтобы покрасоваться? Маша почесала нос и тут же отдернула руку. Красивые женщины носов не чешут!

Сегодня тренировка, может, там ее красоту кто-нибудь оценит? Хотя верится с трудом. Вряд ли парни вообще заметили, что она девушка. Что поделаешь, айкидоки! Им не до пустяков!

Маша вздохнула и пошла собирать спортивную сумку. Выходя из квартиры, она напоследок глянула в зеркало. Ну и пусть никто не заметит! Она-то знает!

Насчет тренировки Маша оказалась права, но на следующий день она все же получила свои пять минут славы.

– Ничего себе! Какая ты красивая! Теперь всегда так стригись! – восхитилась добрая Наташа.

– Мэри, блин! Вот это апгрейд! Тюнинг по полной! Так че, может, вечерком прошвырнемся по Невскому?

Костик с готовностью пригладил соломенные патлы.

Наташа немедленно оскорбилась и ушла в подсобку. Вот кретин!

– Дурак ты, Костик! Лучше поищи накладную на подсвечники!

– Нашел уже. Вчера.

– Больше не теряй, а то что-нибудь важное профукаешь!

– Это ты о чем? – подозрительно покосился Костик.

Да, такого не прошибешь!

Заслышав громкий разговор, из кабинета тут же выбежал директор и застыл, словно пораженный молнией.

– Муся?

Маша покрутилась перед ним так и этак.

– Хороша! – сказал Лев Моисеевич и подумал, что прохвоста Костика надо бы перевести в магазин на Васильевском.

И вообще, надо присматривать за девочкой! Столько ухарей развелось!

Музыкант

На следующий день они со Львом Моисеевичем встречали Музыканта, который вопреки ожиданиям оказался совсем не старым человеком. Маша решила, что ему немногим больше сорока, но одет известный историк был так, словно явился из другой эпохи. Странного вида плащ с пелериной, твидовый костюм-тройка, брошь в форме головы оленя на лацкане и ярко-красная бабочка. Особенно впечатлили Машу трость и клетчатая шапка на голове, похожая на бейсболку, но с двумя козырьками, спереди и сзади, и ушами, связанными бантиком наверху. Потом Лев Моисеевич объяснил, что этот головной убор называется «шляпа охотника за оленями». После этого Маша впечатлилась еще больше. И где у нас тут олени?

В кабинете директора Яков Михайлович, сняв плащ и аккуратно пристроив свою удивительную шляпу на жардиньерку у двери, долго рассматривал камею через лупу, потом потребовал сделать для него несколько фотографий высокого разрешения и спросил, сколько у него времени.

– В понедельник я должен дать владельцу ответ, – ответил Суслин.

– Могу я узнать имя владельца?

– Пока решение не принято, простите, нет.

– А бумаги?

– Владелец уверяет, что это просто семейная реликвия, не более того.

Яков Михайлович еще раз внимательно посмотрел на камею, а потом на Льва Моисеевича. Маше показалось, что он что-то напряженно вспоминает.

– Можете что-то сказать прямо сейчас? – спросил Суслин.

– Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, я уже встречал эту вещь.

– Уверены? – спросил Лев Моисеевич и подставил собеседнику левое ухо.

– Не хочу вас напугать, повторяю, что мне, возможно, изменяет память…

– И все-таки.

– Почти нереально… И все же, думаю, я видел эту вещь…

Лев Моисеевич пододвинул ухо еще ближе.

– Где же?

Ответ удивил.

– На фотографии. Эта камея могла принадлежать Александре Федоровне, жене последнего российского императора.

Яков Михайлович наморщил лоб.

– Минуточку. Возможно, мы проверим это прямо сейчас.

Он достал сотовый и стал что-то в нем искать.

– Слава богу, нашел. Все-таки профессиональная память не подвела.

И протянул телефон.

С экрана айфона на них смотрела императрица Александра Федоровна, сидящая в кресле с каким-то рукодельем в руках. Лев Моисеевич увеличил изображение, и они с Машей увидели на груди женщины знакомое украшение. Суслин смотрел на фотографию довольно долго.

– Да, похоже, это наша камея, – наконец сказал он и поднял глаза на Музыканта.

– Не хочу быть столь же категоричным, ведь вживую камею мне увидеть не довелось.

– Но вы…

– Да, я много лет занимался драгоценностями царской семьи, даже книгу написал, но не все они, как вы понимаете, сохранились. Утеряно довольно много. О судьбе именно этой камеи я сейчас поведать не могу. Мне нужно время.

Поскольку директор антикварного магазина и его прелестная помощница со светлыми колдовскими глазами молчали, Яков Михайлович понял, что от него ждут большего.

– Наверняка вам известно, что часть фамильных ценностей семье отрекшегося императора удалось забрать с собой сначала в Тобольск, а затем в Екатеринбург. Они спрятали все это в одежде, например в корсетах княжон. Один из тех, кто участвовал в расстреле Романовых, Юровский, вспоминал, что пули наганов рикошетом отскакивали от одежды царских дочерей и даже штык не мог пробить корсажа. Позже, когда тела убитых привезли к шахте и стали снимать с них одежду, обнаружили вшитые в корсеты драгоценности. У Александры Федоровны в платье нашли жемчужный пояс, состоявший из нескольких ожерелий. У княжон тоже. Всего почти восемь килограмм драгоценностей. И это была лишь часть. Что-то осталось лежать на месте, где останки сжигали. Одно время все изъятое хранилось в подполе одного из домов Алпатьевска. Спустя год, когда красные снова заняли Екатеринбург, драгоценности достали и увезли в Москву. Что стало с ними потом, доподлинно не известно. По одной из версий, большевики просто разобрали украшения на составные части и продали по отдельности.

Яков Михайлович вздохнул, словно сокрушаясь о давней трагедии.

– Другая часть драгоценностей была передана царской семьей на хранение доверенным лицам еще в Тобольске. Монахиня Марфа Уженцева вместе с неким Василием Корниловым прятали их до тридцать третьего года, пока за ними не пришли. Тогда было изъято сто пятьдесят четыре предмета. Уженцеву и Корнилова расстреляли, а сами ценности, среди которых были и колье, и изделия Фаберже, и бриллианты, снова исчезли без следа. Специалисты считают, что с ними поступили так же – раздраконили и продали, чтобы пополнить оскудевшую казну. Кстати, малая часть фамильных драгоценностей из тех, что были найдены на Урале после гибели Романовых, хранится в мужском монастыре недалеко от Нью-Йорка. Но среди этих немногочисленных вещей камеи нет.

Яков Михайлович посмотрел на внимательные лица своих визави.

– Выскажу гипотезу, что данная камея могла быть среди тех драгоценностей, которые члены царской семьи тайно вывезли, направляясь в ссылку.

– Откуда такой вывод?

– Фотография, на которой на императрице кулон с камеей, сделана в Царском Селе уже после ареста в тысяча девятьсот семнадцатом году. Следовательно, украшение могло уехать с ней в Тобольск. Многие исследователи с этим согласились бы.

– Но вы думаете иначе? – спросила Маша.

– Разумеется, это только предположение, но рискну высказать мнение, что камея никуда не уезжала и была изъята или, скажем, просто украдена еще в Царском Селе. А значит, в период с восьмого марта по тридцать первое июня семнадцатого года.

– Что заставило вас так думать? – поинтересовался Лев Моисеевич и поднес поближе к Музыканту ухо.

– Вывезти старались только самое ценное в смысле стоимости и то, что можно было спрятать в одежде. Носить украшения открыто все равно было невозможно.

– А камея разве дешевая? – поразилась Маша.

– Отнюдь. Однако не настолько ценная, чтобы тащить ее через полстраны. Так что пытаться узнать, где украшение обитало до сих пор, – дело безнадежное. Если только вам не расскажет сам владелец.

Музыкант испытующе взглянул на Суслина. Тот молчал.

– Однако, – продолжил Яков Михайлович, – могу попытаться выяснить, как и когда она появилась в России. Ну и авторство установлю, конечно. Мне будет интересно.

– Правда? – забывшись, спросила Маша.

Яков Михайлович посмотрел в наивные девичьи глаза и, улыбнувшись, кивнул.

– Безусловно. Сделаю заключение о подлинности изделия и при следующей встрече непременно поведаю историю появления камеи у Александры Федоровны. Специально для вас, мадемуазель.

Маша зарделась. Лев Моисеевич тут же выставил вперед ухо. А ну как этот Музыкант начнет кадрить юную неопытную особу? Надо быть начеку!

– Разумеется, ваш труд, господин Музыкант, будет достойно оплачен, – быстро сказал он, чтобы отвлечь Якова Михайловича от созерцания Мусиного лица.

– Не сомневаюсь и постараюсь дать свое заключение как можно быстрее.

– Сколько времени вам нужно реально? – спросил Суслин.

– К понедельнику не успею однозначно, – решительно заявил Музыкант. – Постараюсь к среде; если не смогу, сообщу. – И добавил: – В принципе, нет ничего странного, что камея оказалась в частных руках. Но почему она всплыла именно сейчас?

Яков Михайлович помолчал и глянул на Суслина испытующе.

– А вы допускаете, что вещь может иметь криминальное происхождение?

Лев Моисеевич задумчиво потер свое знаменитое ухо и посмотрел Музыканту прямо в глаза:

– Если и допускаю, то надеюсь, о моих сомнениях никому не станет известно.

– Только не от меня, – слегка поклонившись, твердо сказал Яков Михайлович.

– И не от меня, – пискнула Маша.

Аленка

В понедельник хозяин камеи не явился. Во вторник – тоже. Лев Моисеевич пытался дозвониться, пару раз даже при Маше, но телефон был выключен.

Маша видела, что Суслина тревожит камея. Наверное, тот, что принес украшение, не похож на наследника царской династии. Мысленно она перебрала всех посетителей, появлявшихся в антикварном салоне в последние две недели. Только двое из них встречались с директором. Остальные просто покупатели. Первый был явно из проверяющих. Их Маша уже умела распознавать с первого взгляда. А вот второй… Маша старательно восстановила в памяти его облик. Лет тридцать пять. Довольно крепкий, коротко стриженный. Походка такая… вразвалочку. На правой руке татуировка. Она это заметила, когда, проходя мимо, мужик полез в карман куртки, словно хотел что-то достать. Нет, ни на коллекционера, ни на потомственного дворянина он похож не был. Скорее на простого работягу. На таксиста, например. Или на автомеханика. А почему, кстати, автомеханика? Ах да, руки у него такие, словно часто имеют дело с машинным маслом. Когда отец недолго работал в автосервисе, у него тоже такие были. С другой стороны, внешность никакой не показатель. Элеонора выглядит и ведет себя как королева, а на самом деле – из обычной семьи. Но в любом случае то, что у Льва Моисеевича есть насчет владельца камеи какие-то сомнения, можно понять. Она на его месте тоже засомневалась бы. Если, конечно, она думает на того человека.

Лев Моисеевич ждал среды, чтобы увидеть заключение Музыканта, но вместо этого в магазин пришел Диман Ширяев.

Машу он увидел сразу, благо она стояла у витрины перед самыми дверями, и, подойдя, уставился наглыми ментовскими глазами. Сейчас отпустит тупую шуточку, причем так, чтобы всем было хорошо слышно. Маша собралась с духом и посмотрела посетителю прямо в глаза.

В них вопреки ожиданиям читалось некоторое удивление, а на физиономии – что-то похожее на легкое остолбенение. С чего бы?

– Добрый день, чем могу помочь? – начала она.

– Я это… Здравствуйте. – Диман кашлянул.

– Хотите что-то приобрести? – Маша дежурно улыбнулась.

– Нет. Я это… – И снова кашлянул.

Маша подняла бровь.

– Короче, – наконец взял себя в руки Диман, – капитан Ширяев, следственный комитет. Мне ваш директор нужен. Позовите.

– Минуту.

Маша набрала номер.

– Лев Моисеевич вас ждет.

Маша сделала приглашающий жест и еще раз любезно улыбнулась. Ширяев, словно неохотно, проследовал в сторону директорского кабинета.

Что нужно от них следственному комитету? Изнывая от любопытства, она пару раз даже прошлась мимо кабинета Суслина. Нет, ничего не слышно.

Наташа позвала ее в торговый зал, и Маша ненадолго отвлеклась. Когда она снова посмотрела на часы, оказалось, что капитан проторчал у директора почти сорок минут. Ого! Не зная, что и думать, она вновь направилась в сторону кабинета начальника и тут же столкнулась с Ширяевым. Тот как будто только этого и ждал.

– Вы работаете здесь продавцом? – с ходу начал он.

– Продавцом-консультантом, – поправила зачем-то Маша.

– Ваша фамилия? – продолжил капитан и достал блокнот.

Маша почувствовала, что за ее спиной стало тихо. Наташа с Костиком так и замерли.

– А в чем дело? – строго спросила она.

– У нас есть к вам вопросы, – не менее строго ответил Ширяев.

– В связи с чем?

– Узнаете, когда придете в следственный комитет для беседы.

– А с какой…

– Прошу ответить на мой вопрос.

– Мария Николаевна Заречная.

Ширяев даже ухом не повел на фамилию. Только записал в блокнотик. Видать, излишками образованности не страдает.

– Жду вас завтра по этому адресу. – Он протянул ей визитку и добавил: – Опаздывать не советую.

Маша чуть не послала капитана к черту, но вовремя прикусила язык.

Не хватало еще нагрубить следственному комитету.

Когда Ширяев, оглядев притихших сотрудников, не торопясь удалился, Маша кинулась ко Льву Моисеевичу.

Тот сидел за столом, задумчиво разглядывая его полированную поверхность.

– Лев Моисеевич, можно?

Суслин кивнул, не отрывая взгляда от столешницы.

– Что-нибудь случилось? Извините, может, не стоит спрашивать, но… я волнуюсь.

– Пока не стоит, хотя… Честно признаюсь, сам в полнейшем раздрае.

– Я могу узнать, чего хотел от вас Ширяев?

– Ты его знаешь?

– Сталкивались на тренировке.

– Ах да. Я и забыл, что ты у нас Джеки Чан.

– Джеки Чан в другом стиле работает. Я – Стивен Сигал.

– Хрен редьки не слаще.

– Это точно.

Наверное, Лев Моисеевич не хочет обсуждать с продавцом то, зачем приходил капитан Ширяев. И чего она полезла со своими вопросами! Совсем забыла, что надо соблюдать субординацию. Разбаловал ее директор!

– Он приходил по поводу Аленки.

– Ка… какой Аленки?

– Оказывается, хозяина нашей камеи убили.

– Ничего себе! – ахнула Маша. – И при чем тут мы?

– У него в телефоне наш номер. Капитан хотел выяснить, зачем он сюда звонил и приходил ли в салон. Врать не было смысла, и я смиренно покаялся. Да, говорю, звонил и приходил.

– Вы сказали про камею?

Суслин поднял на нее глаза и закрыл рукой левое ухо. Словно не хотел, чтобы его главный воспринимающий орган услышал то, что он собирался сказать.

– Ничего я ему не сказал. Ни единого словечка. Врал, как барон Мюнхгаузен. На голубом глазу. Набрехал, что тот искал подарок для женщины. Редкую вещь. Я взялся ему помочь.

– Почему? – Маша затаила дыхание.

– Вовремя понял, что эта Аленка нашей камее не хозяин.

– Да почему Аленка? Он голубой, что ли?

– Фамилия этого мужика – Васнецов. Насчет голубого – не знаю. Аленка – его воровская кличка, или, как сказал капитан, погоняло. По названию известной картины, как я понял. Васнецов – вор и бандит. Вчера его зарезали на какой-то хате.

Маша посмотрела на директорское ухо, закрытое ладошкой, и уточнила:

– Вы не отдали камею, потому что уверены: к убийству она отношения не имеет, или наоборот?

– Просто испугался, что ее заберут, засунут в пакетик, приобщат к делу, положат в сейф и благополучно забудут. А мы никогда не узнаем, откуда она взялась. Она пропадет еще на сто лет! Или на триста!

– Лев Моисеевич, но ведь это опасно!

– Сам знаю! Но что мне было делать? Ясно как дважды два, что Аленка у кого-то ее украл. Или ты считаешь, что он законный владелец?

– По правде, мне показалось, что на наследника царских драгоценностей он не похож.

– Вот именно.

– Но мы с вами тоже не имеем на нее права, – тихо сказала Маша.

– Ты что, думаешь, я ее прикарманить решил?

Именно так Маша и подумала, но сказать не решилась.

Лев Моисеевич отпустил свое ухо и уставился на Машу.

– Ты что, Муся, считаешь меня таким же ворюгой, как эта Аленка?

– Да что вы, Лев Моисеевич! – пошла на попятный Маша, хотя ничего иного предположить не могла.

Директор вперил в нее подозрительный взгляд. Она преданно вытаращила честные глаза.

Лев Моисеевич оставил в покое ухо и задумчиво провел рукой по плеши.

– Эта камея не просто вещь с историей. Ну, императрица и все такое… Она удивительна и прекрасна сама по себе. Вот посмотри. Сардоникс как основа, а в оправе – рубины и бриллианты. Индийский сардоникс в качестве материала для камеи очень удобен. Многослоен, разнообразная цветовая гамма: сочетает белый, желтый, красный и коричневый слои. Взгляни.

Маша сунулась поближе.

– Видишь? Слои тонкие, но яркие. Изображение Александры Федоровны очень живое и выразительное. Черты лица переданы изумительно! Рубины и бриллианты чистой воды, хотя и не очень большие. Все безупречно! Но дело даже не в этом. Не знаю, смогу ли объяснить тебе, Муся, но эта камея создана с любовью. Разумеется, русская императрица некачественную вещь на шею не повесит. Работа тонкая, мастерская. Камни, само собой, отличные. Но есть что-то еще. В нее вложено много личного. Это почти невозможно как-то обосновать, можно только почувствовать. Тут пахнет любовью, дорогая Муся. Да-с. Любовью. И мне ужасно хочется убедиться, что чутье меня не обманывает. Глупо. Понимаю. И опасно. Но я не смог. Не смог отдать камею просто так, как какой-нибудь «вещдок»! К тому же никто не доказал, что камея связана с убийством бедной Аленки. Возможно, я пострадаю от своей опрометчивости, но Рубикон перейден, и будем надеяться, что Бина Рафаэльевна об этом никогда не узнает, – неожиданно закончил Лев Моисеевич.

Маша посмотрела в блестящие подлинным вдохновением маленькие коричневые глазки.

– И что мы собираемся делать?

– Мы дождемся результатов экспертизы. Мы узнаем о камее все и тогда решим, какого будущего достойна эта вещь!

– А я зачем вам нужна?

– Как зачем? – искренне удивился Лев Моисеевич. – Ты будешь моей сообщницей! Кто-то ведь должен прикрывать мои противоправные действия!

Маша поперхнулась.

– Вы шутите?

– Ничуть.

– И как я это буду делать?

– Отвлекать милиционэров! – упирая на букву «э», уверенно заявил директор.

И видя, что Маша смотрит на него очумелым взглядом, пояснил:

– Тебя вызвали на допрос, так?

Маша кивнула, все еще не понимая, о чем ей толкует Суслин.

– А ты не удивилась, что вызвали только тебя? Ни Наташу, ни Константина в следственные органы не пригласили. Почему?

Маша оторопело посмотрела на Льва Моисеевича.

– Ааа… Вот то-то!

Суслин потряс перед ней пальцем.

– Да что то-то? – рассердилась она.

– Вот непонятливая! Сразу видно, невинная девица! К появлению в магазине Васнецова ты имеешь отношение не больше, чем остальные. К тому же я заявил, что Васнецов общался лишь со мной и более ни с кем. Однако капитан все же вызвал на допрос именно тебя. Повторяю, почему? Все очевидно. Ты ему понравилась. Не нужен ему никакой допрос. Ему нужна ты! Вот поэтому…

– Лев Моисеевич, у вас что, крыша поехала?! – не выдержала Маша. – Если Ширяев вызвал меня, то только потому, что я стояла ближе всех к вашему кабинету на тот момент! Завтра он вызовет всех остальных! И Наташу, и Костика, и вашу ненаглядную Изольду! Вы как ребенок, честное слово! У них просто метода такая! Одного вызывают, а другие пугаются, начинают дрожать, а потом быстренько колются на допросе!

Лев Моисеевич схватил ее за руку и сжал так крепко, что она охнула.

– Нельзя никого вызывать! Ты должна убедить капитана, что вы все ничего не знаете! Ведь так и есть на самом деле!

– Я не смогу ни в чем его убедить, поверьте! Он хам и шовинист! Он будет передо мной выделываться до упора!

– Тем лучше! Пусть выделывается, выкаблучивается, выпендривается! Нам именно это и надо! Когда мужчина распускает павлиний хвост, мозги у него отключаются автоматически!

– Да вы соображаете, о чем просите?

– Разумеется. Это и называется сообщничеством!

Маша подняла глаза и с тоской поглядела на потолок. Ну как объяснить этому невозможному Льву Моисеевичу, что ни на что подобное она не способна?

Она посмотрела на директора. Вид у него был самый решительный.

– Ну хорошо. Допустим, у меня это получится. Музыкант должен прислать заключение сегодня. Что дальше?

– Отлично! Будем плясать от того, что выяснит наш уважаемый профессор. Ждать осталось недолго.

Людвиг Гильберт

Однако звонок Музыканта их разочаровал. Профессор решительно потребовал дополнительного времени, заявив, что экспертиза вещи такого уровня должна быть безупречной.

Лев Моисеевич поохал, сетуя, что владелец камеи будет недоволен, но согласился подождать еще неделю.

– Ну что ж, – резюмировал он, повесив трубку вычурного аппарата начала двадцатого века, стоявшего на директорском столе, – все к лучшему! Чем качественнее Музыкант сыграет, простите за каламбур, свою партию, тем легче будет понять, что нам делать с этой прекрасной, дивной, великолепной камеей! Все идет отлично!

– Вашими устами, Лев Моисеевич, только мед пить!

– Не гунди, Муся! Я верю в Тору и наш успех!

Маша только головой покачала.

Положив трубку, Яков Михайлович еще минуты три задумчиво смотрел на свой новенький и дорогой телефонный аппарат, а потом встал, подошел к окну и стал любоваться на ноябрь.

В Петроградском районе из-за близости к Финскому заливу и двум Невкам – Средней и Малой – всегда холодней и ветреней, чем в других частях города. По крайней мере, Якову Михайловичу хотелось так думать. Знакомые не раз предлагали ему перебраться поближе к цивилизации, да и возможности были, но квартира на Петроградке была еще прадедова, с корнями, уходящими в дореволюционные времена, и Музыканту нравилось считать, что он продолжатель традиций рода и в каком-то смысле страстотерпец, потому что живет в немодном районе и терпит неудобства из-за ветров и холодов. Все это были, конечно, глупости, но, честно говоря, развлечений у одинокого доктора наук было не так уж много, поэтому размышления на эту тему веселили его долгими вечерами.

Снег за окном, как и всегда на Петроградской стороне, не просто шел, а куда-то несся, словно боялся не успеть. Старые рамы поскрипывали, из щелей ощутимо дуло. Почему он не сказал Суслину: камея не та, что носила императрица? Ведь со вчерашнего дня он в этом абсолютно уверен. Похожа, да. И очень. Но не та. Хотя автор у них, несомненно, один.

Причем суслинская камея отнюдь не копия той, первой. Автор не пытался добиться абсолютного сходства, да это и невозможно, когда речь идет о натуральных камнях. Сардоникс, рубины, бриллианты. Тут Суслин разобрался бы лучше, но он и сам знает, что двух одинаковых камней в природе не бывает, и если автор задумал сделать точную копию изделия, ему придется очень постараться. Однако, внимательно изучив изображения обеих камей, Яков Михайлович пришел к заключению, что мастер не ставил задачу сделать их идентичными. Он изготовил две камеи, сделав их похожими друг на друга, но не скрывая различий. Зачем ему это понадобилось? Возможно, он собирался предложить той, для кого камея изготавливалась, выбор? Да нет, если речь идет о подарке персоне такого уровня, как жена императора, это не принято. Даже наоборот! Получая подарок, императрица должна быть уверена, что вещь единственная в своем роде! Иначе может случиться такой конфуз, что дарителю не поздоровится!

Так зачем же Людвиг Гильберт родил для императорской камеи сестричку?

Имя автора камеи Музыкант выяснил довольно быстро.

Ювелирный дом Гильбертов славился не только в герцогстве Гессен, но и во всей Германской империи с незапамятных времен. Геммы, выполненные из резного полудрагоценного камня с выпуклым изображением, иначе говоря – камеи, были их визитной карточкой.

Людвиг Гильберт, продолжатель славного рода, родился в тысяча восемьсот семьдесят втором, в один год с Алисой Гессенской, будущей супругой Николая Второго, и даже в том же городе – Дармштадте.

Яков Михайлович выяснил, что Гильберты приходились Гессенам дальней родней по линии герцогини Вильгельмины Баденской, известной тем, что бросила законного мужа и практически открыто жила со своим камергером бароном Августом фон Сенарклен де Гранси, исправно рожая детишек, которых ее старый муж Людвиг всех до единого признал за своих.

Людвига, кстати, и назвали в честь покладистого рогоносца, что, впрочем, не помешало молодому Гильберту счастливо жениться и прожить в браке со своей Августой добрых пятьдесят лет.

Возможно, именно родство стало причиной того, что когда после дифтерии тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, унесшей жизни матери и сестры Алисы, ее забрала к себе бабушка, королева Великобритании Виктория, Гильберты отправили туда же своего единственного сына. Людвиг жил недалеко от Осборн-хауса на острове Уайт, где обитала Алиса Гессенская, и был участником ее детских игр.

Потом их пути разошлись надолго, но, видимо, связи они все же не теряли, поэтому в тысяча девятьсот двенадцатом году на тезоименитство, которое Александра Федоровна отмечала двадцать третьего апреля в память мученицы Александры, Людвиг Гильберт преподнес подруге детства драгоценную камею.

Императрица там изображена в профиль и в том возрасте, когда она еще была юной Алисой Гессенской. Поскольку ювелирный дом Гильбертов не являлся поставщиком двора, Людвиг не мог использовать официальный вензель императрицы или ее шифр, поэтому на оправе камеи в окружении драгоценных камней он выгравировал две буквы – А и Г. Алиса Гессенская.

В том, что подарок понравился императрице, сомневаться не приходилось. Даже находясь под арестом в трагические дни семнадцатого года, Александра Федоровна надевала кулон с камеей, и не только потому, что он напоминал о временах, когда она была безусловно счастлива, но и оттого, что подарок этот она получила из рук преданного друга детских лет.

Выяснив обстоятельства появления камеи среди украшений императрицы, Яков Михайлович был растроган. История привязанности двух людей столь разных судеб длиною в несколько десятилетий была светлой и грустной одновременно.

Людвиг Гильберт скончался в почтенном возрасте в своем доме в том же Дармштадте. Наверняка он знал, как трагично закончились дни его подруги Алисы, и горевал о ней. Думал ли он о том, что стало с его подарком?

И для кого он изготовил вторую камею?

Яков Михайлович решил, что непременно это выяснит, тем более история камеи – прекрасный повод обратиться за помощью к Тате.

Музыкант не был затворником и женщин любил всегда, но по-разному. На заре туманной юности, в далекие студенческие годы он женился на пустоголовой милашке Наденьке, надеясь, что со временем эта пустоголовость перейдет во что-то более или менее интеллектуальное. Но чуда не случилось, и Наденька ушла к Ашоту, которому нравилась ее попа.

Эту потерю Яша пережил достойно, но больше жениться не спешил. Все выбирал. Ну а потом начались диссертации, конференции, публикации и лекции. Женитьба перестала быть актуальной темой в жизни известного ученого Якова Михайловича Музыканта.

И вот, когда собственное будущее представлялось ему вполне определенным, появилась Тата.

Даже не появилась, а возникла из мрака университетской библиотеки, в которой в тот знаменательный день перегорели пробки.

Музыканту срочно понадобилась монография одного из коллег, он прибежал в библиотеку и стал требовать разыскать нужную ему работу немедленно. Невидимая в темноте новая сотрудница занервничала, стала что-то объяснять, он раскричался, зачем-то стал грозить ей увольнением, она что-то расстроенно лепетала… Тут зажегся свет, и он увидел Блаженную Беатрису Россетти.

Не картину, конечно, а женщину, как две капли воды похожую на Элизабет Сиддал, жену Данте Россетти, его вечную музу и модель многих художников братства прерафаэлитов. Чудесные золотые волосы, как у ангелов на полотнах эпохи Возрождения, нежное лицо и огромные серые глаза. Яков Михайлович обожал прерафаэлитов в целом и Джона Милле в частности. Особенно ценил «Офелию», которую тот писал как раз с Лиззи. Но в этот раз перед ним предстала именно Беатриса. Печальная и смиренная перед лицом неизбежности, с возведенными к небу страдающими очами.

Его оцепенение длилось так долго, что Лиззи, которую, как выяснилось, в миру звали Тата, совершенно растерялась. И только увидев в ее глазах слезы, Музыкант пришел в себя настолько, чтобы извиниться за свою несдержанность и в самых изысканных выражениях попросить не беспокоиться насчет монографии. Он придет за ней в другой раз.

Другой раз наступил на следующее утро.

Явившийся к открытию библиотеки Яков Михайлович был абсолютно уверен, что влюблен окончательно и бесповоротно.

Однако, хотя это случилось два года назад, их с Татой отношения по сию пору пребывали в зачаточном состоянии. Нет, она не была замужем и на вспыльчивого профессора смотрела вполне благосклонно, но Яков Михайлович все еще не мог преодолеть шока, который настиг его тем знаменательным днем. При встрече с Татой он трепетал и волновался так, что общение становилось мучительным для обоих.

Однако он использовал любую возможность, чтобы обратиться к ней. Хоть за чем-нибудь. В этот раз – за помощью в разгадывании тайны камеи.

– Да будет так! – вслух сказал Яков Михайлович и набрал заветный номер.

Кроме необыкновенной красоты, Тата обладала еще несколькими исключительными качествами – она была на редкость терпелива и могла найти что угодно где угодно. Сегодня это было кстати как никогда.

Рассказывая Тате историю камеи, Яков Михайлович увлекся, поэтому волновался меньше, чем обычно, и это было шагом вперед. Тата очень быстро поняла стоявшую перед ней задачу, обещала, что займется поиском немедленно, и в конце сказала:

– Я позвоню вечером и все расскажу.

От этих слов, сказанных, как ему померещилось, интимным тоном, у профессора по спине пробежала большая стая очень крупных мурашек, он покраснел – хорошо, что они говорили не по видеосвязи, – и, пролепетав невнятное «буду ждать», отключился. Уф!

Яков Михайлович уже знал: когда Тата начинала что-то искать, то пропадала со всех радаров. Конечно, можно увидеться с ней в библиотеке, но по опыту известно, что лучше этого не делать. Следовало набраться терпения и ждать. Суслин дал ему неделю, значит, как минимум дней пять Тату дергать не стоит. Потом она позвонит сама.

Тата позвонила к концу пятого дня.

Яков Михайлович не смог сдержаться и буквально завопил в трубку:

– Говорите быстрей, в чем интрига! Я просто изнемогаю от нетерпения!

– Да нет никакой интриги, Яков Михайлович, – с ходу вступила Тата. – Все очень просто. Дело в том, что Анна Гильберт, единственная дочь ювелира, в профиль была очень похожа на Александру Федоровну в юности. Гильберт заметил поразительное сходство и изготовил еще одну камею. Для дочери. И выгравировал те же буквы – А и Г. Анна Гильберт. Понимаете? Алиса Гессенская и Анна Гильберт были не только похожи. Совпали их инициалы. Может, именно это удивительное обстоятельство и стало причиной появления второй камеи. Людвиг мог не опасаться. Шанс, что камеи когда-нибудь встретятся, был ничтожным.

– Как же камея Анны попала в Россию?

– Это очень интересная история. Дело в том, что в четырнадцатом году, перед самой Первой мировой, совсем молоденькая Анна вышла замуж за Николая Соболева, офицера лейб-гвардии Измайловского полка. По-моему, он тогда уже был в чине подполковника, следовательно, намного старше жены. Жила семья в Петербурге, недалеко от Троицкого собора, вблизи казарм, где размещались измайловцы. Через год у них родился сын Сергей.

– Смею предположить, что подарок отца она привезла с собой в Россию.

– Думаю, это самое логичное объяснение.

– Забавно! Жена одного из командиров полка, к которому приписан цесаревич Алексей, вполне могла надеть подарок отца на какой-нибудь прием. А на приеме могла появиться императрица. И тоже надеть кулон с камеей. Пути Господни неисповедимы! А наивный Людвиг был уверен, что камеи никогда не встретятся!

– Я тоже об этом подумала, но никаких свидетельств не нашла.

– И что же случилось с камеей Анны дальше?

– Увы, информации не так много, и касается она Николая Соболева. Дело в том, что осенью семнадцатого года во время военных действий он перешел на сторону противника. Короче говоря, сбежал к немцам.

– Штаб-офицер императорского гвардейского полка стал предателем? Это вы хотите сказать? – ошарашенно выдавил Яков Михайлович.

– Искала сведения об Анне и случайно наткнулась на сообщения в газетах. Полковника Николая Соболева заклеймили как предателя родины и офицера, изменившего присяге.

– Непостижимо!

– Почему? У семьи тесные связи с Германией. Жена немка, богатый тесть. А в России уже революция и у власти большевики.

– Когда это было?

– Конец октября семнадцатого.

– Анна тоже уехала?

– Самое поразительное, что нет. Осталась в Петрограде, но поменяла фамилию себе и сыну.

– Снова стала Гильберт?

– Да. Наверное, хотела разорвать связи с мужем-предателем.

– Скорее защитить себя и сына, чтобы пальцем не тыкали.

– Возможно, но ей это не помогло. В начале двадцатых годов Анна Людвиговна Гильберт арестована и расстреляна.

– Расплатилась за преступление мужа?

– И не только она. Их с Соболевым сын также был репрессирован. В тридцать седьмом. Нашла в списках.

– А камея?

– Нигде не всплывала и никогда не продавалась. Я хочу сказать, легально.

– Знаете, Тата, что меня удивляет? Камея превосходно сохранилась. Ни пыли, ни грязи, ни царапин. Камни, оправа выглядят как новенькие. Просто идеально для ста лет безвестности.

– Хотите сказать, что за украшением тщательно ухаживали?

– Во всяком случае, берегли. Можно сказать, как зеницу ока.

– Если она была владельцу так дорога, почему же он решил ее продать? И именно сейчас?

– Черт его знает.

– А кто вам заказал экспертизу камеи? Не владелец?

– Нет. Ко мне обратился директор антикварного магазина. Имя владельца не назвал, но, судя по тому, что потребовалась тщательная экспертиза и я даже получил неделю отсрочки, он, по моим ощущениям, не уверен в безусловно легальном происхождении украшения.

Они замолчали, потому что обоим пришла в голову одна и та же мысль.

– Так камея краденая? – наконец озвучила ее Тата.

Яков Михайлович медленно и задумчиво поднял брови.

Капитан

Насчет «выделывания» Ширяева она ошиблась. Капитан был строг, суров и официален. Должно быть, народу многовато в кабинете, решила Маша и немного успокоилась.

В большом помещении стояло столов шесть, и за каждым сидели сотрудники следственного комитета. Некоторые вели беседы с посетителями. Странно, разве следователи, или как их там, оперативники, не должны носиться по городу в поисках улик и доказательств? Или они раскрывают преступления, не вставая из-за стола?

Пока она над этим размышляла, Ширяев положил перед собой несколько чистых листов, проверил, пишет ли ручка, и поднял на нее глаза.

Красивые, темно-серые, словно стальные. И ресницы красивые. Черные и длинные, как у девушки. Но рожа все равно противная. Наглая и циничная. И весь он с головы до ног наглый и циничный! Даже хуже! И пусть не воображает, что она польстится на его красивые глазки!

Распалив себя, Маша ответила Ширяеву свирепым взглядом и гордо выпрямилась на неудобном жестком стуле. Диман даже отпрянул от неожиданности. Ничего себе! Чего это она? Он еще даже не начал!

Кашлянув, капитан Ширяев взял себя в руки и начал со стандартных вопросов:

– Назовите полное имя, фамилию, дату рождения.

Маша стала отвечать и постепенно успокоилась. Когда капитан наконец перешел к вопросам по существу дела, она вполне контролировала свое состояние и отвечала четко, без запинки.

Видела ли она этого человека? Нет, не видела. Слышала ли от директора фамилию Васнецов? Ни разу. Называли ли ее другие продавцы? Никогда. Известно ли ей, зачем он приходил к директору? Да откуда, если она его никогда не видела? Уверена ли она, что этот человек в магазине не появлялся? Во всяком случае, она его не видела.

Очень быстро Ширяев исчерпал запас вопросов и попросил ее расписаться внизу листа. Она поставила подпись и посмотрела вопросительно.

– Вы свободны, – сказал капитан и стал смотреть в исписанные листы.

Маша направилась ко входу, мечтая только об одном – скорее выбраться из этого душного во всех смыслах кабинета.

На крыльце она остановилась и вдруг почувствовала дикое желание закурить. Она в жизни не держала в руках сигарету, поэтому страшно удивилась. Вот так и становятся неврастениками! Уже на покурить тянет! А потом на что? На водку?

Не успела Маша ужаснуться этой печальной перспективе, как ее окликнули. Машинально обернувшись, она увидела выходящего из двери Ширяева, и ее лицо вытянулось. Как? Еще не все?

– Не пугайся, я не по делу.

Так они на ты? А в кабинете называл гражданкой Заречной!

– Ты сейчас куда? – продолжал Диман, оглядываясь по сторонам.

– Ммм… Домой, наверное.

Он словно только этого и ждал.

– Давай подвезу!

Щас!

– Не стоит. Я как-нибудь сама.

Маша решительно двинулась прочь, но ее тут же поймали за рукав.

– Да чего ты! Боишься меня, что ли?

На слабо хочет взять?

– Конечно, боюсь. Ты у нас приличным поведением не славишься. С девушками не церемонишься. Грубишь. Хамишь. За рукав хватаешь.

– Все-все, сдаюсь! – Ширяев рассмеялся и посмотрел весело. – Признаю ошибки молодости! Прости!

– Бог простит, – сурово ответствовала Маша и снова двинулась прочь. Может, уже отвяжется?

– Ну не отказывайся. Прошу. Клянусь, что просто довезу до дома.

Маша обернулась и посмотрела на капитана испытующе. Он сделал честное лицо и для усиления эффекта поморгал. Позер, подумала Маша, но не смогла удержаться от улыбки. Все-таки ресницы у него чудесные!

Оказалось, у Ширяева отличная машина. Большая, красивая и, как определила для себя Маша, ухоженная. Она с удовольствием забралась на переднее сиденье и скомандовала:

– Вперед и с песней!

Счастливый капитан нажал на газ.

«Скоро буду дома», – расслабленно подумала Маша.

И опять ошиблась. Все-таки не зря Ширяев работал в таком месте. Во время пути он все же уболтал ее заехать на чашку кофе в ресторан. Сама не понимая почему, она согласилась.

Кофе оказался очень горьким и кислым, поэтому пришлось заедать его пирожными. Вот те были на редкость хороши! Пришлось заказать еще!

Ширяев даже почти уговорил ее выпить по бокалу вина, но тут она заартачилась. И насторожилась. А не собирается ли он по пьяной лавочке вытянуть из нее то, чего она говорить не собирается? Про Аленку и камею, например. Маша сразу отвергла все попытки задержать ее еще немного и потребовала выполнения обещания доставить ее домой в целости и сохранности.

Ширяев подчинился без особой радости.

У дома он выскочил из машины, чтобы проводить до парадного. Он еще поспрашивал ее о тренировках и наконец замолчал. Маша, томившаяся от желания поскорей очутиться в своей каморке, подняла на капитана усталые глаза и увидела, что он напряженно смотрит на ее губы. Раздумывает, не пора ли лезть с поцелуями, догадалась она.

– А ты не пробовал заняться мисоги?

– Чего?

Капитан с трудом оторвался от предмета своих вожделений и снова поморгал девчачьими ресницами.

– Мисоги – это обряд очищения холодной водой в Японии. Ну, типа ритуал такой. Сначала в горах проводится практика воздержания от излишеств, а потом – омовение в водопадах, расположенных в святых местах. Немного на наше купание в проруби на Крещение похоже. Там тоже сначала постятся. Говорят, отличное средство для познания чистого опыта и подлинной истины. Не слыхал?

Ширяев посмотрел непонимающе и вдруг хмыкнул.

– Намекаешь, что я слишком несдержан? Типа тороплю события?

Маша улыбнулась.

– Пока, капитан.

И закрыла за собой дверь. Уф!

Ей казалось, что поединок выигран вчистую. Если Ширяев не дурак, то поймет, что она не намерена развивать отношения. В этом случае она его больше не увидит. Ну, если только он снова не вызовет ее на допрос.

Однако оказалось, что на стороне капитана действуют могущественные силы в лице Льва Моисеевича.

Как только она явилась на следующий день на работу, он вызвал ее в кабинет. Сначала долго выспрашивал, что она сказала в следственном комитете, а когда узнал, что они провели с Ширяевым вечер, вдруг задумался. Долго жевал губами, а затем произвел странные действия. Почесал лысину, вспушил остатки волос на затылке, потер левое ухо, пригладил пальцами кустистые брови и сделал доброе лицо. Наблюдая за непонятными манипуляциями, Маша насторожилась. Чего это с ним?

Все разъяснилось, когда Лев Моисеевич поинтересовался, когда они увидятся с «милиционэром» в следующий раз. Маша не сразу догадалась, зачем директору это знать, а поняв, сразу рассвирепела.

– Лев Моисеевич, я вас укушу, честное слово! Чего вы суете мне этого Ширяева?!

– Я? Сую? Да ни боже мой! Я просто интересуюсь на предмет ваших совместных планов!

– Каких таких планов? Нет никаких планов! Вы что, сводничать собираетесь?

– Какой ужас ты говоришь, Муся! Я всего лишь беспокоюсь за невинное дитя!

– Ага! Так я и поверила! Честное слово, я пожалуюсь на вас Бине Рафаэльевне!

Угроза прибегнуть к заступничеству Мудрости Вселенной, как всегда, подействовала на директора отрезвляюще.

– Зачем сразу ябедничать, Мусенька? Да еще на такой верх! Я же без очень задней мысли спросил! Может быть, не глубоко подумав! Просто волнуюсь за тебя, и все!

– А кто предлагал мне соблазнить Ширяева, чтобы отвести от нас подозрения в связи с Аленкой?

– Я?! Соблазнить?!

У Льва Моисеевича глаза вылезли на лоб, а сам лоб сложился гармошкой.

– Ну, голову задурить! Это одно и то же! А теперь взялись волноваться? Это, Лев Моисеевич, лицемерие!

Директор немедленно прикрыл левое ухо ладошкой. Не хватало еще слушать напраслину и хулу!

– Это перебор, Муся!

Но Маша уже разошлась:

– Ну и пусть перебор! Я этого Ширяева на дух не переношу, а пришлось его весь вечер терпеть! Ради чего, я спрашиваю, а?

– Ради дела, Мусенька, только за-ради святого дела сохранения подлинных ценностей от утери и забвения потомков!

– Ну так я уже все сделала! На допросе сказала так, как вы просили!

– Это ты молодец, Мусенька! Большая молодец! Я только за то говорю, что мы должны быть в курсе, как продвигается дело дальше! Только за это! И ни разу за то, чтобы быть соблазненной этим кошмарным капитаном!

Лев Моисеевич распереживался не на шутку, и Маше стало жаль старика. Чего она, в самом деле? Ведь ей тоже ужасно интересно узнать, имеет ли смерть Васнецова отношение к камее.

– Хорошо, Лев Моисеевич, я подумаю. Может, представится случай все выяснить.

Суслин сразу успокоился и повеселел.

– Вот именно, Муся! Именно, если представится случай! Если представится, то мы все будем очень довольны!

Маша вздохнула. Случай, может, и представится, только сумеет ли она использовать его так, чтобы потом не пожалеть? Что касается Ширяева, то не так уж он кошмарен. При всем своем ментовском цинизме и хамстве парень он вполне порядочный. Это понятно даже при ее минимальном опыте отношений с мужчинами. И потом, она может ошибаться, но, кажется, взаправду ему нравится. Без дураков.

А если так, то к чему эти встречи могут привести?

Маша задумчиво почесала нос.

Может попробовать встретиться словно случайно и мимоходом спросить, как идет следствие? Пустой номер! Диман – профессионал и быстро догадается, что у нее в этом деле свой интерес! Ведь тонко вести игру она не сумеет! Только наведет на них подозрения! А если не расспрашивать, то он подумает, что нравится ей! Еще хуже! Капитан не из тех, кого можно держать за подружку. С таким два раза пройдешься, и он заявит на нее права.

Георгиевское оружие

Ее потуги выстроить концепцию отношений с капитаном Ширяевым прервал директор, который копошился у большого сейфа.

– Поди сюда. Смотри.

Лев Моисеевич достал из сейфа что-то длинное, завернутое в кусок замши. Маша подошла и наклонилась. Директор развернул полотно, и она увидела саблю.

– Это знаменитое Георгиевское оружие. Золотая сабля.

Лев Моисеевич осторожно вынул клинок из ножен.

– Откуда она?

– Наследник хочет продать.

– Дорогая вещь.

– Не то слово, – кивнул Лев Моисеевич. – Дорогая и старинная. Практически музейная. Я хочу, чтобы ты занялась этой саблей. Ты же архивист. Надо вытащить на свет божий ее подноготную.

– Так для этого есть специалисты. Я-то кто?

– Я бы не хотел обращаться к специалистам официально. Не хочу светить эту вещь.

Опять?

– Почему, Лев Моисеевич?

– Осторожность, дитя мое, во всем нужна осторожность.

– Боитесь, что снова столкнемся с криминалом?

Лев Моисеевич почесал левое ухо, но закрывать ладошкой не стал.

– Да на первый взгляд тревожиться не про что. Документов на оружие наследник, к сожалению, не имеет, но оно и понятно. За столько лет потерялись, конечно, но имеются фотографии и другие подтверждения.

– Что за подтверждения? Покажите.

Лев Моисеевич достал папку и вынул несколько листов. Оказалось, это сканы фотографий и документов. Вот бравый красный командир стоит, подкручивая ус. Другой рукой он держится за эфес сабли. Внизу надпись: «Салон А. Киприани». А вот тот же снимок с увеличенным изображением оружия. Эфес с надписью «За храбрость» виден довольно четко. Сканирована и обратная сторона фотографии. Фиолетовыми чернилами небрежно написано: «Киев 1919». Чуть ниже довольно разборчивая подпись – «Петр Стах». И клякса. Видать, непривычно было этому Стаху пользоваться чернилами.

Было еще несколько снимков. Фото тридцать седьмого года, сорок пятого в Праге. Даже шестьдесят пятого. На параде в честь Победы. Везде тот же самый человек, только седины и наград на груди все больше. И на каждом снимке Петр Стах стоит, придерживая рукой наградную саблю. Гордился ею, наверное. Конечно, золотое оружие абы кому не вручают.

Маша внимательно рассмотрела изображение. Нет сомнений, что оружие то же самое.

На других листах из папки были копии документов, которые подтверждали, что Петр Андреевич Стах в тысяча девятьсот десятом году зачислен в лейб-гвардии Измайловский полк первой пехотной дивизии в чине рядового, в тринадцатом году произведен в старшие унтер-офицеры, а в пятнадцатом – в фельдфебели. Был еще один документ – список награжденных во время боевых действий в девятьсот пятнадцатом году. Фамилия Стаха значилась под номером сорок шесть. Документ сохранился не полностью, перечень самих наград смазан. Видно, подмок и чернила расплылись. Но имена читались четко.

– Саблю принес праправнук героя. Зовут Петр Молохов. Имя дали, как нетрудно догадаться, в честь героического предка. Документы я проверил.

– Что же вас беспокоит, не пойму. Думаете, эфес не настоящий, не золотой?

– Да в том-то и дело: самый что ни на есть настоящий! Настоящей некуда! И это само по себе рождественское чудо!

– Вы меня с толку совсем сбили!

– Дело в том, что этот самый Петр Стах в царской армии дослужился до фельдфебеля. На современный лад – старшины. А Георгиевским оружием награждались только начиная с обер-офицеров, то есть с прапорщиков. От фельдфебеля до прапорщика дистанция, как говорил Фамусов, «огромного размера».

– Ничего себе. Выходит, сабля не его, не Стаха? А чья? – Маша с опаской посмотрела на лежащее перед ней оружие.

– Вот это ты и должна выяснить. Сразу скажу, будет непросто. Но ты же профессионал. Умеешь работать с архивными документами.

– Тогда уточним задачу. Я должна найти тех, кто был награжден Георгиевским оружием во время Первой мировой войны и понять, кому принадлежало именно это. Так?

Лев Моисеевич кивнул и поднял палец.

– Однако мы, прелестная Муся, можем сузить круг поисков. Во-первых, уже известно, что Стах служил в Измайловском полку. А во‐вторых, немаловажно, что эфес сабли именно золотой, а не позолоченный.

– Понимаю. Значит, награжденный был офицером высшего эшелона, например генералом.

– Только не генералом, что ты! Тем вручали не просто золотое оружие, а украшенное бриллиантами. И на эфесе вместо «За храбрость» писали, за какой именно подвиг он награжден. Наша сабля попроще, но эфес точно золотой, хотя по новому уложению тысяча девятьсот тринадцатого года позволялся позолоченный. Многие вообще брали награду деньгами и за пять рублей заказывали эфес и приборные части из металла с золочением, однако в качестве компенсации получали тысячу.

– Но владелец этой сабли экономить не стал и заказал золотой. Понты дороже денег?

Лев Моисеевич построжел лицом и посмотрел осуждающе.

– Только не для гвардейского офицера, милая Муся. Тем более не для измайловца.

– Простите, Лев Моисеевич, ляпнула по глупости.

Директор сухо кивнул, принимая извинения.

– Скорее всего, офицер действительно имел высокий чин, не ниже штаб-офицера, то есть начиная с майора, и был довольно богат. Но важно, моя юная соотечественница, другое. Георгиевское оружие можно было заслужить только кровью. И немалой. Так что забудь про понты.

Лев Моисеевич снова взглянул с обидой.

– Ну я же извинилась. Ну что вы опять, – заныла Маша. – Лучше скажите, откуда вы все это знаете.

– На заре туманной юности увлекался историей оружия. Кое-что помню. Например, то, что на эфесе Георгиевского оружия всегда изображали вензель императора, в царствование которого награжденный получил первый офицерский чин.

Маша еще раз посмотрела на лежащую перед ней саблю.

– Никакого вензеля нет.

– А жаль. Мы могли бы точнее установить личность владельца. Хотя это объяснимо. После Февральской революции новая власть выпустила распоряжение вензелей императоров на оружии не делать, оставляя чистый овал. Приглядись – и увидишь, что надпись просто стерта.

Лев Моисеевич задумчиво погладил лысину.

– Итак, твоя задача если не упрощается, то конкретизируется.

Муся кивнула.

– Я так понимаю: среди награжденных, предположительно это было в пятнадцатом году, измайловцев надо искать того, кто каким-то образом был связан с этим Стахом. Так, Лев Моисеевич?

– По крайней мере, с этого начнем, хотя Стах мог заполучить эту саблю гораздо позже и вовсе не от измайловца. Как-нибудь еще.

– Будем двигаться от версии к версии, – важно заявила Маша.

Лев Моисеевич повеселел.

– Ищи, дитя мое, мужчину. Это, по крайней мере, известно точно! И обязательно черноволосого и красивого!

Маша усмехнулась.

– Как вы это узнали?

Лев Моисеевич потер маленькие ручки.

– Это, дорогая Муся, очень увлекательная история, о которой ты вряд ли когда-нибудь слышала. Я имею в виду правила отбора новобранцев в гвардейские полки. Не слыхала?

Маша покрутила головой.

– Вообще, для службы в гвардии отбирались лучшие парни, так сказать, цвет русской молодежи. Даже рядовые. Новобранец должен быть чист лицом, хорошо сложен и совершенно здоров. Но это еще не все. В Петербурге стояло несколько полков двух гвардейских дивизий, и каждый полк имел свой типаж, который сохранялся и поддерживался в возможной чистоте. Семеновцы, например, были белокурые и, как предписывалось, синеглазые, под цвет воротничка.

Маша хихикнула.

– Да-да! Лейб-егеря были шатенами, широкоплечими и широколицыми. Московцы – рыжими, а в павловцы брали не очень высоких и обязательно курносых блондинов.

– Это еще почему?

– В память основателя – Павла Первого, который был курнос до безобразия. В гусары отбирались невысокие и стройные брюнеты, а в лейб-гренадеры – самые страшные.

– Ну а в измайловцы?

– Брюнеты и обязательно красивые. А в роту его величества – еще и бородатые.

– Это и на офицеров распространялось?

– Не так строго, но да. Не мог же командир быть неказистее своих солдат! Так что ищи красивого, Муся, и обрящешь!

Маша кивнула, как загипнотизированная, и вышла из кабинета. Разумеется, ей льстило, что директор дал поручение именно ей. К тому же она в самом деле профессиональный архивист. Да и задача не кажется чересчур сложной. Это тебе не Ширяева кадрить! Если она справится, то сможет в дальнейшем из продавцов вырасти в эксперта. А что? Вполне реально! Может быть, ей даже повысят зарплату!

В этом месте Маша очнулась и быстренько вытащила себя за волосы из сладких грез. Кто повысит? Суслин? Да он скорей удавится! Наверное, потому и поручил это дело ей, что платить не надо! Она же не официальный эксперт! Значит, фиг ей, а не зарплата!

Она вышла в торговый зал и занялась двумя покупателями, которым приглянулась жардиньерка из карельской березы конца девятнадцатого века.

Поиски

Маша думала о порученном деле целый день, и к вечеру у нее даже зуд в ладонях начался от нетерпения. Загадочная история сабли захватила так, что вечером, забрав сделанные для нее копии всех документов, она пулей понеслась домой и сразу засела за работу. Директор дал на все про все три дня!

Задача, казавшаяся ей вполне посильной, оказалась тяжелой, да настолько, что ей пришлось попросить у директора хотя бы день отпуска, чтобы не отрываться от компьютера двадцать четыре часа. Суслин дал два, но за свой счет. Маша мысленно чертыхнулась на скупердяя, но согласилась. А что ей оставалось?

Параллельно с раскопками в интернете она сделала запрос в архив, где подвизался однокурсник Пашка Григорьев. Архив был серьезный, а Пашка – нет, поэтому он долго канючил и отказывался что-либо делать. Пашка вообще напрягаться не любил. Маше это было хорошо известно, поэтому на крючок она сразу наживила жирного червяка в виде билета на ближайшую серию игр «СКА». Пашка тут же кинулся по следу золотой сабли.

Сама она тоже не теряла ни минуты. Хорошо, что дело было привычное. Другой на ее месте давно бы скончался от непосильных трудов, но Маша умела копаться в документах. Она не ела, не пила, почти не спала, и все-таки нашла.

К концу четвертого дня она была уверена, что владельца золотой Георгиевской сабли звали Николай Алексеевич Соболев.

С красными, как у кролика, глазами и синюшным от переутомления лицом она вошла в кабинет директора утром последнего отведенного ей на поиски дня. Суслин с кем-то разговаривал по телефону, но, увидев перед собой донельзя гордую Машу, сразу положил трубку.

– Неужели со щитом? – затрепетав от предвкушения чуда, спросил он.

– А вы сомневались? Вот вы все время…

– Сейчас не об этом, – разгадав, что за этой фразой последуют упреки в недооценке сотрудников или, чего доброго, обвинения в жадности, сразу прервал ее Лев Моисеевич. – Давай все, что нарыла.

Маша, как Паратов шубу перед Ларисой Огудаловой, раскинула перед директором плоды своих изысканий, и они вместе склонились над бумагами.

– Вот наградной лист. Видите фамилию полковника Соболева? В другой графе указано: Георгиевскую саблю он получил за то, что «в непрерывных боях под Красноставом в июле тысяча девятьсот пятнадцатого года доблестно отбил все настойчивые атаки немцев в превосходящих силах».

– Герой! – воскликнул Суслин.

– Этого самого героя через два с половиной года объявят предателем.

У Льва Моисеевича непроизвольно отвисла челюсть.

– Я нашла приказ командира полка Соколова от конца октября семнадцатого года. За измену присяге и родине. Сбежал к немцам. В ночь переворота, между прочим.

Лев Моисеевич все смотрел непонимающим взглядом и наконец выдавил:

– Черт-те что…

– Это еще не все сюрпризы, – жестко сказала Маша. – Денщиком у Соболева служил Петр Стах. Тот самый.

Бедный Суслин вытер с лысины пот и пожевал губами.

– Ну хорошо, – сказал он. – Пусть полковник Измайловского полка сбежал к врагу. Тьфу! Даже не выговаривается, ей-богу! А саблю что, оставил денщику по завещанию?

– Вот тут начинается полный провал. Черная дыра. Кстати, имя Петра Стаха впервые встречается в рассказе о знаменитом лыжном марш-броске разведчиков Измайловского полка, о котором зимой тысяча девятьсот четырнадцатого года трубили все газеты империи. Представляете, охотники полка прошли на лыжах более тысячи километров за двадцать три дня, сделав всего три привала по пять часов. Стартовали от Холмогор, родины Ломоносова, а финишировали в Царском Селе. Каковы?

– Богатыри! – гаркнул Лев Моисеевич.

– Кстати, командовал разведчиками штабс-капитан Соколов, тот самый, который позже объявил Соболева изменником.

– Значит, Стах был из разведчиков?

– Более того, родом из пластунов.

– Ого! Легендарные охотники! Об их мастерстве чего только не писали!

– Вот именно. Пластуны – не просто разведчики. Они что-то вроде современного спецназа. Причем славились не только тем, что убивали врагов бесшумно и хладнокровно, но и тем, что умели мастерски заметать следы. У них это называлось «лисий хвост».

– Это ты на что намекаешь? – прищурился Лев Моисеевич.

– На то самое.

– Ну-ну… продолжай.

– Выяснить, как Петр Стах из разведчиков попал к денщики к Соболеву, не удалось, но случилось это в конце пятнадцатого года. За два года до исчезновения Соболева. Причем теперь мне абсолютно ясно, что в боях под Красноставом он не участвовал. А летом пятнадцатого года разведчики были на другом участке фронта.

– Насчет денщика, кстати, странно. Это работа для рядового, ну или ефрейтора. Поди проштрафился наш Стах, и его разжаловали, – задумчиво сказал Суслин.

Маша полистала записи и внезапно улыбнулась.

– Бои под Красноставом действительно были знаменательными! Особенно пятого июля! Выстоять и победить под огнем германской артиллерии всех калибров – это вам не тьфу! Потом эту дату занесли в боевую хронику полка на табельный листок. Измайловцы даже песню сложили. Вот послушайте!

А в июле в Красноставе с вражьей гвардией сошлись —

Тут конец пришел их славе… больше с нами

не дрались.

Здесь наш корпус молодецкий доблесть высказал

свою —

Цвет всей гвардии немецкой лег костями в том бою.

И дальше:

Весь июль и август знойный, весь почти сентябрь

сырой

Бой тянулся беспокойный, выбивал за строем строй.

Последняя строчка про то, что только за первый год войны гвардейская пехота потеряла треть кадровых офицеров и почти восемьдесят процентов рядовых. А в целом за годы Первой мировой Измайловский полк менял свой состав трижды! К шестнадцатому году отборная гвардия почти полностью полегла под немецкими пулеметами!

– Я смотрю, ты по-настоящему увлеклась темой! – радостно заявил Лев Моисеевич. – Прямо горишь, как красное знамя!

– Да, но сейчас речь не об этом. Николай Алексеевич Соболев воевал практически с первого дня войны. Дважды был ранен, получал награды, причем именно в честь побед над немцами! За четыре года у него не раз была возможность перейти линию фронта и не подвергать свою жизнь опасности ежеминутно!

– Не забывай, что в России сменилась власть и хранить верность было уже по сути некому!

– Про революцию он еще ничего не знал! Правительство сменилось в феврале! Николай Второй отрекся от престола второго марта. Можно было смело валить на запад! Но он остался. Был снова ранен, но даже в госпиталь ехать отказался!

– Потому и отказался, что готовил побег и не хотел далеко уезжать от линии фронта.

– Да зачем ему было ждать так долго?

– Не знаю! Момент выбирал!

Маша посмотрела на директора страшными глазами. Лев Моисеевич сразу струхнул.

– Я пытаюсь тебе оппонировать, только чтобы истина была бесспорной.

– Вы знаете, уже в эмиграции многие участники Первой мировой вспоминали, что подвиги русской гвардии попросту замалчивались прессой не без ведома правительства. В сборнике «Измайловская старина» я нашла стихотворение поручика Алексея Смолянинова. Там были такие строки:

Как вы решились без разбора

Коснуться доблестных имен

И грязью мелкого позора

Забрызгать славу их знамен!

Вам не кажется, что мы делаем то же самое? Мы верим в предательство Соболева, хотя вся его жизнь опровергает это! Мы верим не ему, а Стаху! Почему? Вы же сами говорили, что измена для настоящего измайловца просто невозможна! Помните, еще злились на меня?

Лев Моисеевич закрыл глаза. Маша молча смотрела. Наконец он взглянул на свою молодую сотрудницу и сказал:

– Ты права. Кому верить, как не Соболеву. И что нам делать дальше? Где искать доказательства?

– Везде, где только возможно. Первым делом я найду его потомков. У них с Анной был сын, значит, возможно, имелись и внуки.

Пашка нам в помощь

Делая пафосное заявление, Маша на самом деле даже не знала, с какого конца тянуть за эту ниточку. Даже если потомки Николая Соболева дожили до наших дней, они могут носить другую фамилию и обитать где-нибудь во Владивостоке. Однако с чего-то надо было начинать, и она забила в поисковике фамилию Соболев. Подумала и уточнила – Санкт-Петербург. Яндекс откликнулся быстро и охотно. От количества Соболевых у нее зарябило в глазах. Да их за год не обзвонить! Приуныв, Маша прочитала в Дзене несколько глупых статеек про каминг-аут модного психолога, брошенного ребенка известной телезвезды и интервью врача, который всем советовал срочно начать лечиться от гельминтов, потом попила чаю с печеньем, а затем, обругав себя последними словами, снова села за компьютер. Сейчас захлебнется в море Соболевых, и никто даже не скажет, что она погибла смертью храбрых.

Телефон ожил, когда она уже собиралась звонить первому из обнаруженных Соболевых.

– Ты куда пропала, мать? – осведомился обиженный Пашкин голос. – То торопила, то затихарилась. Если тебя жаба душит билет отдавать, так и скажи.

– Пашка, прости. Я просто… приболела немного, и все.

– А че болит? – равнодушно осведомился он.

– Голова.

– О, это безнадежно, – протянул Пашка. – ну так мне куда тебе материал скинуть? На мыло?

– А есть что скидывать?

– Обижаешь, мать! У меня всегда есть что скидывать!

– Пошляк ты, Пашка! Кидай на почту.

– А билет?

– Завтра завезу, не сомневайся!

Обрадованный Пашка отключился.

Итак, что накопал наш друг?

Она вошла в почту и открыла файлы.

Накопал друг Паша действительно немало. Не зря все же его взяли на работу в такое серьезное место.

Он нашел дело Николая Соболева.

Крутя колесиком мышки, Маша листала исписанные убористым почерком штабного писаря страницы протокола полкового суда. Кроме обвинения в измене, в деле имелось еще одно. Полковника обвиняли в убийстве денщика Петра Стаха. Он тоже исчез в ночь побега, и в полку решили, что Соболев его убил. Не потащил же он в светлое будущее еще и денщика! Тело убиенного так и не нашли, что лишний раз подтвердило: к бегству полковник готовился давно. По денщику давшие показания сокрушались особенно. Якобы Соболев рассказал накануне бегства, что Стах спас ему жизнь.

Имелся в деле и подробный перечень вещей, найденных на квартире Соболева, а также список предметов, которые полковник забрал с собой. Этот список являлся веским доказательством измены, потому что среди предметов были те, с которыми полковник не расставался никогда. Офицеры, служившие вместе с Соболевым, подтвердили: он всегда имел при себе наградную Георгиевскую саблю, золотой портсигар с вензелем государя императора Николая Второго и медальон в виде камеи, который подарила оному полковнику жена.

За протоколом шла выписка из дела Анны Гильберт, арестованной в двадцать третьем году. Оказывается, она сменила фамилию, чтобы скрыть тот факт, что ее муж, офицер царской армии Николай Соболев, являлся изменником родины, передал врагу ценные сведения, а потом перешел через линию фронта и сдался немцам во время Первой мировой. Сама Анна также являлась шпионкой и готовила свержение советской власти совместно с империалистами. Из документа следовало, что в том же году Анна была расстреляна.

Маша узнала и то, что сын Соболевых был арестован дважды, прошел через лагеря и умер в начале пятидесятых, так и не дождавшись реабилитации. О других родственниках сведений не было.

Зато были документы, связанные с деятельностью чудом воскресшего Петра Стаха, который объявился в Петрограде в январе восемнадцатого, вступил в Красную армию и геройски воевал на фронтах Гражданской войны.

Она пролистала материалы еще раз. Итак, что мы имеем? Георгиевская сабля точно принадлежала Соболеву. Это раз. Денщика он не убивал. Это два. Оружие оказалось у Стаха. Это три. Надо искать не Соболевых, а Гильбертов. Это четыре.

Пашка, ты великий человек! И это пять!

Поисковик предложил на выбор англичанина Криса, гитариста Пауля, который давал в Питере концерт несколько лет назад, немецкого математика Давида и еще двух действительно русских Гильбертов. Один из них – Вадим Гильберт, директор фирмы «Питер-теплосети» – показался ей более доступным для общения, поскольку его фирма была в городе. Другой проживал в Гатчине. Она тут же позвонила по указанному на сайте телефону. На звонок никто не ответил ни сразу, ни через три часа.

Аппарат сломался? Не может быть, чтобы в офисе никого не было целый день. Съездить, что ли, в эти теплосети? Даже если это совсем другой Гильберт, на одного станет меньше. Маша посмотрела сначала на часы, стрелки которых почти добежали до семнадцати ноль-ноль, потом в окно, за которым собиралась разгуляться метель, и пошла на остановку маршрутки.

Вадим Гильберт

Фирма располагалась в здании наподобие того, куда она ходила на тренировки. Только на этот раз лифт не понадобился. «Питер-теплосети» базировались на первом этаже. Странно, но двери офиса были открыты настежь, хотя в большом помещении никого не оказалось, кроме мужика, который, расхаживая между столами, орал в телефон.

– Нет! Автокран нужен не на шестнадцать, а на двадцать пять! И полноповоротник! Нет! Диспетчер отправила заявку на полноповоротник еще до обеда! Ищи, черт! Самосвалы пришли. За это спасибо! На завтра нужны еще два – на пятнадцать и двадцать тонн. Нет! Манипулятор не знаю зачем пригнали! Вы вообще компьютер открываете? У меня все на объектах! Короче, подведешь – расторгну контракт. А ты как думал?

Продолжая разговор, мужик посмотрел на Машу, робко стоявшую у двери, кивнул, двинулся куда-то в глубь помещения и скрылся за поворотом. Маша, помедлив, пошла за ним. Зря, что ли, ехала?

Обогнув угол, она оказалась перед кабинетом директора. За дверью с табличкой «В. Гильберт» было тихо. Маша подняла руку, чтобы постучать, но дверь внезапно распахнулась и давешний мужик спросил:

– Вы по какому вопросу?

От неожиданности она растерялась и пискнула:

– Я ищу потомков Николая Алексеевича Соболева, полковника Измайловского полка. Вы не он?

– Нет, – ответил мужик и снова скрылся за дверью.

Наверное, если бы он удивился, переспросил или засмеялся, она бы сразу поняла, что ошиблась, и убралась из этих теплосетей восвояси. Но мужик ответил так, как будто ждал вопроса.

Маша решительно толкнула дверь и вошла. Кроме мужика, в кабинете никого не было, следовательно, он и есть Вадим Гильберт.

– Здравствуйте. Простите, мне…

– Я же сказал! Вы ошиблись!

– Я только…

– Слушайте, не мешайте работать!

– Но мне всего лишь надо узнать…

– Нечего тут узнавать! До свидания!

Гильберт встал и, широко шагая, вышел из кабинета первым. Маша осталась одна, растерянно оглядываясь по сторонам. Похоже, ей тут не рады.

Стоять столбом и ждать неизвестно чего было глупо. Она вышла из здания и остановилась на крыльце. И что теперь? Прийти завтра снова? Опять погонит! А если попробовать заявиться к нему домой, протиснуться в дверь и, ухватившись за ручку, сказать, что никуда не уйдет, пока не узнает правду?

Маша тут же представила, как Гильберт тащит ее к выходу, а она упирается ногами и орет благим матом. Такого позора ей переживать еще не приходилось! К тому же найти адрес этого Гильберта вообще нереально!

И вдруг ее осенила гениальная мысль. У нее же есть шикарное знакомство в следственном комитете. Тот, кто нам мешает, тот нам поможет, вспомнила она незабвенную «Кавказскую пленницу». Ура!

Не откладывая в долгий ящик, она позвонила Ширяеву и попросила найти адрес Вадима Гильберта. Капитан немного напрягся, но Маша сразу успокоила: Лев Моисеевич просил съездить к этому человеку, а она бумажку с адресом потеряла.

Ширяев перезвонил всего через семь минут. Продиктовал и адрес, и телефон. А потом предложил встретиться в субботу у Медного. Маша обещала. А что было делать?

Трясясь в троллейбусе куда-то в сторону Стрельны, она пыталась сообразить, что скажет Гильберту, когда увидит, и вдруг подумала: если бы этого Вадима отбирали в гвардейский полк, взяли бы не глядя. Потому как черноволосый и красивый. Даже очень красивый.

Дом она нашла быстро и очень бодро взбежала на третий этаж. Дверь долго не открывали. Снова облом, решила Маша и уже повернулась, чтобы уйти, но тут послышался звук открывающегося замка, и на площадку выглянул хозяин квартиры.

– Здравствуйте, простите, пожалуйста, за беспокойство, – тут же затараторила Маша, стремительно бросаясь в проем двери.

Гильберт такого маневра явно не ожидал и даже отпрянул, но внутрь ее не впустил, выставив навстречу руку. Она уперлась в Машину грудь. Та быстро перехватила ее и крепко пожала.

– Рада познакомиться.

Руку он тут же отдернул.

– Чего вы от меня хотите?

– Только одного. Вы имеете отношение к Николаю Соболеву или нет?

– Вы кто?

– Никто. Мария Заречная. Мне просто очень надо найти потомков этого человека.

– Зачем?

– Это долгая история. Можно я войду?

– Не стоит.

– Почему?

– Потому что я не хочу иметь к этому человеку никакого отношения.

Это он, поняла Маша, и ее словно обожгло внутри. Сердце забилось так, что пришлось прижать его левой рукой. А то выскочит. Она попала в цель с первого выстрела! Думала, что придется пол-России перерыть в поисках, а нашла сразу. Не иначе рождественское чудо! Хотя нет, до Рождества далековато. Как же так вышло? Может быть, ей кто-то помогает?

– Вадим, вы, наверное, чего-то не знаете…

Гильберт зло хмыкнул.

– Это вы, Маруся, ничего не знаете. А я знаю все, и этого мне достаточно, чтобы никогда о нем не вспоминать. Прощайте.

Он шагнул назад и с силой захлопнул дверь.

– Вадим!

За дверью было тихо.

– Ну и сидите в своей норе! Думаете, он был предателем? А я всем докажу, что это ложь!

Маша топнула ногой и побежала вниз по лестнице. Идиот! Индюк! Придурок вообще!

На улице вовсю крутилась метель, но Маше было не до нее. Она и не заметила, как пробежала остановку и остановилась только у моста через Малую Неву. Дальше начинался Васильевский остров, Васька, как звали его в народе. Ничего себе она стартанула! Какой все-таки этот Гильберт неприятный! Неужели нельзя было сначала выслушать, а потом выгонять?

Она оглянулась в поисках остановки. Не чесать же таким манером до самого дома! И тут позвонил капитан.

– Я подумал, может быть, тебя отвезти куда-то надо.

– Спасибо, но все разрешилось и так. Этот человек сам нашел Льва Моисеевича.

– Ну раз ты свободна, может, я просто заеду?

– Прости, но мне немного нездоровится. Сопли некстати потекли. Хочу отлежаться.

– Лекарства не нужны?

– Нет, но спасибо за заботу.

– Тогда я через денек звякну?

– Конечно, буду очень рада.

Она отключилась и тут же обругала себя. Зачем она сказала, что будет рада? Еще и очень! Теперь Ширяев решит, что дело в шляпе. Маша разозлилась и побежала к метро. Скорей домой, чтобы всласть покопаться в интернете. Надо узнать все о Гильбертах. А заодно попробовать выяснить, как сабля могла оказаться у денщика.

Времени у нее оставалось так мало, что было преступно тратить его на сон и еду. Прибежав домой, она развесила сушиться абсолютно сырые вещи и припала к родному компу. Она будет искать, пока не найдет. Охота, как говорит Любаша, пуще неволи.

Звонок

Утро застало ее все в той же позе – растрепанной, голодной, глядящей красными глазами на экран монитора. Услышав звонок, она с трудом оторвалась и посмотрела на экран телефона. Номер был незнакомым. Кому она понадобилась в такую рань? Неужели Ширяеву? Решил на кривой козе ее объехать?

Голос был не ширяевский.

– Простите, возможно, это номер Марии Заречной?

– Ее. А кто спрашивает?

– Это Вадим Гильберт.

И замолчал. Маша с ходу рассвирепела. Если он воображает, что она закричит «ура» и станет бросать в воздух чепчик, то очень ошибается! Сам позвонил, пусть сам и выкручивается. Ей до смерти хотелось спросить, как он узнал ее номер, но она не стала. Молчала в трубку, как рыба об лед! Пауза затягивалась. Наконец Гильберт понял, что помогать ему никто не собирается.

– Я предположил, что вчера вы звонили в мой офис с сотового. Нашел на определителе номер и решил позвонить. Вдруг я не ошибся.

– Не ошиблись. Что дальше?

– Понимаю, что вчера вызвал в вас негативные чувства. Вы просто застали меня врасплох.

Он говорил так правильно и так вежливо, что Маша разозлилась еще больше.

– Негативные – не то слово! Меня в жизни никто за дверь не вышвыривал!

– Предположим, в дверь вы все же не входили. Мы беседовали на лестничной площадке.

– Вы меня отпихнули!

Вадим вздохнул.

– Простите. Не был готов к разговору на… заданную вами тему. Вспылил. Был не прав. Готов понести заслуженное наказание.

Это он хохмит, что ли? Ему смешно?

Она уже открыла рот, собираясь сказать все, что думает о подобных типах, но он вдруг торопливо сказал:

– Я бы хотел с вами встретиться.

– С какой стати?

– Все объясню при встрече. Прошу, не отказывайте. Я правда виноват. Мне важно то, что вы хотели сказать.

Маша помолчала. Нельзя соглашаться сразу. Надо знать себе цену. Она подумала об этом и тут же вспомнила, как Бина Рафаэльевна сказала однажды, что хорошо знает себе цену тот, кто часто ее называл. Ей стало смешно на свои потуги, поэтому она быстро сказала:

– Я согласна. Где?

– Не сочтите за наглость, но не могли бы мы встретиться у меня дома? Наша беседа… не совсем обычного толка. Мне важно, чтобы ее никто не слышал.

Не совсем обычного толка? Какие он слова знает!

Она подумала. Конечно, странно, что этот Гильберт позвал ее к себе домой, но, с другой стороны, тема действительно не из легких. В кафе народу много, а по улице сейчас долго не проходишь.

Вадим истолковал ее молчание по-своему.

– Я осознаю степень неприличия моего предложения, но могу обещать…

– Не надо мне ничего обещать. Я приеду.

В конце концов, обидеть ее непросто даже такому здоровяку, как Гильберт. Она и троих таких не испугалась бы! А может, и четверых!

Странная у этого Гильберта была квартира. Словно недоделанная. В очень большой комнате – словно изначально их планировалось две или даже три, – грубо оштукатуренные стены, на полу светлые некрашеные доски, из мебели длинный, от стены до стены, диван, перед окном без штор стол, на нем компьютер и куча бумаг. Была еще какая-то штуковина, на которой закреплена штанга. Блинов на ней – не сосчитать. На полу лежали разнокалиберные гантели, на стенах, вместо телевизора, и у стен, вместо тумбочек и шкафчиков, висели и стояли картины без рамок. Маша подошла поближе. Красивые картины, только странные какие-то. Словно кто-то нарисовал, а потом выставил их под ливень, чтобы хорошенько промокли и растеклись. Или просто от души забрызгал водой.

– Вы рисуете? – спросила она, почувствовав спиной появление хозяина.

– Балуюсь.

– Что за стиль такой? Абстракционизм?

– Вроде того. Это я передразнивал Рихтера.

– Рихтера? – удивилась Маша. – Не знала, что он еще и рисовал.

– Если вы о пианисте Святославе Рихтере, то это не он. Герхард Рихтер живет в Германии. В Кельне. Считается самым успешным мастером современной живописи. Я спародировал его стиль. Сделал копии самых известных полотен и размыл. Смотрите. Это «Золотая осень» Левитана. Узнаете?

– Да вроде.

– А это «Февральская лазурь» Грабаря. Тут – Шишкин. Неужели совсем не узнать?

– По правде говоря… А вот это я, пожалуй, угадаю. Айвазовский?

– Точно. Его сколько ни размывай, все равно узнаваемый.

– Здорово. Непривычно, конечно, но красиво.

– Надоест, сниму и повешу другие.

– А есть другие?

– Пока нет. С моей работой времени почти не остается. Только зимой, когда затишье.

– А в чем заключается ваша работа, если не секрет? – с любопытством спросила она.

– Мы обслуживаем теплосети. Ремонтируем в основном. Ничего романтичного, как видите.

Рассказывая о картинах, он стоял совсем близко, а тут вдруг отошел к столу и стал перебирать бумаги. Закрыл тему, поняла Маша. Ну что ж, нет значит нет. Не хочет впускать? Так она и не лезет.

– Наверное, мне, как инициатору нашей встречи, следует начать первым, – услышала она за спиной.

– Не возражаю.

– Тогда начну с того, что я прихожусь Николаю Соболеву праправнуком.

Маша кивнула. Это она уже и так поняла.

– Моя семья сто лет жила под гнетом обвинения в измене. Это худшее из преступлений. Сколько бы лет ни прошло. Фамилию Соболев, как я понимаю, решили перечеркнуть еще до моего появления на свет, однако легче от этого не стало. Жена Николая вернула девичью фамилию, но все равно была расстреляна. Осененные клеймом предателя жили и потомки. Про прадеда и деда я почти ничего не знаю…

– Прадеда звали Сергей, и он тоже был репрессирован.

– Деда звали Александр. Он умер до моего рождения. Как – не знаю. Отец, правда, решил начать жизнь с чистого листа. Думал, что все забыто. Стал комсомольским вожаком, строил БАМ, выступал даже на каком-то съезде. А потом его лучший друг раскопал эту историю и написал донос в КГБ. Вообще, вам эти слова знакомы? БАМ? КГБ?

– Знакомы, конечно. Я историко-архивный окончила.

Он посмотрел странно.

– А я все думал, как вы докопались до всего этого. Диссертацию, что ли, пишете?

– Вы удивитесь, но нет. Я из другой сферы.

Он поднял брови.

– Не из органов, не подумайте. Потом расскажу.

– Ну хорошо. Так вот. На следующий день в одной из центральных газет вышла статья «Комсомолец – потомок изменника Родины». И понеслось! Отца затравили так, что если бы не мы с мамой, он бы повесился. Мы вернулись в Питер и забились в щель. В большом городе затеряться проще. Однако эта история не давала отцу покоя. Он стал собирать материалы. Пробовал доказать что-то. Оправдать и прадеда, и себя. Ничего не вышло, и тогда он стал спиваться. Специально, как мне кажется. Хотел забыть все.

Вадим все же оторвался от стола и сел на диван. На другой конец.

– Сначала отец просто пил. Потом стал меня бить. Говорил, что выбьет из меня ген предательства. Хотел, чтобы я запомнил на всю жизнь: изменником быть нельзя.

– А маму? Тоже бил?

– Мать он не трогал, но ей было хуже, чем мне. Она уже тогда болела, справиться с ним не могла. Только кричала и плакала. Но что ему ее крики! Я был зол на них обоих. На мать, потому что не могла бросить это чудовище. В общем, как только окончил школу, сразу попросился в армию. Домой не писал, на письма не отвечал. Ненавидел их. Но этого Николая Соболева я ненавидел больше.

Он опять поднялся и отошел к столу. Не знает, где спрятаться? Ей стало его жалко.

– После армии я поступил в институт в Новгороде. Позже узнал, что мама умерла, когда я еще служил, а отец – через год. Шел домой и упал. Сердце не выдержало. Меня нашли через нотариальную контору. Осталась квартира, надо было вступать в права. Я вернулся в Питер. Квартиру сразу продал. Не мог там жить. Вот, пожалуй, и все. Отца я давно простил. Но Соболева продолжаю ненавидеть. И себя.

– А себя за что?

– За то, что оставил мать.

Они помолчали. Наконец Вадим понял голову и посмотрел в сочувствующие Машины глаза.

– Плохой из меня хозяин, Маруся. Хотите чаю?

Голос был как натянутая струна. Машино сердце сжалось.

– Выпью с удовольствием. А кофе у вас есть? Я уже четыре ночи не сплю. Если не взбодрюсь, усну на середине рассказа.

– Файф минетс.

Гильберт метнулся куда-то и ровно через пять минут принес поднос с чашками и туркой, от которой исходил божественный аромат. Маша потянула носом и вдруг поняла, что сейчас умрет голодной смертью. Она сглотнула. Неловко просить поесть. Как-нибудь перетерпит.

Вадим услышал, как гостья проглотила голодную слюну. Вот он идиот! Даже бутерброда не предложил. Он буквально побежал на кухню и принес все, что нашел в холодильнике.

– Давайте поедим чего-нибудь. Я жутко есть хочу.

Он разложил припасы, соорудил бутерброд с колбасой и протянул. Маша старалась есть интеллигентно, но у нее не получалось. Зубы сами отхватывали кусок, не успев прожевать предыдущий. Она быстро прикончила предложенный ей бутерброд, запила кофе и потянулась за сыром. Боже, как вкусно! Только бы не обожраться, а то заснет на полуслове!

– Когда я вытурил вас тогда, вы крикнули, что можете доказать невиновность Соболева. Это правда? – спросил Вадим и взглянул ей прямо в лицо.

Какие странные у него глаза. Когда он ее «вытуривал», они были светло-голубые, а сегодня серо-зеленые, как вода в Неве. Обычно в книгах пишут про героя, что «глаза у него посветлели и стали голубыми, как небо» от счастья. А у этого голубеют от злости. Интересно, а от радости они какими становятся? Черными?

– Так это правда? – переспросил Вадим.

Она очнулась и заговорила быстро, чтобы он не догадался о ее мыслях.

– Я не сказала, что уже доказала это, но я уверена: все было совсем не так, как считалось. И вот почему.

Маша вытащила из рюкзака ноутбук, повозилась, устраиваясь на диване поудобнее, потом взяла подушку, запихала за спину и сделала серьезное лицо.

Приготовилась, догадался Вадим.

– С чего начнем? – спросила она.

– С начала, – предложил он.

Она кивнула и рассказала ему все, что узнала про Николая Соболева и про свое обещание, данное Льву Моисеевичу. Вадим слушал молча. Наконец она выдохлась и попросила воды. В горле пересохло так, что говорить не было сил.

Вадим смотрел, как она пьет, и не мог оторваться от ее лица. Красивая девушка. Сколько ей может быть лет? Не больше двадцати, наверное. Но какой характер! Он вспомнил, как она прорывалась к нему в дом, и улыбнулся. Она тут же оторвалась от стакана и уставилась на него.

– Я просто воды не пила… не знаю сколько времени.

– Ради бога, пейте. Может, еще принести?

– Не надо. Я и так…

Она кашлянула в кулак.

– Я нашла много интересного про вашего прапрадеда. Мой друг, он в архиве работает, очень помог. В этой истории немало людей замешано. Например, Ворошилов.

– Кто?

– Климент Ефремович. Знаменитый сподвижник Сталина.

– А он тут при чем?

– При Петре Стахе.

Вадим посмотрел в блестящие вдохновением светлые глаза и понял, что готов слушать вечно. Ворошилов так Ворошилов.

В прошлое

– После Февральской революции, – начала Маша, – разложение армии было уже не остановить. Во всех полках орудовали революционные агитаторы. Сам Ленин дважды выступал перед резервистами Измайловского полка. А потом измайловцами занялся лично Клим Ворошилов. И когда началась повальная мода на всевозможные солдатские и рабочие комитеты, в Управление комитетом в Измайловском полку вошел именно он. Стах тогда был на фронте, но и там вовсю орудовали большевики. Климента он, по-видимому, знал или был наслышан, поэтому в начале восемнадцатого года, возвратившись в Петроград, сразу вышел на него. Они стали друзьями. Неудивительно, что Петро очень быстро пошел в гору. Вместе с Ворошиловым он оборонял Царицын, а в девятнадцатом отбыл вслед за Климентом Ефремовичем на Украину, где стал активным участником карательных операций. В том же году женился на местной комсомолке Оксане Криворучко. Это к вопросу о потомках. А теперь слушайте. Я нашла воспоминания участника тех событий Остапа Приходько и сканировала насколько мест. Вот что он пишет.

Маша начала читать и вдруг закашлялась.

– Вы что, простудилась?

– Не мудрено. Пешком от вас шла почти до самого дома. Ужасно злилась и не заметила, как полгорода прочесала в кроссовках.

– В ноябре? В кроссовках? Вы с ума сошли?

Маша видела, что Вадим рассердился не на шутку. Это было так неожиданно приятно, что она покашляла еще немного. Для пущего эффекта. Пусть испугается за нее.

Он действительно испугался. Опять убежал и вернулся со стаканом кипятка и пакетиком порошка от простуды.

– Пейте! – приказал он, старательно размешав порошок в воде.

Довольная Маша послушно выпила. Вадим вытащил из шкафа плед и закутал ей ноги.

– Пол холодный, – хмурясь, пояснил он.

Маша стерпела и плед.

– Теперь можно? – спросила она, поглядев на своего няньку снизу вверх.

– Еще раз кашлянете, отвезу к врачу!

– Не надо врача! – сразу испугалась Маша. – Мне уже лучше! Даже совсем хорошо!

– Читайте тогда, – милостиво разрешил Вадим.

– «Нашим отрядом, – начала Маша, – командовал красноармеец из центра. Говорили, что друг самого Ворошилова. Звали его Петр Стах. Был он неплохим командиром, но шибко горячим во хмелю. В бою никого не щадил. А уж если спьяну, так рубал всех, кого ни попадя. С простыми бойцами держался строго, к себе не подпускал. Только однажды, после победы в бою над бандитами, сел с нами выпить. У него была сабля с золотым эфесом. Ребята спросили, откуда оружие. Думали, что расскажет про бой, в котором его заслужил. Но пьяный Стах, засмеявшись, ответил, что это оружие одного офицера, которого он зарубил еще в Первую мировую. Мы, конечно, спросили за что. Стах выпил еще горилки и ответил, что не ваше, мол, дело».

Маша посмотрела на Вадима. У него был потрясенный вид.

– Что скажете?

Вадим взглянул на нее и ничего не ответил. Маше стало очень жалко его.

– Может, хватит на сегодня? – тихо спросила она.

Но Вадим уже справился с собой.

– Нет. Рассказывайте.

– Тогда сначала про дальнейшую судьбу Петра Стаха. За особое рвение Ворошилова, как известно, назначили сначала наркомом обороны, потом председателем президиума Верховного Совета, маршальские звезды повесили, а затем – аж три звезды героя. И так до самой его кончины в шестьдесят девятом. И все это время верный друг Петро был рядом или где-нибудь поблизости. От власти тоже получил немало наград и привилегий. Они даже умерли в один год. Хоронили обоих как героев.

– Неплохо пожил Петро. Лет до девяноста?

– До восьмидесяти.

– Тоже хорошо. По тем временам вообще отлично. А что известно о детях?

– Были. Аж четверо. До наших дней дожили потомки младшего сына Стаха – Климента, названного, как можно догадаться, в честь старшего товарища и командира. До последнего времени был жив внук Петра Стаха, родившийся в сороковом году, и праправнук, ваш ровесник, названный в честь геройского предка Петром. Две недели назад старший из них, Ефрем Климентович, скончался после сердечного приступа. Петр, его фамилия не Стах, а Молохов, проживает в славном городе Санкт-Петербурге. Именно он принес к нам в салон Георгиевскую саблю. Причем на следующий день после смерти деда. Наверное, денег на похороны не было.

– Хорош.

Он взял со стола кружку, понес ее на кухню и там затих. Маша не стала звать его обратно. Пусть побудет один. А она пока немного посидит с закрытыми глазами. Все-таки ночь почти не спала. И усталость какая-то накатила…

Очнулась Маша на том же диване, укрытая двумя одеялами. Она вылезла из-под них вся мокрая. Ну и зачем он ее так закутал? Офигеть можно! Ах да, это же в лечебных целях! Интересно, сколько она проспала? Еще день или уже ночь?

Маша прислушалась. В квартире было темно и тихо. Значит, ночь. И хозяин, скорей всего, спит, как все порядочные люди.

Интересно, а душ у него есть?

Она слезла с дивана и на цыпочках отправилась на поиски ванной, которая оказалась такой же недоделанной, как и все остальное в этом доме. Стены вообще цементные. Ему тут не нравится? Или просто некогда заняться ремонтом?

Полотенца тоже не оказалось. Только бумажные для рук. На крючке висел синий махровый халат и больше ничего. Маша вымылась и напялила халат на мокрое тело. Что еще было делать? Халат оказался большим и длинным. Хоть два раза замотайся.

Путаясь в подоле, она вышла из ванной, двинулась к знакомому дивану и чуть было не столкнулась с хозяином.

Заслышав возню, Вадим вышел из кухни, где коротал время за просмотром документов, и пошел на звук льющейся воды, захватив по пути пару полотенец и размышляя о том, как бы ловчее их передать, чтобы не увидеть ничего лишнего. Он почти дошел, но тут из темноты навстречу ему выдвинулся какой-то большой бесформенный куль. От неожиданности Вадим отступил назад, выронив полотенца. Куль пискнул и отшатнулся. Наконец он догадался зажечь свет и увидел Марусю, закутанную в банный халат.

– Ты чего тут ходишь? – крикнула она.

– Полотенца несу, – ответил он.

Она испуганно таращила глаза и выглядела так уморительно, что на него сошло умиление. Сколько бы она ни строила из себя серьезного взрослого человека, все равно Маруся – ребенок. Смешной и милый. Наверное, можно было бы вытряхнуть ее из этого куля, унести куда-нибудь и…

Вместо этого «и» он спросил:

– Будешь горячий чай с малиной?

– Да. Пить ужасно хочется.

– Тогда пошли.

Он взял ее за руку, и они пошли куда-то за угол. Оказалось, на кухню. Такую же неуютную, как и все в этом доме. Приткнув Машу на какую-то жесткую скамейку, заботливый хозяин заварил чай прямо в огромной кружке, вылил туда полбанки варенья и сунул кружку страждущей. Она с ходу отхлебнула и сморщилась. От такой сладости чего доброго попа слипнется!

– Горячо? – тут же спросил Вадим.

– Немного.

– Но ведь вкусно?

– Очень!

Еще чуть-чуть, и она научится политесу! Говорить то, что правильно, а не то, что хочется. Элеонора была бы довольна ученицей.

Она выпила всю кружку и тут только поняла, что они перешли на «ты». Как-то незаметно получилось.

Вадим осторожно забрал кружку.

– Переходи на диван и поспи еще.

– Не могу. Мне на работу надо.

– Не надо. Уже шесть вечера. А завтра вообще воскресенье.

– А сегодня суббота?

– Ну… да.

– Точно?

– Точнее не бывает.

– Обалдеть.

Значит, директор дал ей три дня отгула, из которых два – выходные? Вот жучила этот Лев Моисеевич!

Однако еще ничего не закончилось. Сабля принадлежит Соболеву. Это единственный доказанный факт, который все равно ничего не меняет. Все эти годы оружие хранилось в семье Стаха, и даже если Петр его украл, убив своего командира, то с этим ничего уже поделать нельзя. Лев Моисеевич, скорей всего, вернет саблю Молохову. И что дальше? Потомки не отвечают за преступления предков. Наследник просто отдаст оружие в другой антикварный салон. В конце концов кто-нибудь не заморачивающийся пустяками вроде проверки подлинности предложенной на продажу вещи купит саблю и повесит у себя в особняке. Все. Точка. А может быть, предложить Вадиму Гильберту выкупить оружие? Как он к этому отнесется?

Маша посмотрела на Вадима, сосредоточенно размешивающего сахар в чашке чая. Он почувствовал ее взгляд, хотел что-то сказать, но тут у него в кармане затрезвонил сотовый. Коротко переговорив, Вадим встал и, как показалось Маше, с печалью в голосе, объявил:

– Извини, но мне нужно на работу.

– Суббота же! Выходной! Да и поздно уже!

– У меня не бывает выходных, только простои. Мне очень жаль, но…

– Я уберусь восвояси ровно через три минуты!

Маша вскочила и стремглав бросилась за своими пожитками. До нее вдруг дошел весь, как сказала бы Любаша, «непотребный ужас» ситуации. Мало того что она ничтоже сумняшеся явилась в дом к совершенно чужому мужику, так еще спать у него завалилась! Про мытье в его ванной вообще лучше не вспоминать! Это просто за гранью!

Вадим поймал ее за подол банного халата.

– Маруся, подожди. Я не собирался тебя выгонять.

– Я все понимаю, но на самом деле мне пора к себе домой, дел полно, да и директор звонка ждет, так что надо бежать, а то опоздаю куда-нибудь, – скороговоркой, на одном дыхании протараторила она и потянула на себя халат.

– Я хотел предложить отвезти тебя, а завтра снова встретиться, – почему-то смущенно сказал он и выпустил подол.

– Зачем?

– Посоветоваться, что делать дальше. Это ведь только начало истории. Я хочу выяснить все. Теперь иного варианта нет.

– Вообще-то я тоже хотела кое-что обсудить.

Маша побежала в ванную и там торопливо натянула на себя вещи. Теперь быстренько к двери – и на свободу.

У двери ее встретил хозяин в пальто. В руках он держал растопыренную Машину куртку.

– Позволь я помогу.

Маша сунула руки в рукава и двинулась к выходу.

– Застегни куртку.

– До машины добегу.

– Нет. Только в застегнутой куртке. И капюшон накинь.

Маша посмотрела раздраженно. Мама он ее, что ли?

– У тебя температура была. Я лоб трогал, пока ты спала.

Точно. Мама.

– Ладно. Спасибо за заботу. Премного благодарна.

Мудрость Вселенной

Стоило им выйти из подъезда, как ноябрь окружил их снегом, ветром и холодом. Маша даже задохнулась. Утром было значительно теплее. Не зря он велел ей застегнуться. Она с благодарностью посмотрела на Вадима.

– Которая из них твоя? – спросила она, разглядывая длинный ряд запорошенных снегом машин.

– Та, что сейчас нам подмигнет, – ответил он, нажимая на брелок.

Подмигнул черный «Вольво». Пока она усаживалась и пристегивалась, Вадим торопливо счищал снег.

Надо все рассказать Льву Моисеевичу. В понедельник явится Петр Молохов. Надо приготовиться.

– Куда везти? – спросил Вадим, усаживаясь за руль.

– К директору, – ответила она, – и как можно быстрее.

С дороги она позвонила Бине Рафаэльевне и попросила разрешения приехать.

– Разумеется, Муся. Я уже буквально стою на пороге с хлебом-солью, – невозмутимо сообщила Мудрость Вселенной.

Эту женщину невозможно застать врасплох! Как же им со Львом Моисеевичем повезло друг с другом. Найти своего человека вообще непросто, а в наше время, кажется, и пытаться не стоит. Сейчас как в джунглях: каждый сам за себя. Никто ни за кого не держится, никто ни для кого не старается, никто ни о ком не заботится. Хотя сегодня, когда Вадим Гильберт заставил ее утеплиться перед выходом на улицу, это было похоже на настоящую, непоказную заботу.

Она покосилась на человека за рулем. Хорошо, что он не слышит ее мыслей. Ей и так уже стыдно за свое поведение. Не хватало еще принять обычную человеческую заботу за что-то большее! Однажды так уже было. В старом дворе, еще до переезда. Девочка-изгой, дочка презираемого всеми пьяницы купилась на случайную щедрость. Думала, что если с ней делятся новыми наклейками, то готовы поделиться и дружбой. Противно даже вспоминать, как она караулила эту Иру из соседнего подъезда, чтобы предложить ей сходить на каток. Ира даже шарахнулась от нее, когда увидела.

Этот Гильберт о ней ничего не знает и, возможно, не хочет знать. Позаботился просто как приличный человек. Она сейчас напридумывает, а потом будет ждать продолжения, как Никанорова. Вас ожидает гражданка Никанорова. Ну уж нет. Для нее это давно пройденный этап.

Чтобы сидящий рядом мужчина не заподозрил, что в ее голове бродят на его счет всякие разные мысли, она выпрыгнула из машины у дома Суслиных и, сухо попрощавшись, кинулась к подъезду.

Он даже не успел сказать «пока». Только посмотрел вслед.

Встретил ее Лев Моисеевич. Бина Рафаэльевна с кем-то разговаривала по телефону. Ее зычный голос достигал даже удаленных уголков квартиры. Где-то тоненько позвякивали то ли бокалы, то ли вазочки.

– Лев Моисеевич, простите меня за вторжение, – с ходу вступила Маша, топчась в коридоре.

– Муся, ты меня напугала! Что за напасть на нас свалилась! Проходи!

– Я ненадолго. Может, здесь поговорим? Мне два слова сказать.

– Даже если только два междометия, раздеться все равно придется. Бина Рафаэльевна не потерпит, чтобы гости толпились в прихожей.

Словно в подтверждение его слов, послышался голос Мудрости Вселенной:

– Суслик, ты опять по углам с дамами шепчешься? Это нехорошо с твоей мужской стороны.

Бина Рафаэльевна выплыла из кухни в фартуке и косынке на голове, напомнив мультяшную домоправительницу Фрекен Бок.

– И где у нас случилось? – спросила она, поглядев на взволнованную Машу.

– Я на минутку только. Важное по работе сказать Льву Моисеевичу. Не хочу беспокоить.

– Так уже все равно ты тут. Лучше пройти и сесть. Важное нужно говорить исключительно сидя и глядя в глаза.

Не слушая возражений, хозяйка повлекла гостью за собой и усадила за стол на кухне.

– В этом помещении ты не найдешь антиквариата, так что можно расслабиться и поговорить в ожидании кулебяки с капустой. Моя соседка родом с незалежной Украины. Так она так умеет сварганить эту кулебяку, что ее муж женат на ней уже шестьдесят пять лет. Вы подумайте только! Столько продержаться! Так я взяла рецепт! Может, и мы дотянем!

– Ну что ты говоришь, картина моя! Мы с тобой их переплюнем!

– Ах, какое! Если кулебяка оплошает, то надежды мало!

– Не в кулебяке счастье!

– Да ну? А в чем?

Маша не выдержала и рассмеялась. Бина Рафаэльевна ловко выдернула из духовки противень и водрузила его на плиту. Дивный кулебячий запах тут же распространился по кухне и настойчиво полез в ноздри.

Лев Моисеевич потянул носом и стал доставать чашки. Маша придвинулась поближе к столу. Все равно бороться бессмысленно.

За кулебякой она рассказала обо всем, что удалось выяснить за последние дни. Больше всех Суслины были потрясены историей потомков Николая Соболева, которые жили под гнетом облыжного обвинения в предательстве более ста лет.

– Они что, все это время не пытались ничего выяснить? – спросила Бина Рафаэльевна.

– Сначала ничего узнать было невозможно, да и опасно. Отец Вадима Гильберта собрал какие-то документы, но то ли не те, то ли его никто не хотел слушать, не знаю. Вы же в курсе, что в советское время попасть в архив, да еще получить нужные документы могли немногие?

– А праправнук этот что же?

– Он не хотел ничего узнавать. Даже в архив отца не заглядывал.

– Как же ты до него достучалась, деточка?

Лев Моисеевич глянул удивленно. Маша пожала плечом.

– Не знаю.

– Да чего тут знать! – безапелляционно заявила Бина Рафаэльевна. – Ты как вчера родился! Он был впечатлен нашей Мусей и сразу размяк!

– Может, просто удивился, что кому-то это важно. Он ведь был уверен, что никому нет никакого дела, – грустно сказала Маша.

– Ты права, Муся, – кивнул Лев Моисеевич. – Если бы не сабля, мы бы тоже ничего не узнали. Вот дела…

– Что вы собираетесь теперь делать, Лев Моисеевич?

– Думаю, тут все очевидно. Верну оружие этому Молохову. Хотя… обидно, конечно, ведь он не имеет на него никаких прав. К тому же речь идет об убийстве… Жуть просто какая-то!

– Возможно, Гильберт сможет выкупить саблю у Молохова, – предположила Маша.

– С ума сошла! – вскрикнула Бина Рафаэльевна.

– Почему?

– Не хватало еще покупать то, что принадлежит тебе по праву, у того, кто никаких прав не имеет. У потомка убийцы! Да полковник Соболев в гробу перевернется!

– Что же делать? – воскликнул расстроенный Лев Моисеевич.

– Хватит хвататься за левую сиську, Суслик! Верни саблю этому Молоху, черт бы его побрал! А Гильберт пусть собирает доказательства. Все до единого. А потом поднимает прессу, телевидение, весь честной люд и восстанавливает имя предка! Молох, если он не окончательный подлец, сам ему саблю отдаст, да еще и на колени встанет. За своего прапрадеда прощения попросит!

Бина Рафаэльевна разошлась не на шутку. Маша со Львом Моисеевичем зачарованно внимали ее воинственным речам.

Как было бы здорово, если бы все сбылось по слову Мудрости Вселенной!

Но все вышло совсем не так.

Ограбление

Реакция Петра Молохова на отказ была бурной настолько, что ее слышал весь персонал. Даже тертый калач Лев Моисеевич такого не ожидал. Салон вполне может не приобретать предложенную вещь. Сроки тоже не были нарушены. Однако Молохов почему-то решил, что его надули, стал возмущаться, орать и требовать немыслимой компенсации за моральный ущерб. Лев Моисеевич указал посетителю на дверь, и тогда Молохов перешел к угрозам. Маша караулила под дверью директорского кабинета и была поражена. Угрозы не казались шуточными, и это было до невозможности странно. Что, собственно, такого произошло? Ну не хотят брать в этом салоне, так пойди в другой. Любой так бы и сделал. Но Молохов словно этого не знал. Когда накал страстей за дверью достиг апогея, Маша собралась с духом и вошла.

– Лев Моисеевич, вас клиент спрашивает! Тот, который из прокуратуры! Они подарок для начальника просили подыскать, помните?

Лев Моисеевич сидел за столом, зажав в кулак многострадальное ухо. Досталось бедняге, подумала Маша. Петр Молохов повернул к ней искаженное злостью и красное от крика лицо.

– Ой, здрасьте! Извините, что помешала! Так что ему сказать, товарищ директор? – весело спросила она.

Молохов схватил со стола оружие и, смачно сплюнув на пол, выбежал.

– Ничего себе! А плеваться-то зачем? – крикнула она вслед хулигану.

Лев Моисеевич отнял от уха ладонь и откинулся на спинку черного офисного кресла. Он был совершенно спокоен.

– Лев Моисеевич, простите. Мне показалось, что пора вас спасать.

– Очень может быть, Муся, очень может быть, – задумчиво ответил Суслин.

– Думаете, что он угрожал серьезно?

– Кто его знает.

– Да что вы! Он просто пар выпускал. А ругань и плевки, так это от бескультурья. Не знал, как еще насолить.

Лев Моисеевич посмотрел в окно, подумал и изрек:

– Убоись гнева своего, ибо неправеден гнев твой.

– Лев Моисеевич, я серьезно думаю, что Молохов…

– Ступай работать, Мария. И успокой всех. Пусть не болтают об этом, – строго сказал директор и полез в стол, как будто ему срочно потребовалось что-то там найти.

Маша молча вышла. Впервые директор назвал ее Марией, и это ее напрягло. Возможно, она действительно чего-то не понимает.

В зале у стойки в самом деле толпился взволнованный народ. Наташа стояла с круглыми глазами, Костик – с восторженной по случаю незапланированного развлечения улыбкой, бухгалтер Ангелина – со степлером. Наверное, отбиваться собралась.

Маша оглянулась на дверь, за которой, как в аквариуме, сидел охранник. Он смотрел в монитор и незаметно поглядывал в телефон. Там, в телефоне, была вся его жизнь. Он ничего не слышал. Но самым интересным было то, что ни директор, ни сотрудники, ни сама Маша даже не подумали позвать его на помощь, когда начались крики. Отличная у мужика работа!

– Ребята, Лев Моисеевич просил всех заняться своими делами.

Наташа с бухгалтершей синхронно кивнули. Костик фыркнул. Тоже нашлась парламентерша! Без году неделя работает, а уже начальницу из себя корчит. Как это ей удалось так быстро окрутить лошару Суслина?

Костик вразвалочку пошел к двери.

– Ничего не говори охраннику, пожалуйста.

– Я покурить, – бросил Костик, не оборачиваясь.

Уф! Ну и дела! Маше вдруг ужасно захотелось позвонить Вадиму Гильберту. Хотя что она ему скажет: Молохов не вернет саблю и ни у кого прощения просить не станет? Не такой он человек, этот Петр. Наверное, весь в прапрадеда, в честь которого и назван. Зря они надеялись, что потомок убийцы поймет и прочувствует. Такие вообще ничего не понимают. Сабля моя, и идите все на фиг!

Нет, не станет она звонить Гильберту. Нечего ей ему сказать.

За стеклянной стеной у входа расхаживал Костик. Охранник смотрел на него с завистью. Ему бы тоже прогуляться на морозце. Нельзя. До конца смены еще долго. Сейчас этот хмырь вернется в салон, и тогда можно будет попросить его присмотреть за входом, а самому сходить в туалет. Все развлечение.

Целый день Маша маялась от желания позвонить тому, кому звонить было нельзя, и от опасения, что позвонит тот, слышать которого ей вовсе не хотелось. Однако никто ей не позвонил вообще. Шагая домой по растаявшей снежной каше, она в конце концов рассердилась на обоих. Этому Гильберту совсем не интересно, что стало с саблей? Ну нет так нет! А Ширяев тоже хорош! То навязывается беспардонно, на свидание зовет, то пропадает неизвестно куда!

Придя домой, она быстро переоделась и, собрав сумку, поехала на тренировку. Даже чай пить не стала. И телефон оставила на столе. Будут знать! Всю дорогу она пыталась отвлечься от навязчивых мыслей о Вадиме Гильберте, подсчитывая в уме, сколько раз за тренировку ей придется шмякнуться на татами. Выходило, что немало. Безжалостный Михаил Юрьевич ставил ее в пару к обладателю четвертого дана, мужику по имени Серафим, который не брал в расчет ни вес, ни пол партнера. Этот Серафим был если не шестикрылым, то шестируким точно. Маше долго не удавалось достать его, а когда все же получилось, он, поднимаясь с ковра, посмотрел на нее, словно впервые увидел, и пробасил:

– Ну ты даешь, Маха.

В этот момент она испытала такое счастье, что даже просто вспоминая об этом, начинала гордиться собой. Но сегодня сладкое воспоминание не помогло, и на татами ей пришлось валяться чаще, чем обычно.

Она не стала проверять, звонил ли ей кто-нибудь, даже вернувшись с тренировки. Просто умылась и легла спать. Кому нужно, тот сам ее найдет. Если кому-нибудь, конечно, нужно…

Утром их всех нашли неприятности. Ночью магазин ограбили.

Еще за сто шагов Маша увидела, что у входа стоит полицейская машина и три мужика на крыльце. Один из них оказался охранником. Он был совершенно спокоен. На ночь магазин ставили на сигнализацию, и сотрудник вневедомственной охраны удалялся домой до утра. Сейчас он курил с полицейскими, с любопытством поглядывая внутрь.

Машу остановили и, проверив документы, пропустили. Посредине салона стоял Ширяев и записывал что-то в блокнотик. Сотрудники во главе со Львом Моисеевичем толклись неподалеку в ожидании распоряжений. Все, включая Изольду Христофоровну, были на месте. Наташа, как всегда, испуганно таращилась, переглядываясь с бухгалтершей, Костик, вытянув шею, пытался заглянуть за спину капитана. Ему было весело. Еще бы! Вместо ожидаемого скучного рабочего дня – такое приключение! Будет о чем рассказать в интернете. Вот бы еще селфи с ментами сделать!

Лев Моисеевич, потирая бледную от волнения лысину, стоял вместе со всеми и посмотрел на Машу осуждающе. Обычно последней на работу приходила Наташа, ей пилить через весь город, а сегодня, как назло, все явились раньше, только Маша опоздала.

Ширяев повернул голову и равнодушно мазнул взглядом. Ну и хорошо.

Она пробралась за спинами к Костику и дернула его за рукав.

– Что случилось?

Блестя глазами, тот поведал, что ночью из магазина увели несколько очень дорогих вещей.

– А сигнализация?

Костик пожал плечами.

– Подробности пока неизвестны. Мы все только подошли. Ты, кстати, что так поздно?

– Почему поздно? Я же к открытию пришла!

– Ну, обычно ты раньше других приходишь. Ты же у нас старательная.

Маша показала ему язык и подошла к Суслину. Однако спросить ничего не удалось.

– Так. Прошу не расходиться. Мы будем всех опрашивать по очереди, – громко объявил Ширяев и кивнул Льву Моисеевичу.

Тот покорно последовал за капитаном в свой кабинет.

Подойти к Суслину удалось только после обеда, когда полиция уехала, а все сотрудники отпущены по домам до завтра. В магазине остались только Маша да охранник, который с достоинством занял свое место в аквариуме.

Она заглянула в кабинет.

– Лев Моисеевич, может быть, чего-нибудь нужно?

– Нет, но если хочешь, зайди.

Она присела на стул.

– Что говорит Ширяев? Версии есть?

– Есть, должно быть. Но нам он ничего не скажет. Мы все – в списке подозреваемых.

Это Маша и так уже поняла. Капитан разговаривал с ней сухо, в глаза не смотрел, расспрашивал дотошно и все подробно записывал. Как ни странно, Машу это не задело. Служба службой, как говорится. Она честно ответила на все вопросы. В конце концов, чем она лучше других?

– А можно узнать, что именно украли, если не секрет? – осторожно спросила она у печального директора.

– Да уж какой секрет! Часы золотые от Павла Буре, пару редких курительных трубок, табакерку восемнадцатого века, еще пару-тройку безделушек на письменный стол. Ну, помнишь? В стиле ампир? Самое ценное из всего – серьги-жирандоли и склаваж с бриллиантами, который принадлежал фрейлине последней императрицы Головиной.

– Жирандоли я помню. Смешное название, но серьги красивые.

Лев Моисеевич хмыкнул.

– Красивые! Лучше подумай, сколько они стоят!

– Понимаю. Немало. Склаваж я вообще не представляю, что такое.

– Склаваж – это чокер, ну то есть полоска бархата, на которой закреплены драгоценные камни. Носится высоко на шее. Лежал в витрине возле напольных часов.

Склаваж она вспомнила. Дивная вещь! Все мечтала примерить.

– Вот уж не думал… – продолжил сокрушаться Суслин. – И главное, вещи все некрупные. По карманам рассовал, и все. И сигнализацию знал, как отключить, мерзавец. Готовился.

– А камеры? Они же на каждой ветке!

– Оказалось, что камеру, на которой виден служебный вход, три дня назад отключили. Она на стене дома закреплена была, а стену стали ремонтировать. Строители, как водится, камеру вывернули.

– Так они ж предупредить должны!

– Так они ж и предупредили!

– Вас?

– И меня, и охрану. Так я, старый дурак, сказал, что ладно. Пару дней перетерпим. А грабитель как раз через черный ход и зашел, и вышел.

Лев Моисеевич пригорюнился.

– А вы сами кого-нибудь подозреваете?

Суслин мигом встрепыхнулся, поморгал глазками и прикрыл ладошкой ухо. Сейчас скажет что-то архиважное.

– Подозреваю. Более того, набрался наглости назвать его имя милиционэрам.

– Вы про Молохова? – догадалась Маша.

– Про кого же еще?

– И что тут наглого? Все на него подумали.

– Не указывай на другого, ибо этим перстом он укажет на тебя. Я вообще не должен был делиться своими, возможно нелепыми, подозрениями. Пусть этим делом занимаются специалисты. Мне стыдно, что я опорочил человека в глазах власти.

– Знаете, что сказала бы Бина Рафаэльевна? В глазах власти мы все давно опорочены, поэтому смущаться не стоит.

– Уверен, она ни за что не стала бы кидать в человека камнем только за то, что он на меня рассердился.

– Костик, между прочим, тоже сказал следователям про Молохова. Все слышали его угрозы.

– Наплевать на всех. Мне стыдно персонально. Хотя… Нет, все равно стыдно.

Как ни старалась Маша успокоить старика, он был непреклонен.

По дороге домой она тоже прикидывала и так и эдак, и по всему выходило, что это Молохов осуществил свою угрозу наказать Суслина за отказ.

Параллельно с размышлениями на криминальную тему она все время гадала, почему ей не звонит Гильберт. Неужели она ему совсем не интересна? Или он узнал от нее все, что хотел, и больше в ней не нуждается?

Все равно мог бы позвонить, хотя бы из вежливости. Может, еще позвонит?

Но он так и не позвонил.

Свидание

На следующий день выяснилось, что Суслин не зря посыпал пеплом свою плешивую голову. Молохов не мог ограбить магазин, потому что накануне вечером был арестован по подозрению в убийстве своего деда.

Об этом Лев Моисеевич узнал от Ширяева, который вызвал его в отдел и там просветил.

Патологоанатом, готовивший заключение о смерти Ефрема Климентовича, обратил внимание на характер повреждений у умершего. Раньше предполагалось, что старик, будучи дома совершенно один, не дождался внука и, хотя почти не вставал с кровати, отправился самостоятельно то ли в туалет, то ли на кухню. По пути его настиг сердечный приступ, он упал и ударился виском о край низкой дубовой тумбочки в коридоре. Это казалось очевидным, тем более что рядом никого не было. Соседи видели возвращающегося домой Петра. К тому времени старик был уже мертв. Так как смерть не носила насильственного характера, судебно-медицинскую экспертизу назначать не стали. У патологоанатома было много работы, до старика очередь дошла не скоро, тем более что родственники не торопили, поэтому он взялся за труп в последнюю очередь.

И тут врач заметил некоторые странности. Рана на голове не соответствовала углу падения тела. Она выглядела так, словно голова падала не сверху наискосок, а налетела на угол сбоку. По прямой. Как будто старика просто взяли за головушку и приложили о тумбочку. Сильно приложили. Сам он так не смог бы.

Звонок из морга принял дежурный. Ширяева с группой на месте не было, поэтому на задержание Петра Молохова выехали другие оперативники. Потом они поведали капитану, что Молохов был дома и пил. Удивился приходу полиции. Видно, в своем алиби был абсолютно уверен.

Лев Моисеевич вернулся из следственного комитета окончательно раздавленным. В зале были покупатели, поэтому Маша не смогла пойти за ним.

Разбитые вором витрины уже убрали, в салоне все было как всегда, хотя зловещий отблеск недавнего преступления лежал на лицах сотрудников. Даже Костик не прикалывался, как обычно, и Наташа не пыталась неловко обратить на себя его внимание. Бухгалтер Альбина не показывала носа из кабинета, новый охранник сидел на рабочем месте как пришитый и даже в туалет не бегал. Бедняга. Только несгибаемая Изольда Христофоровна методично курсировала по залу, смахивая пыль.

Маша промаялась целый час, пока не появилась возможность юркнуть в коридорчик, который вел к кабинету директора.

Она зашла и с удивлением увидела, что у директорского стола стоит Ширяев. А он как сюда попал? Материализовался из воздуха, как бывший регент Коровьев? Хотя нет. На Фагота он не похож. Ему больше подошла бы роль Азазелло. Впрочем, кем бы он ни прикидывался, пройти незамеченным все равно не смог бы. Откуда тогда?

Маша поздоровалась и быстренько ретировалась в коридор. Встречаться с капитаном ей совсем не хотелось. Она только успела заметить, что у Льва Моисеевича дико ошарашенный вид.

Однако Ширяев вышел следом и поймал ее за рукав.

– Привет. Сердишься?

– За что? – Маша посмотрела равнодушней некуда.

– За то, что пропал. Не пишу, не звоню.

– Я же вижу, ты работу работаешь. Поэтому нет. Не сержусь. Даже в голову не приходило.

Почему с Ширяевым она может общаться так? Спокойно, насмешливо. Наверное, потому, что чувствует свою власть над ним. С Вадимом Гильбертом так не выходит. Наоборот, она чувствует себя хрупкой и даже как будто ниже ростом. Почему?

Ширяев не дал ей времени поразмыслить над этой коллизией.

– После работы я встречу тебя у входа. А сейчас иди в зал и ничему не удивляйся.

– А чему я должна уди…

Но Ширяева уже и след простыл. Как есть Коровьев. На этот раз растворился.

По пути на рабочее место она зашла в туалет, а когда появилась в торговом зале, оказалось, что в нем полно полицейских и двое из них держат Костика с вывернутыми назад руками.

Маша остолбенело замерла у стены, равно как и Наташа с Ангелиной – у стены напротив. Пока она пыталась понять, что происходит, все как-то быстро закончилось. Костика увели, и капитан строго приказал всем отправляться на рабочие места. Все послушались мгновенно. Полицейские ушли, и в салоне стало тихо.

Это что за светопреставление такое?

Она вернулась в кабинет директора и застала Льва Моисеевича в полуобморочном состоянии. Увидев Машу, он только горестно махнул на нее рукой и повалился на антикварный диванчик в углу. Она было кинулась за водой, но Суслин ее остановил и слабым голосом поинтересовался, настигло ли преступника справедливое возмездие.

– Лев Моисеевич, вы только не волнуйтесь. Все ушли.

– А преступник Константин?

– Он тоже.

– Надеюсь, в тюрьму?

Маша пожала плечами. Ну а куда же еще?

Приставать с расспросами к совершенно разбитому морально директору было жестоко, поэтому она позвонила Бине Рафаэльевне. Та всегда знает, что и как делать.

Когда Лев Моисеевич, ведомый под руки женой, отправился горевать домой, Маша наконец присела на стул в опустевшем – Наташа тоже куда-то подевалась – салоне и задумалась.

Что же все-таки произошло? Как Костик мог быть в этом замешан? Ничего не понятно. И узнать не у кого. Впрочем, почему не у кого? Скоро явится наш бравый капитан и, возможно, прольет свет на сегодняшние события.

Вечера пришлось ждать долго. Обычно конец рабочего дня заставал ее врасплох, но сегодня она еле домаялась до шести вечера.

Наконец она увидела сквозь стекло плавно подкатившую машину Ширяева.

Ну что ж. Надо значит надо. Сама обещала поужинать с ним в качестве благодарности за помощь. Теперь, как сказала бы Любаша, «сетовать неча»!

Она уже почти забралась на сиденье рядом с капитаном, как сзади кто-то назвал ее имя. Маша оглянулась. Из стоящей неподалеку машины вышел Вадим Гильберт.

– Здравствуй, Маруся. Можно с тобой поговорить? – произнес он и двинулся навстречу.

– Здравствуй, – ответила она и подошла.

Он был без шапки, в расстегнутой куртке. Снег падал на темные волосы и воротник. У Маши сжалось сердце. Какой же он красивый.

– Я бы хотел поговорить, – повторил он. – Ты сможешь?

Сможет ли она? Да она мечтала об этом все эти окаянные дни!

– Извини, но я занята. У меня важная встреча.

Голос немного дрогнул на слове «важная».

Вадим хотел сказать что-то еще, но тут из машины вышел Ширяев и громко спросил:

– Милая, так мы едем?

Она обернулась, полная желания прибить его за эту «милую». Диман стоял у раскрытой двери, широко улыбаясь.

– Извини, я не знал. Хорошего вечера, – сказал Вадим и быстро пошел к машине.

Маша поморгала, чтобы не зареветь. Она оттолкнула важного для нее человека, чтобы провести вечер с тем, кто ей совсем не нужен. Вот ведь гадство какое!

Весь путь до ресторана довольный Ширяев заливался соловьем. Будто бы она уже согласилась выйти за него замуж.

Когда они устроились на мягких ресторанных диванах, она решила: раз уж так случилось, то она заставит его выложить все.

Оказалось, что никаких усилий с ее стороны для этого не требуется. Капитан был рад похвастаться удачей. Оказалось, он сразу заподозрил, что украл кто-то из своих. Костику хорошо был виден стол охранника. Наблюдая через стекло, он довольно быстро сообразил, как отключить сигнализацию.

– Ты знала, что по профессии он – специалист по электронным устройствам? Целый колледж по этой теме окончил.

– Нет. Что он тогда делал у нас? Готовил кражу века?

– Да нет. Идея возникла почти спонтанно. Он знал про камеру у служебного входа, знал, что можно взять. Маленькое по размерам и максимально дорогое. А тут еще посетитель скандал устроил. Костик ваш решил, что все складывается как нельзя лучше. Я прошел путем вора и сразу вычислил, кто это может быть.

Диман запихнул в рот кусок стейка и стал энергично его жевать.

– Костик что, совсем дурак? Кроме него, подумать все равно не на кого. Мы с Наташей да Ангелина с Изольдой. Надеюсь, нас ты не подозревал?

– Почему не подозревал? Подозревал, – невозмутимо ответил Ширяев и, дожевав стейк, отпил изрядный глоток коньяка, – но недолго. Пока на всех не посмотрел. Извини, милая, но таким курам в криминальном бизнесе делать нечего. Шучу.

«Шути сколько угодно, не пойму только, как ты собираешься везти меня домой?» – подумала Маша, а вслух сказала:

– Ты прекрасно справился. Такую скорость в раскрытии преступления только в кино можно увидеть.

Польщенный капитан рассмеялся.

– Самое прикольное, что он даже еще не пытался сбагрить ворованное! Все мило лежало у него дома на столе. Не верил, что его так быстро вычислят! Идиот! А ты не видела, этот Молохов, про которого Суслин говорил, приходил к нему один или с кем-то?

– Один. А зачем тебе? Он же ни при чем оказался.

– Так я теперь убийство деда расследую. Выясняю, за что он укокошил единственного родственника.

– За наследство?

– Да какое там наследство? Жили в хрущевке. Довольно бедно. Этот Молохов, кстати, потомок известного Петра Стаха, красного командира, героя и все такое. Не слыхала?

– Да откуда? – пожала плечами Маша.

Зачем мусорить ширяевскую головушку этой историей? Все уже выяснилось и про героя, и про Молохова.

– Суслин сказал, тот приносил наградное оружие. Просил купить. А почему ваш директор его не взял?

– Не знаю. Я всего лишь продавец.

– Мне показалось, он тебя привечает.

– В каком смысле?

– Хорошо относится.

– Да он вообще человек хороший.

– Ну-ну, – кивнул Диман и пододвинул к себе сырную тарелку. – А ты не слышала от него фамилию Васнецов? Или имя Аленка?

У Маши, которая лениво ковыряла салат «Цезарь» – неизменное дежурное блюдо всех российских ресторанов, – застрял в горле кусок курицы. Она быстро схватила стакан с минералкой и выпила большими глотками. Курица благополучно провалилась в желудок.

– Не припоминаю. А это кто такие?

– Неужели Суслин так и не рассказал тебе о человеке, который приходил к вам в магазин, а потом его убили?

– Да с чего он будет рассказывать мне все это? Я его подчиненный, а не адвокат!

– Да помню, помню. Ты говорила, что не в курсе, когда давала показания.

– Его что, прямо в магазине убили?

– К счастью, нет. К счастью для вас. Может, ты все же что-то слышала от него про Молохова или Васнецова?

– Ширяев, ты меня на допрос пригласил или на ужин?

– Ни на то, ни на другое. Я пригласил тебя на свидание. Ты не поняла? – самодовольно улыбаясь, спросил Диман.

Маша просто взбеленилась от этих слов.

– А… так это оно? Ни капли непохоже, по-моему! Ты только… лопаешь и вопросы дебильные задаешь! Про Аленку, про Буренку! Дурацкое какое-то свидание у нас получается!

От неожиданности Диман икнул и испуганно вытаращил глаза. Стрельчатые ресницы затрепетали.

– Да я всего лишь…

– Ничего не знаю! Вызови мне такси!

– Милая…

– И не называй меня милой! Я тебе еще ничего не обещала!

Маша чувствовала, что завелась, и не только из-за испугавших ее вопросов о Васнецове и Молохове. Ей было плохо с самого начала. Потому что сидит на свидании не с тем, потому что тот уже потерян для нее навсегда и потому, что она, кажется, любит этого непонятного Вадима Гильберта.

Когда немного ошалевший от Машиной вспышки Ширяев сажал ее в такси, она уже чуть-чуть остыла и потому нашла в себе силы извиниться, сославшись на пережитый в последние дни стресс. Отмазочка так себе, но бедный Диман был рад и такой. Он так заметно расстроился, что страдающая излишней эмпатией Маша напоследок чмокнула его в щеку. И тут же пожалела об этом, потому что Диман сразу сильно сжал и поцеловал ее по-настоящему. Не ожидавшая бурного натиска Маша успела только пискнуть.

Где же ты, хваленая реакция айкидоки?

До самого дома Маша доругивала себя, предвидя, что отвязаться от Ширяева будет нелегко. Наверное, другая сумела бы сделать это на раз-два, но ее опыт в таком деликатной вопросе был мал настолько, что ничего оригинального, кроме как не отвечать на ширяевские звонки, в голову не пришло.

Да в принципе все можно пережить, если бы была хоть малейшая надежда или повод увидеться с Вадимом. Она раз пять начинала набирать его номер, но каждый раз одергивала себя.

Уже засыпая, она вдруг подумала, что повод для встречи у нее, пожалуй, есть. Надо попросить разрешения посмотреть архив его отца.

Суслины

Однако утром все громадье планов, как добраться до Гильберта, вылетело у нее из головы.

С порога Ангелина сообщила ей, что Льву Моисеевичу плохо, поэтому на работу он не придет.

– Я тут десять лет, а такого еще не бывало, – посетовала бухгалтерша, щелкая степлером. – Он всегда на посту, как штык. Даже не болел все это время ни разу. Жена за ним всегда хорошо смотрела. Доконали нашего Суслика эти передряги.

Наташа в ответ только вздохнула. Она не могла прийти в себя от известия, что Костик оказался вором. Да еще и ограбил свой собственный родной магазин! Как он только додумался до такого? Он же хороший! Немного взбалмошный, но добрый и веселый! Что же ей теперь делать? Она-то рассчитывала, что у них срастется. Где ж ей теперь мужа искать? Увольняться и в другое место идти? А там ее ждут? Там небось своих незамужних хватает! Вот беда так беда!

Растравив себя горькими мыслями о неудавшейся женской доле, Наташа пару раз всплакнула в туалете и потом долго запудривала следы слез. Паршиво будет, если все догадаются, что она плачет из-за гнусного ворюги. Все утро она старалась прятать покрасневшие глаза от Маши, поэтому, когда та попросила ее подстраховать, если вдруг задержится после обеда, страдалица с готовностью кивнула. Все равно во вторник народу почти никогда не бывает.

Вылетев из дверей, Маша помчалась на маршрутку. Ехать к Суслиным полчаса, не меньше, и это если повезет. Она уже заворачивала за угол, как сзади раздалось деликатное бибиканье. К тротуару подъехала машина Элеоноры.

– Подвезти? – осведомилась она, выглянув из окна автомобиля.

В другое время Маша отказалась бы, но сегодня было не до политесу.

– Вы к Суслиным собрались? – спросила Элеонора, поворачивая к Дворцовой.

– Да. А как вы догадались?

– Вчера разговаривала с Биной Рафаэльевной. Мне из окна видно, что у вас там происходит. Чтобы не умереть от любопытства, позвонила ей.

– Так вы все знаете?

– Не все, разумеется. Бина Рафаэльевна была расстроена, поэтому докапываться было неприлично. Но в основных чертах…

– Хочу навестить Льва Моисеевича. Не знаете, что с ним?

– Ничего страшного, по-моему. Просто перенервничал. У магазина остановиться? Вы ведь, наверное, мандарины покупать собрались?

– Хотела вообще-то…

– Тогда лучше купите бананов. Лев Моисеевич их обожает.

Затарившись двумя большими связками бананов, они поехали дальше.

У дома Суслиных Элеонора попрощалась. Она заедет к Бине Моисеевне вечером, а сейчас ей нужно в другое место.

Дверь Маше открыл Лев Моисеевич в расписном шелковом халате. Однако, несмотря на веселенькую одежку, выглядел он больным.

– Ну зачем ты побеспокоилась, – слабым голосом сказал он, когда Маша всучила ему пакет с бананами.

– Суслик, живо в постель! Я сама буду обихаживать гостью.

Бина Рафаэльевна выплыла из кухни, вытирая руки.

– И зачем было тащиться в такую даль, да еще тяжесть на себе переть? – тут же приступила она к «обихаживанию». – Никто не умер, никто не рыдает. Просто Суслик сгорел на работе. Но с кем не бывает? Проходи, Муся. Так и быть, мы все вместе съедим мой суп, а потом отправим тебя на такси проливать кровь за российский антиквариат. Ты что, на автобусе ехала?

– Меня Элеонора привезла, но заходить не стала.

– Деликатная женщина, – вздохнула Бина Рафаэльевна, разливая по тарелкам суп. – Только несчастная до самой невозможности. Этот Крамер ногтя ее не стоил, засранец! Хорошо, что в конце концов он осчастливил Элечку своим отсутствием! Она же просто застряла на этих галерах! Сидела и ждала его с борщами и чистыми рубашками! Он ее бросил, и она начала жить! Иначе этот хрен собачий принес бы ей триппер! Удивляюсь, что ему хватило совести оставить бывшей жене магазин! Мог бы и просто так свалить! Ой вей! Мы тогда все в счастье пребывали! Променял ее на какую-то куклу с губами и сиськами. Но тут уж у каждого свой вкус: кто любит арбуз, а кто – свиной хрящик!

– Сплетничать нехорошо, любовь моя. Муся может подумать…

– Муся ничего плохого подумать не может, – безапелляционно заявила Бина Рафаэльевна и смачно надкусила хлебную горбушку. – И потом, Суслик, сплетни – это источник вдохновения для любой женщины! Я обожаю сплетничать и всем советую! Для здоровья полезно! Вспомни, сколько сплетничали о нас!

– О да! – согласился муж.

– Лев Моисеевич, я приехала вам сказать, что вчера капитан Ширяев расспрашивал меня о Васнецове и Молохове. Я сказала: ничего не знаю, но не уверена, что он поверил, – вступила Маша, собравшись с духом.

Лев Моисеевич посмотрел на жену. Та подняла соболиные брови.

– Насчет Молохова все понятно. Я сам о нем ляпнул. Простить себе не могу. Пришлось сказать про саблю. Но только сказать. Так, мол, и так. Отказался приобретать сей предмет. Без подробностей, конечно. А о Васнецове… Я полагал, что там уже и думать о нем забыли. И о нас иже с ним. Выходит, что нет?

– Выходит. Лев Моисеевич, а камея? Мы же хотели все про нее узнать. Я, конечно, собиралась порасспрашивать Ширяева. Хотела выяснить, связано ли убийство Аленки с камеей, но когда он сам стал делать то же самое, подумала, что лучше дурочку включить.

– Это ты правильно сделала. Дурочка – самая благодарная роль, – одобрительно кивнул Лев Моисеевич. – Музыкант звонил несколько дней назад. Сказал: заключение по камее давно готово, и удивился, что от нас ни слуху ни духу. Кстати, намекнул, что меня ждет сюрприз.

– Какой? – с любопытством поинтересовалась Маша.

– О содержании сюрпризов, Муся, заранее не сообщают. Тем более по телефону. Я ответил, что сейчас не могу с ним встретиться, и попросил подождать немного.

– Ты должен с ним встретиться завтра, – сказала Бина Рафаэльевна – Возможно, этот сюрприз как-то связан с интересом следователей.

Лев Моисеевич и сам уже успел подумать, что все дело в этой пресловутой камее. Может, милиционэры ищут именно ее? Тогда дело примет совершенно ужасный оборот и главным преступником окажется Лев Суслин.

От этой мысли Льву Моисеевичу поплохело до невозможности. Он побледнел и схватился за сердце, но Мудрость Вселенной вернула его к жизни, сурово заявив:

– Не время болеть, Суслик. Ты должен спасти свою репутацию и мою жизнь.

Открытия

Музыкант пришел не один. С ним вместе была высокая рыжеволосая женщина, которую он представил как свою коллегу. Коллега попросила называть ее Татой. Яков Михайлович усадил ее на стул, а сам остался стоять, словно прикрывая женщину со спины, и начал свой рассказ.

Лев Моисеевич не спускал с профессора горящего взора, а Маша с интересом смотрела на женщину.

Тата, как и все, слушала молча, изредка поднимая на говорившего глаза, чуть поворачиваясь назад. Ее волосы при этом вспыхивали золотом, и Яков Михайлович на мгновение зажмуривался, не в силах вынести их света. Тата замечала это и едва заметно улыбалась.

Когда он закончил повествование, в кабинете повисла тишина. Лев Моисеевич думал о камее, Маша думала о Вадиме Гильберте, а Яков Михайлович думал о Тате. И все вместе они думали о превратностях судьбы.

Наконец Музыкант и его прекрасная собой коллега удалились, и Лев Моисеевич с Машей остались одни.

– Выходит, камея и сабля принадлежали одному человеку – Николаю Соболеву, и обе были у него украдены Петром Стахом.

– Но как камея оказалась у этого Аленки? Он что же, украл ее у Молохова? Вор у вора, так сказать.

– А за что Молохов убил своего деда, как вы думаете?

– Как знать. Возможно, тут совсем другая причина. Денег не давал на водку.

– А я думаю, как раз из-за сабли и украшения. Подумайте, ведь эти вещи хранились в семье сто лет, и никто никогда не пытался их продать!

– Оружие Молохов принес уже после смерти деда.

– Зато камея появилась у нас гораздо раньше. Непонятно только, при чем тут Аленка.

– А тебе не приходило в голову, – внезапно встрепыхнулся Лев Моисеевич, – что Молохов и Васнецов могли быть знакомы?

– И что это объясняет? Саблю Молохов принес сам, а камею поручил продать школьному другу? Странно как-то. Скорей всего, вы правы и камею Васнецов украл. Он же бандит. Помните, Ширяев говорил, что Аленка – это погоняло?

– Как не помнить. Я вообще с ним один на один разговаривал. А у меня в кабинете тоже немало дорогих вещей. Как только он меня не пристукнул!

– Зато его пристукнули. Неужели из-за камеи? А может, это Молохов сделал? Аленка украл камею, и Петруха его за это замочил!

– Какие страсти ты говоришь, Муся! Если так, то стоит благодарить Бога, что Васнецов не сказал, куда дел камею. Или, напротив, сказал, что оставил ее у нас и поэтому Молохов к нам заявился? Как будто бы саблю продавать, а на самом деле забрать украшение, а меня прикончить, как Аленку? – Суслин схватился за сердце и закатил глаза.

– Лев Моисеевич, хватит причитать! – твердо сказала Маша голосом Мудрости Вселенной. – Васнецов мертв, а Молохов в тюрьме. Вам ничего не угрожает.

– Как это не угрожает? А если милиция обо всем дознается?

– Да о чем?

– Будто не понимаешь! О том, что я утаил дорогую вещь от правоохранительных органов!

– И правильно сделали! Эта камея принадлежит потомкам Николая Соболева! Они столько лет страдали от ложных обвинений! Теперь мы должны восстановить справедливость, отдав драгоценность Вадиму Гильберту! – запальчиво воскликнула Маша и добавила: – Жаль, саблю вернуть не получится. Как вы думаете, где она теперь? В доме Молохова?

– Скорей всего. К убийству она отношения не имеет, так что… просто лежит где-нибудь. В шкафу.

– Господи, как жаль! А ведь она была так близко!

– Ты что, предлагаешь ее похитить? – вдруг шепотом спросил Лев Моисеевич.

Маша вытаращила на него глаза.

– Вы что, с ума сошли?

И вдруг захохотала, закинув голову.

– Лев Моисеевич, – сквозь смех сказала она, – вы просто пират семи морей! Почище Абрамчика! Прожженный авантюрист! Дик и Джейн перед вами просто младенцы! Надо же! Похитить!

Она посмотрела на директора прищуренными глазами.

– А что, пошли бы со мной на дело?

Лев Моисеевич замахал руками.

– Да что ты! Окстись! Как ты могла подумать такое на честного еврея? – И тоже засмеялся.

Однако веселиться было рано. И они поняли это довольно скоро.

Она попрощалась с директором, но домой не пошла, хотя Лев Моисеевич расщедрился и объявил ей в качестве поощрения за трудовые подвиги один выходной. В торговом зале он сегодня поработает сам, тем более что к работе приступила новая сотрудница и ее следует всему научить. Маша понимающе кивнула. Леля, так звали новенькую, имела за плечами год обучения в машиностроительном колледже, откуда ее отчислили за неуспеваемость, но со всем остальным у нее был полный порядок. Белые прямые волосы, надутые губы и грудь в глубоком вырезе. Похоже, рано успокоилась Картина Рафаэля. Льва Моисеевича еще ревновать и ревновать. Как она вообще могла допустить к мужу этакую кралю?

Однако долго раздумывать над перспективами пребывания Лели в антикварном салоне у Маши не было времени. У нее имелся план, и этот план требовал немедленного воплощения.

Утром опять подморозило, и улицы Северной столицы превратились в каток. Дворники высыпали из всех щелей и стали дружно долбить лед ломиками. Получалось плохо. Кроме того, на крышах домов из-за перепада температуры повисли длиннющие сосульки, ежесекундно грозя рухнуть на головы прохожих. Задирая головы, люди шарахались кто куда, пытаясь избежать безвременной смерти. Многие в поисках спасения выбегали на проезжую часть, но этим только усугубляли ситуацию. Маша на крейсерской скорости пролетела три квартала и наконец вздохнула с облегчением, нырнув в теплое нутро архива, где ее уже ждал Пашка.

– Ну, как наши? – с ходу вступила она.

– У ЦСКА выиграли, а Локомотиву продули! Всухую, представляешь?

У Пашки был убитый вид. Всухую, значит? Конечно, такое пережить нелегко.

– Не переживай, Павлик! Впереди плей-офф! Они еще всем покажут!

Маша торопливо скинула пуховик и пошла за печальным фанатом в глубь длинного коридора.

– Вот смотри, Машка. Я загрузил для тебя все, что есть по Измайловскому полку в годы Первой мировой. Тебя какой год интересует?

Пашка усадил ее за стол и придвинул поближе монитор.

– Пожалуй, начиная с пятнадцатого.

– Тогда архив тебе в помощь, и не разгуливай тут особо.

– Я что, на нелегальном положении? – шепотом спросила Маша, устраиваясь за компьютером.

– Почти. Ты когда позвонила? Час назад? А на разрешение знаешь сколько времени нужно?

– Спасибо, Пашка.

– Ни фига себе! Я правильно расслышал? Спасибо?

– Прости, я хотела сказать, что автограф Гусева, считай, у тебя в кармане.

– Ну то-то! Работай давай!

Маша посмотрела на экран. Она найдет обязательно. Не может не найти.

Она вернулась

Уже три дня дела в фирме шли из рук вон плохо, и это было самое непонятное.

Большинство сотрудников, исключая двух, не сдюживших температурные перепады декабря, были на месте, техника ломалась в рамках дозволенного, платежи проходили вовремя, и даже брезжила вполне реальная надежда на приличную премию к праздникам.

И все же Вадима не покидала уверенность, что все плохо. Он начинал злиться с утра и продолжал до самого вечера. Он был недоволен всем и всеми. Сотрудники при его появлении втягивали головы в плечи и недоумевающе переглядывались. Никто не понимал, чего начальник лютует и бесится.

Наконец он догадался, что его злобность отрицательно сказывается на работе компании, и, здраво поразмыслив, решил устроить себе незапланированный выходной. Это было глупо. Кто отдыхает в конце финансового года?! Однако продолжать ходить на работу и изрыгать на сотрудников столбы драконьего пламени было еще хуже.

С вечера он выключил телефон, выпил грамм триста коньяку, досмотрел до конца какой-то мистический и до невозможности дурацкий сериал и завалился спать с блаженной мыслью не просыпаться до обеда.

Когда до него долетел резкий дребезжащий звук, он долго не мог сообразить, почему звонит выключенный телефон. Минуты три он слушал, а потом встал и пошел на противный звук.

Оказалось, мерзкое гудение раздавалось от входной двери. Вадим еще минуту раздумывал, стоит ли открывать, но потом все же собрался с духом и с силой распахнул дверь.

– Черт побери! Вам что… – успел произнести он и застыл, недоуменно глядя на Марусю.

– Привет. Я звонила тебе на работу. Там сказали, что ты наверняка дома. Не заболел? – скороговоркой выпалила она и смахнула с волос растаявшие снежинки.

– Дождь кончился? – спросил Вадим.

– Вчера. Сегодня снег валит и холодно, – ответила Маша и потопталась на коврике.

– Ну проходи, раз холодно.

Он повернулся и пошел в глубь квартиры.

Он на нее обижен за то, что уехала с Ширяевым. Это хорошо или плохо?

Маша протопала в комнату и встала на пороге, глядя, как угрюмый хозяин скидывает на пол какие-то бумаги, освобождая для нее место на диване.

Должно быть, все-таки хорошо: если бы он был к ней равнодушен, не стал бы так откровенно злиться.

– Я по делу пришла.

– Да ну? Что за дело такое? Важное?

Он поскидывал бумаги и, указав ей на диван, отошел к столу.

Маша решила, что не позволит вывести себя из равновесия и лишить айкидошной стойкости.

Она села и достала из рюкзака ноутбук.

Вадим усмехнулся. Дежавю. Странно, но вся злость, которая допекала его последние дни, вдруг куда-то улетучилась. С чего бы это?

– Помнишь, мы читали судебный протокол? Сослуживцы Соболева отмечали, что полковник никогда не расставался с тремя вещами – наградной саблей, золотым портсигаром с вензелем Николая Второго и медальоном, который подарила ему жена. Вспомнил?

Она вскинула на него глаза. Он кивнул.

– Так вот. Я посидела в архиве и нашла в Измайловской летописи информацию, что в середине февраля шестнадцатого года части Измайловского полка перевели на Северный фронт и оставили в резерве на несколько месяцев. Пасху измайловцы встретили в Прели. Сейчас город называется Прейли. Это в Латвии. Офицеры поселились в барской усадьбе. Туда к Николаю Соболеву приехала жена. Можно предположить, что именно тогда Анна дала мужу камею. Как оберег.

– Камею?

– Да. Медальон с камеей. Подарок ее отца, известного немецкого ювелира Людвига Гильберта. На камее изображена Анна. Собственно, это ее портрет. Вот почему Соболев никогда с ним не расставался.

Вадим посмотрел на нее очень внимательно и спросил:

– Ты хочешь сказать, что знаешь, где эта камея сейчас?

– Да.

– Где же?

– У Льва Моисеевича в сейфе. Пока у меня есть только фотография.

Вадим разглядывал фото так долго, что Маша устала ждать, встала и подошла к нему.

– Откуда она взялась? – наконец спросил он.

– Не поверишь, но камею, как и саблю, принесли в магазин, чтобы продать.

– Кто? Молохов?

– Нет. Другой человек. Вор по кличке Аленка.

– И как вы поняли, что это та самая?

– Пригласили эксперта. Так всегда делают. Сначала тот думал, что камея принадлежала последней императрице Александре Федоровне, а потом выяснил, что камей было две и вторая подарена именно Анне. Она была похожа на царицу в профиль, и инициалы у них совпадали.

– Так значит, Стах, убив своего командира, забрал у него не только саблю, но и другие вещи?

– Именно те, с которыми полковник не расставался никогда. Чтобы все поверили, что он действительно сбежал к немцам.

– Неглупый был этот Стах.

– Даже очень. Тело Соболева спрятал так, что никаких следов не осталось. И свое исчезновение обставил так, что все решили, будто полковник его убил.

– А когда вновь появился на свет божий в восемнадцатом, то всем уже было не до того.

– Измайловского полка уже не существовало, да и тех, кто знал об этой истории, – тоже.

– Однако остались документы, в которых черным по белому было сказано, что Соболев – изменник.

– Прибавь газеты. Про денщика все забыли, а про предательство полковника помнили.

– Очень долго помнили.

– Новой власти было выгодно раздувать эту историю.

Маруся стояла так близко, что у него потихоньку начала кружиться голова. Словно у пьяного. Странно.

Никогда раньше от одного присутствия рядом женщины голова кружиться не начинала. С ней, то есть с головой, вообще ничего не происходило. А тут…

Он посмотрел на Марусю сбоку. Она наклонила голову, и блестящие черные волосы упали на щеку.

Не осознавая свой жест, он заправил непослушную прядь ей за ухо.

Она сразу встрепыхнулась. На щеках вспыхнул румянец. Глаза брызнули яркими искрами.

– Так камея тоже была у Молохова? – спросил он, пытаясь призвать себя к порядку.

Она тут же отодвинулась.

– Не знаю. Точно известно только то, что саблю и камею забрал Стах. Связан ли тот, кто принес камею…

– Аленка?

– На самом деле его фамилия Васнецов.

Вадим усмехнулся.

– Эти воры – юморные ребята.

– Не то слово. Так вот. Связаны ли между собой Васнецов и Молохов, мы не знаем и не узнаем, наверное потому, что Васнецова убили.

– Как так?

– Да вот так. Он как раз накануне принес камею. Через несколько дней в салон пришли из следственного комитета и рассказали. Ширяев задавал мне вопросы…

– Это, случайно, не тот, с кем ты уехала?

– Тот, – ответила Маша и сразу рассердилась. – Я обещала поужинать с ним, потому что он помог тебя отыскать! Нашел твой домашний адрес!

– Не слишком ли жирно – целый ужин за такой пустяк?

– Не слишком! Сама я искала бы тебя до морковкина заговенья! Кроме того, я сама хотела!

– Это уже ближе к истине.

– Не представляешь насколько! Я хотела узнать о камее и есть ли что-то общее между Молоховым и Аленкой!

– Ну и как? Узнала? Наверное, любовь?

– Ничего я не узнала! Ширяев профессионал! Он сам стал вытягивать из меня сведения! Я испугалась, что сболтну лишнее!

Маша уже почти орала.

– И что?

– Ничего! Смоталась по-быстрому, и все!

– Жалеешь, наверное?

– Жалею, что вообще с ним поехала!

Он посмотрел на ее возмущенные красные щеки и вдруг понял, что раздражение и недовольство, которым он мучил окружающих все последние дни, были просто следствием отчаяния от мысли, что он больше никогда не увидит этих нежных щек, блестящих волос, колдовских светлых глаз. И вот все это находится прямо перед ним, а он, вместо того чтобы воспарить от счастья, устраивает сцену ревности. Просто идиот какой-то.

Его отношения с женщинами никогда не были простыми и понятными. Одни считали его снобом, другие слишком щепетильным. Одна из бывших подруг как-то заявила: он настолько джентльмен, что даже противно. Ну никак не мог он научиться любить ноги, груди и зады, если к ним не прилагались хоть какие-нибудь мозги. Впрочем, нет. Каких-нибудь ему было недостаточно. Должно быть, это и есть снобизм с щепетильностью в одном флаконе. Он давно решил, что так и есть, поэтому выстроил между собой и прекрасной половиной человечества целую систему пропускных пунктов, пройти через которые до конца никому еще не удавалось, хотя желающие были.

Эта малознакомая девочка каким-то непостижимым образом пролетела сквозь построенные им баррикады и сразу оказалась в самой середине его жизни. Как ей это удалось?

Он осторожно выдохнул и сказал, глядя в сердитое лицо:

– Прости меня, Маруся. Ладно?

Она замерла на вдохе. Что это с ним? Злился, злился и вдруг успокоился. Смотрит паинькой. Чего доброго, еще улыбнется.

С опаской глядя на хозяина, она собрала свои уже было выложенные вещички и запихала в рюкзак. Может, хоть чаю предложит?

– Хочешь кофе? У меня есть робуста. Любишь?

Ха!

– Мне больше нравится арабика, но и робуста сойдет, – сказала она манерным тоном избалованной барышни.

Вадим в самом деле улыбнулся, и у нее отлегло от сердца. Еще ничего не потеряно.

Портсигар императора

– А портсигар? Что известно про него? – спросил Вадим, когда, сидя на кухне, как сказала бы Любаша, «чин чинарем», они пили кофе.

– Портсигар был золотой и очень непростой.

– Из-за монограммы императора?

– Да. Она ведь очень заметная. Такая вычурная буква «Н», внизу римская цифра «два», а сверху – императорская корона. Кстати, вензель императора был и на эфесе сабли. Стах его стер. Но дело не в этом. Вот послушай, что я нашла в воспоминаниях Василия Ольшанского, работавшего врачом в одном из военных госпиталей.

Она убежала в комнату, повозилась там и прибежала с ноутбуком.

– В декабре шестнадцатого года Соболев лежал у них со вторым ранением. Одной из сестер милосердия, ухаживающих за ранеными, была великая княжна Татьяна Николаевна. Тогда ей было всего девятнадцать. Во время перевязки она увидела у Соболева камею и была поражена ее сходством с той, что носила ее мать. Николай рассказал: камея – подарок жены Анны, в девичестве Гильберт. Далее Ольшанский пишет: «На следующий день госпиталь посетил сам Николай Александрович с императрицей. Александра Федоровна просила подвести ее к Соболеву и сердечно его приветствовала, сказав, что хорошо знала отца его супруги. Они, дескать, были дружны в детстве. Если бы не камея, она так и не узнала бы, что дочь Людвига стала женой доблестного русского офицера. На глазах императрицы были слезы». Потом к ним подошел Николай и, узнав, в чем дело, достал из кармана свой портсигар и вручил Соболеву. Представляешь? Эта вещь принадлежала последнему российскому императору.

– Думаешь, он тоже хранился в семье Стаха?

– Выяснить не удалось, но, думаю, Стах постарался поскорей от него избавиться.

– Почему?

– Вензель Николая Второго – это очень опасно. Особенно если ты красный командир. Да и стоила такая вещь немало.

– Однако камею он хранил всю жизнь. Не продал даже во время войны, когда семья жила впроголодь. Это не кажется тебе странным?

– Кажется, но причину мы уже, наверное, не узнаем. Хотя, может быть…

– Что?

– Ничего. Так. Бабские глупости.

– Клянусь, что смеяться не стану.

Маша отвела глаза.

– Ну… я подумала, что… Стах был влюблен в Анну и потому не мог расстаться с камеей.

Она посмотрела на Вадима. Тот был серьезен.

– Ты знаешь, Маруся, а ведь я подумал о том же самом. Получается, для убийства Соболева у Стаха был личный мотив.

– Избавиться от соперника? Что ж, вполне реально. Интересно, пытался ли он найти Анну, чтобы занять место убитого им командира? Хотя не думаю, что для Анны такой расклад был возможен.

– Конечно. Но Стах – пластун. А они никогда не бросали погоню за добычей.

– Однако он не был идиотом и прекрасно понимал, что Анна не поверила в предательство мужа. Увидев Стаха, она могла обо всем догадаться. Нет, Петро не стал бы рисковать. Осторожный был. Гад!

– Гад – не то слово, – кивнул Вадим.

– Интересно, существует ли ген предательства? Стах предал своего командира, а его праправнук предал его самого. И деда своего убил.

– Думаешь, предательство может передаваться через поколения?

– Так же, как преданность и честь. Во всяком случае, я хочу в это верить. Ты знаешь, в гвардейских полках в ходу были инструкции для солдат и офицеров. Типа сборника принципов. У измайловцев был такой: «Честь – святыня офицера». Этому принципу твой предок был верен до конца. И пусть звучит это жутко пафосно, но…

– Но это правда.

По зимнему городу

Вадим убрал со стола чашки и вдруг предложил:

– Хочешь покататься по городу? Снегопад закончился. Сейчас красиво. Уже новогодние огни зажглись.

– У нас на Большой Морской здорово!

– Что Морская! Есть места и получше! Я прокачу тебя по всему городу!

Он увидел, как она вся засветилась от радости. И есть же на свете такое чудо – Маруся!

Питер и вправду уже принарядился к Новому году. Они поехали по кольцевой, а потом свернули куда-то, и оказалось, что они мчат от Александро-Невской лавры к Неве.

Маша сидела, не смея дышать. Она и сама не понимала, отчего испытывает такую острую радость. Предновогодний Питер был хорош, но ее приподнимало над землей что-то иное!

Они почти не разговаривали. Иногда они восклицали что-то восторженное, типа – ух ты, какая красота! – и мчались дальше. Пробок почти не было, или Вадим просто знал, как проехать так, чтобы не застревать. Они ехали довольно долго, а Маше хотелось еще.

Пару раз они проскакивали по Большой Морской, и она видела прозрачную дверь антикварного салона и крыльцо «Сапфира», по обеим сторонам которого уже установили елки. Через какое-то время Маша посмотрела на часы и удивилась, что почти семь вечера. По пути они заехали в небольшой ресторанчик и съели там на двоих пиццу. Маше казалось, вкуснее она не пробовала. Потом остановились прямо у Ростральных колонн и выпили кофе в каком-то закутке. Вадим грозился, что приучит ее есть на ходу. Она кивала, соглашаясь. На ходу так на ходу. Нет ничего лучше!

Она готова была кататься с ним всю ночь!

Через час они снова проехали мимо «Сапфира», выехали на Исаакиевскую площадь, как вдруг Вадим резко затормозил, развернулся и поехал обратно. Маша еле удержалась, чтобы не клюнуть носом.

– Ты чего?

– Там человек.

– Где?

– Сейчас посмотрим.

Они сделали немалый крюк, чтобы снова попасть на Большую Морскую. Затормозили у ювелирного, Вадим выскочил из машины, подбежал к крыльцу, залез за елку и, к Машиному неописуемому изумлению, вытащил оттуда человека в светлом пальто и с шарфом, намотанным на голову. Наверное, для тепла. Маша тоже вылезла и подошла. Вадим держал мужика довольно крепко, но тот все равно норовил упасть.

– Я думал, кому-то плохо стало, а он просто пьяный.

– Я не пьяный, я горемычный, – вдруг заявил мужик, вылезая из шарфа.

Маша принюхалась.

– От него французским парфюмом пахнет, – сообщила она.

– Да и коньяк, как видно, был недешевый, – согласился Вадим, встряхивая горемычного.

– Дешевый я не пью. Я вообще не пью.

– Оно и видно. Ну и что теперь с ним делать? Ментов вызвать?

– Не надо ментов! Они его изобьют и в обезьянник кинут! – взмолилась Маша.

– Откуда у тебя, Маруся, такие познания?

– У меня папа много лет пил. Всякого навидались. Не надо его бросать.

Вадим снова встряхнул своего подопечного.

– Ну и куда же тебя везти, друг ситный?

– Друг не ситный, друг – сволочь и предатель! Лучше я тут сдохну, чем к нему пойду!

Мужик снова полез под елку.

– Эй, куда!

Вадим выудил мужика из укрытия и подтолкнул к машине. Совместными усилиями они запихали пьянчужку в салон и пристегнули.

– Ты адрес свой помнишь?

– Набережная Грибоедова. Возле Банковского моста. Там покажу.

– Это в центре. Ты только не засыпай, слышишь!

– Буду стараться. Вы, девушка, пощекочите меня, если засыпать стану. Я от щекотки сразу орать начинаю.

– Не буду я вас щекотать. Лучше тресну.

– Трескай, что ж! Я бы сам себя треснул, если б мог, – печально согласился мужик.

– Как хоть тебя зовут? – спросил Вадим, сворачивая к каналу Грибоедова.

– Феликс. Не Эдмундович, не бойтесь.

Маша прыснула в кулак.

– Да ты приколист, – покачал головой Вадим. – Ну вот твоя улица. Показывай дом.

Феликс пролез между сиденьями, вгляделся и тыкнул в большой дом.

– Вот он, мой домик.

Домик выглядел вполне фешенебельно.

Вадим выгрузил бедолагу и предложил:

– Может, тебя до квартиры довести, а?

– Не. Не надо. Доведи меня до двери. Там консье… рж… рж. Он доставит куда надо.

– Ишь ты! – усмехнулся Вадим и потащил горемыку к подъезду.

Вернулся он веселый.

– Этот Феликс далеко не бомж. Какого черта его под елку понесло, непонятно.

– Как ты его разглядел? Я вообще ничего не заметила в темноте!

– Нам часто в темноте приходится работать. Осенью и зимой темнеет рано, а ремонт надо закончить. Глаза привыкли.

– А если бы мы здесь не ехали? Он же мог замерзнуть за ночь! Ему даже такси самому не вызвать!

– Думаю, да.

Маша покрутила головой.

– Ты ему жизнь спас!

– Вопрос, надолго ли! Он завтра снова надерется и заснет под мостом. Бедовый мужик. Не жалко себя, видать.

Последнюю фразу он сказал как-то так, что Маша внимательно на него посмотрела. Это он о ком?

– Давай я отвезу тебя домой.

Он повернулся и посмотрел на нее. Не хочет он везти ее домой. Он хочет отвезти ее к себе и оставить навсегда. Вопрос в том, хочет ли она того же самого.

– Хорошо. Мне завтра на работу рано.

Ее голос звучал глухо и устало.

Вадим развернулся и повез ее домой.

Совпадения

Элеонора позвала ее к себе в конце рабочего дня. Оказалось, фея-крестная приготовила ей подарок. Платье. Очень красивое. Таких Маша не только никогда не нашивала, но даже и не видела.

Маша ахнула и тут же отказалась принимать. В конце концов Элеонора рассердилась.

– Я имею право сделать вам подарок к Новому году или нет? Оно идеально подходит к вашему цветотипу и совсем не дорогое.

Она нарядила ее и поставила перед зеркалом. Платье было чудесное, а Маша в нем – еще лучше.

– Почему-то мне кажется, что вам будет куда в нем пойти, – сказала довольная Элеонора.

– Как вы догадались?

– Поживите с мое. Это тот самый мужчина, которого вы разыскивали? Могу я узнать его имя?

– Вадим. Только он пока… еще… не совсем…

– Не рассказывайте, если не хотите. Я не претендую на откровенность такой глубины.

– Да нет никакой глубины! Он не такой, как другие. Сейчас ведь стараются нахрапом девушку взять. Ухаживать и заботиться некогда. И не модно.

– А он ухаживает?

– Не знаю. Но он заботится. Мне кажется, он даже целовать меня не станет без разрешения.

– Так разрешите! Или спугнуть боитесь? Он слишком робкий?

– Нет, что вы! Он решительный и даже жесткий. Слышали бы вы, как он про свои полноповоротники и манипуляторы разговаривает! Мне кажется, его все слушаются. А со мной он бережно. Словно я ваза хрустальная.

Элеонора задумчиво провела ноготком по губам.

– Породу видно сразу.

– Что?

– Я говорю, что чувствуется благородная кровь. У него за спиной десятки поколений русских дворян. Это вам не Ванька-ключник!

– Он зовет меня Марусей. Как вы думаете, это о чем-то говорит?

– Уверена, что он видит в вас силу, смелость и цельность.

– Не многовато для Маруси?

– В самый раз! Маруси, они такие! Подождите, как, вы сказали, его фамилия? Гильберт?

Маша кивнула. Элеонора задумчиво помешала ложечкой чай.

– Что-нибудь еще о семье Вадима известно?

– Только о далеких предках. Его прапрабабка родом из Дармштадта, ее отца звали Людвигом, и он владелец ювелирного завода. У нее был брат.

– О нем что-нибудь известно?

– Только то, что он унаследовал бизнес отца, жил в Германии. После прихода к власти Гитлера, в тридцать четвертом, кажется, эмигрировал с семьей в Америку. У него были сын и дочь. Дальше следы потерялись.

Элеонора посмотрела на нее странным взглядом.

– Что? – испугалась Маша.

– Вы не поверите, но, кажется, я смогу помочь найти родственников этого Вадима.

Маша уставилась на Элеонору. Та была по-настоящему взволнована.

– У моего бывшего мужа в Америке есть родственники по линии матери. Их фамилия Гилберт.

– Фамилия похожа, но другая.

– Вовсе нет, просто англоязычный вариант. Без мягкого знака. Но дело не в этом. Крамер много рассказывал об этой семье. Они перебрались из Германии в Америку в тридцатых, не хотели служить нацистам. Ювелиры в седьмом поколении. У них несколько фабрик и магазинов по всей стране.

Маша замерла, как сурикат, выскочивший из норки. Даже уши встали торчком.

– Крамер хвастался, что в свое время у Гилбертов были связи с российской императорской семьей. Я плохо слушала, думала, что врет. Он всегда много врал.

Элеонора криво усмехнулась.

– И знаете, что самое интересное? Их визитная карточка – камеи на полудрагоценных камнях.

Маша оттянула воротник свитера и подула на грудь. Жарко как!

– Сейчас, – продолжала Элеонора, – самому старшему члену семьи почти сто лет. И он вполне адекватен. Если предположить, что это те самые Гильберты, которые вас интересуют, то получается, еще жив внук этого самого Людвига. Тогда, возможно, он приходится Анне Гильберт племянником. Есть еще его сыновья. То есть правнуки Людвига. И разумеется, праправнуки. Их много. Один из них – мой бывший муж.

Маша перевела дух и покрутила головой.

– Не могу поверить. Неужели мир в самом деле так тесен?

– Погодите радоваться. Возможно, я ошибаюсь и эти Гилберты к вашим Гильбертам не имеют никакого отношения.

– Мы можем это выяснить?

– Думаю, да. Я иногда звоню им. Скоро католическое Рождество. Вполне приличный повод. Впрочем, можно и не ждать так долго.

Маша молитвенно сложила ладошки.

– Элеонора, я всегда восхищалась вами, восхищаюсь теперь и буду восхищаться вечно!

Прекрасная Элеонора добродушно рассмеялась.

– Я тут вообще ни при чем! Если чем и стоит восхищаться, так это вашей, Мария, настойчивостью. И это я особенно в вас ценю, – неожиданно закончила Элеонора и отправилась варить кофе.

Феликс

Последние три дня Феликс только и делал, что пытался вспомнить все. Неимоверные усилия увенчались частичным успехом. Вспомнился звонок бывшего друга Игорька. Вспомнился первым, потому что раздался после десяти лет молчания. А ведь когда-то они перезванивались по двадцать раз на дню. Общее детство, общие приятели, общий бизнес. Только жены разные. У Игорька они менялись с завидной быстротой, а Феликс любил свою Свету и менять ни на кого не собирался. Все началось с поездки в Париж. Женщин брать с собой не предполагалось, так как поездка была деловая. Недалеко от столицы Франции находился завод, который предложил их с Игорем фирме собирать микросхемы к сложному медицинскому оборудованию.

Светка просила взять ее с собой под гарантии невмешательства во внутренние дела фирмы. Феликс упирался, но лучший друг неожиданно встал на Светкину сторону. Вдвоем они его уломали.

Там, в славном городе на Сене, у них все и началось. Как водится, Феликс узнал обо всем случайно.

С тех пор прошло ровно десять лет. Все эти годы они не встречались ни разу. И с бывшей женой – тоже. И вдруг в офисе раздался звонок.

Феликс плохо помнил, о чем они говорили. Видимо, о чем-то хорошем, потому что в результате преданный друг и брошенный муж согласился пожаловать к Игорю на день рождения. В самом деле, сколько можно обижаться? Десять лет прошло!

Феликс решил, что для начала надо расслабиться. И расслабился с бутылкой коньяка. Настроение резко полезло вверх, он вызвал водителя и поехал выбирать имениннику подарок. Купить предполагалось что-то дорогое, но не слишком объемное, поэтому они заехали в ювелирный магазин.

Феликс пытался воспроизвести в памяти его название, но не смог. Где-то в центре. Там он долго дефилировал вдоль витрин, сопровождаемый улыбчивой продавщицей, ничего не мог выбрать, пока взгляд не упал на запонки в форме Эйфелевой башни из белого золота. Ему показалось, это будет прикольно: подарить напоминание о том месте, где они со Светкой его кинули. Как раз под этой чертовой башней все и случилось. Он тогда долго задирал голову, разглядывая прекрасное чудище, и вдруг обернулся. С улыбкой. Обернулся и в один миг все понял. По их лицам.

Феликсу стало так тошно, что, пока продавщица упаковывала подарок, он незаметно приложился к фляжечке с коньяком, которую прихватил на всякий случай.

Все, что случилось после этого, он помнил местами и смутно. Кажется, водителя он отпустил и пошел пешком. Ветер, огни на елках. А дальше?

Он выпил зараз три чашки кофе, но это не помогло. Рабочий день прошел вяло, потому что все силы он тратил на попытки восстановить память.

К вечеру в мозгу всплыло, что на середине пути идти к бывшему другу он передумал. Какой дурак добровольно потащится туда, где ему заранее будет плохо? Ради чего? Ради дружбы? Так ее давно нет! Пить с ними обоими и делать вид, что все поросло густым быльем? Да какого черта!

На второй день к обеду, вяло перебирая бумаги, Феликс вспомнил еще кое-что: он решил вернуться в ювелирный и отдать запонки. Точно! Интересно, нашел он магазин или нет? Кажется, нашел, только тот уже был закрыт. Он припомнил, что долго стоял на крыльце, видимо решив дождаться открытия, а потом допил коньяк. Это была уже вторая бутылка, поэтому дальнейшее кануло во мрак беспамятства.

Феликс устал от усилий и попросил секретаря принести ему еще кофе. Покрепче. Почему-то чесались кисти рук. Он посмотрел. Кожа словно иголками исколота. Где это он лазил? В ельнике? Может, на городскую елку пытался забраться? Вообще, как он не замерз? На улице в тот день было минус десять. Домой он пришел сам или такси вызвал? Консьерж говорил, что дверь ему открыл какой-то мужик. Значит, такси. Какой он все-таки молодец! Пьяный до беспамятства, а сообразил, как вызвать такси!

Дома Феликс хотел найти запонки, но их нигде не было. Таксист спер?

На третий день, окончательно обессилев от потуг, Феликс решил, что надо просто выкинуть всю эту историю из головы, и тут ему позвонили из ювелирного магазина – оказывается, он назывался «Сапфир» – и сообщили, что обнаружили приобретенные им запонки. Готовы отдать.

– Где обнаружили? – поинтересовался Феликс.

– На улице. Под елкой. У входа, – вежливо ответила девушка.

Вечером он все же решился заехать в «Сапфир». Хотя бы спасибо сказать. Нашли его чек, узнали номер, позвонили. Не явиться неудобно.

Мимо дюжего охранника – не он ли запонки обнаружил под елкой? – он зашел в магазин и огляделся по сторонам в поисках улыбчивой девушки.

– Добрый день. Чем могу помочь?

Феликс обернулся. Девушка была другая, но тоже улыбчивая.

– Я … запонки забрать, – неохотно сообщил он, страдая от неловкости момента.

– Ах да! Они у директора. Сейчас позову!

Девушка куда-то позвонила и, прикрыв ладошкой рот, шепотом сказала несколько фраз. Сообщила, что пришел чудила, который лазил под елкой, догадался Феликс и с тоской огляделся по сторонам.

– Добрый день, – услышал он.

Обернулся на голос и обомлел.

Неужели в реальной жизни существуют такие женщины? Или у него на почве алкоголизма видения начались?

– Я… – начал он и завис, мучительно пытаясь сообразить, чем закончить фразу.

– Вы за забытой покупкой? Вот она.

Женщина протянула ему коробку с бантом.

– Спасибо, – выдавил он, сгорая от стыда.

– Пожалуйста. Будем рады видеть вас снова, – мило улыбнувшись, произнесла женщина, повернулась и ушла.

На автомате Феликс вышел из магазина, сел в машину и поехал в офис. Однако поработать не удалось. Весь день ушел на лихорадочные поиски предлога, чтобы снова увидеть ту необыкновенную женщину.

Как назло, ничего не придумывалось. В конце концов он разозлился на себя. Школьник он, что ли? Не знает, как обходиться с женщинами? В этом деле главное – решительность!

Он очень решительно сел в автомобиль, доехал до ювелирного, вошел и спросил, на месте ли директор.

– Элеонора Степановна у себя, – несколько растерянно ответила продавщица и хотела спросить что-то еще, но он большими шагами прошел по коридору и открыл дверь.

Она стояла у окна и повернулась, когда он вошел.

На этом решительность закончилась.

– Вы ко мне? – удивленно спросила прекрасная женщина с дивным именем Элеонора.

– К вам… видимо… Хочу вас… пригласить… так сказать… в качестве… благодарности… в… в…

– В ресторан? – подсказала она.

Феликс кивнул. Черт, в горле пересохло!

– Спасибо, конечно, но не стоит.

– Как это не стоит? Почему?

Он совершенно потерялся и ляпнул уже совершенную глупость:

– Мне очень нужно.

Элеонора удивилась:

– Что? Что именно вам от меня нужно?

И тут Феликс понял, что, если сейчас он облажается, этой женщины ему не видать никогда.

– Элеонора, я прошу дать мне шанс доказать, что я не идиот, не алкоголик и не сумасшедший. Примите мое приглашение. Оно ни к чему вас не обязывает, а меня просто осчастливит.

– Но я не хожу в рестораны с незнакомыми мужчинами.

– Тогда хотя бы кофе.

– Простите, нет.

Это прозвучало так окончательно, что он просто повернулся и двинулся к выходу.

– Постойте. Как ваша фамилия?

Он удивился и ответил:

– Блинов.

– Просто Блинов, и все?

Он удивился еще больше.

– Феликс Блинов. И… все.

Элеонора посмотрела на него внимательно и вдруг улыбнулась.

– Тогда можете рассчитывать на кофе.

Американские Гилберты

Элеонора сдержала слово и позвонила в Америку в тот же вечер. А утром Маша уже знала, что тамошние Гилберты действительно приходятся Вадиму родней. Сама не своя от возбуждения, она тут же ему позвонила. Выслушав ее рассказ, состоящий из одних только восклицательных предложений, он так долго молчал, что она не вытерпела и крикнула в трубку:

– Ты должен срочно лететь в Америку!

Он вздохнул.

– Конечно. Завтра же сяду в самолет и полечу. Где, кстати, они живут?

– Штат Нью-Джерси. В столице штата, по-моему. Забыла название города. Но это недалеко от Нью-Йорка.

– Понятно. Хорошо, что не в Техасе. Через всю страну не лететь.

– Ты говоришь таким тоном, как будто тебе все равно.

– Мне не все равно, просто быстро, как ты предложила, не получится. Американскую визу вообще получить крайне сложно сейчас.

– Может, попробуешь?

– Попробую. А они точно хотят меня увидеть?

– Жаждут!

Они действительно жаждали, поэтому визу Вадим получил через неделю. А еще через день улетел. Они даже не успели увидеться. Поговорили по телефону, и все. Она хотела приехать в аэропорт, но Вадим строго-настрого запретил.

– Не смей садиться в машину. Ты видела, что на улице творится?

– Ну метель… И что?

– Сегодня по городу семьдесят три аварии в час.

– Таксист что, не знает, как ездить?

– Таксисту на тебя наплевать.

– А тебе? – с замирающим сердцем на вдохе спросила она.

– А мне нет. Просто дождись меня, и все. Обещаешь?

В Тренто было плюс десять. Ни тебе ветра, ни тебе дождя. Сплошное солнце.

Джордж Гилберт, его непонятно по чьей линии и какой воды племянник, поминутно интересуясь, всем ли он доволен, привез его в отель и оставил там, предупредив, что заедет без пятнадцати восемь. На ужин в семье Гилбертов было принято приезжать без опозданий, минута в минуту.

Когда родственники предложили поселиться в их доме, Вадим отказался сразу и решительно. Жить среди людей, которых он видит первый раз в жизни, слишком дискомфортно. Отель привычнее и проще. Настаивать Гилберты не стали. Наверное, и сами не были уверены, что поселить русского в семейном гнездышке – хорошая идея.

Была одна вещь, о которой он забыл спросить. В чем вообще у них следует являться на ужин? Конечно, Америка славится своим демократизмом, но его родственники все же немцы, к тому же богачи.

Поразмыслив, он позвонил портье и спросил, могут ли ему помочь. Это был отличный ход. Выяснилось, в отеле постоянно снабжают своих постояльцев одеждой для выхода в свет.

Смокинги он никогда не носил, но оказалось, что они вполне удобны и немногим отличаются от обычных пиджаков, только выглядят пошикарнее и сидят получше.

Джордж, встретивший Вадима в холле, одобрительно кивнул.

– Дедушка ценит людей, умеющих, что называется, держать марку.

Особняк Гилбертов находился за городом, поэтому времени было достаточно, чтобы Джордж успел назвать всех, с кем предстояло познакомиться. Оказалось, различной родни у него больше сорока человек. Некоторые приедут из других штатов, а два его тро- или даже четвероюродных брата грозились прилететь из Канады. Ничего себе семейку они тут вырастили! А он всю жизнь один как перст. На всей необъятной территории России у него один близкий человек – Маруся. Да и та еще об этом не знает.

Особняк Гилбертов выглядел ровно так, как изображают жилища богачей в кино. Дом с колоннами, лужайки, собаки, вычищенные дорожки. Вадим улыбнулся про себя.

Сразу за дверью, которую распахнул перед ними лакей – или их теперь иначе называют? – начинался огромный холл, по которому расхаживали с бокалами в руках люди.

Хорошо, что родственники не навалились на него всей кучей. Он бы с ума сошел от новых лиц и наверняка никого бы не запомнил. Умница Джордж подводил его к небольшим группам и знакомил, одновременно ненавязчиво погружая в историю семьи. Когда он видел, что на лице Вадима появлялось осмысленное выражение, то понимал, что новый родственник врубился, и вел его дальше.

Вадим боялся начала ужина, предполагая, что все рассядутся за бескрайним столом и станут на него пялиться или, что еще хуже, все вместе начнут оказывать ему внимание. Но оказалось, что это дефилирование от группы к группе с бокалом в одной руке и тарелкой с канапе, которые ежесекундно подносил официант, в другой, и есть тот самый семейный ужин. Поняв это, Вадим немного успокоился, и дело пошло веселей. Английский он знал неплохо, к тому же деликатные Гилберты специально старались говорить медленнее, поэтому проблем с общением почти не возникало.

Когда он решил, что знаком со всеми, Джордж повел его на второй этаж, чтобы представить тому, кто приходился Вадиму, получается, двоюродным прадедом. Целых три поколения назад!

Маруся говорила, что он адекватный, но все-таки сто лет почти человеку. Мало ли.

Однако Готтлиб Гилберт оказался не просто вполне вменяемым. Он оказался потрясающим.

Увидев Вадима на пороге своей комнаты, старик уперся руками в подлокотники кресла и поднялся ему навстречу. Красивая молодая женщина пыталась его удержать, что-то вскрикнув по-немецки, но старик оттолкнул ее руку и, шагнув, обнял Вадима так неожиданно крепко, что тот еле удержался, чтобы не заплакать. Это было очень странное чувство, не испытанное им ранее. Здесь вокруг него родные люди. Его деды, братья и сестры. Здесь его ждали. Здесь ему рады. Вот какое это было чувство.

Старик что-то сказал. Женщина перевела на английский:

– Запомни, ты дома.

Вадим сглотнул ком в горле и молча кивнул.

– Разговор у нас будет долгим, так что сегодня отдыхай. Завтра жду у себя. Клара подготовит для тебя то, что есть в семейном архиве. Будет переводить на русский, – перейдя на английский, сказал Готтлиб.

Красивая Клара улыбнулась. Вадим благодарно на нее посмотрел. Надо же, и это предусмотрели!

– Поужинай со мной, – предложил старик, осторожно усаживаясь в кресло. – В этом муравейнике толком не поешь. Напьешься только, как свинья, и все. Ненавижу званые ужины. Какие-то дурацкие бутерброды – и никакой приличной еды! Тьфу! Я уважаю свиную рульку под пиво. А? Что скажешь?

– Дедушка, побойтесь бога! Какая рулька? Салат и немного спагетти! Про пиво и говорить не стоит! – воскликнула по-английски Клара и посмотрела на Вадима с притворным ужасом.

– Я согласен на салат и спагетти, – подыграл ей Вадим.

– Кормят всяким дерьмом, – скривился Готтлиб, – и еще удивляются, что я собираюсь покончить жизнь самоубийством.

– Ну что вы такое говорите, дедушка! Мы вас не отпустим!

– Тогда прикажи принести мясной рулет и клопсы кенигсбергские!

– Ни за что!

– Ну хотя бы вареные телячьи колбаски или вайсвурст.

– Вайсвурст вредные. Там свиного сала много, – заявила Клара.

– Зато без красителей, – парировал дед.

– Хорошо. Но лишь для гостя. Пойдет?

– Мне что, только нюхать можно?

Готтлиб возмущенно затряс головой.

– Да. Нюхать можно! – кивнула Клара и с победным видом удалилась.

Готтлиб посмотрел на Вадима и неожиданно подмигнул.

– Пока она ходит, мы выкурим по сигаретке. Будешь?

Ну что было делать? Не спорить же с хулиганом! Вадим сел на соседнее кресло, и они закурили.

– Ты в России чем занимаешься? – спросил Готтлиб, с наслаждением затягиваясь.

– Я ремонтирую теплосети. Ну, трубы, по которым подается горячая вода.

– Достойное занятие, – одобрительно кивнул старик и добавил: – У Гилбертов руки всегда росли откуда положено. Мы все умели делать сами. Ты копаешь траншеи экскаватором?

– Ну да.

– А мне довелось копать эти самые траншеи голыми руками. Впрочем, сейчас другие времена. И слава богу.

За дверью послышались шаги.

– Кларе ни слова, – шепнул старик, быстро загасил сигарету, смял ее и сунул куда-то за спину. Ну и дед!

Клара вошла не одна. Две женщины быстро вкатили накрытый столик и поставили перед ними. Клара принюхалась.

– Дедушка, вы курили?

– Только гость, – заявил старик.

Вадим поперхнулся и закашлялся.

– Простите. Не смог удержаться, – выдавил он.

Красавица посмотрела недоверчиво.

– Честное слово, – невинно глядя на девушку, сказал старик. – Устал человек с дороги, понервничал. Он же не знал, что мне нельзя.

Клара осуждающе покачала головой.

– Я больше не буду, – покаянно произнес Вадим и подумал, что с Готтлибом надо держать ухо востро.

В отель он вернулся за полночь и еще долго не мог заснуть.

Готтлиб Гилберт

В десять утра в номер позвонил портье и сказал, что его ждут. Оказалось, за ним заехала Клара. Очень загорелая, очень уверенная, очень красивая.

– Предлагаю общаться на русском, – сразу сказала она и улыбнулась, сверкнув безупречными зубами. – Мне нужна практика.

– Буду только рад. По правде говоря, ваш английский я понимаю с трудом.

– Верю. Американский – это уже как бы не совсем английский. Ментальность разная.

Всю дорогу она трещала, мешая русский и английский. Выходило забавно. Вадим слушал и думал о Марусе. Он здесь два дня, а ощущение такое, будто они не виделись вечность. Наверное, большие расстояния усиливают боль от разлуки. Интересно, а у нее так же?

В большом доме было тихо.

– Сегодня мы поработаем с архивом, я подобрала документы, нужно еще чуть-чуть. Закончу, приду за тобой. Готтлиб уже ждет. Он просыпается раньше всех. Только, пожалуйста, следи, чтобы дедушка не слишком нервничал. Не все воспоминания приятные.

Вадим кивнул. Последнее время он все время кивает. Видимо, заполняет кивками пробелы в английском языке.

Готтлиб встретил его нетерпеливым возгласом:

– Ты что, спать сюда приехал? Я уже устал ждать. Мой язык весь исчесался от желания рассказать все, что я знаю.

Старческие глаза возбужденно сверкали.

– Ты думаешь, когда Соболева объявили изменником, его жена в это поверила? Ни на минуту! – нетерпеливо притягивая Вадима за руку и усаживая рядом с собой, заявил Готтлиб. – Она решила бороться! Доказать, что это невозможно! Она же была Гильберт! А Гильберты упрямы!

Оказывается, правдами и неправдами в разгар боевых действий в конце семнадцатого или в начале восемнадцатого года Анна сумела связаться с братом и попросила того найти доказательства, что в Германии полковник Соболев не появлялся.

Переход на сторону противника офицера такого ранга – событие. Случись подобное, и все немецкие газеты захлебнулись бы от счастья. Крысы бегут с тонущего корабля под названием Россия! Но если даже его переход должен был остаться тайной, то следы пребывания все равно бы утаить не удалось. Генрих был дотошен, как все немцы. Будучи допущенным во многие нужные кабинеты, он тщательно изучил донесения и сводки с линии фронта. Аккуратно наводил справки у знающих людей. И ничего не нашел. То есть совсем. Никаких следов. Более того, высокопоставленные и осведомленные больше других военные утверждали, что на этом участке фронта вообще не было ни одного перебежчика, даже из рядовых. Имени Соболева никто не слышал, даже если при этом Генрих гарантировал конфиденциальность при получении информации. В конце концов, Соболев не был невидимкой. Если бы он появился в Германии, кто-нибудь об этом обязательно бы узнал. Все это Генрих передал сестре в письме, черновик которого сохранился в семейном архиве.

Готтлиб замолчал. Длинная речь далась ему нелегко. Наконец он собрался с силами и, взяв Вадима за руку, твердо сказал:

– Соболев никогда не совершал того, в чем его обвинили. Только доказывать это после октябрьского переворота стало некому. Тех, кому Анна хотела предоставить свои резоны, вскоре самих поставили к стенке. И без всяких доказательств вины. Она это поняла, поэтому в восемнадцатом году, после заключения мира, стала искать способ переправить брату все, что оставалось от мужа. Понимала, что в России ничего сохранить не удастся.

– Почему Анна не эмигрировала?

– Не знаю. Возможность была, но она ею не воспользовалась. Осталась нести свой крест. Может быть, втайне надеялась, что муж вернется. Не могу утверждать, но тут было много женского. Любовь и верность женщины понимают по-другому. Не так, как мы. Они менее прагматичны. Живут чувствами. Отец говорил, что в ней всегда было мало от немки. Недаром она вышла замуж за русского.

– Моя семья все эти годы жила под гнетом обвинений в предательстве. Анне досталось больше всех.

– Понимаю, – кивнул Готтлиб, – измена всегда остается изменой. Хоть сто лет пройдет, хоть триста. Джордж нашел среди бумаг все, что относится к этой истории и поможет восстановить картину. Клара перевела то, что нуждается в переводе. Она, наверное, уже ждет. Иди, мой друг.

Вадим видел, что старик устал. Лицо пожелтело, четче выступили морщины. Как жаль, что они так мало знали друг друга. Готтлиб – самая близкий родственник и главный свидетель защиты для полковника Соболева. Он взял старческую руку, которая сжимала его ладонь, и поцеловал.

– Спасибо, дедушка.

Среди подобранных для него документов было много фотографий. Нашлась даже свадебная, сделанная в фотосалоне на следующий день после венчания. Впервые Вадим увидел лица Анны и Николая Соболевых. Красивые. Счастливые. Впереди у них целая жизнь. Николай держит руку жены. Он серьезен и немного напряжен. Наверное, не слишком привык позировать перед объективом. Анна, наоборот, весела и расслабленна. Она так счастлива, что с трудом сохраняет подобающий случаю важный вид. У нее смеющиеся глаза. Рука в белой перчатке легко держит свадебный букет. Кокетливо выглядывает носок атласной туфельки. Ей нравится фотографироваться, но думает она о другом. Сейчас все закончится, они выйдут из салона, сядут в пролетку и немедленно поцелуются.

– Твои усы щекотные, – скажет она мужу и засмеется.

Он посмотрит влюбленными глазами и поцелует ей руку. А потом они поедут в кондитерскую Абрикосова на Невском, накупят сладостей и, когда доберутся домой, засядут пить чай, вспоминая со смехом, как глупо они таращили перед камерой глаза и суетился фотограф, обещая торжественный вылет птички.

Вадим смотрел на фотографию и улыбался. Клара протянула другие снимки.

– Анна с сыном. Ему тут, наверное, год. Думаю, такую же она послала мужу. Твой прапрадед в это время уже был на фронте. А вот они вместе в шестнадцатом году. На обороте написано: «Февраль, шестнадцатый».

– Полк тогда стоял в резерве, и Анна приехала к мужу. Она дала ему камею со своим изображением. Вы что-нибудь о ней слышали?

– Конечно! Это очень красивая история. Камей было две. Первая подарена императрице Александре Федоровне. Нам только неизвестно, какова судьба украшений.

– Первая исчезла после ареста царской семьи. Пока не нашлась. А вторая…

– Та, что принадлежала Анне?

– Да. Она оказалась у потомков убийцы Николая Соболева.

– Боже! – ахнула Клара. – Ты должен рассказать нам все, что знаешь. Только осторожно, чтобы дедушка не сильно волновался.

– Мне бы хотелось увезти копии документов и фотографий. Это можно сделать?

– Разумеется. Питер у нас большой мастак. Работает фотографом в газете. Ты его запомнил?

– По правде говоря, не очень.

– Тогда завтра устроим вечеринку для молодежи! У тебя немало братьев, сестер и племянников.

– Это я уже понял.

Клара посмотрела внимательно и вдруг спросила:

– Тебя не пугает такое обилие родственников?

Вадим задумался. А в самом деле?

– Еще несколько дней назад я был уверен, что мне все равно, есть у меня родные или нет.

– А теперь?

– Кажется, меня за что-то наградили. Только не пойму за что.

– А я, кажется, понимаю, – серьезно сказала Клара.

Клара

Оказалось, что обещанная молодежная вечеринка состоится в Нью-Йорке, до которого предполагалось лететь на частном самолете семьи Гилберт. Вадим был удивлен. Расстояние между городами составляло каких-нибудь плевых сто километров. Однако оказалось, что самолет они зарядили не зря. В салон набилась уйма народу. Родственники, друзья родственников и разные потомственные тусовщики, которые волшебным образом всегда оказываются там, где наливают. Вадим уже стал опасаться, что придется лететь стоя, но, видимо, такое тут происходило не впервые, потому как перед самым взлетом веселая компания расселась, места хватило всем, и самолет стал набирать высоту.

Клуб, в который они приехали спустя два часа, выглядел как ангар, из которого спешно эвакуировали дирижабли, вертолеты и другие летательные аппараты. Впрочем, вокруг было столько дыма, что каждый смело мог представить себе: он находится в жерле вулкана или в пасти Вельзевула. Вадим оглох и ослеп на третьей минуте пребывания. Интересно, а можно в этом логове просто присесть?

– Тебе не нравится? – крикнула ему на ухо Клара.

– Непривычно просто! – проорал он в ответ.

– Пойдем сядем?

– С удовольствием.

Пробираясь за спиной своей родственницы, он то и дело спотыкался о чьи-то ноги, какие-то провода и трубы.

Как они не поубивались все? Или тут за углом «Скорая помощь» дежурит?

Клара приткнула его за крошечный столик и пристроилась рядом.

Верткий парень тут же подскочил с подносом. Вадим залпом выпил холодное пиво.

– Ты привыкнешь. Здесь не так плохо, как кажется на первый взгляд.

– Наверное, я просто староват.

– Это не так.

Клара придвинулась ближе и положила руку ему на плечо.

– Ты мне нравишься.

– Ты мне тоже.

– Ты мне нравишься не как родственник. В конце концов, мы с тобой, как там у русских? Седьмая вода на киселе?

– Да.

– Ты женат?

– Нет.

– Так в чем же дело? Мы можем уехать отсюда прямо сейчас. Скажи «да», и я твоя.

Клара наклонила голову и сбоку посмотрела на него.

Светлые волосы свесились, затемняя лицо. Только глаза влажно блестели, отражая разноцветные огни.

Вадим взял ее руку и поцеловал. Она сразу отодвинулась.

– Со мной что-то не так?

– Ну что ты! Ты замечательная.

Ты замечательная. Красивая. Умная. В тебе есть все, что нужно мужчине. Кроме одного – ты не Маруся.

– Она тебя ждет? – спросила Клара, закуривая.

– Кто?

– Та, о которой ты сейчас подумал.

Он хотел ответить что-то типа «да, конечно», но сказал другое:

– Не знаю.

Клара усмехнулась.

– Ты гораздо больше Гилберт, чем я.

– Почему?

– Верность партнеру – анахронизм. Сейчас так уже никто не живет. В современных реалиях это диагноз.

– Ты права. Я и сам чувствую себя пережитком прошлого.

– Патологическая преданность у Гилбертов в крови. Когда я тебя впервые увидела, сразу поняла, что ты у нас не приживешься.

– Ты права.

Она действительно права. Он не приживется, да и не хочет этого. Он хочет вернуться в Питер и забрать к себе Марусю. Навсегда.

Ожидание

Новый год был уже на носу, но Машу это совсем не радовало. В голове раздрай. На сердце – зеленая тоска. Хотя нет. В Новый год зеленой тоски быть не может. Зеленый – это елка, а елка – это ожидание чуда. Под Новый год тоска может быть только серой. Грязно-серой или тускло-серой. А еще – безнадежно-серой. Вот как у нее сейчас.

Еще вчера она надеялась, что он вернется к концу декабря, что бы ни случилось. Но сегодня уже двадцать девятое, а от него ни слуху ни духу. Два коротеньких сообщения типа «долетел, все хорошо» и «скоро буду». Ни «целую», ни «скучаю». И как это понимать? Может быть, он в чем-то не уверен? Например, в том, что она ему нужна? Или как раз уверен, что не нужна? А ведь может так случиться, что там он встретит другую и тогда не вернется вообще. А что? Похоже, так и есть.

Хорошо, что покупателей перед праздниками прибавилось. Они хоть как-то отвлекали от пораженческих мыслей. Чтобы не известись окончательно, она стала придумывать всем подарки. Брату надо купить дорогие наушники. Давно просил. Папе – свитер с оленями. Не замерзнет в своем вечно нетопленом клубе. По законам жанра Любаше следовало бы подарить шубу с лисьим воротником, но это нереально. Тогда нарядную тунику. Размахаистую такую. С блестками. Льву Моисеевичу она купит набор носовых платков из тонкого батиста с вышивкой в уголке. Будет чем лысину вытирать. Она представила, как вручает всем гостинцы, и на душе чуть полегчало.

Только Вадиму она подарка не придумала. Наверное, он от нее ничего и не ждет, но так хочется его удивить.

Целый день директора не было на месте, наконец он пробежал мимо сотрудников в кабинет и тут же вызвал Машу. Войдя, она обнаружила Суслина раскачивающимся на офисном стуле. Вид у него был задумчивый.

Маша молча ждала. Наконец, словно на что-то решившись, Лев Моисеевич почесал лысину и изрек:

– История с Константином не связана с другими, так сказать, неприятными событиями последнего времени, но она кое-чему меня научила. Нельзя ни в чем быть уверенным, даже в том, что мой сейф неприступен, как Центробанк. Этот засранец… то есть я хотел сказать, специалист по электронным устройствам, в один прекрасный день мог открыть и его, если бы такая идея пришла ему в голову.

– Это вы к чему, Лев Моисеевич? – удивилась Маша.

– К тому, что я не имею права держать у себя чужую вещь, раз не могу обеспечить ее безопасность.

Директор открыл сейф и достал из нее коробочку с камеей.

– Возьми. Эта печальная камея должна таки вернуться к своим. Поняла?

Маша подпрыгнула на месте.

– Поняла, мой любимый Лев Моисеевич! Еще как поняла! Вы – мой герой! Спасибо, и… я вас просто обожаю!

Сама не своя от восторга, Маша кинулась к Суслину и запечатлела на его лысине смачный чмок.

– Ты что, Муся, с ума сошла? Да если Картина Рафаэля учует, что от моей головы пахнет девичьим поцелуем, все закончится самым плачевным образом! Для меня, разумеется!

– Не бойтесь! Я приму удар на себя!

Подарка от нее Вадим не ждет, и пусть. Камея – это ведь и не подарок вовсе. Это просто новогоднее чудо!

Пребывая в мечтах о сюрпризах и чудесах, она не сразу услышала звонок, потом долго рылась в сумке в поисках сотового. Наконец нашла.

Звонил Пашка. Сейчас будет требовать продолжения банкета.

– Привет, мать!

– Здорово, Пашка. Ты чего это вдруг?

– Да вот хочу сказать спасибо за подгон. Вчера отлично наши сыграли. У тебя что, хахаль из хоккеистов? Или родственник?

– Ни то, ни другое. Со мной вместе врач из команды тренируется.

– Ты что, в хоккей играешь?

– Какой хоккей, Пашка? Врач занимается айкидо. Со мной тренируется.

– А ты, типа, Джеки Чан, что ли?

Маша вздохнула.

– Нет, я – Стивен Сигал.

– Ааа… – протянул Пашка, как будто ему наконец стало все ясно. – Так это… я тут подумал…

– Не тяни. Чего ты хочешь? Только сразу предупреждаю: в пределах разумного.

– Познакомь меня с Гусевым. Можешь?

– Пашка, ты совсем? Я же тебе говорю: знаю только одного из врачей. Он и так уже…

– А если я тебе скажу, что твоя Анна Гильберт не была расстреляна в двадцать третьем году?

– Врешь. Я сама видела документ, в котором черным по белому…

– Мало ли что ты видела. Я точно тебе говорю: ее не расстреляли.

– И как тебе удалось это выяснить?

– Когда ты позвонила с просьбой собрать материалы, я решил пойти, как говорится, широким кругом и позвонил своей тетке. Она преподает в универе и занимается как раз периодом двадцатых годов. У нее докторская посвящена репрессиям раннего периода. Позвонил так, на всякий случай, чтобы самому меньше париться. Вдруг у нее материалы под рукой. Когда я ей обсказал, чего тебе надо, она на фамилию Гильберт среагировала. Мол, мелькала такая. Я сразу ее в оборот. Скинь, теть Вер, материальчики. А дня через два она позвонила и говорит, что ошиблась, не нашла ничего про Анну Гильберт.

– И что? – нетерпеливо спросила Маша.

– Вчера вдруг объявилась. Прикинь, говорит, все же кое-что надыбала. Эта фамилия встречается в воспоминаниях одной зэчки, что сидела в СЛОНЕ. Знаешь, что это?

– Соловецкий лагерь особого назначения.

– Этот вообще самый первый исправительно-трудовой лагерь. Его в двадцать третьем году открыли, а в тридцать третьем ликвидировали. Так вот, Гильберт там точно была.

– Как зовут твою родственницу?

– Вера Васильевна Могилевская. Телефончик скину. Звони смело. Она тетка контактная. Только про меня, грешного, не забудь, ладно?

– Пашка, если ты прав, то я в лепешку расшибусь, но устрою тебе селфи с Гусевым.

– Ловлю на слове! Ну пока, мать!

Письмо Анны

Пашка не соврал. Могилевская как будто даже обрадовалась Машиному звонку и тут же согласилась встретиться.

– Только сегодня у меня аншлаг. Три пары, кафедра, заседание в горсовете. Завтра после пяти сможете ко мне подъехать?

– Конечно, Вера Васильевна! – воскликнула Маша.

В университет она прискакала за час до назначенного времени и долго мыкалась в коридоре у двери с надписью «Кафедра новой и новейшей истории». За дверью шли дебаты. Наверное, решают, кого допустить к сессии, а кого отправить в путешествие по девяти кругам ада, подумала Маша и улыбнулась, вспомнив студенческие предсессионные муки.

Наконец за дверью стало чуть тише, и преподаватели стали по одному и стайками выбегать из кабинета. Маша пропустила всех и зашла. Вера Васильевна оказалась молодой сухопарой женщиной с короткой мальчишеской стрижкой.

– Вы Мария Заречная? Проходите. К вам, наверное, все пристают из-за фамилии? Сразу начинают начитанность демонстрировать.

– Как вы догадались? – засмеялась Маша.

– Моя девичья фамилия – Саврасова. Не представляете, как мне надоело отвечать на вопрос, не я ли написала картину про грачей.

Вера Васильевна хохотнула.

– Быть Могилевской гораздо проще, хотя несколько раз меня пытали, не сестра ли я какой-то актрисы. Садитесь рядом. Будем вместе смотреть в мой комп. И кстати, можно просто Вера.

Маша пристроилась к столу. Сердце вдруг лихорадочно застучало.

– Не ожидайте слишком многого, – пролистывая файлы, сказала Могилевская.

– Паша сказал, что фамилия Гильберт упомянута в письме зэчки.

– Для начала, слово «зек» появилось только в тысяча девятьсот двадцать девятом году, когда строили Беломорканал. Означало «заключенный каналоармеец». Анастас Микоян придумал. В СЛОНЕ заключенных так не называли. Вот смотрите. Это архив одной из них, Ольги Густовой. Фотографии, кстати, тоже есть. В начале двадцатых лагерный режим был не таким строгим, люди могли общаться друг с другом. Политзаключенные даже освобождались от работы. Потом гайки, конечно, закрутили. Вот фото отряда, в котором отбывала срок Густова. Возможно, среди них есть и Гильберт. Сейчас увеличу снимок. Вы сможете ее узнать?

– Вот она! – тут же закричала Маша и ткнула в экран.

Это было какое-то наитие, но среди бледных лиц, кое-как одетых и до самых глаз закутанных в платки женщин, она сразу увидела, нет, скорее угадала Анну.

– Значит, я не ошиблась и речь шла именно о ней. Я распечатала отрывок из воспоминаний Густовой. Ее внучка записывала под диктовку. Вот, посмотрите, внизу листа.

Маша стала вглядываться в исписанный ровным, как будто учительским почерком лист.

– Тут сказано, что она не выполнила последнюю волю умирающей подруги Анны и сожалеет об этом. Это о Гильберт?

– Да. Дальше она называет ее фамилию.

– Что имелось в виду? О какой просьбе идет речь?

– Тогда я не стала уточнять, но когда позвонил Паша, мне самой стало любопытно. Я связалась с внучкой Ольги Саввишны. Слава богу, она еще жива и в твердой памяти. Ее зовут Анна Ильинична. Кстати, не в честь ли бабушкиной подруги ее назвали? Всю жизнь проработала учительницей младших классов, поэтому память тренированная. Она рассказала, что, умирая, Анна Гильберт просила Густову, в случае, если та попадет на волю, передать письмо ее сыну. Густова обещала и после освобождения в двадцать девятом году пыталась найти этого сына. Кажется, его звали…

– Сергей! – крикнула Маша.

– Да, точно. Вы не волнуйтесь так, Мария.

Вера с улыбкой посмотрела на нее. Маша потрогала свои горячечные щеки.

– Сама не понимаю, почему так нервничаю.

– Анна Гильберт приходится вам родственницей?

– Нет. Но… она – прапрабабушка близкого мне человека. Мы были уверены, что ее расстреляли в двадцать третьем.

– Выходит, нет. Хотя прожить ей удалось немного. В воспоминаниях речь идет о двадцать седьмом годе. Хотя… пять лет по тем временам – срок немалый. К тому времени режим в Соловках стал очень жестким. Заключенные гибли десятками каждый день. Женщины, как ни странно, держались дольше мужчин.

– Анна была очень сильной.

– Похоже, так оно и было. Густова пыталась разыскать Сергея Гильберта в течение многих лет, пока не выяснила, что он репрессирован и сослан. Поиски, как вы понимаете, пришлось прекратить.

– А письмо? Письмо не сохранилось?

Маша старалась говорить тише, но у нее не получалось.

– Вы везучая. Письмо отсканировали и прислали мне.

Вера протянула лист, и Маша, затрепетав, впилась глазами в строки, написанные умирающей Анной.

Письмо было очень коротким, всего одна тетрадная страница. Листок много раз перегибали, чтобы превратить в крошечный квадратик, который легко спрятать. Почерк был очень мелким, к тому же некоторые слова стерлись совершенно, но Маша непостижимым образом угадывала их, словно писала вместе с Анной Гильберт.

«Дорогой и бесконечно любимый Сереженька. Мы не увидимся с тобою, но я надеюсь, что ты прочтешь эти строки и узнаешь правду. Все, что объявили нам о твоем отце, – совершеннейшая ложь. Я знаю твердо, потому что мне об этом сказал на допросе его убийца. Ты поймешь, о ком я говорю. Ты был мал, но я не раз говорила о человеке, который всегда был рядом с Николаем. Берегись его. Он оставил меня в живых, чтобы мучить. И все это он называет любовью. Его гибельная страсть стала причиной всех несчастий. Не верь наветам, все они – дело его рук. Храни тебя Господь, мой ангел. Молюсь за тебя».

– Она не называет имени своего мучителя. Вы знаете, о ком она говорит? – тихо спросила Вера.

Маша опустила листок и посмотрела на нее страдающими глазами.

– Кажется, да. Но я должна убедиться. Надо найти настоящее дело Анны Гильберт и узнать, кто его вел. Я нашла лишь выписку, которая, как я понимаю, была подложной. Там было сказано, что Анну приговорили к расстрелу. Значит, кому-то было нужно, чтобы ее считали умершей и забыли о ней. Анна пишет, что узнала правду о гибели мужа на допросе. Кто ее допрашивал? Кто заменил дело? Кто спрятал ее в лагере?

– Вы уверены, что это был тот самый человек? Убийца мужа?

– Даже если дело фальшивое, в лагерных документах наверняка есть сведения о том, кто принял решение о переводе Анны в СЛОН. Вы сможете мне помочь?

– Я изучала этот период довольно тщательно. Большинство документов уже оцифровано. Допуск у меня есть. Я сейчас готовлю книгу, так что попытаюсь вам помочь. А о чем она говорит, когда пишет о наветах на отца Сергея?

– Его звали Николай Алексеевич Соболев. Полковник Измайловского полка. В октябре семнадцатого года его объявили изменником. Якобы сбежал к немцам.

– А на самом деле…

– На самом деле его убили и уничтожили следы преступления. Убийца тоже исчез, поэтому никто не догадался о том, что произошло. Дело было на фронте, там проводить тщательное расследование было некому. Ну и…

– Как вам удалось это выяснить?

– Совершенно случайно. Я работаю в антикварном салоне.

Вера подняла брови.

– Понимаю, звучит странно, но так уж вышло, что к нам попали две вещи, которые принадлежали семье Соболевых. Кулон Анны и наградная сабля Николая. Оказалось, что более ста лет они находились в семье… убийцы полковника Соболева.

– Подождите… В письме Анны есть намек на то, что убийца был в нее влюблен. Так это и есть истинная причина преступления?

– Я поняла это только сегодня. Я знаю очень многое о той страшной истории, но так и не смогла выяснить, из-за чего все произошло. То ли ссора, то ли просто классовая ненависть. Но все оказалось иначе. Неестественная, дикая страсть к женщине, которая никогда не стала бы принадлежать тому, кто ради нее убил любимого ею человека. Она предпочла умереть.

– А Сергей? Он ведь так и не получил письмо матери.

– И не узнал, что его отец никогда не был изменником. Сто лет семья жила под гнетом страшного обвинения. Были сломаны судьбы очень многих.

– Вы сказали, что близкий вам человек – потомок Анны.

– Его зовут Вадим Гильберт.

– Не Соболев?

– Анна сменила фамилию. Пыталась защитить сына.

– Понимаю. Жуткая история. Оказывается, любовь может стать страшным оружием. Не знаю даже, можем ли мы называть любовью то, что испытывал этот человек.

– Мы даже человеком назвать его не можем.

– Не хотите произнести его фамилию?

– Я услышу ее от вас, когда вы найдете документы.

Вера прищурилась.

– Да вы, оказывается, та еще хитрюга. Меня зацепила эта история, вы угадали. Сильная мотивация для новых поисков. Хорошо. Ждите моего звонка.

Вера позвонила даже раньше, чем рассчитывала Маша.

– Следователя, который вел дело Анны Гильберт, звали Петр Стах. Он подписал протокол, он принял решение. Это и есть имя убийцы?

– Да.

– Круг замкнулся? Не осталось белых пятен?

– Ни одного.

– А у этого Стаха есть потомки?

– Последний из них обвиняется в убийстве своего деда.

Вера присвистнула.

– Яблоко от яблоньки недалеко укатилось! Ну что ж, Мария. Теперь, когда все точки расставлены, жизнь начнется заново. Передайте привет вашему Вадиму. Скажите ему, что на него надеются.

– Кто?

– Как кто? Николай и Анна Соболевы.

Маша улыбнулась в телефон.

– Он знает.

Она вышла из университета и, повернув направо, вышла на Невский. Город ждал Нового года и уже веселился вовсю. Маша задумчиво брела мимо палаток с игрушками, продавцов каких-то нелепых масок, людей, окруживших уличных музыкантов.

Выходит, Вадим был прав. Стах не бросил свою добычу. Он нашел Анну и предложил ей выбор. Быть с ним или умереть. Только умереть быстро Стах ей не позволил. Он долгие годы пытал ее медленным умиранием. Ждал, что она сломается? Приползет?

Неужели это тоже называется любовью?

Дома

Вадим готовился прилететь в самый настоящий предновогодний снегопад, но оказалось¸ что в Питере третий день льют дожди. Пока самолет неторопливо ехал по летному полю, пассажиры гадали, подкатят их к рукаву или придется спускаться по трапу и бежать к автобусу.

Разумеется, подъехал трап, и люди гуськом потянулись к выходу. Когда перед Вадимом осталась лишь одна широченная спина, дождь наддал так, что спина замешкалась, не решаясь высунуться из теплого салона, но сзади уже напирали страждущие, и мужик шагнул-таки под ливень, пробурчав под нос:

– Я люблю возвращаться, заранее зная погоду, потому что привык быть обманутым ею за час.

«Откуда я знаю эти стихи?» – подумал Вадим, втянул непокрытую голову в плечи, как будто это могло спасти, и поскакал к автобусу.

Багажа у него не было, поэтому после паспортного контроля он решительно зашагал на стоянку такси. Не подведите, ребята, иначе превращусь в ходячую лужу!

Таксист, обрадованный, что не нужно выбегать и засовывать чемоданы пассажира в багажник, весело вырулил с пулковской стоянки и, включив погромче радио, погнал в город.

Под болтовню ведущего Вадим задремал и проснулся, когда они подъезжали к Ломоносовскому мосту. По стеклам машины стекали толстые струи воды, а радио пело низким голосом Розенбаума.

Я люблю возвращаться в свой город прокуренным

гостем,

Сесть в такси на стоянке, которой уютнее нет,

И чуть-чуть тормознуться на улице Зодчего Росси

В ожидании блеска мелькнувших вдали эполет.

Так вот откуда эти строки про обманчивую погоду! Как же он забыл!

Вадим глянул в окно. Такси как раз огибало скверик на площади Ломоносова. Справа, за спиной Александринского театра, сквозь пелену дождя он внезапно увидел, как по улице Росси ему навстречу медленно едут всадники. Мундиры, высокие воротнички с позументами, эполеты, аксельбанты, белые перчатки…

И на миг, один только миг ему показалось, что он различает лицо полковника Соболева.

Вадим вздрогнул. Наверное, он бредит. Он моргнул и посмотрел снова. Улица была пуста.

Это всего лишь дождь рисует на стекле странные образы.

Подъезжая к городу, он набрал номер Маруси. Никто не ответил. Может, попробовать застать ее на работе?

Он вышел у антикварного и вошел в салон. К нему сразу кинулась длинноногая красотка на высоченных каблуках.

– Добрый вечер, могу я чем-нибудь помочь?

– Можете. Мне нужна Мария Заречная.

Девушка тут же поубавила градус радушия.

– Ее сегодня не будет.

– А что такое?

– Не знаю. Кажется, она уехала на все праздники.

– Куда?

– Мне не докладывают!

Девица развернулась и пошла куда-то, покачиваясь на каблуках. Длинный белый хвост на затылке раздраженно мотался туда-сюда.

– Вы кого-то ищете, молодой человек?

Вадим обернулся на голос и увидел плешивого старичка, разглядывающего его с неприкрытым интересом.

Наверное, это и есть обожаемый Марусей директор.

– Лев Моисеевич, я ищу Марусю. Вы не…

– Вы Гильберт? – перебив, быстро спросил старичок.

– Да.

Лев Моисеевич протянул ему руку.

– Для меня честь познакомиться с потомком полковника Соболева.

Пожимая неожиданно крепкую руку старика, Вадим ощутил ранее не изведанное им чувство. Кажется, это называется гордость за свою семью.

– Маняша приехала! – донесся до нее густой бас, и в коридор выскочил длинный худосочный тип в коротких штанах.

Маша чуть не шарахнулась, но вовремя сообразила, что на нее налетел ее младший братец.

– Санька! Ты меня уронишь! – завопила она, цепляясь за ручку двери.

– Манька, ты, что ли? – высунулась из кухни румяная Любаша. – А у меня как раз борщ. Да отлипни от нее, кабанище! Все думает, что он крошка-енот! Дай хоть и я обниму.

Наобнимавшись, они сразу пошли на кухню, самое уютное место в доме.

Любаша оглядела падчерицу с головы до ног.

– Ничего, приметная. И одета нарядно. Кто это тебе такое платье купить присоветовал? Неужели сама догадалась? Идет тебе ужасно прямо! Как с картинки в журнале! А чего ж шубу-то не купила, Белоснежка ты наша? Не накопила еще?

– Не накопила. Зато вам всем подарки привезла! – весело отозвалась Маша.

С каждой минутой ей становилось все легче.

– А папа где?

– Репетирует! У них весь день репетиции, а по вечерам концерты. Прямо нарасхват! Умаялся, бедный. И выпить некогда.

Маша взглянула с тревогой.

– Так он…

– Да нет, что ты! Про пьянки он давно забыл! Ты меня знаешь! У меня не забалуешь! Я ж про чай говорю! Бывает, за весь день маковой росинки во рту не бывает! Зато денежек подкопили! Купим Саньке велосипед, а папке твоему – дубленку. Может, тебе добавить? На шубу-то?

Маша подошла и обняла теплую и мягкую Любашу изо всех сил.

Боже, спасибо тебе за всех них!

Вечером вернулся отец семейства, и они наконец распаковали подарки. Помолодевший в новом свитере, отец, улыбаясь и посверкивая глазами, смотрел на Любашу, которая крутилась перед ним в новой блузке, все спрашивая, не толстая ли она.

Маше тоже полагался подарок. Родители купили ей розовый махровый халат.

– Выйдешь из ванной такая шикарная, соседи просто облезут! У них таких сроду, поди, не бывало! – приговаривала довольная Любаша.

Маша расхаживала в халате и нахваливала обнову. Не рассказывать же, что мыться она ходит в душ при бассейне после тренировки. А дома, кроме тазика, ничего нет, и ее соседей, которые тоже носятся с тазами, это ничуть не смущает. И так хорошо.

У Любаши было всегда наготовлено, как на свадьбу. Они ели два часа, а яств все не убавлялось.

– Хватит меня кормить, – наконец взмолилась Маша, – мне до следующего года не переварить. Придется завтра объявлять голодовку.

– Как так? Завтра ж Новый год! Всю ночь есть придется!

– Ой, Люба, я не вынесу обжорства!

– Да брось! Тощая, как кость обгрызенная, а все жалуется!

Выбравшись из-за стола, Маша добралась до дивана и свалилась на него в изнеможении. Приедет с пузцом, Михаил Юрьевич обалдеет. Она представила, как катается по татами, словно шарик, и заставила себя подняться. Надо пройтись по морозу. На холоде пища легче переваривается. Или нет?

Она напялила одежду и вышла во двор.

Декабрь в этом году выдался довольно снежным, но не слишком холодным. В их краях такое редко бывает. Ветер с Финского залива все портит. Кажется, что на улице гораздо холодней, чем показывает градусник.

Маша стянула капюшон, закрывающий обзор, и стала глядеть на небо. Кое-где между туч образовались просветы, в которых виднелись яркие на темном небе звезды.

Закинув голову, она стояла посреди заснеженного двора и представляла, как там, в вышине, летит самолет. Из Америки. Вадим сидит у окна и смотрит вниз. Там, в середине белого квадрата, он видит малюсенькую точку. Видит, но даже не догадывается, что это она смотрит на него с земли. Между ними десять тысяч километров безжизненного холода, и это расстояние не преодолеть ни одному из них.

– Маруся.

Она вздрогнула и обернулась. За забором, освещенный фарами автомобиля, стоял Вадим и смотрел на нее серьезно и внимательно.

Она так долго молчала, что он забеспокоился. Толкнул калитку и пошел ей навстречу по неширокой расчищенной дорожке.

– Здравствуй.

– Ты как здесь? Ты же должен быть там. – Она ткнула рукой в небо.

Он посмотрел, куда она показывала.

– В каком смысле? Ты что, думала, я умер?

Маша покрутила головой. Глупый какой!

– Нет, просто я видела, как ты по небу летел.

– Куда?

Нет, ну это просто невозможно!

– Поцелуй меня! – приказала она, сурово глядя ему в глаза.

Он подошел совсем близко и взял в ладони ее замерзшее лицо.

– Я мечтал об этом с нашей первой встречи.

И поцеловал.

Когда Маша втащила в дом какого-то чужого мужика, Санька даже струхнул.

– Маняша, это кто еще? – спросил он и вскочил с дивана.

– Родители где?

Она бросилась в свою комнату и выбежала оттуда с сумкой.

– Люба к соседям пошла. Сказала, что сейчас вернется. А отец в погреб полез. За огурцами для оливье, – оторопело ответил брат, наблюдая за ее маневрами.

Мужик молча стоял в коридоре.

– Скажи им, что я позвоню, ладно?

– Скажу. А ты куда? – спросил Санька, глядя почему-то на мужика.

– Домой, – спокойно ответил мужик.

Вернувшись от соседей, Любаша увидела, как муж с Санькой выглядывают в окно.

– А Маня где?

– Была Маня, да вся вышла, – философски изрек Санька.

– Куда вышла? – не поняла Любаша.

– Думаю, замуж.

Любаша моргнула и опустилась на стул. Эх, а шубу-то они так и не купили!

Возвращение Камеи

Ни о чем не спрашивая, Вадим привез ее к себе домой. Маша прошла в комнату, включила свет и не сразу поняла, что изменилось.

Никаких пародий на «размытого» Рихтера с растекшимися красками на стене не было.

Все пространство было увешано ее портретами. От обилия Маш у нее даже голова закружилась. Ее лица были непохожи друг на друга, но все они принадлежали ей. Она пригляделась. У портретов были разные имена. Вот эта веселая называлась «Маня», а загадочная с затуманенными глазами – «Мария». Некоторые были не закончены. Портрет, под которым было написано «Маша», просто набросан карандашом. Она поискала глазами и нашла «Марусю».

Девушка на портрете смотрела прямо на нее. Неужели Вадим видит ее такой? Трудно определить, какой именно, но это однозначно ей льстит.

Она почувствовала его рядом и обернулась.

– Как меня много. Элеонора Крамер рассказывала, что значение имени Мария до сих пор не ясно. Это в православной традиции оно означает «госпожа», а по другой версии, произошло от слова «печальная». Есть третья. Мария значит «отвергнутая». Элеонора тогда сказала, что каждая Мария выбирает свое имя. Я долго думала и поняла, что мне вообще ни одно не подходит. Я точно не госпожа, печальной бываю крайне редко, а отвергнуть себя больше никогда в жизни не позволю. Как же быть?

– Тебе не надо выбирать. Все это, – он обвел рукой рисунки на стене, – ты. Разная.

– Когда ты это нарисовал?

– В Америке. Ночами. Мне там плохо спалось.

– А почему ты назвал меня Марусей?

– Потому что для меня ты – Маруся.

– Логично, – засмеялась она и, поднявшись на цыпочки, обхватила его за шею.

Он вдруг вспомнил, как она выбежала на него из темноты коридора, тараща испуганные глаза и похожая на бесформенный куль. Больше всего на свете ему тогда хотелось сгрести этот нелепый куль в охапку и утащить в постель. Тогда он довольно быстро взял себя в руки. Сейчас так не получится.

– У меня есть подарок для тебя. Новогодний, – сказала она, разглядывая его лицо.

Странные все же у него глаза. При электрическом свете должны быть темными, а все наоборот. Светло-зеленые. Чудно.

– У меня тоже есть для тебя подарок.

– Я первая.

– Договорились.

Она побежала за рюкзаком и принесла коробочку. У Вадима застучало в висках.

– Это она?

– Да. Смотри.

На Марусиной ладони, мягко светясь под лампой, лежала камея.

– Потрогай. Она теплая.

Он взял камею и поднес к глазам. Вырезанное из камня лицо девушки уже было ему знакомо. Да, конечно, это она. Анхен, как называл ее отец. Анюта, как звал ее Николай. Анна Гильберт. Его прапрабабушка. Недотрога. Умница. Красавица.

– Она прекрасна, правда?

Вадим молча кивнул и легонько погладил изображение. Маша посмотрела на его пальцы и почувствовала, что лицо и шею заливает краской.

– Ты побледнела. Тебе нехорошо? – тут же спросил он.

Побледнела? А ей казалось, она вся горит! Что происходит, в самом деле?

– Мне наоборот. Мне… не знаю. Я, наверное, боюсь.

Он приподнял ее и сильно прижал.

– Ничего не бойся со мной.

Где-то далеко по шоссе ехали автомобили. Звуков слышно не было, но полосатые желтые тени беспрестанно скользили по потолку. Справа налево, слева направо. Маша видела их, даже когда закрывала глаза. Спать она не могла. Слишком непривычно было все. Эта комната, эти тени. Запахи, звуки – все другое. Маша потихоньку повернулась, подперла голову ладонью и посмотрела на Вадима. Спит? Она прислушалась к дыханию. Точно спит. Она потихоньку выпростала ноги из-под одеяла, слезла с дивана и на цыпочках пошла на кухню.

Надо сделать чего-нибудь. Хоть воды попить.

Она налила из фильтра в высокий стакан и сделала глоток. Неохота пить. Чем бы заняться, чтобы побыстрей сморило?

Она было собралась сварить кофе, считая его универсальным снотворным, даже нашла турку, но тут ее подняли под мышки и опустили в тапки.

– Не смей ходить босиком, – сказал ее господин.

Она повозилась в тапках, устраиваясь, и присела, отведя руку.

– Слушаюсь.

Вадим повернул ее к себе и поцеловал.

– Хочешь, я сделаю тебе глинтвейн с апельсином?

– Ммм… Не откажусь.

– Тогда залезай на этот стул и не мешай.

Она послушно залезла, куда велено, и стала наблюдать, как ловко он управляется на кухне. Вот уронил баночку с корицей и чертыхнулся. А может, и не слишком ловко, но все равно красиво.

Кольцо

– Ты сказал, что у тебя есть для меня подарок, – вдруг вспомнила Маша.

Вадим кивнул.

– Подожди глинтвейна.

– Это связано с алкоголем?

– Нет, но лучше сначала выпить, – чуть помедлив, ответил он.

Для горячего глинтвейна полагались специальные стаканы и соломинка. Вадим разлил душистый напиток и предупредил:

– Пей осторожно.

В который раз она умилилась. Заботится как о маленькой. Хорошо, что он не видел ее на татами.

Они чокнулись и выпили.

Вадим посидел, глядя, как она осторожно тянет напиток через соломинку, а потом достал и поставил перед ней коробочку. Ничего не понимая, она схватила ее и открыла. И тут до нее дошло.

– Но это… это же…

– Мой подарок тебе. Помолвочное кольцо, так, кажется, оно называется. Прилагается к предложению руки и сердца. Вот. Прилагаю.

Сраженная наповал Маша сделала попытку прийти в себя.

– Но… так быстро! Разве так бывает?

– Я провел с тобой ночь и как честный человек обязан жениться.

Она взглянула с подозрением. Шутит? Смотри, какие глаза! Как грозовая туча! Нет, не шутит.

– Ты что, все свои сбережения на него потратил? Я в «Сапфире» видела бриллианты в сто раз меньше. Так цены на них просто конские!

– Нет у меня никаких сбережений, хотя парень я в целом не бедный. А это кольцо мне подарил мой прадедушка Готтлиб. Вернее, не подарил, а передал для моей избранницы. Так он сказал.

Маша осторожно вынула кольцо.

– Подожди, не надевай. Сначала ты должна дать согласие.

– Так положено?

– Да. Так положено.

– Тогда ты сам нарушил порядок. Сначала ты должен признаться в любви.

Вадим поднял брови.

– Ах вот как нужно делать!

– Ага.

– Я люблю тебя, Маруся. Ну, теперь согласна?

Маша набрала побольше воздуху.

– Согласна.

И вдруг, словно что-то вспомнив, спросила:

– А фамилия моя тебе нравится?

Вадим приподнял правую бровь и ответил вопросом на вопрос:

– А тебе?

– Не очень.

– Отличная новость.

Маша задумчиво почесала нос и кивнула, соглашаясь. Должно быть, его ответ ей понравился, хотя при чем тут фамилия? Может быть, слишком литературная?

Он уже хотел уточнить, но она вдруг скомандовала:

– Надевай его скорей, а то лопну.

Кольцо легко скользнуло на палец.

– Великовато?

– Ничего. Дело временное. Рожу, и пальцы сразу станут толстыми, как сосиски.

Вадим поймал ее руку и прижал к губам.

– Буду ждать.

Наверное, в этот момент время замерло. Или, наоборот, полетело так стремительно, что они перестали осознавать его бег. Пространство сосредоточилось в одной маленькой точке, где-то в районе их губ. По крайней мере, Маше так казалось. Почему так происходит с людьми? Откуда берутся эти ощущения? Кто придумал то, что происходит между ними?

Ей казалось, она будет думать об этом до утра, и очень удивилась, что проснулась.

За окном давно был день. Она научилась определять время с точностью до получаса, хотя никаких подсказок со стороны природы не было. Низкое серое небо, не пропускающее ни капли солнечного света, ветер, завывающий так яростно, что трясутся рамы. Все как всегда. Скорее всего, уже полдень, подумала она.

– Маруся, ты проснулась? Уже двенадцать. Надевай тапки и иди ко мне. Я разобрал то, что передали мне родственники.

Маша стрельнула глазами на свою руку. Слава богу, здесь! Она повернула колечко, чтобы не сползало и сидело прямо. Ничего себе подарок! Где они его купили? Возможно, даже на Манхэттене. Ах да, они же ювелиры и такие делают сами. Она вытянула руку и полюбовалась. Мария Гильберт. Дама с бриллиантами. Звучит!

Маша засмеялась и, выскочив из-под одеяла, побежала к Вадиму. Потом вернулась, сунула ноги в тапки, снова побежала. Опять вернулась, накинула на себя плед и засеменила на кухню.

– Давай быстро съедим чего-нибудь и все внимательно рассмотрим. Я заказал пиццу.

– Уже начал меня откармливать?

– Ага.

И указал ей на вчерашний стул:

– Залезай. Пол холодный.

Пицца приезжать не торопилась. Они выпили по две чашки кофе и только еще больше проголодались.

– К черту пиццу. Поедем поедим нормально. Я в этой Америке с их канапе соскучился по нормальной еде.

– Поедем, – с готовностью кивнула она. – Только сегодня тридцать первое. Можем ничего не найти.

– Интернет нам поможет.

Они нашли неплохой ресторан, который находился за тридевять земель от их дома.

– Наплевать. Поедем на такси.

– Поедем, – снова согласилась Маша.

Ей нравилось ему подчиняться. Интересно, это навсегда или со временем пройдет?

На узкой тропке

Они вызвали такси и поехали на край света.

Ресторан в самом деле был неплох. И народу немного.

К тому моменту, когда они все съели и выпили, совсем стемнело. Такси не вызывалось ни под каким видом. Должно быть, таксисты уже начали встречать Новый год.

– Тут до метро метров двести. Давай пройдемся? – робко предложила Маша, наблюдая за безуспешными поисками свободной машины в интернете.

– Придется, – нехотя согласился Вадим.

За дверью ресторана их сразу подхватил метельный поток и погнал вперед.

– Так мы, пожалуй, долетим минут за пять, – пробурчал Вадим и надвинул капюшон пуховика ей на лоб.

К проспекту, на котором согласно Яндекс-карте должно находиться метро, вела узкая аллейка, густо обсаженная кустами. Невысокие фонарики вдоль дорожки были запорошены снегом. Свет сквозь плотный покров пробивался с трудом.

Все давно разбежались по теплым квартирам, и вокруг не было ни души. Метель все усиливалась. Даже кусты не могли задержать ветер. «В такую погоду свои дома сидят, только чужие шастают!» – вспомнила Маша незабвенного кота Матроскина.

Они почти добрели до конца аллеи, когда от небольшого киоска в форме бумажного стаканчика и с надписью «Кофенавынос», почти не различимые за летящим снегом, отделились люди. Отойдя, они посмотрели в их с Вадимом сторону, о чем-то коротко переговорили – Маша услышала даже чей-то короткий смешок – и неторопливо двинулись им навстречу.

«Денег на водку не хватило, а тут как раз мы», – подумала Маша.

«Сцена как в кино про банду «Черная кошка», – подумал Вадим и посмотрел по сторонам, соображая, как поступить.

Сначала незнакомцы перемещались довольно неторопливо, но по мере приближения стали ускоряться и разошлись в разные стороны.

Догадаться, что дело дрянь, было нетрудно. Если нападут сразу втроем, ему одному не справиться.

Его жизнь не была намазана шоколадом, и драться он умел. Но рядом Маруся, а это в разы осложняло ситуацию.

Тот, что шел в середине, самый здоровый, вдруг сорвался с места. Вот так сразу? Даже закурить не попросят? Вадим отпрыгнул ближе к кустам, потянул за собой Марусю, быстро задвинул ее за спину и повернулся лицом к нападавшему, успев заметить блеснувший в руке амбала нож.

Ах ты, сволочь! С ножом на девушку!

И тут он не понял, что случилось. Из-за его спины вынырнула Маруся и, очень быстро оказавшись перед бандитом, неловко, как показалось Вадиму, взмахнула рукой. Он хотел крикнуть, но не успел. Только увидел, как нож непостижимым образом вылетел из рук здоровяка, упал и стал кружиться, вальсируя на утоптанной множеством ног тропке, еще не заметенной снегом.

Целое мгновение Вадим смотрел на нож, а потому не заметил, что сделалось вдруг с нападавшим и почему он молча летит вслед за оружием. Вальсировать тот не стал, просто проехался тушей по дорожке и замер, врезавшись головой в чугунную ногу садовой скамейки. Не ожидавший подобного развития событий второй головорез с криком замахнулся на Марусю – и через мгновение упал, проломив кусты.

Вадим все же кинулся к месту схватки, хотя было незачем. У скамейки стояла Маруся и задумчиво смотрела на лежащего человека.

– Ты что, Джеки Чан, что ли? – задыхаясь, спросил Вадим и зачем-то стал отряхивать ей пуховик.

– Нет. Я – Стивен Сигал, только поплоше малость, – ответила она, повернувшись к нему, а потом вдруг обняла и прижалась всем телом.

Он затих, пытаясь осознать, что произошло. Маруся молча сопела.

– Ты можешь стоять так сколько захочешь, – наконец выдавил он, – только лучше давай уносить отсюда ноги.

– Не волнуйся. Он еще минут двадцать в отключке будет.

– Я не волнуюсь.

Маше показалось, ему немного неловко. Наверное, из-за того, что это она спасла их, а не наоборот.

Решив как-то исправить ситуацию, она подняла голову и посмотрела на Вадима испуганными глазами.

– Кошмар какой, правда? Не могу в себя прийти!

Он хмыкнул:

– Ценю твое благородство, но у меня все равно на всю жизнь комплекс неполноценности. Это вообще что такое было?

– Айкидо.

– Я просто потрясен. Какое оно, оказывается… эффективное.

– Баланс техники и духовной гармонии.

– Сейчас посмотрим, кто стал жертвой этого тандема.

Он наклонился, вытянул неподвижную тушу за ноги и перевернул.

– Суровое лицо. Поди не меньше трех ходок на зону, – глубокомысленно заметила Маша.

– Живехонек. Так что, будем звонить в полицию?

– Давай не будем портить ментам праздник.

– А эти двое?

– Пусть их вон тот оттаскивает.

Они оглянулись. Из кустов торчала испуганная морда, совсем детская.

– Черт с ними, с отморозками! Поехали домой.

– Поехали, – послушно кивнула Маша.

Пока сидели в вагоне метро, а потом шли к дому, Маша несколько раз ловила на себе удивленный и даже несколько недоуменный взгляд.

Ну да! Она не девочка-припевочка! И пусть лучше он узнает об этом сейчас!

Вадим словно услышал ее мысли, усмехнулся и обнял, крепко прижав к себе.

– Мне нравится в тебе абсолютно все. Даже айкидо.

Новый год

Они стали целоваться сразу, как только закрыли за собой дверь. У Маши даже голова закружилась от этих невозможно сумасшедших поцелуев. Наверное, Вадим понял, что это глупо – целоваться, стоя в коридоре, поэтому каким-то образом они переместились в комнату. Должно быть, он ее туда притащил. Нет, просто принес. В следующий миг они оказались на диване, и это тоже пролетело мимо ее сознания. А потом все непостижимым образом закрутилось в воронку, и ей совсем не хотелось из нее выбираться. Только погружаться все глубже и глубже. До самого дна, которого, как оказалось, нет, потому что там, в глубине, начиналась бесконечность.

Никогда еще его неухоженная квартира не казалась им такой уютной. Они долго лежали, бездумно трогая и узнавая друг друга. Его пальцы скользили по Машиной спине вверх, забирались под волосы, трогали горячее ухо, а потом спускались вниз по руке и гладили ее, лежащую у него на животе. Маша никогда не думала, что простые прикосновения могут быть такими важными и значительными. Он дотрагивается до нее, потому что она ему принадлежит. А он принадлежит ей, поэтому она тоже может трогать его там, где хочется. И он, наверное, не будет против.

Она уже было собралась проверить, так это или нет, но не успела. Вадим неожиданно поднялся, ушел на кухню и вернулся с бокалами и шампанским.

– Через две минуты Новый год, – сообщил он, открывая бутылку.

– Уже? – удивилась Маша.

– А ты хотела еще немного побыть в старом?

– Хотела. В нем я нашла тебя.

– А я тебя.

– Ты меня не искал. Выпихивал из офиса и из квартиры.

– Давай выпьем за то, что мне так и не удалось этого сделать.

– Я настойчивая и целеустремленная.

– Знаю. Но люблю тебя не за это.

– А за что?

– Да ни за что! Просто люблю и хочу, чтобы это никогда не менялось.

И в этот момент часы на далекой Спасской башне стали бить полночь.

А потом они забрались с ногами на диван и стали смотреть фотографии.

На одной из них Маша увидела камею. Анна Соболева, замужняя дама и счастливая мать, сидит в кресле, держа на руках маленького сына. Малыш смеется. Наверное, ему очень весело смотреть, как дядя прячется от него за большую коробку на ножках и, подняв над головой круглую штуковину на палочке, что-то говорит им с мамой писклявым голосом.

Анна чуть опустила голову, глядя на сына. На ее груди на тонкой цепочке красуется прекрасная камея. Она нарочно надела украшение. Скоро они с Николаем увидятся, и она отдаст камею ему. Пройдет время, но Николай, дотрагиваясь до медальона, всегда будет ощущать тепло ее кожи, знать, что камень прикасался к ней.

Маша достала из коробочки украшение и приложила к щеке. Теплая какая. Бедная Анна. Знала ли она, кому досталась камея?

Маша словно увидела, как Стах достает медальон, смотрит на него, трогает. Касается портрета Анны рукой убийцы. Ему досталось только изображение. Женщина не достанется ему никогда. Она всегда будет принадлежать только одному человеку – Николаю Соболеву, тому, чье изрубленное тело он зарыл в лесу, уничтожив все следы. Никто и никогда не найдет останки. Никто и никогда не узнает, за что он убил своего командира.

Маша убрала украшение в коробочку. Жаль, что они никогда не смогут положить камею рядом с телом полковника Соболева.

– Ты же утверждала, что печалишься крайне редко? – подозрительно поглядев на нее, спросил Вадим.

– Не могу удержаться. Печальная судьба у этой камеи, правда?

– Была печальная. Теперь камея принадлежит тебе.

– Нет, что ты! Я не могу!

– Ты вернула камею из небытия, и теперь ее судьба в твоих руках. Уверен, Анна хотела бы, чтобы судьба камеи изменилась. Подумай, она сделана с любовью и подарена в знак любви. Теперь я с любовью вручаю ее тебе, Маруся.

Утром

На следующее утро Маша проснулась одна. Побродив по квартире, она обнаружила на кухонном столе записку, которая гласила, что ночью на теплотрассе где-то на другом конце города случился порыв и посему Вадим срочно отбыл в пункт назначения.

Помчался спасать мир, подумала Маша и решила, что сидеть и скучать не будет, а поедет с визитами.

Перво-наперво она позвонила Льву Моисеевичу и, заранее растянув рот в улыбке, собралась поздравлять.

– Муся, так ты уже все знаешь? – вскричал директор вместо приветствия.

У Маши похолодело в груди.

– Что случилось, Лев Моисеевич? – испуганно спросила она, предполагая самое неприятное.

– Кошмар и ужас! Новая продавщица не вышла на работу!

– Почему?

– Заявила, что по трудовому законодательству ей положены выходные, как всем советским – представляешь, советским! – людям!

Не сдержавшись, Маша хихикнула. Значит, юная особь решила бороться за права трудящихся?

– Бина Рафаэльевна меня уже прибила за то, что принял сотрудницу без ее ведома! Но что мне было делать! План горел! Все горело! А теперь в зале вообще никого! Если ты откажешься сегодня поработать, то добьешь окончательно!

Маша знала, что магазин будет открыт в праздничные дни, и смиренно ожидала своей очереди выходить на работу. Но первого января?

– Муся! Что ты молчишь? Хочешь загубить мою молодую жизнь? Только не говори, что уехала в Таиланд!

– А что, кто-то уехал в Таиланд? – поинтересовалась она.

– Наташа!

Маша точно знала, что на праздники Наташа собралась к матери в Тихвин. Ни о каком Таиланде и речи не было.

– Лев Моисеевич, не печальтесь, я выйду.

– Мы должны открыться через час! Не опаздывай! Премии лишу! – начальственным тоном сразу заявил Суслин.

– А полагается премия? – встрепыхнулась Маша.

Вот было бы кстати, а то после трат на подарки родным у нее на карте осталось меньше тысячи.

– Какая премия? Где на нее средства? На нее заработать надо! Так что, Муся, не трать время!

И отключился.

Вот в этом он весь! Душа человек, но только пока речь не заходит о деньгах. Жадина-говядина!

– Эх, Лев Моисеевич! Не цените вы перспективные кадры! – сказала она, глядя на себя в зеркало. – Ну что ж! Поедем спасать если не мир, то выручку точно!

Как ни странно, но даже первого января люди продолжали покупать подарки. Маша была в салоне одна, поэтому позвонить Вадиму и сообщить, что зависла на работе, смогла только часа в четыре.

– Прости, но я тоже рано не вернусь, – огорченно отозвался он. – Здесь аврал.

– Понимаю, – вздохнула Маша и подумала, что меньше всего ей хочется весь вечер просидеть одной.

Что бы такое придумать и сделать?

Маша сделала то, что обещала себе не делать никогда. Она позвонила Ширяеву и назначила встречу.

Как ни странно, но Диман ее просьбе встретиться и поговорить был совсем не рад. Это показалось Маше странным. Раньше он всегда откликался на любые ее предложения. Она вспомнила, что тридцать первого послала ему эсэмэску с пожеланием хорошо встретить праздник. Она достала телефон и открыла мессенджер. Эсэмэску он прочитал. Но ничего не ответил. Совсем. Это странно. Не то чтобы она ждала ответных поздравлений, но все же невежливо как-то. Поразмыслив, она решила, что у него тоже аврал на работе, поэтому ни на разговоры, ни на переписку нет времени.

Молохов

Ширяев действительно приехал усталый и раздраженный. Она сдала магазин охране, и они поехали в поисках места, где можно было без помех поговорить. Место нашлось в конце Приморского шоссе где-то за Лисьим Носом. Маша видела, что Диман злится, и была уже не рада, что настояла на встрече. Наконец они ввалились в какое-то кафе и сразу заказали два чайника чаю.

Она только рот раскрыла, чтобы осторожно подойти к теме, как капитан прервал ее на полуслове:

– Если ты думаешь, что про камею я ничего не знаю, то ошибаешься.

– Откуда?

– Да от Молохова.

Вышло так, что Маше ничего говорить не пришлось. Замерев, она благоговейно внимала Ширяеву, боясь проронить хоть слово.

– Кроме нездоровой тяги к воровству, у Петра Молохова была еще одна страсть – игра. На это дело он подсел давно, но до некоторых пор умудрялся проигрывать небольшие суммы, которые легко возвращал за счет экспроприации чужих ценностей. Однако в этот раз он сплоховал и проиграл очень много. И весьма серьезным людям. Всю сумму он отдать не смог, и его поставили на счетчик. Вот тогда он и покусился на семейную реликвию – камею, как они считали, прабабушки, которую им было завещано хранить и беречь как зеницу ока, хотя никто уже не помнил почему.

Поскольку Петр тянул с передачей камеи, стоимость которой покрывала весь долг, к нему направили, так сказать, коллектора в лице Петиного дружка Васнецова.

– А мы все гадали, связаны они между собой или нет.

– Работали вместе в автосервисе, ну и скорешились. Потом связались с одной криминальной группировкой, и их дружба, так сказать, стала еще крепче.

– Понятно.

Маша вспомнила, как, увидев Васнецова, сразу подумала про автосервис.

– Сейчас станет еще понятнее. Молохов изъял украшение из шкатулочки и отдал корешу, не сомневаясь, что тот передаст ее по назначению. Однако по пути Васнецов передумал.

– Жадность пересилила?

– Скорее у него самого были финансовые проблемы. Они с Молоховым разговаривали один на один, поэтому, если что, Петино слово против Аленкиного.

– Дружок называется! – скривилась Маша.

– Скажи мне, кто твой друг, как говорится. Пославшим его Аленка сказал, что Молохов попросил рассрочку, а кулон с камеей отнес в антикварный салон. Тот, что был недалеко от Петиного дома. Не отличался умом Васнецов.

– А как ты понял, что камея попала именно к нам?

– Так он же к вам приходил, забыла? Когда Петя рассказал про камею, я легко сложил два и два. Вообще, со стороны Васнецова этот поступок был непродуманным во всех отношениях. На что он рассчитывал, не знаю.

– Наверное, думал, что салон сразу купит камею.

– Да? А куда он собирался потом? В Бразилию? Так его и там достали бы. Короче, мотив его поступка остался тайной. Не дождавшись долга, кредиторы взяли Петю и хорошенько потрясли. Он, конечно, уверял, что все вернул через Васнецова. Как ни странно, ему поверили, наверное, потому, что он от них не прятался, как обычно бывает, когда не хотят возвращать долг.

Ширяев отхлебнул из чашки остывший чай, поморщился и попросил принести погорячей. Официант метнулся на кухню.

– К Аленке пришли серьезные ребята и наказали за крысятничество по полной. Однако очень скоро они поняли, что поторопились, потому что камею не нашли, хотя были уверены: она все еще у Васнецова. Слишком мало времени прошло. Надо ж было сначала спросить, а уж потом… Свою оплошность они решили списать все на того же Молохова и увеличили долг вдвое. Что было делать бедному Пете?

В доме оставалась лишь одна ценность – наградная сабля героического Петра Стаха. На стене висела. На фоне ковра. Оружие не удалось изъять так же незаметно, как камею. Старый дед не вовремя выполз из своей комнаты и увидел, как Петя заворачивает саблю в кусок ткани. Дед поднял хай. Вцепился в саблю, кричал, грозил полицией. Дальнейшее без комментариев. Убив старика, Молохов поднялся на чердак, перелез на соседнюю крышу – у нас в городе замечательные крыши, – вышел на улицу за квартал от дома и спокойно вернулся, купив по пути молока. Бабушки во дворе умилились. Кстати, криков деда никто не слышал. Наверное, старик был слаб, громко кричать не мог.

Это просто совпадение, что Молохов отнес оружие в тот же антикварный. Зачем искать, если есть на соседней улице? Так обе семейные святыни оказались в вашем магазине.

Ширяев прищурился и внимательно посмотрел на Машу.

– Мне только интересно, почему Суслин не сказал, что камея осталась у вас? Тоже жадность сыграла?

Маша оскорбилась:

– Нет! Не смей так думать про Льва Моисеевича!

– А как я должен думать про Льва Моисеевича?

– Как угодно, но не как о воре! Он сразу понял, что Васнецов не имеет к камее никакого отношения.

– Как же это он догадался?

– Мы пригласили эксперта, и тот предположил, что камея могла принадлежать жене Николая Второго Александре Федоровне. Васнецов не был похож на законного наследника царских украшений. Он даже не представлял, сколько камея может стоить. Он о ней вообще ничего не знал!

– И поэтому Суслин решил ее прикарманить?

– Да говорю же тебе, никто не собирался ее карманить! Мы решили сначала убедиться, что камея действительно царская, а уж потом решить, что с ней делать!

– А вы не боялись, что за ней придут бандиты?

Маша потрясла головой.

– Об этом мы не подумали. Когда узнали, что Аленка мертв, то… Не знаю почему, но нам в голову не пришло…

– Святая простота! Повезло вам, что про камею Васнецов никому не успел сказать. Раньше помер.

– Осознаю степень нашей глупости.

– Неужели ты участвовала в принятии решения? Не верю. Только ваш директор мог быть так наивен.

– Но я не стала его разубеждать.

– Что же тобой двигало, позволь узнать?

– Любопытство, наверное.

– Знакомое чувство. Трудно контролируемое.

Маша кивнула.

– И что же выяснил ваш эксперт?

– Камей было две. Они похожи, но не одинаковые. Но сначала Лев Моисеевич поручил мне выяснить, откуда у Петра Молохова сабля.

– Снова усомнился, что Петя владеет ею законно?

– Да.

– И что? Незаконно?

– Абсолютно. Но главное не это. Оказалось, что сабля и камея принадлежали одному человеку – Николаю Алексеевичу Соболеву, которого считали изменником Родины.

– Да ну? Интересно. Ну-ка, расскажи поподробнее.

И Маша рассказала. Ширяев слушал внимательно, не сводя с Маши глаз. В конце концов она сбилась и замолчала.

– Не смотри на меня так! Как будто перед верификатором сижу!

– Это еще кто такой?

– Не прикидывайся!

– Хорошо, не буду. Это все?

– Нет, не все. Ты не мог бы узнать, где сейчас находится Георгиевская сабля?

Ширяев задумался.

– При аресте обыск не делали. Квартиру опечатали, и все.

Маша подобралась.

– А ты можешь туда попасть?

– Рехнулась? Хочешь, чтобы я спер для тебя оружие из опечатанной квартиры?

– С чего ты взял?

– Да к гадалке не ходи! Ты же решила вернуть украденные вещи настоящим хозяевам. Разве не так?

– Просто хочу убедиться, что она… не в руках бандитов.

– Не вешай мне лапшу на уши!

– Ширяев, пойми, нельзя допустить, чтобы она бесследно исчезла. Это же Георгиевское оружие! Символ доблести! Сто лет она была в руках убийцы! А теперь и того хуже! Она может попасть к бандитам, которые ею…

– Ну хватит уже меня агитировать за советскую власть! Понимаю я все! Но зайти в квартиру и взять саблю не могу! И не уговаривай!

Маша замолчала. Так она и знала, что придется ретироваться ни с чем.

Вздохнув, она стала жевать пирожок, не чувствуя никакого вкуса.

Итак, из затеянного ею разговора можно сделать два вывода. Первый гласил, что ее влияние на Ширяева не безгранично. А второй – капитан ни за что не будет нарушать закон, даже ради нее. Прежде всего он мент.

Они допили чай, доели пирожки и отправились восвояси. Всю дорогу Ширяев молчал. Видно, сокрушался, что позволил затащить себя так далеко. Винить его в том, что он не собирается плясать под ее дудку, нет смысла. В конце концов, она не раз давала ему понять, что между ними ничего не может быть.

Оставалось только придумать, как добраться до сабли, не прибегая к помощи следственного комитета.

Легко сказать!

Криминал

Она попросила высадить ее на Невском. Он кивнул, прощаясь, и быстро уехал. Маша зашла в пару магазинов, но так ничего и не купила. Во-первых, не было настроения, а во‐вторых, денег.

В тот момент, когда Маша с понурой головой тащилась в свою коммуналку, неприступный капитан Ширяев как раз поднимался по лестнице, ведущей в квартиру Петра Молохова, соображая, как попасть в нее так, чтобы никто этого не заметил.

Он остановился на площадке перед дверью и посмотрел на нее, задумчиво наклонив голову. Потом придвинулся поближе и присвистнул.

– А меня, оказывается, опередили.

Полоска бумаги, наклеенная поперек дверного проема, была аккуратно разрезана. Ширяев осторожно толкнул дверь. Она скрипнула и открылась. Капитан прислушался. Тихо. Он достал пистолет и вошел.

Очень быстро Ширяев понял, что в квартире давно никого нет. Тогда капитан закрыл входную дверь на замок, надел перчатки и стал искать.

Через десять минут стало ясно, что сабли в доме нет тоже.

– А ведь приходили именно за ней, – задумчиво сказал он сам себе и достал мобильный. – Сашок, ты у себя? Слушай, мне помощь нужна. Я на квартире Молохова. Можешь подъехать? Нет, опергруппа не нужна. Ты вообще никому не говори, куда поехал. Ну поехал, и все! Докладывать, что ли! Нет, к делу об убийстве не относится. Тут другое. Какое, какое! Другое, и все! Личное! Да ладно, шучу. Мне бы пальчики в квартире посмотреть. Вдруг что-то интересное найдем! Подъедешь? С меня то же, что и с тебя в прошлый раз, но ты мне так и не отдал! Нет, я старое никогда не поминаю! Я только о новом думаю! Ну что, когда ждать? Отлично! Целую!

Пока ждал криминалиста, он прошелся по всем шкафам и тумбочкам еще раз, простучал на всякий случай стены. Вдруг в доме тайник. Нет, саблю забрали. Вопрос кто.

Отпечатков, как и предполагалось, куча. Хозяева вообще не утруждали себя уборкой, однако в данном случае это было ему на руку. Криминалист Саша, хоть и противный мужик, дело свое знал хорошо, поэтому на следующее утро капитану уже было известно, что опечатанную квартиру вскрыл один его старый знакомый – Юрий Куликов, известный правоохранительным органам под незамысловатой кличкой Кулик.

Видимо, не только Васнецов оказался в курсе семейных реликвий Молохова. Куликов тоже был посвящен. Хвастался, поди, Петя по пьяни своим героическим предком и саблю показывал. Вот дурак!

Оставалось выяснить, кто послал Кулика за оружием.

Если кому-то очень сильно нужны деньги, то саблю постараются быстро продать через скупщиков. Их в Питере, конечно, легион, однако не все имеют дело с антикварным оружием.

Капитан приложил немного усилий и записал в своем блокнотике три нужных ему фамилии.

Вечерком он проехался по адресам и поговорил с каждым. Двое были не при делах, но третий, старый ростовщик со странным именем Дзеня, после длительного задушевного разговора признался, что на него выходил Кулик с предложением приобрести старинное оружие. Торопился, поэтому просил недорого.

Тот факт, что Кулик торопился, навел капитана на мысль: действовал он по своей инициативе. Видимо, знал, что Молохов оружие не продал и оно находится у него дома. Когда Петруху арестовали, решил проверить. А вдруг сабля все еще там? Проверил. Повезло. Саблю забрал и решил сбыть, пока никто не хватился.

Если бы Маша не завела разговор, он бы вообще про саблю ничего не знал. Бывают же на свете случайности! Или никаких случайностей не бывает? Тогда для чего закрутилась пластинка?

Дзеня позвонил поздно вечером.

– Завтра в три у меня, – шепнул он и отключился.

Ширяев обещал не светить лавку старика, поэтому к нему не пошел, а решил дожидаться Кулика в укромном местечке, из которого отлично просматривался вход в подвал, где Дзеня влачил свое отнюдь не нищенское существование.

За час пребывания в засаде капитан замерз как собака. Немного согревала мысль о том, как он выложит эту саблю перед Машей. Он представил, как она удивится, как вспыхнут ее необыкновенные глаза, как засияет улыбкой лицо. Самое прекрасное лицо в мире! И тогда она поймет, что никто другой не имеет права быть с ней рядом, кроме него.

Ширяев уже довольно отчетливо представил себе, что случится потом, когда она станет его благодарить, но вовремя пришел в себя. Еще не перепрыгнул, а уже «гоп» сказал! Как прыщавый подросток, честное слово! Он несильно смазал себя по скуле. Хватит розовых соплей! Стоит подумать, что он будет делать, если Кулик придет не один. Вдруг он все-таки не самодеятельностью занимается, а выполняет задание хозяина.

Человек, на которого работал Кулик, был широко известен в узких кругах. Если Кулик действует по его приказу, то один к скупщику не пойдет. Кого-то возьмет с собой, кого-то оставит на стреме. Значит, их будет трое. Он один. В этом случае надо действовать несколько иначе.

Капитан стал выстраивать ходы, но додумать стратегический план не успел, потому что Кулик пришел один.

Он вышел из машины и пошел ко входу в подвал. Ширяев напряг зрение. Если эта сабля не игрушечная, то ее должно быть видно под одеждой. Неужели Дзеня ошибся? Или Кулик поумнел за последнее время и оружие не привез? Да нет, не может быть!

Он дождался, когда Кулик неторопливо спустится, и, подбежав к машине, фонариком посветил на заднее сиденье. Вот она, голубушка.

Значит, все же скрысятничал Кулик. Не захотел делиться. Ах ты низкая душонка! Своих решил на кривой козе объехать!

Ширяев присел за капотом и стал ждать.

Пыхтя, Кулик поднялся по ступенькам из подвала и двинулся к автомобилю. Ширяев слышал, как он тяжело дышит и матерится себе под нос.

Подождав, когда Кулик откроет заднюю дверь, чтобы взять саблю, капитан неслышно приблизился и навалился на жирную спину, не давая ей разогнуться. Не ожидавший нападения бандит отвел руку в сторону, пытаясь ухватиться за что-нибудь и, оттолкнувшись, скинуть нападавшего со спины. Ширяев ловко перехватил руку, вывернул и дернул вверх. Кулик зарычал от боли и брыкнул ногой в берцах.

– Ах, ты еще лягаться вздумал, мерин сивый! – возмутился капитан и приложил Кулика мордой о спинку переднего сиденья.

– Больнооо.

– А ты че думал?

Ширяев с силой толкнул бедолагу внутрь, быстро залез следом и захлопнул дверцу.

– Капитан Ширяев, следственный комитет, – скороговоркой произнес он и на всякий случай сунул в бок Кулику кулаком.

– Сволочь, – просипел тот, пытаясь повернуться так, чтобы уменьшить боль в руке.

– Это, друг мой Юра, как посмотреть. Я, например, выполняю свой долг. Ловлю бандитов. А вот некоторые, наоборот, забыли, как должен себя вести правильный пацан, и крысятничают, то есть обманывают своих товарищей.

– Да че ты гонишь, гад!

– А за обзывалки я тебе еще прибавлю, – сказал Ширяев и снова приложил Кулика о спинку кресла.

– Да че тебе надо?

– А вот это правильный вопрос, – добрым голосом сказал Ширяев. – расскажи мне как на духу, как к тебе, хороняка, попала эта сабелька.

Кулик еще немного повыеживался и стал рассказывать. Капитан слушал и удивлялся, как точно он все понял. Ну прямо тютелька в тютельку. Просто Нострадамус какой-то.

– Значится, так, – ощущая себя Глебом Жегловым, сказал он, когда Кулик закончил свое повествование. – В своем одиночном заплыве к счастью ты совершил непоправимую ошибку. Поэтому счастье убежало от тебя, высоко вскидывая коленки.

– Какую ошибку? – просипел Кулик и покосился мутным глазом.

– Неужели ты, дурья башка, думал, что о твоих проделках братва не узнает? Да Дзеня завтра же доложит сам знаешь кому. За твою жадность помирать никому не охота, – все больше входя в роль Жеглова, ласково сказал Ширяев.

– Не доложил бы. Я бы с ним поделился.

– Наивный ты, Юра, человек. При твоей работе это опасно. Конечно доложил бы. Впрочем, теперь это уже неважно, потому что оружие я у тебя забираю.

– Не имеешь права. Я скажу, что Петька мне ее подарил.

– Ой, не могу, – потряс головой капитан. – Кончай прикалываться, а то описаюсь от смеха. Лучше послушай папочку. Я забираю саблю и делаю вид, что мы никогда не встречались. Ты, в свою очередь, про саблю забываешь и продолжаешь делать свое черное дело, пока я тебя не поймаю и не посажу.

– Хрен тебе!

– Повторяю: пока не посажу. Ну а если вы, гражданин Куликов, не согласны на мое щедрое предложение, то завтра же эта некрасивая история станет достоянием гласности. А Дзеня мои слова подтвердит.

– Сволочь ты, капитан.

– Надо так понимать, что вы согласны? А? Не слышу?

Ширяев оттопырил ухо и поднес его поближе.

– Да забирай! Все равно с ней хлопот больше, чем толку.

– Вот это ты верно заметил. Оружие все-таки. С ним шутить нельзя.

Ширяев вдруг быстрым движением схватил Кулика за голову и сильно стукнул о сиденье. Тот даже хрюкнуть не успел. Убедившись, что Куликов отключился, капитан вытащил из-под его толстого зада саблю, вышел из машины и аккуратно закрыл дверцу.

«Ну, Маша, раскрутила ты меня на криминал!»

Звонить ей сразу же он не будет. Пусть не думает, что он тут же помчался на ее свист. Подождет денька два, а потом сообщит. Посмотрим, что она скажет!

Праздник

Вадим позвонил ей почти ночью и очень расстроился, узнав, что она не у него дома. Маша рассказала ему историю о капризной принцессе по имени Леля.

– Не думай, что мне здорово одной в коммуналке. У меня ни еловой веточки, ни шарика, ни бенгальских огней. И соседи все разъехались на праздники.

Она хотела поныть еще немного и вдруг испугалась.

– Только ты за мной не приезжай! Не надо! Ты устал. Я устала. Завтра нам обоим на работу. Давай поживем немного без праздника!

– Без праздника? – переспросил он.

Маша заторопилась:

– Уже поздно. Я спать хочу. Завтра позвоню, как проснусь, ладно?

И быстренько отключилась.

Стало тихо и окончательно грустно. Она посидела немного на кухне, уставившись в малюсенький телевизор, доела вчерашний салат и решила, что можно хотя бы поменять постельное белье. Новый нераспечатанный комплект лежал на верхней полке шкафа. Она подставила стул, скинула тапочки, залезла на него и потянула на себя целлофановую упаковку. Комплект был из гладкого сатина, дорогой. Предвкушая свежий запах нового белья, она дернула пакет на себя. Он выскользнул из рук, она не удержалась на стуле, и если бы не многолетние тренировки, дело кончилось бы серьезной травмой. Она успела сгруппироваться, упав, перекатилась и встала на ноги, оказавшись нос к носу с Вадимом, который застыл в дверном проеме с палочкой бенгальского огня, из которой во все стороны летели яркие брызги.

– Спасибо за внимание, наш концерт окончен, – заявила Маша и подтянула пижамные штаны.

Вадим оглядел ее с головы до ног и перевел дух.

– Ну раз окончен, собирайся.

– А ты как вообще сюда вошел?

– У тебя все двери открыты.

– Вопиющее головотяпство, – покрутила головой Маша и встала за шкаф одеваться. – А куда собираться-то, не поняла?

– На праздник.

Ну на праздник так на праздник!

Они прыгнули в машину и понеслись куда-то по сияющим улицам мимо веселых людей. Маша решила, что их ждет вечеринка с сотрудниками фирмы «Питер-теплосети» и была озадачена, увидев, что они остановились у Исаакиевского собора.

Что им тут делать? Собор давно закрыт.

Оказалось, что не для всех. Они протиснулись сквозь ограждение и подошли к турникету. К ним вышел охранник и, пожав руку Вадиму, открыл проход.

Пока они поднимались по винтовой лестнице, она успела, как говорила Любаша, «взопреть до трусов». Почему-то было душно и жарко. Но как только они оказались на смотровой площадке, дунул такой ветрище, что пришлось двумя руками ухватиться за поручень. Вадим оторвал ее и крепко прижал к себе.

– Держись за меня.

Да, так гораздо надежнее, подумала Маша и с удовольствием ухватилась за него двумя руками.

– Смотри, вот он – праздник!

Питер сверкал, как самая прекрасная елка в мире! И самая большая! Огромный город, усыпанный новогодними огнями, сверху казался волшебным и совершенно нереальным. Как огромное, сверкающее драгоценными камнями ожерелье, надетое на тонкую шею Невы.

– Это же просто фантастика! – в диком восторге завопила Маша и захлебнулась ветром.

Вадим нахлобучил ей на голову капюшон и обнял еще сильней.

– Ты хотела остаться без праздника? Ничего не выйдет. Мы слишком долго его ждали.

Она хотела ответить, но ветер не позволил. Тогда она просто кивнула, продолжая слезящимися глазами любоваться новогодней сказкой.

Неожиданности

На следующий день в салоне появился новый продавец по имени Гена. У него были круглые розовые щеки, круглые голубые глаза и круглый нос. На лице было нарисовано безграничное счастье.

«Что же тебя заставило выйти на работу в новогодние праздники?» – подумала Маша.

Инструктировал новенького сам директор, пришедший в себя после взбучки от Картины Рафаэля. Оказалось, что Гена все схватывает на лету, легко справляется с работой и вообще – готов к любому труду и любой обороне!

В конце концов Маша уселась у окна и стала смотреть на вход в ювелирный магазин, мечтая улизнуть, чтобы выпить с Элеонорой кофе и рассказать последние новости. Ведь ей еще ничего не известно про Америку! Странно, что она сама до сих пор не позвонила! Неужели ей не интересно узнать, как прошло знакомство с Гилбертами?

Не похоже на Элеонору, успела подумать она, и тут хозяйка «Сапфира» появилась на крыльце. Маша было вскинулась, чтобы выбежать ей навстречу, но увидела неожиданную и удивительную по красоте картину. Вернее, сцену. От припаркованной неподалеку машины отделился человек в светлом пальто и кенгуриными прыжками рванул к крыльцу. Элеонора замешкалась, видимо поджидая. Человек подскочил и протянул ей руку. Прекрасная Элеонора оперлась на нее и грациозно спустилась по ступенькам. Человек в пальто сложил руку калачиком, она просунула в него ладонь, и они степенно пошли к автомобилю. Было совершенно ясно, что им нравится идти рядом. Он наклонился и что-то спросил, она подняла на него глаза и кивнула.

– Ну и ну! – вслух сказала Маша. – Как там Мудрость Вселенной говорила? Все сбудется, стоит только расхотеть?

Звонок Ширяева застал ее в момент философских размышлений о том, что никогда не надо говорить «никогда».

– Привет, – сухо поздоровался капитан. – Ты дома?

– На работе вообще-то.

– Ну и сатрап ваш Суслин! Сам поди на диване кверху воронкой лежит!

– Не угадал, – обиделась за директора Маша. – С утра на ногах.

– Ну ладно. Беру свои голословные обвинения назад. Ты заканчиваешь как обычно?

Маша насторожилась. Они договорились, что Вадим заберет ее с работы. Не хватало еще столкнуть их лбами!

– Нет, до четырех, – призналась она, соображая, какой предлог придумать, чтобы Ширяев передумал с ней встречаться.

– У меня для тебя есть новости, – загадочным голосом сказал Диман.

Новости? О чем это он?

– Какие?

Маша была заинтригована, и он сразу это понял.

– Встретимся – узнаешь. Жду в четыре у входа, – безапелляционно заявил капитан и отключился.

Все оставшееся до конца рабочего дня время она придумывала, что сказать Вадиму. Врать не хотелось, но и сказать правду было невозможно. Наверняка Ширяев просто хочет выманить ее на свидание и никаких новостей у него нет. Если Вадим узнает… Нет, не надо, чтобы узнал. Плохо это или даже ужасно, но ничего говорить ему она не будет. Просто это станет последним враньем в ее жизни!

Вадиму она сказала, что поедет поздравлять Бину Рафаэльевну, оттуда вызовет такси, и сразу к нему. Он ответил, что будет ждать. Все складывалось неплохо, и она немного успокоилась. Осталось только пережить разговор с Диманом.

Ширяев встретил ее у входа и, как давеча неизвестный ухажер Элеоноры, протянул руку, помогая сойти с крыльца. Плохое начало, подумала Маша, и настроение у нее резко пошло вниз.

– Может, в машине поговорим? – попробовала она изменить ситуацию.

– Нет, но надолго я тебя не задержу.

Это немного ее вдохновило, хотя по опыту она знала, что с Ширяевым расслабляться нельзя.

Он привез ее в пиццерию. Романтического разговора не будет, решила она и еще немного успокоилась.

Ширяев предложил поесть. Ну, поесть так поесть.

Она все ждала, когда Диман начнет выкладывать свои новости, но тот предложил дождаться пиццы.

Не понимая, к чему такие заходы, Маша опять занервничала, но виду не подала. Если он нарочно играет у нее на нервах, то пусть удавится! Она улыбнулась и стала слушать гитариста, наигрывающего какую-то итальянскую песенку. По случаю праздника в зале было много народу, но их столик примостился в нише, поэтому все выглядело довольно кулуарно.

Принесли огромные тарелки с пиццей. Оказалось, что забыли ножи. Стали ждать ножи. Потом Ширяев вышел. Маша взглянула на часы, висевшие за барной стойкой. Еще немного, и Вадим заявится к Суслиным, чтобы ее спасать.

Она полезла в сумку за телефоном, а когда выпрямилась, то увидела прямо перед собой спрятанную в ножны саблю полковника Соболева.

Потеряв дар речи, она оторопело смотрела на оружие.

– Где ты ее взял? – наконец выдавила она.

– Где взял, там уже нету, – ответил довольный ее реакцией Ширяев и, забыв про ножи, откусил огромный кусок пиццы.

– Но… как?

– Опустим подробности. Скажу одно. Ты попросила, я сделал. Слово за тобой.

Маша поняла, что настал момент истины.

– Дима, – начала она.

Впервые она назвала его по имени, и он счел это добрым знаком.

– Подожди, Машка. Если хочешь сказать, что благодарна и все такое, то можешь не напрягаться. И так понятно. Я – герой. Только… поговорить я хотел о другом.

Она вскинулась, чтобы его остановить, но он ждал так долго, что не мог позволить себя сбить.

– Я влюбился в тебя в тот день, когда ты меня мордой возила по татами. До этого я на женщин… довольно просто смотрел. Выбирал, так сказать, по экстерьеру. Ну, грудь там… ноги… В общем, ерундой занимался. Ты тоже очень красивая, но красота у тебя другая. Я таких никогда и не встречал, кажется. Нет, ноги у тебя тоже в порядке. Черт! Что я несу! Короче, мне наплевать, есть у тебя ноги или нет! Теперь мне все это без надобности. Потому что мне важно только одно: чтобы ты была со мной всю жизнь.

Пока он говорил, Маша все ниже опускала голову. Ей было ужасно жалко этого красивого и сильного человека. Зачем она только позволила ему завести этот разговор! Он надеялся, что совершенный ради нее подвиг откроет ее сердце. Она действительно полна благодарности. Настоящей и искренней. Но к любви это не имеет никакого отношения. Даже если бы она не встретила Вадима, Ширяеву не стала бы принадлежать никогда. Она бы продолжала ждать своего человека. Единственного, кому была предназначена, даже если бы их жизни никогда не пересеклись. Только вот как ему это объяснить?

Маша молчала так долго, что до капитана стало постепенно доходить: она не скажет «да». Сейчас соберется с духом и объяснит ему, какой он хороший парень. Неужели есть другой? Смешно, что он не думал на эту тему. Никогда ни с кем ее не видел, не слышал разговоров по телефону и решил, что она одинока и поэтому стоит только признаться ей в чувствах, как все сложится само собой. Значит, зря он старался завоевать ее, совершив подвиг? Кто-то сделал это до него? Не тот ли, для кого она так стремилась заполучить эту саблю? Думай, капитан, думай. Иначе выставишь себя на посмешище. Уже выставил, в общем-то.

Капитан кашлянул.

– Так, значит. Зря я тут распинался.

Он взглянул на нее и понял, что угадал.

– Как хоть зовут его, скажешь?

– Не в этом дело, Дима.

– Да нет. Именно в этом.

– Вадим. Его зовут Вадим.

– Привадил тебя, значит?

Она кивнула. Привадил, что скрывать.

– Понял. Можешь дальше не объяснять.

– Все равно я тебе ужасно благодарна.

– Это ясно, только я другого ждал.

– Дима…

– Послушай, Маша. Забудь все, что я тебе тут наговорил. Считай, что меня просто развезло от усталости и потянуло на лирику. Ничего не было и быть не могло. Я просто сделал то, что ты попросила, и все. Ты ничего мне не должна. Понятно?

Маша кивнула. Чего уж тут непонятного.

– Ну бывай тогда. Я расплачусь за заказ у бара.

Он встал и пошел прочь, а Маша долго сидела с саблей на коленях, поглаживая ножны и размышляя о том, как трудно терять людей. Особенно хороших.

Трель телефона она услышала не сразу, а потом, спохватившись, судорожно выхватила из кармана сотовый и ответила:

– Да!

– Это я, – сказал обычным тоном ее самый любимый человек. – Ты где? Я за тобой приеду.

– Приезжай, пожалуйста, поскорей. Я ужасно соскучилась.

– Жди.

Она засунула телефон в сумку и посмотрела в окно. Город занесло так, что праздничное убранство скрылось под снегом. Словно бы и нет его, праздника. Но это не так. Наступит вечер, зажгутся огни. От их тепла снег растает, и Питер вновь засияет чудесными красками. Надо только чуть-чуть потерпеть. Эта метель и мутное небо – не навсегда.

Сейчас у нее на душе пасмурно. Еще хуже капитану. Но если перетерпеть, пережить это ненастье, то тепло все равно наступит.

Но это будет потом, а пока…

Музыкант и его муза

На Петроградской стороне, как обычно, было холодней, чем в других частях города. Или просто ему нравилось так думать. Неважно. И пусть ветер ломится в окно, заставляя старые ставни дребезжать от страха, пусть из щели в углу нещадно дует, это уже никогда не сможет повлиять на его настроение, потому что теперь он живет, ощущая непрерывное и ничем не заслуженное счастье. У его счастья удивительное по красоте имя – Тата.

Она давно позвала его к столу. Из кухни доносились дивные запахи жареного мяса и выпечки. Яков Михайлович ловил носом волшебные флюиды, но все никак не мог оторваться от компьютера.

С экрана на него смотрели две женщины – Александра Романова и Анна Соболева.

Две женщины. Две страдалицы. Каждая их них прошла свой путь до Голгофы. Как неожиданно переплелись их судьбы, хотя они никогда не встречались. Какая удивительная судьба ожидала их камеи. Как все переплелось, чтобы через цепочку счастливых и горьких совпадений, неслучайных случайностей закончиться, а потом вновь начаться в другом тысячелетии. Юнг называл это «многозначительными синхронизмами».

Яков Михайлович задумчиво смотрел на лица женщин. Неслышно подошла Тата и заглянула через плечо.

– Трагичная судьба, правда?

– У женщин?

– И у камей тоже. Одна канула в небытие, другая сто лет томилась в неволе у убийцы. Бррр… Даже представить жутко.

– Они практически повторили судьбу друг друга.

– Может быть, теперь, когда камея вернулась к настоящим хозяевам, ее судьба изменится.

– Уверен в этом! Свое она уже отстрадала! Теперь ее судьба зависит от той, кому она будет принадлежать!

– Мария, кажется?

– Прекрасное имя, не так ли? Светлое. Внушает надежду.

Тата улыбнулась его горячности и, нагнувшись, крепко поцеловала.

– Мы будем не просто надеяться. Мы будем верить.

– И любить?

Он заглянул ей в глаза.

– И любить, разумеется. Как же без этого!

Письмо Николая

Вадим втащил ее в квартиру, быстро стянул с нее верхнюю одежду и повел в комнату.

– Вчера я решился разобрать архив отца, хотя архивом его назвать сложно. В основном копии его жалоб во все инстанции. Я стал читать, но до конца не смог.

– Неинтересно стало? – спросила Маша, устраиваясь на диване. Вадим подал ей кружку с горячим чаем.

Господи, ну как же это приятно, когда о тебе заботятся!

– Не в этом дело. Оказалось, что это очень больно. Умного, сильного человека буквально раскатало по бревнышку. И знаешь, что самое противное? Чем активнее и убедительнее он доказывал свою невиновность, тем сильнее его давили.

– Он не мог доказать невиновность своего прадеда, у него не было такой возможности, поэтому все его аргументы воспринимались как жалкие оправдания.

– Да, но меня поразило другое. Отец сохранил протоколы заседаний всяких товарищеских и нетоварищеских судов. Знала бы ты, с каким наслаждением его распинали. Особенно близкие друзья. Прямо с плотоядным удовольствием. Я не мог читать. Хотелось прибить кого-нибудь.

Маша схватила его за руку.

– Успокойся. Не надо теперь.

– Ясно, что ничего поправить нельзя. Нет ничего хуже бессилия. Может тебя разорвать на части.

– Я понимаю.

– Впервые мне стало жалко отца. До жути.

Они помолчали. Вадим смотрел в окно и пытался успокоиться. Потом повернулся и посмотрел ей в глаза.

– В архиве сохранилось несколько вещей, принадлежавших Анне Гильберт. Думаю, ее сын хранил их, сколько мог, а потом завещал детям. Вот, смотри.

Вадим встал и, взяв со стола, протянул Маше потертую и почти совершенно развалившуюся шкатулку из плотного картона с наклеенной на крышке картинкой. Внизу было написано: «Кондитерская Товарищества «А. И. Абрикосов и сыновья», Невский проспект, дом 40».

И какой-то рисунок, совершенно стершийся.

– Я знаю, в таких раньше пирожные продавали, – сказала Маша, осторожно заглядывая внутрь.

В коробке лежало несколько писем, шелковый носовой платок и старый кожаный бумажник.

– Готтлиб говорил мне, что Анна передала семейные фотографии и письма мужа брату в Германию.

– Выходит, не все, – доставая хрупкие листочки, сказала Маша.

– Это письма Анны. На одном из них дата – март двадцатого года. Она продолжала писать Николаю, когда он был уже мертв.

– Не могла поверить.

– Просто не могла забыть.

Вадим взял бумажник и вытащил сложенный листок.

– Вот что я нашел. Было спрятано в потайном кармашке.

– Что это?

– Стихи.

– Чьи?

– Что-то подсказывает мне – Николая Соболева. Почерк не Анны.

Вадим развернул листок, и Маша увидела написанные небрежным и словно торопливым почерком строки.

– Я хочу прочитать тебе, – сказал Вадим и посмотрел на нее светло-зелеными глазами. – Вот послушай.

Знают ли звезды предел любви?

Видели они ночи Клеопатры, за которые мужчины

платили жизнью?

Смотрели на Трою, сгоревшую в войне за Елену?

Направляли Зигфрида, ищущего дорогу

к Брунгильде?

Помогали Одиссею вернуться к Пенелопе

из самого дальнего уголка мира?

Освещали Данте путь к Беатриче через девять

кругов ада?

Вдохновляли Пигмалиона на создание Галатеи?

Поняли ли они, ради чего мы создаем и разрушаем,

Даем и отдаем жизни,

Падаем и воспаряем,

Уходим и возвращаемся?

Молчат звезды.

Лишь на миг открывают они тайну, отражаясь

в глазах любимой женщины.

А в следующий миг мы снова задаемся извечным

вопросом:

– Знают ли звезды предел любви?[1]

Вадим опустил листок и посмотрел на Марусю. У нее в глазах стояли слезы.

– На листке стоит дата – двадцать пятое октября семнадцатого года.

– Так это же день смерти!

– Да. А двадцать седьмого его объявят изменником.

– Господи! Как это несправедливо! Так сильно любить и так страшно погибнуть! Исчезнуть без следа!

Он притянул к себе Марусину голову.

– Не без следа, нет. Раз мы читаем эти строки, значит, главное он успел передать.

– Что?

– Любовь. Ту самую, предела которой не знают даже звезды. А звезды, как известно, высоко сидят, далеко глядят.

– Им сверху видно все?

– Ты так и знай.

Маруся хмыкнула ему в свитер и подняла лицо.

– Спасибо, что не дал разреветься. Я и так последнее время совсем рассиропилась.

– Нам незачем грустить. Все плохое закончилось.

Маша покачала головой.

– Мы должны сделать еще одно дело.

– Какое?

– Вернуть Николаю Соболеву его доброе имя.

В храме

В Троице-Измайловском соборе уже заканчивалась служба.

Вадим с Машей вошли и, осторожно ступая по гулкому плиточному полу, встали напротив входа в алтарь. Вадим ни разу не был в этом храме, поэтому решил осмотреться.

Храм был большой и просторный. Наверное, из-за того, что стены не стали расписывать, оставили белыми. Иконы в массивных окладах на их фоне выглядели еще значительнее. Вдоль стен он увидел витрины, в которых под стеклом хранились памятные для Измайловского полка вещи. А над ними висели склоненные знамена. Вадим почувствовал, как похолодели руки. Маруся легонько прижалась к нему плечом.

Слушая разносящиеся по храму слова молитвы, он вдруг впервые подумал, что стоит здесь по праву родства с настоящим измайловцем.

Когда люди стали расходиться после службы, к ним вышел настоятель храма.

– Я праправнук полковника Измайловского полка Николая Алексеевича Соболева, – волнуясь, сказал Вадим.

– Соболева? Не слышал такого имени. Он точно в Измайловском служил? Мы много лет собираем материалы о полке и сынах Отечества, что в нем служили, но…

– Имя моего предка было вычеркнуто из списков полка.

Священник посмотрел настороженно. Маруся торопливо сказала:

– Выслушайте нас, батюшка. Много времени мы не отнимем.

Они заранее решили, что рассказывать будет Маруся, как человек, умеющий, по выражению Любаши, «красно говорить». Но и ей рассказ дался с трудом. Несколько раз она еле сдерживала слезы.

– Мы хотим вернуть Николаю Алексеевичу Соболеву доброе имя и передать в храм его наградное оружие – Георгиевскую саблю, которую он заслужил за беспримерную храбрость в бою под Красноставом в пятнадцатом году, – сказала она под конец.

Вадим протянул саблю. Сверкнул золотой эфес. Блеснул георгиевский крестик из белой эмали.

Настоятель взял оружие.

– Ваше повествование меня потрясло. Но просто так взять оружие я не могу. Принимать такие вещи следует достойно их статусу. Надо отслужить молебен и взять оружие на сохранение по всем православным традициям. К такому следует подготовиться. Это же праздник! Вернуть полку еще одно имя! Достойнейшее из достойных! Для меня, как для служителя, это честь!

Торжественный молебен прошел в дни рождественских праздников. Это было символично. Священнослужители в золотом облачении. Суровый блеск золотого оружия. Многие присутствующие плакали, слушая горестную повесть о невинно обвиненном герое.

Маша и Вадим, возвращаясь домой, долго молчали.

– Ты знаешь, я подал документы на смену фамилии, – вдруг сказал Вадим. – Хочу вернуть родовую. Будем Соболевыми. Ты не против?

Она взглянула на него влажными глазами.

– Почту за честь.

Ветер смахнул слезинку с ее щеки, закружил и унес куда-то высоко. Тучи, с утра гонявшиеся по его воле туда-сюда, наконец разбежались в разные стороны, и в образовавшейся прорехе появилось солнце.

Солнце нового года.

Примечания

1

Автор – Вадим Лушин.

Content

Елена Дорош
Антикварная история

Соболев

Маша Заречная

Лев Моисеевич

Ширяев

Картина Рафаэля

Прекрасная Элеонора

Камея

Музыкант

Аленка

Людвиг Гильберт

Капитан

Георгиевское оружие

Поиски

Пашка нам в помощь

Вадим Гильберт

Звонок

В прошлое

Мудрость Вселенной

Ограбление

Свидание

Суслины

Открытия

Она вернулась

Портсигар императора

По зимнему городу

Совпадения

Феликс

Американские Гилберты

Готтлиб Гилберт

Клара

Ожидание

Письмо Анны

Дома

Возвращение Камеи

Кольцо

На узкой тропке

Новый год

Утром

Молохов

Криминал

Праздник

Неожиданности

Музыкант и его муза

Письмо Николая

В храме

Примечания