Станислав Ростоцкий. Счастье – это когда тебя понимают

Автор-составитель Ростоцкая Марианна Альбертовна

Издательство и автор-составитель Марианна Ростоцкая выражают благодарность за помощь в издании данной книги: Ольге Ростоцкой, Светлане Винтер, генеральному продюсеру компании «ЗИМА Продакшн», киноведу Наталье Галаджевой, Елене Литвиновой, Татьяне Яковлевой, Екатерине Звегинцевой, Киностудии им. М. Горького. Также мы благодарим за предоставленные фотографии: Надежду Майданскую, Яну Семенову, Людмилу Гневашеву, «Национальный архив Республики Карелия» и лично Морозова Александра, Усачеву Елену за предоставленные фотографии, а также фотографов за разрешение использовать их фотографии в книге – Николая Гнисюка, Игоря Гневашева, Бориса Семенова, Гордиенко А.А., Беззубенко П.В.

На обложке фото Николая Гнисюка

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Родство душ

Написать несколько добрых слов о Станиславе Ростоцком мне представлялось задачей не очень сложной в силу очевидности достоинств этого режиссера. Но вдруг оказалось, что собрать мои личные воспоминания и впечатления от книги в одну достаточно лаконичную картину не совсем просто…

Так я и пребывал в некотором смятении, пока не прочитал у автора:

«С профессиональной точки зрения самая главная картина для меня, пожалуй, “Доживем до понедельника”, которую мы сняли по тем временам в рекордно короткий срок – за 4 месяца. Это все-таки настоящий кинематограф. Не случайно замечательный американский режиссер Рубен Маму-лян сказал мне: “Сташек, спасибо тебе за то, что ты прошептал мне на ухо такой нежный фильм”. Я считаю, это замечательный отзыв».

И вот тут самым замечательным образом все сошлось! В год выхода картины «Доживем до понедельника» я был ровесником главных героев-школьников, и не было тогда темы более важной, чем обсуждение этого фильма: мы ЖИЛИ с ним, мы ЖИЛИ в нем, мы искали и находили в себе сходные черты характера и чувств, и, как мне теперь кажется, он в нас РАСТВОРИЛСЯ навсегда. И даже теперь, когда я рассказываю своим студентам о точности деталей в кино, я вспоминаю жест Ольги Остроумовой, когда она поправляет непослушный локон, и этот чувственный жест связывает ее с влюбленным в нее одноклассником…

Тогда я и не помышлял о профессии кинорежиссера, хотя был амбициозен и хотел поступать в МГИМО, но мир кинематографа представлялся мне, как и большинству людей, чем-то непостижимо далеким и закрытым. И вот мог ли я тогда вообразить, что спустя 10 лет судьба приведет меня в кино и я встречусь с автором фильма «Доживем до понедельника» – Станиславом Ростоцким! Самое замечательное, что я помню этот день; тогда я учился на Высших курсах сценаристов и режиссеров, а в Доме Кино был организован показ фильма Александра Сокурова «Разжалованный». Фильм тогда был на грани закрытия, и вокруг него «кипели страсти». Не помню всех деталей, но помню главное – как после показа мы со Станиславом Ростоцким яростно защищали фильм: на том и познакомились… Меня тогда поразило то, что в своих рассуждениях этот человек другого поколения, легендарного поколения режиссеров-фронтовиков, был так убедительно точен в понимании глубинных токов жизни и… СВОБОДЕН! И то, о чем он говорил, было абсолютно созвучно моим собственным представлениям. Тогда я не мог все точно сформулировать, но теперь точно знаю, что это и было тем, что можно назвать «родством душ», и для этого родства не имеют значения ни возраст, ни профессия, ни даже пространство, и это именно то, что соединило меня и миллионы людей с этим уникальным человеком.

Потом мы встречались достаточно часто, и всякий раз я отмечал необычайное благородство Станислава Ростоцкого, начиная с его внешности! Совершенно замечательным образом все это сочеталось с простотой и чувством юмора, чем и напитана книга с первых ее строк: «Мне повезло… Мне невероятно повезло. Судите сами…» Я читал книгу и на ее страницах заново встречался с Ростоцким, узнавал новое, вспоминал известное и не уставал поражаться отношению автора к этим невероятным обстоятельствам, из которых сплеталась его судьба: и встреча с Эйзенштейном, а спустя много лет просмотр материала «Que viva Mexico» в Австралии (6,5 часов!), и чудесная история с Гарольдом Ллойдом в Каннах, и Чарли Чаплин, и потрясающий фронтовой эпизод в госпитале, когда санитарка дарит умирающему солдату то, чего он не знал и мог бы не узнать никогда… Невероятно ВСЕ, и во всем ЭТОМ есть сам автор, его ОЩУЩЕНИЕ СМЫСЛА всех этих эпизодов.

У меня есть любимый тост: «За Волшебство Жизни!» Не помню, поднимал ли я его в присутствии Станислава Ростоцкого, но этот тост про НЕГО и за НЕГО!

Владимир ХОТИНЕНКО

Кинорежиссер, Народный артист РФ

От составителя

Эта книга – плод моей долгой работы с архивным наследием Станислава Ростоцкого, результат тщательного отбора, продиктованного личностью режиссера.

Книгу предваряет фраза из фильма «Доживем до понедельника», потому что это было важно для самого Ростоцкого: быть понятым. Ему как представителю поколения, прошедшего войну и пришедшего в кино в период развенчания культа личности Сталина, хотелось в искусстве не пропагандировать и обличать, а рассказывать о себе и обычных людях, об их и своих трудностях, переживаниях, сомнениях, о жизни обыденной, далеко не всегда героической, очень трудной, но все-таки исполненной мечты, надежды и веры.

Кинематограф для Ростоцкого являлся одновременно возможностью исповедоваться и проповедовать. Снимая фильмы, он всегда думал о зрителях, хотел пробиться к их сердцам, уму, поэтому старался, чтобы киноязык, на котором он говорил, был максимально прост. Он много и страстно выступал перед общественностью: телевидение, пресса, фестивали, круглые столы, худсоветы, съезды, собрания… Он пытался донести свои моральные принципы, увлечь своей гражданской позицией, доказать, что даже в невыносимых условиях жить стоит, главное – быть нравственно цельным, верным самому себе, своим принципам и убеждениям. Ростоцкий был борцом. Его мужество и воля к достижению целей являлись не только проявлениями характера, но и следствием обстоятельств (война, фронт, тяжелое ранение, выживание на грани смерти) и плодом советского воспитания.

Парадоксально, что Ростоцкий – выходец из дворянско-интеллигентской семьи польско-французского происхождения – стал знаменит благодаря теме русской деревни, сняв фильм «Дело было в Пенькове». Он очень любил простых людей и всегда находил с ними общий язык, истертое и обесцененное советской риторикой слово «народ» для него было живым, наполненным смыслом, реальностью.

Жена Станислава Ростоцкого, Народная артистка России Нина Евгеньевна Меньшикова, в одном из интервью сказала: «Ростоцкий был атеистом, но Бога вспоминал часто». Он и правда часто благодарил КОГО-ТО за свою жизнь… Он свято верил в жизнь, в Правду, в призвание человека, в добро, истово проповедовал любовь и свет. Он знал цену искушения, не имел иллюзий по поводу грехов и слабостей человеческих и повторял, что за все в жизни надо платить, но самым тяжким грехом считал уныние и отчаяние. Он вывел еще одну, кроме той, что в заголовке, формулу: счастье – это когда труд приносит хлеб и радость.

Наша книга не просто рассказывает о знаменитом режиссере, поставившем всем известные «Доживем до понедельника», «А зори здесь тихие», «Белый Бим Черное ухо» и другие фильмы. История Ростоцкого – это история целого поколения, родившегося в революционную эпоху, прошедшего войну и уходящего в постперестроечную эпоху, в эпоху Ельцина. Ростоцкий считал, что важнейший талант человека – дар чувствовать чужую боль как свою. Через свои фильмы и размышления он отчетливо выразил устремления, веру, переживания того поколения, к которому принадлежал, – поколения героического и трагического одновременно. В письмах, обращенных к Ростоцкому, улавливается дыхание поколения, то, что чувствовали и о чем думали люди во время войны, оттепели, перестройки.

Как художник он всегда внутренне находился в некой оппозиции к происходящему. Как потомственный интеллигент он видел и остро воспринимал безнравственность окружающей жизни. Его оценка явлений, событий, перспектив реальности важна для нас тем, что в ее основе – непреходящие человеческие ценности. Его позиция способна нравственно укрепить читателя. В этом, может быть, и состоит значение выхода этой книги.

В последние годы Ростоцкий не любил давать интервью. Поэтому каждое его высказывание было не случайным, выстраданным, глубоко продуманным. Последние 10 лет он не снимал фильмы, любил уединение, хотя прежде, может быть, более всего ценил радость общего дела, общения. Он много читал, размышлял и, в общем-то, хотя жизнь и сформировала его оптимистом, достаточно безрадостно смотрел в будущее своей страны. Когда всех охватила эйфория перестройки, он говорил о тех опасностях и духовных бедах, которые стали очевидны только впоследствии.

Книга строится на статьях, интервью и письмах Ростоцкого 1967 и 1980 года, когда он переживал трудности, сомнения, боль, отчаяние, всегда мужественно скрываемые за поведением «баловня судьбы» – именно так его воспринимали современники. В книгу включены интереснейшие портреты художников, которые для него были высшим олицетворением Человека и Творца, – Эйзенштейна, Шукшина. Вошли в книгу материалы интервью 90-х годов: ему до боли и отчаяния не нравилось происходящее в родной стране. Первые приступы стенокардии случились вовсе не после V съезда Союза кинематографистов. Для его поколения болезненным испытанием стала попытка в середине 90-х подвергнуть сомнению победу и достижения Великой Отечественной войны. Вместе с другими кинематографистами-фронтовиками Ростоцкий подготовил тогда серию вечеров в Доме кинематографистов, посвященных 50-летию Победы, – вечеров страстных, откровенных, где публика бурно реагировала на выступающих; он был исполнен желания защитить спустя полвека подвиг русского солдата. Тогда у Ростоцкого и случился первый сердечный приступ.

Ростоцкий стремился ни в чем не лукавить, не противоречить самому себе, в жизни делать только то, во что поистине верил. Может быть, это и было главным результатом его жизни – созидание целостной Личности. Сегодня этот опыт нужен современному читателю, он может укрепить тех, кто стремится в жизни идти своим уникальным путем. Эта книга – размышление о жизни на материале судьбы мужественного, умного и талантливого художника.

У Ростоцкого было несколько нереализованных проектов-экранизаций, но более всего его ранила невозможность экранизации «Отпуска по ранению» В. Кондратьева. Экранизация одноименной повести, рассказывающей о 21-летнем лейтенанте Володьке, обретающем зрелость, духовную силу, опыт и мужество в тяжелейших боях под Ржевом, во время 40-дневного московского отпуска по ранению, насыщенного событиями и страстями, должна была стать глубоко личной, во многом исповедальной. Ростоцкий, резко отрицательно относившийся к семейственности в кино, в этом фильме собирался доверить главную роль сыну – актеру А. Ростоцкому, а роль его интеллигентной матери – своей жене. Он тяжело переживал непримиримый конфликт с писателем В. Кондратьевым, не допускавшим ни малейшей переделки сценария и упрекавшим Ростоцкого в книжном и киношном представлении о войне. Включенные в книгу письма В. Кондратьева, адресованные Ростоцкому, отражают сложность взаимоотношений писателей и режиссеров во время работы над фильмом, драму непонимания.

Книга представляет С. И. Ростоцкого в разных ипостасях. Художественный руководитель Творческого объединения киностудии им. М. Горького, секретарь правления Союза кинематографистов СССР, член Комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР, член президиума Советского комитета защиты мира, Ростоцкий был еще и 1-м заместителем председателя Федерации спортивного кино СССР. Спорт для Ростоцкого – это не только страстное увлечение болельщика, но и истовое стремление к победе над физической немощностью. Ростоцкий всю жизнь преодолевал последствия страшного ранения, жил с непрекращающейся болью и боролся. В середине 80-х, когда ему было далеко за 60, посетил Китай и с гордостью писал Нине: «За день проходишь км 15. В Китае ведь все великое. Если идешь во дворец императора, то это значит 8 км дорожек между восьмью дворцами. А сегодня лазал по Великой Китайской стене, 2 км в гору по ступеням или пандусам, под углом 70 градусов, да еще на жутком ветру, а я забыл надеть подстежку. Но я вынес все, и меня назвали героем. Выдержали, кроме китайцев, только я и Элик[1]». А когда в конце 70-х Ростоцкий прилетел в Италию, то по его инициативе группа отправилась к Везувию, и Ростоцкий первым поднялся к кратеру вулкана. Как рыбак он бродил по горам, отыскивая никому не известные речушки, уходил на лодках на зорьках ловить рыбу, водил машину, занимался подводной охотой, плаванием, ездил верхом. Так что его приход в Федерацию спортивного кино был закономерен и правомочен.

Отчеты о зарубежных поездках создают представление о конкретных реалиях той советской идеологической и политической жизни, частью которой был кинематограф.

Книга собрана под влиянием моего личного – семейного – 25-летнего опыта общения со Станиславом Иосифовичем Ростоцким. Оно началось, когда я была еще 12-летним подростком, потом я вышла замуж за его сына Андрея. Станислав Иосифович был для меня Учителем, определившим ценности, цели, взгляды. Встречая во мне любовь и понимание, он щедро делился со мной воспоминаниями, размышлениями, открыто говорил о том, что любит и что не приемлет, давал оценку своим поступкам, высказывал мудрые суждения о моих исканиях, пристрастиях и авторитетах.

Ростоцкий оставил после себя не только прекрасные фильмы, но и словесные свидетельства своего присутствия в этом мире. Я попыталась сложить из них его автобиографию, ведь самым ценным свидетелем своей жизни все-таки остаешься ты сам. В этой книге собраны только личные высказывания Станислава Иосифовича, не искаженные ничьим субъективизмом, и обращенные к нему письма. Он открывается в этой книге искренне и доверительно: именно таким он стремился появиться перед своим зрителем.

И еще фраза Ростоцкого, запомнившаяся мне: «Люди пишут дневники не без тайной мысли, что их кто-то прочитает». Сказав ее, по сути, он при жизни благословил меня на публикацию этих материалов, о существовании многих из них я тогда не имела представления. Я думаю, что он тщательно хранил эти документы жизни, потому что все пережитое и передуманное надеялся передать людям как тот опыт, который поможет им жить и преодолевать страдания и трудности.

Начало

Детство

Мне повезло… Мне невероятно повезло. Судите сами.

Во-первых, я родился[2], а мог бы и не родиться. Роды были тяжелые. Врачи старались спасти мать. На меня уже не обращали внимания. Я почти задохся. На медицинском языке это называлось состоянием «синей асфиксии». Очень красиво, но мне от этого было не легче. И если бы не одна женщина, которая все же попыталась спасти и новорожденного, то… Так я в первый раз, не успев еще понять, что родился, был спасен. Мне рассказывали, что это было сделано при помощи опускания в горячую и холодную воду и сильных шлепков по определенному месту. Теперь я думаю, что уже на том этапе меня хорошо подготовили к будущей деятельности.

Во-вторых, я родился у хороших родителей: светлых, простых, честных, добрых людей – великих тружеников. Отец – врач, впоследствии деятель советского здравоохранения; мать – модистка, впоследствии домашняя хозяйка. Я был третьим ребенком, а время было нелегкое и домашней работы хватало. Мои родители не имели к искусству никакого отношения. Разве только то, что мама однажды примеряла шляпки самой Софье Андреевне Толстой, а в доме нашего деда по отцу в городе Алапаевске, на Урале, бывал, по легендам, Петр Ильич Чайковский. И еще, может быть, то, что они были эмоциональными и искренними людьми с сердцами, открытыми для сострадания и сочувствия, остро реагирующими на любую несправедливость. Несмотря на то что их уже нет, я всегда ощущаю их влияние и чувствую ответственность перед ними.

В-третьих, – и это, может быть, самое главное – я родился в государстве, только начинавшем свой путь, наполненный в недалеком будущем величайшими испытаниями и победами. Когда в 1922 году в городе Рыбинске, на Волге, мне посчастливилось появиться на свет, шел пятый год Великой Октябрьской социалистической революции. В 1923 году семья переезжает в Ульяновск по месту работы отца, а в 1925 году – в Москву.

Потом было детство, такое же, как и у всех моих сверстников, с не очень устроенным бытом, с хлебными карточками и перешитыми из отцовских брюк штанами, в небольшой комнате, в которой мы жили впятером, в общей квартире. Это было уже в Москве, куда мы переехали вслед за отцом. Школа на Миусской площади, пионерский отряд – один из лучших в городе, 46-й отряд им. Эрнста Тельмана. И навсегда оставшееся от этого времени ощущение сопричастности ко всем историческим свершениям тех дней, таким как перелет Чкалова или рекордный подъем на невероятную высоту Владимира Коккинаки, Челюскинская эпопея и высадка Папанин-ской экспедиции на Северном полюсе. Навсегда в наших детских душах отпечаталась трагедия Испании, куда все мы хотели бежать, чтобы сражаться с фашизмом. Когда сейчас мы читаем в газетах о легализации испанской компартии или о смерти генерала Родимцева, эти события отзываются в наших душах эхом тех далеких лет.

С 1934 года я занимался в драм– и фото-кружках Московского городского дома пионеров, в 1939–40 годах работал там ассистентом режиссера в самодеятельной киностудии.

Кино

Кино. Каким было бы наше детство без этого великого чуда рождения жизни на белом куске материи? Не знаю. «Телевидение» – тогда просто еще не существовало такого слова. В Москве не было еще ни метро, ни троллейбусов. Но уже было кино.

Первый раз я попал в кинотеатр лет, наверное, в 5. Я не запомнил весь фильм, который тогда увидел, но запомнил мясо с копошащимися в нем червями, болтающееся на шнурочке пенсне, накрытых брезентом людей.

Лет в 11 я попал с отцом на торфоразработки. Отец обследовал санитарные условия жизни и труда сезонников. Мы вошли в большой мрачный сарай. В бездонных бочках, в мутной жиже лежала солонина, посветили фонарем. По мясу ползали черви. И я сразу вспомнил, что когда-то это уже видел, а отец сказал: «Как в “Броненосце «Потемкин»”». Так я узнал, что первый фильм, который я видел в своей жизни, был «Броненосец “Потемкин”».

Мог ли я тогда при самой неуемной фантазии предположить, что постановщик этого фильма, признанного впоследствии лучшим фильмом всех времен и народов, Сергей Михайлович Эйзенштейн будет моим учителем и старшим другом, а после его смерти я буду жить на улице, которую переименуют в улицу Сергея Эйзенштейна?

Мог ли я предположить тогда, что один из создателей «Юности Максима» и последующей трилогии Григорий Михайлович Козинцев станет моим профессором во ВГИКе и в двух его картинах стану я членом его съемочной группы? Даже мечтать об этом не приходилось, хотя кино уже тогда навсегда заразило меня своей чудодейственной магией.

И опять мне крупно повезло. Повезло в один и тот же год – 1936-й, когда мне было 14 лет. В числе лучших пионеров Советского Союза я удостоился чести приветствовать X съезд комсомола в Кремле, вследствие чего моя фотография попала на первые страницы газет, и я даже увидел самого себя на экране кинотеатра «Новости дня» на Пушкинском бульваре.

В том же году я попал на съемки «Бежина луга». Какая-то женщина остановила на улице и дала бирку. Попал в дом кино. Отбирали детей для картины. Веселый человек с большой шевелюрой и огромным лбом сидел в центре большой группы людей. Мы выходили пред их ясные очи. Веселый человек очень удивился, что я смеюсь и не боюсь. А мне было смешно, что нас рассматривают, как лошадей. Человек подозвал и велел меня снять в профиль, анфас и смеющимся. Фотограф был не русский и очень смешно говорил по-русски. Отобрали на главную роль, но папа и мама берегли сына от кино и отказали без моего ведома.

Недавно мне подарили фотографии тех лет из картотеки Эйзенштейна. На карточке, где они прикреплены, написано: «Хорошо смеется». Я был бы рад и сейчас услышать о себе такой отзыв.

На кинофабрику под названием Киностудия «Мосфильм» попал позже.

Сама же фабрика показалась чудесным сном и сказкой. Снимались «Зори Парижа». Бродили национальные гвардейцы с французскими булками под мышкой. Где-то наверху, в своих блужданиях по фабрике, наткнулся на Паганеля и никак не мог понять, настоящий это человек или не настоящий. А внизу была яхта Гленарвана и по реям лазили матросы[3]. Все было каким-то сном и счастливым бредом.

Помню еще одну встречу с кино. Это было в Детском Селе[4]. Я шел по парку и вдруг на скамейке около статуи девы с разбитым кувшином увидел юного Пушкина в лицейском мундире с красным воротником. Он сидел задумавшись. Я замер, боясь, что это сон и все сейчас улетит, в то время как к Пушкину подбежали лицеисты. И подошел человек в современном костюме, и я сразу понял, что это съемки картины «Юность поэта».

Ко времени окончания школы много думал о выборе института. Казалось тогда, что идти учиться на режиссерский факультет нельзя. Режиссер представлялся мне человеком, прожившим большую и интересную жизнь, а мне было 18 лет, и я вообще ничего еще не знал и мало видел. В это время часто встречался с художником Владимиром Владимировичем Дмитриевым[5]. Однажды получил от него предложение написать сценарий по повести Бестужева-Марлинского «Мореход Никитин». Отнесся холодно не потому, что не хотелось, а потому, что было страшно. Меня крепко обругали и ударили по самолюбию. Ушел. Пришел через месяц с готовым сценарием. Писал отчаянно, день и ночь, читал об эпохе, соображал. Что получилось, не знаю. Мне не говорили. Но в это время все больше ощущал потребность излить кому-то свою душу и узнать, что делать. Художник Дмитриев помог мне встретиться с человеком, который мог дать ответ на все мои вопросы. Он отдал мой сценарий через Елизавету Сергеевну Телешеву Эйзенштейну с просьбой принять меня и поговорить со мной.

Я не собирался быть режиссером. Все известные мне режиссеры были выдающимися и знаменитыми людьми: Эйзенштейн, Пудовкин, Васильевы, Ромм, Райзман, Донской. Чтобы стать таким, как они, нужно было прожить большую жизнь. Я хотел стать оператором. Я думал, что это проще…

Все решила встреча с Эйзенштейном.

Эйзенштейн

И вот я иду. Выехал заранее, чтобы не опоздать. Троллейбус долго тащил меня по еще сонным московским улицам. Наконец, Воробьевы горы. Где-то внизу Москва. Приехал рано, и пришлось ждать. Здание «Мосфильма»[6] в серое утро выглядело еще грязней и противней, а впереди фасада высилась тюремная стена из красного кирпича с решетками на окнах, оставшаяся от съемок «Первой конной». Где-то рядом был собачник, и там жалобно выли собаки. Когда ждать уже больше было невозможно, наступило время. Я поднялся по лестнице, подошел к двери. В груди было такое чувство, какое бывает, когда прыгаешь на лыжах с трамплина. Дотронулся до звонка.

Знакомый мне скрипучий голос за дверью крикнул: «Кто там?» Я объяснил. «Тетя Паша, откройте». Прошаркали шаги. Дверь открыла сильная и крупная старуха – тетя Паша…

Голос из соседней комнаты сказал: «Вы проходите, а я сейчас приду».

Тетя Паша ввела меня в кабинет, вернее, в одну из комнат, потому что довольно скоро я узнал, что кабинет – это вся квартира.

Итак, я находился в святая святых: месте, где мэтр творит. У меня было время осмотреться.

Позже я понял, что Сергей Михайлович дал мне это время специально, чтобы я смог привыкнуть и успокоиться. Все в этой комнате было необыкновенным и непривычным, даже цвет. Да-да – цвет.

Комната была какая-то яркая и жизнерадостная. Стены были ярко-желтые, приближаясь к оранжевому, пол – покрытый серым линолеумом, посреди комнаты висела лампа из синего стекла, вернее, люстра. Мебель была легкая. Из гнутых никелированных трубок, с оранжевыми подлокотниками на стульях, с оранжевой доской стола. Большое место в кабинете занимал рояль, на его черной полированной крышке под стеклянным колпаком стоял детский скелетик, на стене висела картина Дега и портреты – фотографии. Конечно, я сразу же увидел фото Чаплина, на котором была сделанная его рукою (самого Чаплина! – подумать только) надпись, и портрет Мейерхольда – на белом воротничке рубашки было написано: «Горжусь учеником, уже ставшим мастером». В углу стояло старинное кресло, обитое красной материей с вышитыми золотыми цветами, особенно заметное рядом с ультрасовременной никелированной мебелью. И наконец, были книги, книги, книги… Все какие-то необыкновенные, с яркими суперобложками, на всех языках мира. У Эйзенштейна в квартире фактически не было стен. Все стены были покрыты полками с книгами, использовался каждый сантиметр площади. Квартира была небольшая, всего 3 комнаты. Книги лежали везде – на столе, на пристенных карнизах, образованных шкафчиками с книгами. Переплеты книг сплетались в какой-то яркий веселый ковер. На столе под стеклом лежала карикатура на хозяина, а рядом – рисунок на обрывке бумаги, и было написано: «Королева английская подарила Ивану двух львов, можно вплоть до слонов…» Уже шла работа над сценарием «Ивана Грозного».

Я успел осмотреться и подумать, что же буду говорить, шутка сказать, но говорить ведь я буду с живым гением.

Но вот раздались мягкие шаркающие шаги, и появился хозяин в ореоле своих буйных волос, одетый в серый с красными полосами мягкий пушистый халат. Из-под халата выглядывали босые ноги в шлепанцах.

– Ну, здравствуйте, здравствуйте… Вы не возражаете, если я буду разговаривать и шамкать? Тетя Паша, принесите чайку. Слюна не будет бить?..

– Нет-нет, спасибо, я позавтракал…

– Сценарий я ваш прочитал. Лихо написано, – усмехаясь, сказал Эйзенштейн и, заметив мой восторженный взгляд, устремленный на книжные полки, добавил: – Книги-то у меня все больше басурманские, – и лукаво взглянул на меня: дело в том, что в моем сценарии много раз употреблялось слово «басурманский», «басурмане»… – Ну, что же вы хотите?

Через 3 минуты я уже не ощущал, что сижу перед человеком, которого не без помощи человечества произвел в боги. Мне было легко и только хотелось, чтобы разговор никогда не кончался.

Эйзенштейн никогда не спускался к собеседнику с высоты своего величия. Каким-то ему одному известным способом он поднимал собеседника до себя, и человеку, говорившему с Эйзенштейном, начинало казаться, что становишься умнее, интереснее и можешь говорить обо всем на равных.

Я бы мог написать фразу: «Мы проговорили в это утро 4 часа», и это была бы правда. Когда я уходил, на часах было 2. Но я стыжусь этой фразы, потому что она может вызвать улыбку у читающего мои записки человека. В самом деле, о чем 4 часа мог говорить живой классик советского и мирового кинематографа с 16-летним мальчишкой? Улыбка может появиться, но я знаю, что она никогда не появится у тех, кому выпало в жизни счастье быть самим участниками таких бесед с Сергеем Михайловичем.

Я изложил Эйзенштейну свои «взгляды на искусство» со свойственной молодости категоричностью в оценках. Я изложил ему свои планы, которые заключались в том, что я согласен чистить ему ботинки, бегать в магазин, мыть посуду и т. д., если он за это будет меня учить. И, наконец, честно рассказав о собственных «талантах и способностях», не утаив даже, что, в отличие от Эйзенштейна, я абсолютно не могу рисовать и у меня нет никакого слуха, я задал вопрос: могу ли стать кинорежиссером.

На мое предложение чистить ему ботинки Эйзенштейн рассмеялся и сказал, что сейчас не Ренессанс, когда ученики жили в мастерских своих мэтров, и что, наверное, в современных условиях это невозможно, но что вообще заниматься можно и он подумает, как это организовать. На второй вопрос он пообещал ответить в дальнейшем. Он так и не ответил на него, а я так и не поставил ни одной картины при его жизни, а вследствие этого так и не получил от него обещанный мне однажды, после войны, подарок. Он пообещал мне отдать его в день, когда я закончу свой первый фильм. Это была палка с вырезанными на ней фигурками зверей; по его рассказам, ее сделал мексиканский каторжник. Теперь эта палка висит на Смоленской, куда привезли вещи из квартиры Эйзенштейна, и я с грустью взираю на нее, изредка приходя в этот дом. Эйзенштейн не ответил мне на мой прямой вопрос: «Могу или не могу?» Он просто стал со мной заниматься. Это были поразительные занятия.

Как это происходило?

Началось с того, что Эйзенштейн сказал:

– Вы должны прочесть 20 томов «Ругон-Маккаров» Золя в издании «ЗиФ» с предисловиями и примечаниями Эйхенгольца. Причем прочитать и предисловия, и примечания. Начать читать с романа «Творчество», а потом читать по порядку, составляя родословное древо фамилии Ругон-Маккаров.

Одновременно с этим я должен был ходить в существовавший тогда Музей нового западного искусства и смотреть французских импрессионистов, слушать музыку Равеля и Дебюсси, изучать биографию Золя. И я принялся за работу.

Я сидел в Ленинской библиотеке, бегал по музеям, сидел в консерватории, каждодневно приобщаясь к звукам, цвету, содержанию и форме определенного интереснейшего момента в истории развития мирового искусства.

Эйзенштейн воспитывал тем самым, кроме этого непосредственного приобщения к высотам человеческой культуры, историчность восприятия, понимание взаимосвязанности искусств, процессов развития общества, осознание сложности и уникальности творческого труда в искусстве.

Я назвал бы все это уроками комплексного восприятия искусства и жизни.

Работа была изнуряющей, но в конце меня всегда ожидала награда: встреча с мэтром. Я мог прийти к нему на свидание только тогда, когда прочту, увижу и услышу все, что он мне назначил. И если с Золя я расправился довольно легко, то с Бальзаком было значительно труднее, а свидание могло состояться только тогда, когда я закрою последний лист последнего романа «Человеческой комедии».

Чтение началось с романа «Утраченные иллюзии», и Люсьен де Рюбампрэ стал на время главным героем, введшим меня за руку в огромный переплетающийся мир бальзаковских героев. И, конечно, было необходимо прочесть «Необычайную жизнь Оноре де Бальзака» Рене Бенжамена и заняться японским искусством, которым интересовался сам Бальзак. Так как Бальзак написал больше, чем Золя, то и работа была еще большая. Но в этой работе я постигал огромную радость чтения для дела, а не только для удовольствия или развлечения.

Эйзенштейн видел, что я стараюсь, и я получил возможность чаще ходить к нему.

Я приходил всегда утром перед завтраком, когда Эйзенштейн был в халате, и проводил с ним часа 3–4 в увлекательных разговорах. Каждый из этих разговоров был сам по себе университетом для меня и по разнообразию тем и поводов, и по количеству приобретаемых знаний.

Однажды Эйзенштейн пошутил, что когда-нибудь я напишу книгу «Эйзенштейн в халате» – по аналогии с книгой «Анатоль Франс в халате», и как бы я действительно хотел сделать это теперь. Но, увы, не могу, потому что многое уже ушло из памяти, а по свойственной юности способности решительно не ценить мгновения, не понимать ценности того, что рядом, – я никогда не записывал эти беседы, приходя домой. Сделал это раз или два и теперь…

Библиотека Эйзенштейна была уникальной – это знают книголюбы. Теперь часть книг из этой библиотеки стоит в Отделе редких книг «Ленинки» на полках Эйзенштейна, часть в квартире на Смоленской, часть у друзей.

А когда-то все это помещалось в трех комнатах на Потылихе. Книги никогда не собирались по принципу «собраний сочинений», книги собирались всю жизнь по мыслям. Поэтому они соседствовали на полках в весьма неожиданных сочетаниях.

Эйзенштейн извлекал шутку из всего, и, например, Гегель стоял у него на полке вверх ногами, иллюстрируя мысль, что Маркс поставил его с головы на ноги. Были в библиотеке Эйзенштейна 2 стены, одну из которых он показывал охотно, другую редко, за шуткой и улыбкой скрывая некоторую долю смущения. На первой стене на полках стояли книги с дарственными надписями авторов. Здесь были автографы Цвейга и Шоу, Барбюса и Роллана, Моэма и Пристли, О’Кейси и Драйзера, Синклера и Маяковского, Горького и Эйнштейна, Маннов и Фейхтвангера, Хемингуэя и Эренбурга и т. д. и т. д.

На полках второй стены были книги о самом Эйзенштейне. И это тоже поражало, потому что по корешкам можно было видеть, что, начиная с языка хинди и кончая китайским и японским, не было языка, на котором не было бы написано книг о творчестве самого выдающегося режиссера планеты. Правда, книг на русском языке было маловато: одна или две.

Мир уже тогда понял всю революционность эйзенштейновского творчества, всю мощь его теоретического дара; мир уже тогда понимал, что на свет появился человек, которого впоследствии не слишком восторженные и не быстрые на слова люди назовут Леонардо да Винчи нашего времени, и это не поэтическое преувеличение.

В самом деле, Эйзенштейн знал математику и физику отнюдь не в пределах средней школы. Он был инженером и архитектором. Он знал музыку так, что Сергей Прокофьев находил интересными музыкальные дискуссии с Сергеем Михайловичем. Эйзенштейн знал физиологию так, что с ним советовались ученые-физиологи, такие величины, как Орбели и Раппопорт. Эйзенштейн знал множество языков, мне лично казалось, что он знает все языки, начиная с английского и кончая японским и бушменским. Но я твердо знаю, что немецкий, английский и французский он знал в совершенстве. Он не только говорил и писал на них, но и думал. Когда он писал ту или иную работу, то английские фразы чередовались с русскими, русские – с немецкими, немецкие – с французскими. Он писал на том языке, который позволил ему наиболее точно выразить мысль.

Говоря однажды о языках, Эйзенштейн сказал:

– Знаешь, философией или военным делом лучше всего заниматься на немецком языке; острить, высказывать парадоксы и говорить иронически лучше всего на английском; объясняться в любви, кокетничать и двусмысленно острить лучше всего по-французски. – Он помолчал и, как вывод, добавил: – Но и тем, и другим, и третьим можно заниматься на русском языке. Русский язык – это всеобъемлющий язык, на котором можно выразить все.

Когда думаю о Пушкине, я всегда вспоминаю это высказывание Эйзенштейна. Зная множество языков, Эйзенштейн безмерно уважал русский, и, хотя он говорил по-английски на всех сленгах, он знал русский так, как дай бог знать его любому великому писателю земли русской.

Эйзенштейн рисовал как великий художник. Его выставка обошла теперь всю Европу. И многие страны добиваются, чтобы она была показана у них.

Эйзенштейн при своем небольшом росте и весьма заметной полноте двигался так, что мог не только рассказать, но и показать то или иное движение прима-балерине. Я никогда не забуду его занятия в балетном училище Большого театра, где он ставил в нашем присутствии танцы для дуэта Сусанны Звягиной и Кости Рихтера на музыку Бизе (Кармен и Хосе) и по сюжету «Свадьбы» Чехова (телеграфист Ять и Змеюкина). Он добивался полного совпадения мелодического рисунка и движений актеров, вызывая подчас неудовольствие балетмейстера, так как то, что показывал он, не укладывалось в каноны классического балета.

Когда я теперь смотрю балеты замечательного балетмейстера Григоровича, я часто вспоминаю Эйзенштейна, ибо вижу в этих балетах то, что уже тогда пропагандировал Эйзенштейн.

О работе Эйзенштейна в кино не скажешь лучше, чем сказал об этом на вечере воспоминаний в 1958 году Илья Григорьевич Эренбург: «Кино еще далеко до классики. Но если кино когда-нибудь станет классическим искусством, то в картинах, которые мы назовем классическими, будет все то, что уже было, пусть в еще незаконченной, зачаточной форме, но уже было в картинах Эйзенштейна».

Да, он был энциклопедистом и классиком. Как-то он сказал мне:

– В детстве я прочитал Анатоля Франса: «Мои лекции в Буэнос-Айресе», – и дал себе слово, что когда-нибудь тоже прочту лекции в Буэнос-Айресе! Ну и что же! Я прочитал лекции в Сорбонне на французском языке, в Лейпциге на немецком языке, в Оксфорде на английском языке. Когда меня позвали в Буэнос-Айрес, я уже не поехал: мне было неинтересно.

Эти слова – одновременное свидетельство мальчишеского честолюбия, огромного упорства, трудолюбия, всеобъемлющей эрудиции.

В его библиотеке не было непрочитанных книг, и во всех книгах было множество закладок. Во время разговора он выхватывал книги с полки, легко находя все то, что нужно было ему для подтверждения той или иной мысли.

Хотя мне казалось, что и без помощи книг он знает и помнит все.

Казалось, что нет такой области, которая не интересовала бы его и не была ему подвластна. Я думаю, что в любой области он мог бы добиться вершин. Он занимался всем. И это давало ему невероятную свободу в обращении с эпохами, именами, в извлечении из всего сгустков мысли. И если говорить о том, кем он был, кроме великого режиссера, то, на мой взгляд, он был еще и великим ученым, занимавшимся исследованием психологии творчества, стремившимся открыть законы создания и восприятия искусства.

Эйзенштейн занимался наукой и поисками законов искусства отнюдь не для простого теоретизирования. Занимаясь теорией экстаза, он думал отнюдь не о мистических и потусторонних вещах. Он хотел понять и узнать, почему и как рождается вдохновение, каким образом искусство может вызывать совершенно определенные эмоции и мысли. Он верил, что, постигнув эти законы, можно будет сознательно воздействовать на людей. Он верил во всемогущество искусства.

Простим Эйзенштейну его высказывание о футболистах – в наш век повального увлечения футболом. Но из песни слов не выкинешь.

Однажды Эйзенштейн сказал мне:

– Ты никогда не задумывался над тем, почему, когда 22 взрослых балбеса гоняют ногами мячик, пытаясь забить его в те или иные ворота, 100 тысяч сидящих на трибунах порой как один ревут, порой как один свистят, и все дружно кричат: «Судью на мыло»? Ведь если бы мы обладали такой же силой и таким же умением воздействовать на людей, представляешь, какими могучими мы были бы с нашим искусством. В этом [футболе] надо разобраться, и это надо понять…

В другой раз я застал его за огромным чертежом линейного корабля. Те, кто хоть когда-нибудь видел подобные чертежи, могут себе представить всю сложность этого чертежа, где надводная часть по сравнению с подводной лишь малая толика; где все целесообразно и подчинено точному расчету.

– Чем вы занимаетесь, Сергей Михайлович? – спросил я.

– Представь себе, – ответил он задумчиво, – что надводная часть – это фильм, а подводная – режиссерский сценарий. Почему наш сценарий должен быть проще, чем этот чертеж? Почему он не должен быть столь разумно, точно и досконально разработан? Да, конечно, я понимаю, что если не разработать так чертеж корабля, то он просто утонет. Но ведь и фильм тоже может пойти ко дну. – И добавил со своей склонностью к весьма вольным выражениям, никогда не звучавшим в его устах ни грубо, ни пошло: – Впрочем, нет. Лучше бы утонул. А то ведь он будет плавать. Дерьмо обладает свойствами сверхплавучести.

У него была невероятная способность ассоциировать вещи и понятия из разных эпох, из разных областей знания. Казалось, что он знает все от истоков до устья.

Однажды я сказал ему, что хочу заняться наукой.

– Дайте мне какую-нибудь тему, – попросил я.

– Займись теорией отпечатка, – сказал Эйзенштейн.

– Как это?

– А очень просто. Проследи весь путь от первого отпечатка до кадра фильма, от полной статики до движения.

Я снова не понял.

– Ну, вот представь себе, как все было. Первобытный человек охотился и умел разбираться в следах, относясь к ним весьма утилитарно. Но однажды на сыром песке он увидел отпечаток собственной ноги. Он удивился, взял этот отпечаток в руки и унес домой. Потом заполнил его глиной и понял, что может его воспроизвести и т. д. Потом он стал делать такие отпечатки со всего. Потом он начал получать эстетическое удовольствие от созерцания, и, подумав, даже сделал доску-форму, и напечатал тульский пряник, и получил не только эстетическое удовольствие, но и вкусовое, прямо потребляя этот отпечаток. Потом он изобрел буквы и книгопечатание. Потом дагерротип, зафиксировал и остановил время и движение, а потом кадр – и снова восстановленное движение и т. д. и т. п. Как? Интересно, а?..

Конечно, я по лености не занялся этим, но до сих пор поражаюсь тому, как неожиданно и интересно Эйзенштейн связал вдруг в поступательном движении культуры отпечаток ноги, тульский пряник и кино.

Эйзенштейн мечтал написать книгу. Это должна была быть книга об одном кадре. Он хотел распутать сложнейший клубок ассоциаций, начиная с самых изначальных, детских, до самых сложных опосредствований, усвоенных из других искусств, и разобрать до конца все ассоциации, которые в результате создали этот кадр, от самых отдаленных до самых близких.

Я думаю, что это была бы потрясающая книга, которая объяснила бы нам и самого Эйзенштейна, и вообще сорвала бы магические покровы с процесса творчества, хотя, правда, теперь без всяких исследований это слово порой путешествует в определениях того или иного рода деятельности вообще без всяких магических предположений.

В его творчестве разум превалировал над сердцем. Как глубоко ошибаются те, кто так думает! Впрочем, его сердце само доказало обратное, не выдержав того напряжения, под которым билось во время создания фильмов, и разорвавшись через 3 недели после 50-летия.

Написав эти грустные слова, я не могу не написать о трагедии фильма «Да здравствует Мексика!».

Несмотря на то, что к моменту моего первого прихода к Эйзенштейну прошло уже 6 лет с его возвращения из Мексики, многое все еще напоминало о ней даже в убранстве его квартиры.

Я никогда не забуду ярко-красное огромное сарапе, покрывавшее тахту и часть стены в спальне, сразу бросавшееся в глаза необычностью и яркостью цвета, невиданным орнаментом и фигурой ацтекского бога, соломенные фигурки, мексиканские трубки, вышеупомянутую палку, сделанную руками мексиканских каторжников, бандерильи, афиши боя быков, открытки с изображением известных матадоров, которые Эйзенштейн любил посылать своим друзьям, предварительно вклеивая на место лиц матадоров лица своих знакомых или собственные фотографии.

Эйзенштейн любил эти мексиканские вещи, любил Мексику.

Когда через много лет, в 1961 году, я сам попал в Мексику, мне показалось, что я уже там был, и мне думается, что я понял, почему он любил эту страну. Эйзенштейн любил линейные рисунки, он почти никогда не пользовался объемом и перспективой, он любил четкие и завершенные композиции. Обычно он вписывал свои рисунки в обрывок бумаги таким образом, что край бумаги, неровно оторванной, становился элементом композиции. В Мексике любая деталь пейзажа, одежда, небо, горы, растительность поразительно композиционно точны и так и просятся в кадр. Кактусы и сомбреро, ацтекские пирамиды и снежные горы, силуэты храмов и гасиенд, глиняные горшки и каменные ацтекские календари – все это чрезвычайно жестко и точно, но благодаря композиционной завершенности невероятно, неправдоподобно красиво. И все это носит в себе признаки композиционного единства.

Я сказал о трагедии, которую пережил Эйзенштейн. Эти слова, конечно, в первую очередь относятся к содержанию той потери, которую довелось перенести Эйзенштейну. Все знают, что Эйзенштейн снимал в Мексике фильм «Que viva Mexico!», все знают, что ему не дали закончить этот фильм, что весь снятый материал был отнят у автора и остался в Америке. Я думаю, того, что пришлось пережить Эйзенштейну, не пережил никто.

Представьте себе, что у писателя отняли рукопись книги и сожгли ее; пока он жив, он все же может восстановить свое произведение, даже художник может заново написать отнятую у него картину, но кинорежиссер, снявший фильм об определенной стране, находясь в ней, уже никогда не сможет его восстановить, будучи выдворенным из этой страны и не имея в руках ни одного метра снятого материала. Полтора года упорнейшего труда, когда цель уже была близка, когда через некоторое время мир рукоплескал бы очередному шедевру Эйзенштейна, когда политический резонанс фильма мог бы быть неслыханно резким, революционным (а это признавали те, кто отнял у Эйзенштейна его фильм), в этот момент у автора отняли все.

В 20 м от высочайшей вершины приходилось бросать восхождение и спускаться. Эйзенштейн никогда не жаловался, он всегда был весел, всегда шутил, но я представляю, какую трагедию носил он в себе, так и не получив в руки ни одного метра снятого им материала. Какие мучения терзали его, когда он узнавал, что кто-то где-то монтирует из его материала какие-то фильмы и показывает их на мировом экране.

Мне выпало счастье видеть весь материал «Que viva Mexico!».

В 1969 году я был на Международном кинофестивале в Австралии. Устроители фестиваля, узнав, что я ученик Эйзенштейна, попросили меня рассказать о нем. Я был уверен, что мне предстоит рассказывать перед небольшой аудиторией кинематографистов, и согласился. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что фестивальный комитет отменил один из фестивальных сеансов и предоставил это время мне.

Когда я вышел на сцену, то даже обмер, так как в зале было более двух тысяч. Волнуясь, я начал говорить. Я говорил 2 часа, и за все это время ни один человек не ушел из зала. Ни в какой мере это не зависело от оратора. Просто в который раз я ощутил, какой огромный интерес проявляют люди во всех странах к творчеству великого советского кинорежиссера, а в его лице – к Советской стране, к советскому кинематографу. И вот в награду за это сообщение мне предложили посмотреть материал «Мексики», который скопирован и хранится в фильмотеке в Канберре. Я смотрел этот материал в течение 6,5 часов. Если бы Эйзенштейн не снял ничего, кроме этого, то и тогда остался бы в истории кино как величайший режиссер и революционный художник. В материале были кадры и самого Эйзенштейна во время съемок фильма. Кадры уникальные, и так обидно, что мы до сих пор не имеем этого материала. У меня же после просмотра было ощущение, что я снова повидался с живым Сергеем Михайловичем, ощутил его могучий характер, услышал его голос, увидел его улыбку. И снова поразился великому подвигу его жизни.

Порой, когда задумываешься, что Эйзенштейн не дожил до широкого экрана, а захватил только краешек цвета, хотя и успел уже в цвете тоже выступить предвестником будущего, – становится очень обидно. Я представляю себе, как сумел бы он распорядиться широким форматом, сколько нового и интересного оставил бы всем нам. Он уже предвидел приход этого нового формата, потому что в последние годы чрезвычайно тяготился рамкой стандартного кадра, хотя сам когда-то теоретически обосновал необходимость этого самого кадра в закономерностях «золотого сечения». Он мечтал о времени, когда размер кадра можно будет менять, пользуясь и вертикальными, и горизонтальными композициями.

…Я написал уже много, но мне все кажется, что я не написал чего-то самого главного. И поэтому я позволю себе привести несколько таких живых впечатлений.

В первые годы войны я не видел Эйзенштейна. Помню, как пришел к нему в августе 1944 года, уже отвоевав и выписавшись из госпиталя. Открыл он сам. Я никогда не забуду, как, весело открыв дверь, он глянул на меня (я пришел на костылях), вдруг как-то смахнул улыбку, посуровел и сказал:

– Ну, заходи, заходи. Жив, и слава богу!

Потом все время был какой-то предупредительный, чуть-чуть грустный и заботливый. Я не выдержал, пожаловался, что теперь вот нельзя будет прыгать с парашютом. Он наконец улыбнулся и сказал:

– Ну ведь я же не прыгаю, и ничего, жить можно…

Мы оба улыбнулись, и все стало снова так же просто и хорошо, как раньше.

Эйзенштейн никогда не пил и не курил, любил сладости, а больше всего зефир. Только один раз он выпил при мне. Было 9 мая 1945 года. И, конечно, первый человек, к которому я поехал в то утро, был Эйзенштейн. Со мной поехал мой товарищ по ВГИКу оператор Валя Гинзбург.

Мы приехали в 9 утра. Открыла тетя Паша. Сергей Михайлович не спал. Был одет в парадный костюм с орденской ленточкой и чрезвычайно взволнован.

Вошли, как всегда, в кабинет. Сказали, что хотели его поздравить с победой. Он вышел на кухню и неожиданно для нас вернулся с бутылкой водки. Налил нам и себе по-фронтовому в стаканы. Стал каким-то серьезным и торжественным, что бывало с ним редко, и сказал:

– Выпейте, ребята! Вы это сделали! За ваше здоровье. Спасибо вам! – и выпил, не поморщившись, тоже как-то просто и серьезно, как пьют в деревне после большой и тяжелой работы, принесшей всем удовлетворяющие плоды.

Он был всегда чрезвычайно внимателен к студентам. Знал, у кого нет пальто, а кому не на что поесть. Время было трудное, послевоенное. Были карточки, было голодно. Эйзенштейн каким-то только ему известным, незаметным способом ухитрялся помочь в трудную минуту.

Главной радостью в то время были для нас его лекции в институте. Он читал лекции по теории композиции, и снова все то, что я уже пережил как бы индивидуально, я переживал уже вместе со своими товарищами, снова поражаясь эрудиции, таланту, уму, обширности знаний.

Однажды я поехал к Эйзенштейну на дачу в Кратово. Эйзенштейн ждал меня с утра, но я завозился в городе и выехал только вечером. До этого на даче у него я не был. Но нашел сразу. И тут меня попутал лукавый. Когда Эйзенштейн спросил, почему я так поздно, я соврал, что очень долго искал дачу. Эйзенштейн выслушал меня, а утром я нашел около своей кровати аккуратнейшим образом, по всем правилам топографической науки, с соблюдением масштаба, выполненный рукой Эйзенштейна план расположения дачи по отношению к Казанской железной дороге. В плане были даже такие подробности, как сделанные красным цветом ягоды клубники на грядках, зеленые деревья, голубая речка и точное расположение туалета.

Мне было ужасно стыдно за свою ложь, так как я понимал, что Эйзенштейн сделал этот чертеж, заботясь о том, чтобы я, еще не совсем оправившийся от ранения, не плутал в поисках дачи в следующий раз. Он сделал это ночью, когда я видел уже второй сон. Этот чертеж я храню как свидетельство великодушия Эйзенштейна, со стыдом за свое вранье.

Эйзенштейн был связан с очень многими людьми в мире. С каким волнением и радостью выполнял я иногда его поручения по отправке корреспонденции, когда на конвертах стояли такие имена, как Чаплин, Форд, Синклер, Рене Клер, Ренуар – великие имена мировой культуры.

В 1948 году ему исполнилось 50 лет.

В феврале 1948 года я должен был ехать в Ленинград. Как всегда, позвонил Эйзенштейну: у него обычно бывали поручения ко мне, так как в Ленинграде жили его большие друзья, например Григорий Михайлович Козинцев, мой педагог по институту, с которым Эйзенштейн всегда вел и серьезную, и шуточную переписку и пользовался оказией для передачи писем. В Ленинграде жил любимейший оператор Эйзенштейна, который сотрудничал вместе с Тиссэ в «Иване Грозном», – Андрей Николаевич Москвин. В Ленинграде жил Николай Константинович Черкасов. Я приехал за письмами.

Вечером, перед самым отъездом, у меня дома раздался телефонный звонок.

– Слушай, – сказал Эйзенштейн. – Тут меня спросили, кто будет выступать от студентов на моем юбилее, я сказал, что ты, не возражаешь?

Я пошутил, что бесплатно не согласен.

– Ну ладно, ладно, будет с меня подарок, – сказал Сергей Михайлович, потом помолчал и добавил: – Только выступать придется не на юбилее, а на похоронах.

Я не удивился этим словам. Эйзенштейн в последние месяцы часто говорил о смерти – очевидно, давало знать о себе перенесшее инфаркт сердце[7]. Но говорил он всегда так же шутя, как и обо всем другом. И мы уже как-то не обращали внимания на его слова, только старались, чтобы он не демонстрировал нам свою удаль, когда подымался по лестнице во ВГИКе на четвертый этаж, и задерживали его своими вопросами на всех площадках лестниц, чтобы он отдыхал.

Конечно, я сказал тогда по телефону, что не надо так шутить и что не надо думать о столь неприятных вещах накануне юбилея и т. д. Мы простились, и я уехал в Ленинград.

Последнее, что я сказал, включившись в шутливый эйзенштейновский тон, было:

– Вы уж, пожалуйста, дождитесь меня, Сергей Михайлович.

– Ладно, постараюсь… – ответил Эйзенштейн.

10 февраля утром я вернулся в Москву. В кармане были письма от Черкасова и Козинцева. Приветы от друзей. Днем пошел в «Ленинку», нужно было кое-что найти в библиотеке для Козинцева: он ставил «Белинского».

В библиотеке хотел позвонить Эйзенштейну, но в кармане не оказалось монетки. Подумал – ничего, позвоню завтра утром. Все равно пойду к нему только утром. Эх, если бы я знал, чем обернется эта отсутствующая монетка.

В 6 утра у меня дома раздался звонок. Говорила тетя Паша:

– Стасик, приезжайте, умер Сергей Михайлович.

Не помню, как доехал, как вошел. На тахте под красным сарапе лежал Эйзенштейн. Огромный лоб, ореол волос, покойное, уходящее в вечность лицо. Казалось, что он даже улыбается. Будто все еще шутит.

Приходили и уходили люди.

Приехал скульптор Меркуров снимать маску.

На столе в кабинете, как и в тот день, когда я пришел в первый раз, лежала рукопись. Это была статья о цветовом кино. На последней странице одно из слов вдруг обрывалось, к нему была начерчена аккуратная стрелочка и было помечено – «здесь у меня был сердечный спазм», потом снова продолжалась статья. Потом снова обрывалась буква и вниз шла закорючка, и все… Он писал статью до тех пор, пока не остановилось сердце.

Я стоял и смотрел на огромный лоб: сколько статей, мыслей, фильмов, планов, знаний помещалось там – и все это исчезло, исчезло навсегда!

Нет, не исчезло. Я убеждаюсь в этом каждый раз, когда начинаю говорить об этом с любым человеком у нас в стране. Каждый раз, когда еду куда-нибудь за границу. Так было в Лондоне на выставке его рисунков, так было в Мексике в гостях у Фернандеса, так было в далекой Новой Зеландии и в не менее далекой Японии.

Всем, что мне удалось, я обязан Эйзенштейну, и моя благодарность ему за его доброту, за его великодушие безгранична. Да разве я один ему обязан!

Я действительно выступал на похоронах. Но я говорил с Эйзенштейном, как с живым. Потому что такие люди не умирают. Они остаются рядом с нами, они остаются в памяти и сердце человечества.

* * *

Я окончил школу в 1940 году, а это был год ворошиловского призыва. Молодым людям вообще не разрешалось поступать в вузы. По стечению обстоятельств в армию меня не взяли. В тот год приема в ГИК не было. Я решил посоветоваться с Сергеем Михайловичем, куда мне пойти учиться. Он сказал: «Иди в ИФЛИ – институт философии, литературы и искусства – на искусствоведческий факультет». И год я провел, ходя по музеям и читая.

А когда началась война, я пошел в армию. Потом меня и еще нескольких человек пытались освободить от фронта, считая, что нас надо сохранить как способных людей. Нас приняли в Школу-студию МХАТ, и мастера МХАТа – такие как М.М. Тарханов, И.М. Москвин, В.И. Качалов и другие выдающиеся деятели – обратились в политуправление РККА. Но нас не освободили, и слава богу. Резолюция на том письме гласила: «К черту всех артистов – пусть воюют». Интересно, как бы иначе мы смотрели в глаза наших сверстников и что бы мы делали в искусстве?..

Война

22 июня я шел по площади Свердлова. Я покупал сахар, фотобумагу. Мы готовились ехать на моторной лодке из Москвы в Тарусу. Подходя к Мосторгу, я услышал знакомый голос. Кто это? Да это же Молотов. Я даже крикнул это вслух и побежал к толпе, стоящей у громкоговорителя. Помню, как к этой толпе подходили люди. «Что? Что?» Им говорили, и они как-то все по-разному, но менялись. Контролерша в метро плакала и надрывала билеты. Дома пахло валерьянкой. Вечером, когда лег, во дворе что-то ухнуло и упало. Подумал: «Вот, может быть, скоро так будут падать бомбы». Война перевернула все. Все планы, все мечты, все думы.

Уехал с родителями в Казань. Там недолго работал фоторепортером в «Пионерской правде». Потом меня призвали в тыловые части, но на фронт не пускали. А я думал: как же я другим-то расскажу о войне, если сам не буду участвовать? И убежал на фронт.

Когда уходил в армию[8], в вещевой мешок положил «Утраченные иллюзии» Бальзака и «Потерянный горизонт». Возил их всегда с собой, но в конце концов «Потерянный горизонт» украли, а «Утраченные иллюзии» выкурили.

И опять мне повезло. По существующей статистике, из юношей 1922 года рождения осталось в живых 3 %. Я один из числа людей, составляющих эти 3 %. На фронте я пробыл до февраля 1944 года. Вот несколько строк из первой работы, называвшейся «Автобиография» и написанной мной в сентябре того же года, когда я сразу после госпиталя поступил в мастерскую Козинцева на режиссерский факультет ВГИКа. Я сознательно не изменяю ни одного слова, так как все, о чем написал, тогда было еще не воспоминанием, а только что прожитой жизнью.

«Еще раз вспыхнули ракеты. Вырвали из темноты Дубно. Я увидел стены крепости, церковь, возвышавшуюся над городом, танки, несколько бойцов и вдруг рядом с собой, несмотря на окружающий грохот, ясно услышал крик: “Танк!” И сразу вслед за этим из канонады и рева ночного танкового боя ясно, во всяком случае для меня, выделился нарастающий звук мотора. Я хотел вскочить, но в это время что-то крепко схватило меня за пятку и потащило назад. Что-то огромное, неумолимое и жестокое навалилось на меня, сжало грудную клетку, обдало жаром и запахом бензина и жженого металла, стало на мгновение очень страшно, именно из-за полной беспомощности и невозможности бороться.

– Готов парень. Отвоевался… – громко и ясно сказал кто-то рядом.

Стало обидно и страшно, что бросят. А я ведь жив. Жив или нет?! Только дышать очень трудно, и рука не шевелится, и нога. Но нет, надо встать. Встать во что бы то ни стало. Я с трудом оторвался от весенней слякоти, простоял, как мне показалось, очень долго и начал падать, но чьи-то руки подхватили меня. Я узнал фельдшера Аронова.

– Э, брат, раз встал – значит, жив будешь, – сказал он мне.

И где-то раздался голос майора Симбуховского: “Бричку! Мою бричку!”»

Я был очень тяжело ранен. Это даже выглядит как какой-то фантастический роман, поскольку по мне танк проехал, – и все-таки остался жив. Раз уж начал говорить, надо сказать, что ногу у меня оттяпали…

Владимир Молчанов: Вы ведь никогда не говорили об том, что вам ампутировали ногу, и вообще в кино даже ваши коллеги многие не знали, что у вас нет ноги.

Станислав Ростоцкий: Нет, и сейчас еще многие не знают. Я помню, как Михаил Ильич Ромм рассказал мне анекдот про безногого человека и взял меня (мы сидели на балюстраде гардероба ВГИКа) за ногу рукой. Я увидел, как человек начинает бледнеть и ему становится плохо. Он говорит: «Стасик, я же не знал, простите меня». Я ему говорю: «Да что вы, Михаил Ильич, за что прощать. Мне, наоборот, это очень приятно. Значит, вы 20 лет не знали этого. И мне приятно это, что вы этого не знаете».

Моя война

Когда меня взяли наконец-то в армию, меня отправили, как и многих других, в странные места с названиями Сурок и Суслунгер. Это Марийская АССР, несколько сот километров от Йошкар-Олы, тайга самая настоящая. Там в это время были организованы запасные стрелковые бригады, которые готовили людей к фронту. В этом лагере тебя за месяц быстренько обучали, обмундировывали и отправляли на фронт. Это были такие поставщики новых кадров на фронт. Жизнь в этих лагерях была ужасающая. Когда я вспоминаю войну, мне, несмотря на все остальное, фронт кажется просто замечательным местом, а эти места – ужасными. Землянки, в которых должно было жить 100 человек, а жило 300. Стекол, конечно, в землянках не было. Мороз до 20 градусов. Количество вшей я не могу перечислить. Есть не давали вообще ничего. Выяснилось, почему не давали.

В одну «прекрасную» ночь – это было уже дней через 10, после того как мы там мирно загибались, – появились странные люди из гражданской войны, в кожаных тужурках, с маузерами, с деревянными кобурами, в кожаных шапках… Все начальство лагеря было выведено перед линейкой, всех писарей, всех начальников штабов и т. д., нас тоже выстроили, и всех их на наших глазах расстреляли. Потому что все, что полагалось нам, они ели сами. Это было первое ужасающее впечатление.

Сейчас даже трудно в это поверить. Потом нас посадили в товарник и привезли на станцию Сурок. В этих лагерях было приблизительно то же самое. Но было единственное отличие. Я никогда не забуду, как нас вывели на переднюю линейку (мы все в своем, домашнем, у нас никакого обмундирования не было) перед светлые очи начальства, вышел человек в шикарной шинели, кожаных перчатках, прекрасной каракулевой шапке и стал нас крыть матерными словами, что мы не солдаты и тра-та-та… Но самое смешное, что у нас, у меня в частности, появилось такое чувство радости. Вот нас ругают, а я рад, потому что я вижу – есть власть, есть кто-то, кто это организовывает, кто не даст, чтобы всю Россию и весь Советский Союз поставили на колени.

Следующим испытанием в этом лагере была еда. Был такой ржавый бак на 7–8 человек примерно. У меня была металлическая ложка, поэтому мне вообще ничего не попадало, пока я не купил за 50 рублей деревянную. Ложку металлическую засунешь – и, пока несешь, с нее все стекает, а деревянной ты успеваешь подцепить и вытащить. В баке была черная вода – тогда я узнал, что такое чечевичная похлебка, – и плавало штук 20 чечевицы. Хлеб возили из Йошкар-Олы на открытых платформах, он замерзал, его пилили пилой. Пайка весила 500 г, но, естественно, доставалось не 500, а 400 г. И она съедалась сразу, в кармане крошилась. В обед давали маленький кусочек тухлого мяса, если ты успеешь… почему-то обязательно тухлого, я не могу понять почему, ведь мороз. Вот так питались.

Однажды ночью меня вызвали в штаб. Выяснилось следующее. У меня о последнем месте работы было написано: фотокорреспондент в «Пионерской правде», то есть я умел снимать. А в это время был приказ Жукова: каждый, кто уходил на фронт, должен иметь фотографию. Очень много бойцов нельзя было опознать, красноармейские книжки были без фотографий. И искали по частям людей, которые умеют фотографировать. Меня сделали полковым фотографом.

Это была ужасающая работа. Электричества не было. В день приходилось снимать 500 человек. Пленки надо было проявить, напечатать на дневном свету. Для этого придумали всякие приспособления в виде щитов на окно землянки. Все это происходило в землянке в жуткий мороз. Руки были совершенно невозможные. Смешно сейчас говорить, но это была адская работа.

Короче говоря, я оказался на прекрасном счету, поэтому меня никто никуда не собирался отправлять. Я несколько раз бежал. Меня ловили, но не расстреливали, потому что я недалеко бежал. Сначала я писал рапорты. На рапорты я получал ответ: 10 суток ареста за то, что прошусь на фронт. Мне приходилось иногда ездить в Казань для того, чтобы купить пленку, и в этом случае нам давали поручения. Получил поручения и я: поймать дезертира. Из этой части случалось дезертирство, особенно среди людей, которые близко жили. Я должен был доставить виновного в часть. А в то время был приказ: дезертира расстреливать перед строем в 24 часа, без суда, сразу.

Мне не пришлось долго искать этого дезертира. Я просто пришел по его домашнему адресу, и он был дома. Это был солидный уже мужчина, имевший троих детей, которые здесь же сидели. И жена. Я увидел все это и понял, что я его не арестую. Я понял, что он хотел еще повидать семью. Не думаю, что он всерьез совсем собирался убежать. Я сказал ему: «Вернись сам! Я думаю, что тебя простят в этом случае. Это будет самоволка. 3–4 дня. И тебя, наверное, оставят в живых. А я должен тебя отвести, чтобы тебя расстреляли. Я не буду этого делать».

Вернувшись, я сказал, что его не нашел. А он буквально на следующий день явился. И все сделал, как я ему сказал. Его не расстреляли. Его, естественно, отправили на фронт.

Кончилось это в конце 43-го года. Меня повышали, я стал начальником бригадной фотографии и жил уже даже в деревянном доме. Наверное, я мог бы прокантоваться там до самого конца войны. Но, к счастью, к несчастью, этого не случилось.

Я написал своему учителю Владимиру Владимировичу Дмитриеву письмо, которое он хранил, где я признавался, что не могу больше здесь быть, я должен быть на фронте. Описал всякие причины почему. Он мне ответил письмом очень грустным. Он писал, что, Стасик, – ты ребенок; кончится война, и все забудут рано или поздно об этом, потому что люди, которые не попали туда, куда ты стремишься, постараются, чтобы об этом поскорее забыли, потому что это может быть им укором, писал, что я совершаю опрометчивый шаг. Тем не менее у меня были друзья, которые служили на фронте. Я приехал в командировку в Москву за фотоматериалами и вместо того, чтобы вернуться обратно в часть, умотал на фронт. Как раз в Москве был кто-то из моих друзей, с машиной с фронта зачем-то приехал. Фронт был близко, это была Вязьма. И он меня туда увез.

Меня должны были в 24 часа расстрелять, потому что я сбежал из части. Но начальник СМЕРШа, полковник (сейчас я не вспомню его фамилию), сказал: «Ребята, вы что, с ума сошли? Он куда сбежал-то? Он из вашей (он прибавил ненормативную лексику) части, где спокойно мог жить, сбежал на фронт, на передовую. За что вы его будете стрелять-то? Вы ему благодарность объявляйте». А потом он еще успел, видимо, кому-то моргнуть, и принесли мое дело. В моем командировочном удостоверении, которое я им отдал, было написано: «Задержан в Москве патрулем и отправлен на фронт». А тогда за что мне уже отвечать? Меня просто силой отправили на фронт. Я был счастлив.

Таким образом, я оказался в 6-м Гвардейском Кавалерийском корпусе. По-разному можно относиться к разным вещам на моей груди, но вот есть один значок – самый дорогой, дороже орденов. Его выдавали только на фронте, только в гвардейской части в то время. Правда, когда я первый раз сел на лошадь, наш командир корпуса меня увидел и сказал: «Что это там за баба забивает гвозди? Уберите ее». Но меня быстро научили этому делу, я оказался способным.

Вся моя военная судьба складывается не из такого подневольного служения: слушаюсь и т. д. Дисциплина на фронте была совсем другая – товарищеская, уважительная. Когда командир поднимает роту в атаку, то ему полагается идти впереди, и комиссару тоже, комиссару, может, даже раньше. И любой боец, который его не уважает и считает трусом и негодяем (а такие тоже иногда встречались), может его убить в 3 секунды – как бы случайно, он просто будет стрелять в ту сторону, а куда уж попадет, неизвестно. Поэтому на фронте сразу выяснялось: трус, смелый, храбрый до безумия. Но, зная мой характер, ты понимаешь, что я попал в такую среду, где трусом быть невозможно вообще.

Я очень «неразговорчивый» человек, это заметно, меня очень любили слушать – что-то рассказывать, травить… у меня появились новые друзья, замечательно смелые люди. Они знали, что я когда-нибудь, может быть, буду работать в искусстве, и мне, рядовому, иногда даже разрешали сидеть в оперативном отделе штаба корпуса или в разведке, когда идет допрос немецких пленных, то есть они мне как бы помогали… но это все равно не спасло меня от того, что произошло. Потому что я все время, конечно, стремился на передовую. Все время стремился туда, где по-настоящему идет война.

Война кавалерии на этой войне очень отличалась от войны нормальной. Корпус уходил в тыл, через прорыв во фронте, и работал практически, как партизаны, нарушая коммуникации, окружая тыловые какие-то части, всячески мешая. Хотя это была абсолютно регулярная армия, подчинявшаяся всем законам армии. Таким образом, мы встретились с ковпаковцами уже на Украине. Я никогда не забуду, как в первый раз увидел один из ковпаковских отрядов… Это была как будто гражданская война… матросы в пулеметных лентах, у них под седлами коврики шикарные, такая хорошая – я не хочу их обижать, это хорошие люди – банда. Я потом дружил с Петром Вершигорой, Героем Советского Союза, написавшим книгу «Люди с чистой совестью».

Как-то они мимо нас провели колонну власовцев, человек 15. Мы попросили, чтобы эти пленные помогли нам навести переправу через небольшую речку, холодно было самим лазить, пускай устроят. Они сказали: «Не, не, мы вам их не дадим». Отвели от нас недалеко. Я пошел посмотреть. Они их всех расстреляли. Причем это было очень страшно. У одного из них, я заметил, расстегнулся мундир, под ним была тельняшка, а на тельняшке была медаль за отвагу и за боевые заслуги.

Был еще случай. Однажды ночью мы скакали с моим другом Ваней Чередниченко (как это ни странно, у меня, рядового, друг был – заместитель начальника разведки корпуса, замечательный человек потрясающего мужества, храбрости; за всю войну он не снял красного башлыка и папахи, у которой красный верх; его видно было отовсюду, и застрелить можно было в 5 минут, но он ходил в разведку в этом), и прямо под ноги лошадям бросились 2 человека. Лошади в сторону. Мы еле удержались в седлах. Ваня сгоряча одного из них огрел нагайкой. Это были власовцы, двое молодых ребят в немецкой форме, которые стали говорить, что они хотят к нам, что они убежали, просили, чтоб их использовали. Ваня оказался достаточно умным для того, чтобы не стрелять их. Он сказал: «Идите в Ровно (это было под Ровно) и принесите обратно план всех огневых точек». Ребята ушли и принесли план всех огневых точек. И потом, очевидно, воевали.

Другой случай был трагический. Одна из власовских частей целиком перешла на нашу сторону. Им был дан приказ: «Искупите кровью». Их сразу отправили впрямую в атаку. Я сам видел это. Они шли в рост, потому что понимали – либо жизнь, либо смерть. И сбоку вышла наша часть, которая не была предупреждена об этом. И они приняли власовцев за врагов и всех их положили.

Ваня Чередниченко дошел до Праги. Не могу даже рассказывать… Его убили 16 мая 1945 года. 9 мая кончилась война. У него была любовь, взаимная, любовь женщины очень красивой, санинструктора, которая участвовала в моем спасении. Потрясающая женщина. Война кончилась. Цветут вишни, цветут яблони. Они ехали по парку, просто гуляли. Из кустов раздался выстрел. Она даже не услышала этот выстрел. Но он упал с седла. Его убило наповал. Он похоронен в Праге на Ольшанском кладбище.

Я ему когда-то сказал: «Ваня, почему ты такой храбрый? Ты лезешь всюду, куда тебе не надо». Он мне очень просто все объяснил: «Станислав, я кадровый военный. Это огромная война. На этой войне не могут меня не убить. Так чего же мне бояться?» Женя Агранович, поэт, написал во время войны такие стихи, которые, я считаю, поразительно выражают смысл жизни этого поколения:

К неоткрытому полюсу мы не протопчем тропинки,

Не проложим тоннелей по океанскому дну,

Не подарим потомкам Шекспира, Родена и Глинки,

Не излечим проказу, не вылетим на Луну.

Может быть, Ньютон наш был всех физиков мира зубастей,

Но над ним ведь не яблоки, вражии мины висят.

Может быть, наш Рембрандт лежит на столе в медсанбате,

Ампутацию правой без стона перенося.

Может, Костя Ракитин из всех музыкантов планеты

был бы самым могучим, осколок его бы не тронь.

А Кульчицкий и Коган – были такие поэты! —

Одиссею бы создали, если б не беглый огонь.

Нас война от всего отделила горящим заслоном,

И в кольце этих лет такая горит молодежь!

Но не думай, мой сверстник, не так уж не повезло нам:

в эти узкие даты не втиснешь нас и не запрешь.

Человечество будет гордиться моим поколеньем,

потому что мы сделали то, что мы были должны.

Перед памятью нашей будут вставать на колени

Исцелитель проказы и покоритель Луны.

Андрей Ростоцкий. Есть упоение в бою?

Станислав Ростоцкий. Могло возникнуть и такое чувство. Но в этих боях могло возникнуть скорее все-таки отчаяние, а не упоение. Я вот видел сам… У нас была Тувинская часть в корпусе. Я видел пулеметчика-тувинца (естественно, религия другая), который сидел на корточках (он маленький был) за пулеметом. Прямо на него шел танк. Он продолжал сидеть за пулеметом и стрелять безнадежно в этот танк. И танк просто проехал по нему. Ничего не осталось. Что это такое? Я видел другое: как человек держал оторванную руку в другой ладони и шел в атаку.

А. Р. А на фронте ты слышал часто «За родину, за Сталина»?

С. Р. Нет. В общем-то, этот крик бывал в момент атаки, атаки отчаянной, когда гораздо больше было матерных слов, потому что они тоже как-то помогали. Самыми замечательными были, конечно, 100 г, которые нужны были. И нечего этого стесняться. К сожалению, некоторые привыкли к этому. Потому что пили-то не 100 г. Если, предположим, часть получала на 300 человек водку, а потом в ней оставалось 100 человек, водку-то выпивали всю, не возвращали обратно, естественно.

Самое прекрасное – это было покурить, потому что это согревало, это давало какое-то ощущение общности: «Оставь, оставь». Разыгрывали еще друг друга. Был такой табак «Вергун», от которого кони дохнут. Тебе открывают кисет, говорят: «Закури». Ух, какой ты добрый. Ты наворачиваешь вот такую дулю – много. Все смотрят. Потом ты зажигаешь это, делаешь глубокую затяжку и «А-а-а», потом начинаешь умирать, потому что это невероятной силы вещь.

А. Р. Как солдаты питались на фронте?

С. Р. Иногда шутили: воевали по потребности, питались по способностям. В особенности в кавалерийской части, потому что очень часто то опаздывали, то отставали. Иногда все было безумно густо, иногда было абсолютно пусто. Я прекрасно помню, как я трое суток грыз один сухарь на фронте.

Но, с другой стороны, бывали дни, когда можно было налопаться так, что это превосходило все нормы и вызывало неудобство при верховой езде. Вот я помню, например, как приезжает инспектор кавалерии, генерал-майор проверять нашу часть. А меня хорошо многие знали, и повар нашего командира корпуса сказал: «Слушай, ты вот иногда рассказываешь интересно. Может, ты пообедаешь с генералом». Я с роду с генералом не обедал. Это зима была. Я думаю, надо пойти, наверное. Но, надо сказать, до этого мой друг говорит: «Стась, мы двух кур поймали. У нас вот такая кастрюля есть. Мы их сейчас сварим, приходи». Я пришел. 2 курицы, бульон, литр самогона был, правда, как помощь. Сожрали мы этих кур. После этого меня пригласили в офицерскую столовую, барана туда привезли, мне навалили котелок с бараниной, я его съел. А потом был генеральский обед, жареные грибы, утка с яблоками и т. д. А потом была команда: «По коням, аллюр 3 креста». Меня сажало 3 человека на лошадь, поскольку на мне были тулуп, ватник, ватные штаны. Первый раз меня посадили, я упал, потом меня посадили с другой стороны, и мы поехали, поскакали. Дальше постепенно я свесился с седла, и можно было выяснить, что мне пришлось съесть, только в обратном порядке.

После этого случая довольно быстро меня ранило. Это произошло под городом Дубно. Ужасное место – там идет дамба до самого города, а по краям болота. Был февраль. Болота уже таяли, они не держали. Идти можно было только по дамбе. А Дубно – это старинная крепость, с которой вся эта дамба простреливалась. К этому времени очень мало осталось людей. Мобилизовали всех: и писарей, и т. д.; все должны были сесть на коней. А это была, как я потом узнал, демонстративная военная акция для того, чтобы отвлечь. Был февраль 1944 года. Одна наша дивизия попала за Дубно в окружение: это невероятная вещь для того времени войны, тем не менее это случилось, и этот полк был обречен. Он должен был поднять шухер, чтобы создалось впечатление, будто отсюда наступают, и тогда там можно было вывести ту часть. И вот перед Дубно начался бой. Опять спешились. Опять кругом дикий грохот… Страшное это дело, я не люблю про все это рассказывать. И вот тут-то и случилось. Я только услышал крик: «Танк!» Кругом грохот стоит. Я выскочил из окопчика, меня что-то за ногу схватило. В это трудно поверить, но танк по мне проехал.

Я понял, что человек – это самое выносливое животное из всех. Ведь как потом выяснилось – когда подсчитывали весь мой путь и то, как я все-таки остался в живых, – меня довезли до госпиталя только через трое суток. Я не был перевязан, был в той же одежде, естественно, пропитанной кровью, у меня было раздавлено легкое и нога, оторвана рука, и я еще ухитрился кроме этого получить осколок в голову. Дышало только одно легкое, по дороге еще бричка перевернулась. Никому не желаю с четырьмя сломанными ребрами упасть, но я упал в лужу, а когда тебя ранят, то очень хочется пить, поэтому я налакался из лужи воды – это было замечательно. Дышать я почти не мог. Самое страшное было потом. Меня в результате переложили на сани, в которых было лучше. И мы попали в болото. Кони, которые везли сани, и другие кони провалились по пузо. Дальше они не тонули – они на пузе задержались, но выйти не могли. Кто мог – там было несколько саней с ранеными, – попытался как-то на берег выбрести. Я, естественно, не мог: вообще не мог ни встать, ни пошевелиться. Я пролежал в этом болоте 28 часов, кроме того еще в холодной воде. Но я никого не осуждаю, потому что остаться живым там было очень трудно, а тут еще о ком-то надо заботиться, да еще в общем о человеке безнадежном. Слава богу, у меня ребята отняли пистолет, потому что очень может быть, что я бы застрелился.

Я, естественно, кричал. Кто-то проходил мимо. Он сказал: «А я тебя вытащу». Он был немножко под этим делом. Страшно ругаясь матерными словами, он достал вожжи, какую-то близлежащую лошадь бил, и она выскочила из болота на берег. Потом он сказал: «Ползи». Какое ползи, я пошевелиться-то не могу. Но потом я кое-как перевалился через сани, они низкие были, и он мне бросил веревку, я держался крепко за нее, и он меня вытащил, хотя я одной рукой только мог схватиться. Я намотал веревку, и он меня вытащил на берег. Потом он имел глупость посадить меня на лошадь, с которой я тут же упал, потому что сидеть в седле не мог… но раз уж рассказываю, надо рассказывать… а потом он (это было замечательно) привязал меня за веревку к шинели и волок по земле. Это было такое облегчение. А потом он еще выволок на речку Иква – на ней был лед, а на льду вода. Представляешь, меня волокли по льду – это же был дом отдыха, а еще вода заливалась сюда, а выливалась оттуда, поэтому мне была сделана дезинфекция, очень необходимая в этот момент, после двух суток. Там было еще одно препятствие – взорванный мост и только быки, а на быках лежали лестницы, по которым ползла пехота. Внизу вода бурлила. Этот человек взял меня за руку, положил себе на плечо… я прекрасно понимал, что если он оскользнется и упадет, то он еще, может быть, как-то выживет, и то не наверняка, а я уж точно готов. Но я ничего сказать не мог, потому что он по-прежнему ругался. Я ему говорил, чтобы он меня бросил, а он, конечно, кричал, что не бросит. И он пошел по этим лесенкам и пришел на другую сторону. Там он положил меня в доме, вернее, в подвале. Он мне даже не сказал своего имени, я не знал, кто он. И уже из госпиталя я послал письмо, которое называлось «Моему неизвестному другу». Его нашли и даже наградили орденом. А потом его убили. У него была очень «необычная» фамилия – Иванов. Он был командиром эскадрона.

А. Р. Я помню, когда-то ты рассказывал про то, как к смертельно раненому солдату в медсанбате пришла женщина…

С. Р. Это было в Харькове, куда меня привезли, в палате, в которой лежали тяжелораненые. Среди них был парень – очень красивый, блондин, его ранило в живот. Фронтовики обычно знали, что это дело безнадежное. Он лежал и стонал, ему не давали пить. Когда человек ранен, он всегда хочет пить. Он все время просил: пить, пить, пить. Ему не давали. Не дают пить до тех пор, пока есть какая-то надежда. Вечером пришел врач и сказал: «Дайте ему пить». И мы все поняли – нас было там четверо, – что этой ночью он умрет. Ночью вошла сестра. Мне она казалась тогда пожилой, ей было, наверное, лет 30. Она подошла к его кровати, стала гладить ему руку, потом сказала: «А ты сладкое-то знал?» Она нашла замечательное слово, на мой взгляд. Парень сказал: «Нет». Она оглянулась, мы все перестали стонать, лежали не шелохнувшись, потому что понимали, что сейчас произойдет. Она разделась и легла к нему в кровать. Если объяснять это все медицински, то у раненых очень высокая потенция бывает. Она сделала все, что могла, и ушла. Ночью он умер. Меня увозили утром, она стояла у двери в полушубке, было холодно. На мне было тонкое одеяло, я на носилках, естественно, лежал. Она сняла полушубок и бросила его на меня. Я этот полушубок хранил всю жизнь, пока его не съела моль, потому что для меня – можно по-разному судить об этом, и найдутся, наверное, люди, которые, в общем, не понимают, что произошло, – эта женщина Мадонна. Она не могла себе представить, что этот человек уйдет из жизни, не узнав, что такое женщина.

Потом меня привезли в Москву. Я был уверен, что если до Москвы довезут, то живой останусь. И в Москве я уже в августе 44-го поступал во ВГИК.

А. Р. Таким образом, 9 мая ты встречал, уже будучи студентом ВГИКа.

С. Р. Признаюсь, 9 мая я плакал. Почему? Потому что мне казалось, что именно тех людей, которые больше всего заслужили присутствия на этом празднике, нет. И поэтому на нас, оставшихся в живых, ложился тяжелейший груз ответственности за их жизни, которые они не прожили. Дальше началось полное сумасшествие. Мы носились по Москве. Около гостиницы «Москва» мы остановили машину министра, высадили его из машины, и министр вылез, сказал: «Валяйте, ребята». Нас напихалось человек 12, наверное, в эту машину, катались на ней, потом были на Красной площади, естественно, потом оказались в одном доме, где вповалку спали. Это был вот такой день.

Я присутствовал в августе 1945 года на параде Победы в Берлине. Это был парад союзных армий в честь окончания войны, всей войны уже – с Японией и с Германией. Парад принимал Жуков, командовал парадом Эйзенхауэр, английскими войсками – Монтгомери, французскими – Де Тассиньи. Это был самый красивый парад в моей жизни и самый радостный. Это было на Зигес-Аллее от Бранденбургских ворот до колонны. Колонна была поставлена немцами в честь победы над Францией. Там французам разрешили поднять государственный флаг Франции. На этой Зигес-Аллее скульптурные портреты (это рядом с Рейхстагом и с Бранденбургскими воротами) немецких полководцев. Они очень интересно выглядели: там шли тяжелые бои, и они были все побитые. В этом было что-то символическое: носы отбиты, уши, и они стояли – такие мраморные фигуры – побитые. Народу было дикое количество. Все с фотоаппаратами. Все войска шли в парадной форме под музыку своей страны. И у всех в дулах автоматов, пистолетов, оружия были букеты цветов. Можете себе представить, какое это было зрелище.

Но самое главное, не могу про это не рассказать, – это Жуков. Он был в мундире фельдмаршала темно-зеленого цвета, в шикарных бриджах и в лакированных ботфортах со шпорами. Он был не очень высоким, одетым в кожаные перчатки, в руке стек, на голове – огромная фуражка (которая теперь у всех, по-моему, а тогда была только у Жукова).

Дальше началось что-то невероятное. Трижды Герой (он тогда был еще только трижды Героем), маршальская звезда с бриллиантами, 2 ордена Победы с бриллиантами и рубинами и ордена, ордена, ордена, ордена… орден Бани на ленте, и уже на полах висели какие-то иностранные ордена, то есть места не было. Это, по-моему, весило пуда 2, не меньше. Все командующие тех армий были только с ленточками. Он прошел на трибуну, встал, начался парад. И дальше произошел эпизод, который я никогда не забуду.

Когда все войска прошли с цветами и все кончилось, от Бранденбургских ворот колоннами по 5–6 машин пошли тяжелые танки «Иосиф Сталин» с закрытыми люками, никаких цветов, они шли, как какая-то страшная сила. Впечатление было такое: ребята, вы с нами не балуйтесь, если нам скажут – мы сейчас вот прямо отсюда пойдем, пойдем, и неизвестно, дойдем ли до Африки, но уж до Испании точно, вы не волнуйтесь, есть чем дойти. Такая была демонстрация силы, продуманная демонстрация. Ну, все, конечно, внимательно за этим смотрели.

Командовал танками Ротмистров – маршал бронетанковых войск. И вот тут на глазах у всей Европы и у всех командующих один танк заглох и стал отставать, путая весь строй. Я сразу оглянулся на Жукова. Как он отреагирует? Ведь это страшное дело. Жуков повернулся и только посмотрел на Ротмистрова. Я увидел, как человек на моих глазах умирает. Ротмистров стал абсолютно зеленым, и было ясно, что вот сейчас он просто рухнет. Причем ему не сказали ни слова. Рухнет – как можно такое допустить! В это время танк завелся, и так вот… я звук до сих пор слышу… та-та-та-та-та… пошел, и догнал, и встал в строй. И Ротмистров начал розоветь. Обратно. Вот так это случилось.

Вот говорят: «Ты стал инвалидом! Ты то-то…» Конечно, жизнь от пережитой войны не стала легче, но… Во-первых, я ничего не бросил. Всем, чем занимался в мирной жизни, я занимался и после войны. Во-вторых, я видел такое, что мои несчастья (если называть их несчастьями) кажутся мне очень маленькими. Я, конечно, считаю абсолютным чудом то, что живу. Я не должен был остаться живым. Не должен.

Фронтовые письма

Письма с фронта Юрию РИШАРУ[9]

Без даты

Дорогой друг!

Мне всегда хотелось написать большое, интересное, умное письмо другу, но так и не удавалось этого сделать. Основная причина – неуменье писать письма, но, с другой стороны, и друга-то у меня никогда не было.

Сейчас есть желанье, есть друг, но нет времени, а некоторые условия современной жизни заставляют ходить перо не по тем путям, которые ему предназначают мысли.

Постараюсь все-таки быстро раскадровать свою жизнь со дня отъезда из Москвы.

Ночь с 15-го на 16-е – полная крика, слякоти, волнений, ощущения чего-то непоправимого, совершаемого не по собственной воле. Много было пережито за эту ночь, много всяких глупых, смешных, трагических и печальных историй спрятала она в своих складках, особенно темных в этот раз, мокрых от талого снега, таких неуютных, холодных и скользких.

Если я буду так писать, то никогда не кончу, а стрелка на часах назойливо движется к 12 и напоминает, что надо торопиться на поезд, чтобы опять включаться в жизнь лагеря запасной стрелковой части.

Так сказать, без всяких эмоций опишу кратко все, что делал.

По приезде ничего. Потом ездил в деревню за продуктами. Съев их (продукты), решил искать работу и по объявлению в газете сделался штатным фоторепортером московской «Пионерской Правды», вежливо предоставившей мне возможность войти в ее временную казанскую квартиру и не менее вежливо вытолкнувшей меня обратно ввиду своего уезда в Москву.

Поболтавшись без дела, я устроился начальником клуба одного из казанских госпиталей с одновременным исполнением обязанностей друга шеф-повара и заведующего столовой этого госпиталя. Не знаю, при чем тут я, но факт, что после моего ухода по независящим от меня причинам их обоих сняли с работы.

Итак, проработав 2 месяца в довольно приятной обстановке (каждый день кино – если захочу, 2 раза, а то и 3, – и обед), жить можно. Но оказалось, что я более нужен в другом месте. Этим местом оказалась Р.К.К.А.

Тут мой иронический тон должен перейти в тон серьезный. Ты ведь знаешь меня, мой характер, мои привычки, мои стремления. Все это должно было втиснуться в рамки режима, устава, команды. Жизнь учит всему и не любит шутить, а особенно в наше время. После многих дорожных мытарств, наконец, часть, командир, побудка, наряд и т. п. и т. д. Еще О. Генри сказал: «Для того чтобы понять жизнь, человек должен узнать бедность, войну и любовь». Потерпи немножко, и мы сможем воскликнуть, что мы поняли жизнь. Пусть попробует кто-нибудь опровергнуть.

Были очень тяжелые минуты, Юрка. О них когда-нибудь потом. В одну из этих минут я получил твое письмо. Ты не можешь себе представить, как оно мне было нужно. Я никогда не расстанусь теперь с ним. У меня было 2 письма, которые я никогда не вынимал из кармана: одно от папы, другое от Ляли, теперь к ним прибавилось твое. Когда мне будет тяжело, одиноко, я выну эти 3 письма, прочту их и буду знать, что у меня есть 3 самых больших друга: один дал мне жизнь, другой – любовь, а третий свою дружбу – ибо навряд ли есть что-нибудь лучшее в жизни, чем простая человеческая дружба. Я прочту эти письма, вспомню обо всех, кто, может быть, в этот момент тоже думает обо мне, и мне станет тепло и хорошо, так хорошо, как бывает, когда кругом тебя друзья, а на столе бокалы с вином. Вспомни Пушкина.

Судьба моя сейчас немного выяснилась. На фронт, вероятно, пока не поеду. Приехал в Казань в командировку организовать в полку фотографию. Опишу дела позже. Все это совершенно невероятное стечение обстоятельств. Заходи к папе. Он будет звонить в Казань. Поддержи его и успокой. Он очень не любит одиночества. Я уже писал насчет книг. Сделай, как захочешь. Пиши большие письма в Казань. Это лучше. А маленькие можешь прямо в часть. Адрес у папы. Напиши мне свой телефон. Я его забыл, а могу случайно оказаться на 1 час в Москве. Разгадал тайну Акимовой. Она дочь наркома текстильной промышленности. Можешь сообщить и передать привет ей, Пульвер, всем знакомым. Целую. Твой Стась.

* * *

Без даты

Юрка, прости за спешку и обрывки. Сейчас получил возможность послать это письмо оказией, а потому спешу написать еще.

В Казани меня замучили военкоматом, вызывали раз 6. Один раз я уже ходил с вещами, но вернулся, и вот, наконец, 12 марта меня мобилизовали.

Дорожные мытарства описать невозможно. О них могу только рассказывать. Конечно, если бы я не был типичным интеллигентом, вернее, если бы я был не я, то все это переносилось бы легче. Понял я, почему люди отрубают себе пальцы. Это не от трусости. С того момента, как у тебя отняли паспорт и военный билет, ты не человек – ты солдат. Это так было, так есть. Будем надеяться, что так не будет. В конце концов, попали мы в часть. И началась военная жизнь.

Команды, крики, ползанье по снегу, строевой шаг. Полное уничижение человека, человеческой свободы. Побрили голову и яйца, как кастрировали. Даже в уборную ходят строем. Встаем в 5, ложимся в 11. Спим в землянках. Едим т. н. «баланду», вода с горохом утром, днем и вечером. Едим, стоя на морозе, из грязных ржавых бачков, человек по 5 из одного. Только теперь по-настоящему ценишь все, что было, но от этого не легче. Еще Марк Твен сказал, кажется, так: «Мне остались только воспоминания для того, чтобы сделать еще невыносимее мое настоящее». Ты пишешь: «Страшно – старик в 19 лет». Да, действительно страшно. Но я откликнусь на твой призыв к жизни. Мы должны жить. Жить хотя бы для того, чтобы сделать такую картину обо всем этом, которая бы заставила наших потомков не поверить в возможность такого существования.

Я много думаю об этой картине, и мне становится легче. Как будто кто-то поручил мне перенести все это для того, чтобы сделать что-то большое в искусстве, ибо только человек, переживший большое горе, может создать большое искусство. В противном случае оно, может быть, будет интересным и новым, но оно будет холодным. В нем не будет человеческого сердца, сердца, о котором ты вспоминаешь в своем письме. Давай будем думать так, думать и запоминать. Я много видел за это время. Видел сцены, которые доводили до слез. Слышал рассказы, которыми смешил, и все это я прячу поглубже в себя для того, чтобы когда-нибудь извлечь их на свет божий и дать возможность другим людям возмущаться, негодовать, смеяться и радоваться. Разве это не здорово. Разве это не смысл жизни, разве ради этого не стоит перенести все и в тысячу раз больше того, что мы переносим.

Возвратимся на землю. Никаких нестроевых теперь нет, а посему я попал в полковую школу. Некоторые из наших уже уехали на фронт старшими сержантами и т. п. Это проучившись дней 10. Мне дали замполитрука и тоже уже собирались отослать, но неожиданно понадобились фотографы, и вместо фронта я попал на 4 дня домой в Казань для закупки фотоматериалов. Поездка на фронт пока откладывается. Между прочим, если папа сумеет достать метол, гидрохикон, сульфит Na, фотобумагу и даст мне телеграмму, то я, может быть, сумею вырваться в командировку в Москву. Только, конечно, химикаты мне нужны килограммами, ну хотя бы 1 кг метола, а бумага сотнями листов. Если это возможно, то пусть телеграфирует. Напиши мне свой телефон, так как могу оказаться в Москве буквально на полчаса, если поеду на фронт, то все-таки, может быть, сумею позвонить. Папу успокой. Скажи, что все в порядке. Про условия жизни не распространяйся. Скажи, что пока останусь в Сурке, около Йошкар-Ола, и буду наезжать в командировки в Казань.

Сам старайся есть побольше (хотя знаю, как это трудно), чтобы назло врагам пожать мне руку. Ох, Юрка, выпьем же мы с тобой. В отпуске я пью уже четвертый день, так как дядя мой в Казани и, следовательно, Spiritus vini имеется. Не завидуй. Мы еще выпьем с тобой, так что ведьмы на том свете канкан танцевать будут. Жди меня и читай за меня. Мне это сейчас не дозволено. Привет всем друзьям. Целую. Твой Стаська.

Мой адрес пока такой: Марийская АССР, г. Йошкар-Ола, п/я № 8, 2-й учебный батальон, 1-я рота, С. Ростоцкому.

* * *

22.07.1942

Дорогой Юрка!

Наконец-то я получил от тебя весточку, а то я решил уже начать обижаться, но красная открытка и записка, пересланная с «моим оказистом», вернули мне утраченное спокойствие. Как видно, ты не получил ни одного моего письма, хотя они были похожи на мечты девицы, только что вышедшей из монастыря (а впрочем, сравнение неудачное: не очень-то уж чисты эти мечты, вероятно). Обижаешься ты зря, ибо знай, что тебя я никогда не забуду – у меня перед глазами всегда твое чу́дное письмо, которое так помогло мне в прошлые дни. Спасибо за все ваши хлопоты обо мне. Между прочим, я прошел гарнизонную комиссию по статье 9 В нестроевой. Сообщи Мише. Ведь я там принесу гораздо больше пользы, чем здесь.

Дни идут однообразно, один за другим. Сегодня уже месяц войны и годовщина со дня 1-й бомбардировки Москвы. Помнишь первую ночь, небо, освещенное взрывами снарядов и лучами прожекторов, а сейчас надо мной хмурое осеннее небо, готовое разразиться рыданиями, от которых у нас начинает плакать потолок, а пленка, пластинки и бумага заболевают гриппом. О Москве пока и не заговариваю. Боюсь, не спугнуть бы.

Юрка, прости меня за такие серенькие скучные строчки, но, ей-богу, ничего на ум нейдет. Читаю в свободное время розовенький роман Марселя Прево «Осень женщины» – самая подходящая литература для молодого человека эпохи Отечественной войны.

Удивляет меня, что нет ни одного письма от папы и Болеслава.

Да, и забыл. Как ты нашел Лялю. Поухаживай за ней, если тебе, конечно, не неприятно.

Юрий, я у тебя видел ФЭДовский увеличитель и прочие причиндалы. Кто-то занимался фотографией. Если ты, то сохранился ли у тебя ФЭД? Мне он может сослужить службу. Прости, что я так бесцеремонен в обращении с твоими вещами. Пиши мне больше и чаще.

Крепко целую. Твой Стась.

* * *

29.08.1942

Мой милый друг!

Ты, наверное, думаешь обо мне не совсем лестно и дуешься, что можно заключить из того минимального количества строчек, которые ты мне посвящаешь. Конечно, ты можешь ответить мне в том же духе. Но что поделаешь: писание писем, как известно, есть результат некоторой работы ума, а я за последнее время разучился работать головой и больше думаю животом, прости за вульгаризм. Твои письма давали пищу моему уму, но они стали очень редкими вестниками на моем горизонте. Ну, прости. Давай не будем считаться. Ведь я все это время жил надеждой на свидания. Теперь мечты мои рухнули (мама расскажет тебе подробности). Давай снова протянем друг другу ладони наших писем.

Жизнь моя до того однообразна и скучна, что писать о ней не стоит. Мама расскажет тебе о моем времяпрепровождении. Зато все приезжающие из Москвы говорят о кипящей ключом жизни. Так очаруй же меня рассказом о ней. Только не разочаровывай. Уговоришь? Пусть это будет сказка.

Как у тебя дела с сердцем. Ведь в 20 лет оно, ей-богу же, не может оставаться нейтральным. Я, как видно, остепенюсь. И Ляля будет последней гаванью, где я пришвартуюсь на все 4 якоря. Будем надеяться, что это будет большим счастьем. Надо же, в конце концов, рассеять миф о том, что работники искусств не могут быть хорошими семьянинами. Громко сказано! Будем надеяться, что мы все-таки что-нибудь сделаем на эмоциональном фронте. Кончится война. Люди вздохнут полной грудью. И начнут издавать чудесные вещи.

На улице слышен крик: «Мудохались, мудохались целый день и ни хуя не сообразят!» Эти слова прервали ход моих розовых мыслей.

Прости, но, как видишь, жизнь сильнее.

Привет маме, папе и твоей кокетливой сестренке.

Целую крепко. Жду писем. Твой Стаська.

Заходи к маме и папе. Замени им меня. К Ляле заходить не прошу. Это опасно.

Сурок.

* * *

24.02.1943

Дорогой Юрка!

Как дела? Чем увлечен? О чем мечтаешь? Вот и нет меня в Москве. Небольшая потерейка, принимая во внимание, сколько неприятных минут я тебе принес за свое пребывание.

Сижу в клубе и тороплюсь написать письмо, чтобы послать его с оказией.

Гнусно у меня на душе. Из репродуктора несутся чудные звуки вальса Чайковского, а на сердце гиря. Не пускают меня, Юрка. Неужели же никогда не вырвусь из этого проклятого Сурка. Сгнию я здесь, Юрка. Ей-богу, сгнию. Почему у меня появилась какая-то надежда, узнаешь у Ляли, которой я пишу. Не знаю, что дальше будет. Скажу только, что я сейчас в очень дурацком положении. Юрий, ты не думай, что я очень занят своей персоной и мне некогда думать о других.

Скажу тебе, что я уже настроил планов: уеду, буду работать в действующей Армии, перетащу тебя к себе, и тогда мы загнем на всю баранку, а сейчас мне остается снимать глупых и некрасивых баб, делать их красивыми, так как умными их сделать не в моих силах, и помалкивать в тряпочку, чувствуя каждую минуту свое скотское положение. Вот, милый Юрка, каковы дела. А потому как человек, желающий мне добра, посочувствуй, вместо того чтобы дуть губы.

Будет и на нашей улице праздник.

Целую крепко. Твой Стаська.

P.S. Опять скажешь, что я тебе меньше всех написал. Заранее извиняюсь, если тебе придется разносить письма.

* * *

28.03.43

Милый Юрка!

Получил твое заказное письмо, как всегда полное многоточий, восклицательных и вопросительных знаков и, как всегда, интересное.

Ты очень счастливый, Юрка, что до сих пор сохранил возможность писать такие письма. Я лично сейчас на подобные всплески фантазии не способен, а потому, вероятно, и мои письма тусклы, серы и неинтересны. Ну, все равно принимай, какой уж есть.

Знаешь, я теперь, когда вспоминаю первые дни знакомства с тобой, думаю, что мы старались всячески казаться друг другу не тем, что мы на самом деле. Я, например, старался казаться лихим юбочником и выпивалой. Я раньше, до тебя, не встречал ребят, которые бы думали так, как я, а потому, встретив тебя и не раскусив еще, старался «убить» тебя совершенно так же, как «убивал» прежних товарищей и знакомых (это было им понятно и близко). Правда, ты тоже не отставал от меня, и мы щеголяли друг перед другом нашими победами и названиями ресторанов. И только из писем я узнал, что ты глубокий и настоящий парень, из той небольшой плеяды ищущих и тоскующих. Это хорошо, и можно только пожелать: «Ищите да обрящете» – так, кажется, говорится, или спутал, я теперь все могу.

Не унывай никогда, сталкиваясь с разными противоречиями, заключенными в тебе, ибо всегда помни: «Еще нет такой болячки, которую нельзя было бы найти в сложном и спутанном психическом организме, именуемом “интеллигент”». Это сказал Горький.

Ты прости меня за то, что я был недостаточно внимателен к тебе, и пойми, что хотя я всегда буду близко принимать к сердцу все, что ты говоришь, но интересы мои сейчас ограничены и несколько удалены от твоих. Не пойми меня превратно. Я просто не хочу, чтобы ты неправильно судил обо мне.

Кончится война. Люди снова будут заниматься тем, чем хотят. И тогда мы с тобой наденем котомки и пойдем мотаться по земле в поисках разгадки.

Читай, больше читай. Но только не критические статьи о книгах, пьесах и т. п., а сами эти книги. Это гораздо полезнее, а прочтя книгу и составив свое мнение о ней, берись уже за критическую литературу о ней. И тогда соглашайся или не соглашайся. Так называемая художественная литература даст тебе возможность глубже заглянуть в себя, глубже узнать жизнь. А самое первое и самое главное в работнике искусства – это знание жизни.

Насчет влюбиться – это ты прав. Влюбиться-то ни ты, ни я как следует не сумели. А впрочем, как следует? Может быть, нужно гораздо проще относиться к жизни и делать решительные шаги, не очень задумываясь. Потому что во всяком положительном явлении, если долго думать, можно найти отрицательные черты.

Целую крепко, старина. Твой Стаська.

P.S. Я что-то стал более аккуратным корреспондентом, чем Вы, мой дорогой маэстро. Если попадется фотобумага, покупай. Деньги вышлю, скажи об этом, напиши.

Мой адрес: МаССР, ст. Сурок, часть 133.

* * *

22.02.1944

Москва, 3-я Мещанская, д. 18, кв. 121.

Юрию Ришару.

Дорогой Юрка, ну, постепенно я догоняю тебя, старика. Если я когда-нибудь наконец дотяну до Москвы и сумею склепать свою грудную клетку, то мы будем представлять хорошую пару хромоногих кавалеров. Правда, ты будешь с протезом живым, а я с протезом мертвым. То, что я пишу тебе, прошу не сообщать абсолютно никому, в крайнем случае – отцу. Я не хочу лишних разговоров и мелкого московского зубоскальства. В конце концов, организуем общество одноногих любителей и ценителей искусств, и кто сказал, что Ранисанс для одноногих отменяется, надо только постараться не загнуться, но в этом мне, я думаю, помогут, хорошо бы, если б все вы были поближе, тогда бы я вообще ничего не боялся. Твой диван, если он когда-нибудь примет меня в свои объятья, услышит много такого, отчего и он сам, и обшивка на нем изменит цвет, а Юрий Ришар скажет, что Стасик по обыкновению заврался и что ему надо дать выпить холодной воды, и я ее выпью, эту воду, потому что я знаю ей цену и знаю, что она стоит гораздо дороже напитка стран мира. 4 дня после ранения пытался переселиться в желтый дом, но под урезонивания окружающих вынужден был согласиться и оставить это дело на откуп великим людям. Что тут не пустили, не жалею, надеюсь увидеть и крепко обнять.

Твой Стаська.

Письмо Юрия РИШАРА Ростоцкому

Без даты

Дорогое, далекое Стасище!

Ты не только умеешь писать письма, ты умеешь заставлять забывать, что это письмо, бумага, а не ты сам, твой характер, все, все, мелкие черточки-детали, только тебе присущие. Сегодня у меня торжественно-радостный, более счастливо-светлый день: на голову свалились 2 письма и визит твоего папы, в которого я, кажется, влюбился не меньше, чем в тебя. Это ты сидел вот на этом кресле, смеялся, беспокоился о далеком, далеком юноше «с белыми кудрями», увлекался, вспомнив 7-ю симфонию Шостаковича, критиковал «Оборону Царицына», но везде, во всем завораживал чем-то внутренним, тебе присущим.

Если я ему не понравился со своим заумным «резонерством», то это удар в сердце. Честное слово!

Одна встреча, одна беседа, и то только о тебе, далекий и близкий, а уже кажется, что наши семьи дружат долгие годы. Замечательный отец, я рад и горд, что у тебя такой отец!

Хочется так много сказать, а слова, слова – только слова, состоящие из букв, без жара, неживые.

Ты цитируешь О. Генри. Хорошо. Но от этого я только начинаю роптать на судьбу, не позволившую мне участвовать в войне – непосредственно.

Она дает те элементарные, но непостижимые в мирной обстановке законы человеческой жизни, которые необходимы всем, а особенно режиссеру – этому ваятелю человеческих душ. Да, я завидую тебе, вспоминая встречу (по книге, конечно) худого красноармейца Эйзенштейна, прошедшего огонь и воду на войне, с М. Штраухом.

Жизнь – это сложно вообще. Но ближе, легче подойти к ней, понюхав порох и послушав свист пуль. Может быть, в этих летящих 9 г свинца смысл ее? Может быть, летя, они презирают человека? Конечно, презирают, так же как и он их, утверждая свое жизненное, живое, бодрое, спокойное, радостное Я. Вспомни Горького, плюнув на символистов и мистиков. Вспомни Лермонтова, Пушкина, да всех, кто жил и творил, а все, кто творил, создавал, – хотели жить!

И все же, дорогой друг, я завидую тебе. Как это ни подло, а завидую. Кончится эта мясорубка – ты уже опытный, научившийся жизни, если не научившийся, то нанюхавшийся ее, мужчина, я же – мальчик, жалкий тыловик, скучающий и мечтавший интеллигент.

На войне, этой ужасной, кровавой бойне, вырисовываются характеры – формируются люди, чтобы после нее с гордо поднятой головой идти в жизнь, навстречу неизвестному, творя новое, замечательное. Я уверен, что ты сделаешь такую картину, которая будет вторым «Броненосцем» – сильнее его. Пока же впитывай, вбирай в себя, как губка, все хорошее, положительное, что окружает тебя, чтобы впоследствии преломить в своей интерпретации эти «законы жизни». Заведи записную книжку и записывай в нее все интересное, новое, специфическое, презрев опасности.

Дорогой формалист, радостно убежденный в этом, фотографируй и пиши в газеты, и ты, может быть, не будешь собственноручно заниматься «препарацией» человека.

Судьба разлучила нас, громовержец Зевс безжалостно повернул колесо Фортуны, вняв мольбам кровожадного Марса и набивая тушеным мясом военную бочку Данаид. Пройдут дни, недели, месяцы, колесо Фортуны повернется опять, и мы встретимся. Но для этого не хватает ни слов, ни фантазии. Жизнь покажет!

Мои родичи скоро будут думать, что твое имя – псевдоним какой-то девушки: так я ношусь с ним, люблю его, даже брежу во сне им.

Придется разубедить, оглушив Сократом: «Друг есть лучшее благо на земле, которое может желать человек. Нужно умело находить его, а найдя – крепко хранить!» Кажется, верно. Друг – это все, это – счастье, это – жизнь. Стаська, я никогда не имел друга и, найдя его, не хочу потерять. Всеми руками, ногами (а их, к сожалению всего 4) я схвачу тебя и… не отпущу.

Уже лежа в кровати, под дружный сап семейства дорогого допишу свое неудачное, как и все другие, письмо.

Пробую утешить себя проектами будущей картины, различными ее деталями. (Не сомневаюсь, мы думаем об одном и том же, как для тебя, так и для меня, мечты о картине являются единственным светлым оазисом в данной ситуации.) Хочется показать в будущем рождение нового человека, прошедшего счастьице мирной жизни и гимн войны. Жизнь – живая и безжалостная – вот основная тема, о которой я неустанно думаю. Широко?! Нет! Именно в таком грандиозном размере, на противопоставлении различных времен, людей, семей, обществ, государств, я только и представляю показ жизни.

Письмо Анны ЧУГУНОВОЙ родителям С. Ростоцкого

Без даты

Уважаемый Иосиф Болеславович и Лидия Карловна!

Ваш сын Стасик просил меня, чтобы я передала вам о том, что он находится в госпитале. Опасности для жизни нет, я сама его возила в госпиталь. Вечером 14 февраля его привезли с передовой. Об этом я сразу узнала, быстро получила разрешение на машину, и вдвоем (еще его товарищ был со мной) повезли в наш госпиталь. Приехали в 9 часов вечера, я попросила хирурга без очереди положить его на стол для осмотра (раненых было много). Заключение врача: повреждение не опасное, оставим до завтра. Тут же его перевязали и положили на койку, около печи, дали сладкий чай, я уехала. На другой день верхом на лошади приехала узнать его состояние. Моим приездом он был доволен. Я достала ему свежее яблоко и на дорогу привезла немного продуктов. Состояние его было хорошее.

Так как эвакуировались все раненые, его нужно было тоже эвакуировать. Начальник госпиталя, хирург, я и Стасик договорились, что отправим в армейский госпиталь. Так как из армейского госпиталя можно быстрее связаться с вами и предупредить вас об этом. Я не знаю, может быть, вы о нем уже знаете? Но я считаю своим долгом исполнить его просьбу написать вам. Где он находится сейчас, мне неизвестно. Был он в г. Ровно, армейский госпиталь № 507. Может быть, он до сих пор там, я не знаю. Я сейчас далеко от Ровно. За ценные документы, то есть фотографии, и бесстрашие командование представило его к награде. Обо всем подробнее расскажу вам, если успею, при первой же встрече. Только я думаю, что Стасик вперед меня попадет в Москву и все расскажет. Вещи его находятся в штабе и у товарищей. Я постараюсь их переслать вам. А сейчас у меня находятся его часы и Гвардейский значок, которые он лично отдал мне, чтобы переслать вам. Я их посылаю подруге Кате, он ее хорошо знает, я дала ей ваш адрес и телефон, все будет вам доставлено в целости. Ее адрес: Москва, Петровка 20, кв. 12, Бурсукова Катя, тел. К-3-10-30. Держите связь с ней. Машины, идущие от нас в Москву, все бывают у нее. Я вас очень прошу, не волнуйтесь о Стасике. Все будет в порядке. Прошу извинения за беспокойство. Товарищ Стасика – Анка. Мой адрес П.П. 25599А. Чугуновой.

Жду ответа. Крепко жму ваши руки. Уважаю вас. А.

Письмо, адресованное дочери начальника штаба

Москва, 3 марта 1947

Добрый день, Дагмара!

(Впрочем, может быть, совсем не день.)

Вы, вероятно, уже плохо помните фотографа, который делал Вам дрянные фотографии в бытность Вашу дочкой начальника штаба 133 ЗСП, в коем вышеозначенный фотограф служил бойцом. Теперь этот фотограф проживает на прежнем месте жительства и вчера имел честь выпить пол-литра водки с вашим досточтимым батюшкой. Зовут этого фотографа Стасик, лет ему от роду 25, и числится он студентом режиссерского факультета Института кинематографии, особые приметы имеются, но о них позже.

Мара, и это очень нехорошо – читать чужие письма, – но вы не сердитесь на своего папу, который мне дал прочесть половину Вашего письма, и на меня за то, что я это сделал. Ибо я очень рассердился, когда прочел ваши соображения, в которых вы так легко разделываетесь со всеми проявлениями жизни (видите, как рассердился, даже «вы» с маленькой буквы написал). Решено: пока вы не откажетесь от своих воззрений на жизнь, буду писать вам «вы» с маленькой буквы.

Мне кажется, что я имею право сердиться на вас. Существует множество лозунгов, в которых говорится о памяти погибших. Об этой же памяти попытаюсь рассказать вам и я. У всех нас, вероятно и у вас, есть друзья и родные, которых нет с нами – они погибли. Вы никогда не задумывались над тем, что, может быть, именно они и заслужили право жить? Именно они заслужили право праздновать День Победы, и именно они лежат в земле. Так какое же право 20-летняя девчонка (простите, что я говорю так резко, – вы меня действительно разозлили) имеет говорить, что она никого не любит и не будет любить, что она не хочет рожать детей, что она не хочет жить. Многие из тех людей, которые отдали свою жизнь за то, чтобы жили вы, любили вы, детей рожали вы, – сами ни разу не поцеловали девушку, не знали, что такое любовь, и даже никогда не побывали в Москве, тем не менее они шли, боролись, и погибали, и делали это совсем не для того, чтобы вы потом стонали и говорили, что вам не хочется жить. Вспомните всех этих людей, и пусть вам станет стыдно. Я сказал, что имею право говорить вам это, потому что пусть не жизнь, но немного своей крови я отдал – я потерял ногу.

У меня было одно время такое положение, что я совершенно не надеялся остаться в живых, и когда меня спасли, я понял, что, как бы ни было тяжело в жизни, я никогда не захочу умереть. Я возненавидел смерть, а вы… слов не нахожу. Вы посмотрите на свои беды не с узкой личной точки зрения, и вы увидите, насколько они мелки.

Я мог бы рассказать вам много о жизни и смерти. Я мог бы рассказать вам, как получил чудесное письмо о том, как надо любить жизнь, от человека, который, пока шло письмо, был убит и этим письмом как бы завещал нам любовь к жизни. А вы!..

Папа рассказывал мне, что вы думаете об искусстве. Почитайте биографии всех великих мастеров – какая это бесконечная борьба с нуждой, с несчастьями, и какими титанами становились они в этой борьбе: Достоевский, Горький (не сладкий, а Горький), Щепкин, Шаляпин. Имейте в виду: человек, который сам ничего не пережил, ничего стоящего в искусстве создать не может. Мне было очень больно и не очень легко живется без ноги сейчас, но я знаю, насколько больше я могу сделать в искусстве, пережив все это. Это совершенно не значит, что люди должны стремиться к страданию – это было бы противоестественно, – но это значит, что ни в каких испытаниях, посланных человеку, человек не должен сдаваться. Вы меня простите, есть 2 вида пессимизма: пессимизм человека, который все познал, все пережил и разочаровался в жизни, и пессимизм человека, который ничего не познал и не пережил, а стонет, – так вот у вас последний. Подумайте, сколько радостей у вас есть независимо от географического положения. Спорт, книги, работа (я знаю, что любую работу можно сделать любимой, если относиться к ней творчески). Господи, да мало ли еще. Любовь. Вы пишете, что никогда никого не полюбите, – это все болезнь лет. Я уже любил, и очень сильно, и у меня было очень сильное разочарование, и даже не один раз. И все равно я верю в настоящую большую любовь и знаю, что человек должен быть счастлив.

В любой самой захолустной дыре, а в особенности в нашей стране, можно трудиться, учиться, любить и непрерывно двигаться вперед. Надо только очень сильно хотеть и меньше стонать хотя бы даже на бумаге.

Вот видите, как я вас отчитал. Вы на меня не сердитесь. У каждого человека бывают грустные минуты, ну и у вас, вероятно, были. Знайте, что о вас в Москве помнят и помогут вам рано или поздно. Папа очень страдает из-за вас, не мучьте его. Все, что будет возможно сделать, мы сделаем. Вы будете учиться там, где хотите, только надо терпение и хорошее здоровье. Горький сказал, что человек должен всегда сохранять 2 чувства: чувство пищеварения и чувство юмора, а потом добавил – и еще чувство меры. Действуйте по его завету. Ей-богу, он был очень умный человек. Я жду вашего ответа, а за это время мы постараемся вас обрадовать какой-нибудь весточкой.

Еще раз прошу извинить, если что-нибудь написал не так. Опровергните!

Крепко жму вашу руку! Ваш друг Стасик.

P.S. Прочтите как следует «Молодую гвардию».

ВГИК

Мой путь во ВГИК был длинным и достаточно сложным. И служа в армии, и будучи на фронте, я все равно старался жить, вести себя так, чтобы обязательно готовить себя к будущему. Ну, естественно, я не знал тогда, останусь жив или нет, но случилось так, что я довоевал до февраля 44-го года.

В госпитале в Москве я ухитрился поставить спектакль. Из госпиталя я вышел в августе и сразу же решил поступать во ВГИК – как раз был набор. Я понимал, что как фронтовик, инвалид Отечественной войны смогу поступать сразу на II-й курс. Но Эйзенштейн посоветовал мне идти учиться к Козинцеву, а Козинцев принимал на I-й курс. Я попросил Эйзенштейна, чтобы он ни в коем случае ни с Козинцевым, вообще ни с кем не говорил обо мне, чтобы я имел возможность проверить себя еще раз и получить квалифицированное суждение о том, могу ли учиться на режиссерском факультете.

Мне чуть не помешала одна из странностей судьбы. Когда я выходил из госпиталя, у меня не было ничего из одежды, потому что единственный костюм, который у меня был, во время войны у мамы украли. Поскольку я шел на гражданку, в госпитале меня снабдили не военной формой. Мне выдали американскую посылку из тех, что присылали нам сердобольные американцы. В этой посылке я получил шикарные ботинки из толстой кожи, прекрасные брюки шоколадного цвета с ворсом, пиджак в оранжевую клетку коричневого цвета и плащ в елочку со всякими там сине-красно-белыми букле. А поскольку я только-только после костылей осваивал то, на чем мне пришлось ходить, я ходил с тросточкой. У меня были боевые награды, но я их, конечно, во ВГИК не надел. И я пошел в этом костюме подавать документы во ВГИК.

Это был сентябрь 44-го года. Сейчас я бы своим видом ни у кого не вызвал удивление, но тогда в таком костюме ходили какие-то презираемые нами пижоны около гостиницы «Метрополь». Я выглядел абсолютно как пижон, да еще с тросточкой в руках. Именно не с палкой, а с тросточкой: для более приличного вида я взял у мамы такую крымскую тросточку.

Я пришел поступать. Эйзенштейн сдержал слово и никому ничего не говорил об этом. Ему тоже было интересно – он как бы вместе со мной сдавал экзамен. И я должен был предстать перед вступительной комиссией.

А принимали нас тогда, кроме Григория Михайловича, Лев Владимирович Кулешов и Александра Сергеевна Хохлова, которая впоследствии работала вместе с Козинцевым в нашей мастерской. Козинцев жил в Ленинграде и приезжал не на все учебное время – в этот раз он приехал только на экзамен. Лев Владимирович, бывший тогда директором ВГИКа, считал своим долгом тоже помогать Козинцеву. Первые занятия у нас вообще вел Кулешов.

Я пришел в институт, и первым человеком, которого я встретил в коридоре, стал Коля Розанцев, учившийся на курсе Герасимова, – тоже с палкой, кстати сказать. Он подошел ко мне, поздоровался и, протянув руку, сказал: «Николай Третий». На что я ему ответил: «Судя по первым двум, вы не очень хорошо кончите». Он затаил на меня обиду за эту фразу. Я был тогда достаточно смел и не собирался поддаваться местным аборигенам.

После этого меня увидел замечательнейший педагог Сергей Константинович Скворцов, который сказал (мне потом передали эту фразу): «Этот метропольный мальчик у нас недолго продержится». Конечно, по моему виду невозможно было подумать, что я был на фронте и очень тяжело ранен… Только присмотревшись, наверное, можно было понять, что все-таки я не совсем целый человек… Но все мои усилия уходили именно на то, чтобы скрыть образовавшиеся благодаря войне физические недостатки.

Шел 1-й тур, а всего их было 3. До этого мы писали работу по заданию: на основе рассказа А. П. Чехова «Толстый и тонкий» представить «Утро толстого» и «Утро тонкого человека». Было еще какое-то задание, сейчас я не помню уже. В общем, все эти письменные работы я сделал и сдал.

И, наконец, я предстал перед экзаменационной комиссией. Я увидел Козинцева первый раз живьем. Он поразил меня своим тонким женским голосом. Потом я узнал, что голос просто сорван на съемках. Он был прекрасно одет – тут я почувствовал себя не очень пижоном: на нем был шикарный пиджак, не такой пошлый, конечно, как у меня, а с большим вкусом, букле такое было. Тогда кинематографисты – настоящие мастера – отличались одеждой от всех нормальных граждан, потому что побывали за границей, у них там были какие-то связи, они выглядели, конечно, как иностранцы.

Григорий Михайлович Козинцев очень занятно курил, выпуская дым, а потом заглатывая его обратно. У него был острый цепкий глаз, в общем-то добрый, но ироничный.

Лев Владимирович Кулешов… его я до этого видел… очень красивый, такой тоже барственный человек. Александра Сергеевна Хохлова, которая была звездой в свое время, женщина поразительного ума, замечательная, я много лет потом с ней дружил. Конечно, я не мог тогда считать ее красавицей, хотя знал, что она звезда, но в ней было какое-то зверское обаяние… ну те, кто видел ее на экране, знают ее лицо, ее внешность и такие какие-то занятные жесты. В общем, я наблюдал с очень большим интересом.

Мне предложили несколько заданий.

Во-первых, попросили прочитать стихи. Я прочитал «Скрипка и немножко нервно» Маяковского. Поскольку 90 % абитуриентов в то время читали стихи «О советском паспорте», для тех, кто меня принимал, мой выбор был некоторой неожиданностью и вызывал удивление. Благо и Александра Сергеевна Хохлова, и Лев Владимирович Кулешов просто были знакомы с Маяковским, и я заметил, что они встретили это одобрительно.

После мне предложили прочитать басню. Я выбрал «Суд зверей». Это было хулиганство с моей стороны, потому что я читал, обращаясь к каждому из экзаменаторов и характеризуя его словами басни Крылова, а там звери, которые собрались на суд, были охарактеризованы весьма хлестко и нелестно. Это вызвало и улыбки такие скрытые, я заметил, и какие-то перешептывания.

А потом меня хотели поймать и оказались пойманными сами. Это получилось только благодаря тому, что от Эйзенштейна я уже знал о любимом вопросе, который обычно задавали кому-нибудь из абитуриентов. Мне показали картину Серова «Сестры Боткины» и, указав на одну из этих сестер, спросили, какова будущая жизнь этой девочки, кем она станет, что с ней произойдет и т. д. Но так как я знал, что одна из сестер Боткиных – это и есть Александра Сергеевна Хохлова, то стал рассказывать несусветную чепуху: что эта женщина в результате революции окажется в эмиграции, в эмиграции пойдет на панель и кончит вообще туберкулезной, чахоточной где-то в госпитале, приюте презрения… Я уж сейчас точно не помню, что я нес, но видел, как Козинцев начал давиться от смеха, Лев Владимирович – поглядывать на Александру Сергеевну как-то подозрительно, а сама Александра Сергеевна сидела, открыв в ужасе глаза, потому что я рассказывал ее биографию, которая на самом деле была совершенно не такая.

Кончился этот экзамен следующим. Провидение Сергея Константиновича Скворцова оказалось неправильным, потому что меня – могу сказать, что практически в единственном числе, – приняли на I-й курс с первого тура. И началась прекрасная, замечательная жизнь, к которой я так долго и настойчиво шел и в мирной жизни, и на войне.

На нашем курсе немногие были на фронте. Наш курс был такой, я бы сказал, мирный. У нас учились Элик Рязанов, которому было 16 лет, Вася Катанян, Зоя Фомина, Лия Дербышева, Ирина Чистякова, Виля Азаров, Веня Дорман… К сожалению, многих уже нет. Вспоминать и прекрасно, и грустно: ВГИК – это, конечно, светлейшие дни нашей жизни, при том что было нечего есть, что в аудиториях было холодно, что на весь институт был один аппарат, 20 стульев и вообще была полная нищета, мы были молоды, живы, учились тому, чему хотели учиться в этой жизни. И спасибо за это Григорию Михайловичу Козинцеву, Сергею Михайловичу Эйзенштейну, Льву Владимировичу Кулешову, Александре Сергеевне Хохловой и многим, многим преподавателям, которые нам тогда, не очень дисциплинированным студентам, помогали стать теми, кем мы стали.

* * *

Недавно я зашел в одну из комнат киностудии им. М. Горького и вдруг с необычайной ясностью вспомнил, что на месте, где сейчас за заваленным бумагами столом сидит бухгалтер, 24 года тому назад стоял Сергей Михайлович Эйзенштейн и читал нам лекцию о корриде. И вдруг исчезли канцелярские столы и комната заполнилась голосом Эйзенштейна. Взволнованное дыхание аудитории, стук мела по доске, на которой возникали потрясающие по простоте и выразительности, всегда сопровождавшие лекцию его рисунки, безжалостно стиравшиеся потом тряпкой…

Когда великое рядом – это не всегда осознаешь, нужно отойти на километры или годы…

Кто забудет, как тогдашний директор института Лев Владимирович Кулешов приглашал студентов на занятия домой – не только для учебы, но и для того, чтобы немножко подкормить их, пользуясь своим не столь уж обильным профессорским пайком. Кто забудет искрящиеся афоризмы, щедро рассыпаемые Александром Петровичем Довженко! А Сергей Иосифович Юткевич, Михаил Ильич Ромм, Игорь Андреевич Савченко… И разве могу я забыть лекции руководителя нашего курса Григория Михайловича Козинцева…

Я иду коридорами студии, и словно вдруг пропадают со стен привычные студийные объявления – возникают афиши Творческого клуба тех лет[10], и навстречу мне идет неукротимый выдумщик и прекрасный пианист – тоненький, стройный Женя Моргунов. Блеснули стекла очков Самсона Самсонова, вышли из аудитории, о чем-то споря, Миронер и Хуциев, стоял в уголке только что прочитавший нам свою очередную трагическую работу, самый молодой из нас Элик Рязанов. А сколько вокруг кителей, гимнастерок, гвардейских значков, орденских колодок – вот Гриша Чухрай в кителе десантника, вот Саша Алов с боевым орденом, Яша Сегель, Володя Басов. Не подумайте, что во ВГИКе учились одни мужчины. Нет же – вот Инна Макарова, в руках у нее кастаньеты (репетирует роль Кармен, потом это пригодится ей в «Молодой гвардии», но она еще этого не знает, просто репетирует). А рядом – совсем девчонка – ее режиссер по этому отрывку Татьяна Лиознова; промелькнула в дверях красавица Клара Лучко…

Остановись память, иначе не хватит газетной страницы…

…За одну стенгазету нас чуть не выгнали из института. Мы сделали газету про все факультеты с коллажами из рисунков и фотографий. Курс Герасимова мы «посадили» за стол вокруг мастера. Каждого из них можно было узнать по одежде, но им всем приклеили головки Герасимова. В этом был огромный подтекст, потому что Герасимов учил «под себя» – студенты даже начинали разговаривать, как он. За это и еще кое-какие вещи, которые были в той газете, нам очень попало. Кончилось все разбирательством в московском горкоме ВЛКСМ, и нас всех чуть не исключили из комсомола.

* * *

Во время обучения во ВГИКе в 1946–47 годах я работал на киностудии «Ленфильм» в качестве режиссера-практиканта на картине «Пирогов». В 1949 году работал по сбору материалов для картины «Белинский», с декабря 1949 года по сентябрь 1950 года – режиссером-практикантом в составе съемочной группы «Белинский». В 1951–52 годах работал над дипломом. К защите диплома мною был представлен сценарий полнометражного фильма «Пути, дороги», альбом эпизодов и фотопроб по этому сценарию, а также кинопробы, то есть фактически был проведен подготовительный период фильма. В октябре 1952 года защитил диплом с отличием с присвоением квалификации кинорежиссера.

Г. М. Козинцев назвал лишь мою фамилию как режиссера, который может сразу работать в художественном кинематографе. И я получил направление на студию им. Горького, где остался на всю жизнь.

Во ВГИКе я преподавал совсем недолго. Я был ассистентом на курсе у Козинцева (там учились Александр Орлов и его жена Алла Будницкая, а также многие другие). Довольно долгое время я был председателем ГЭК. Каждая защита была для меня важным событием. Я очень серьезно к этому относился. То, что я там говорил, могло бы послужить материалом к целому ряду лекций.

Первая творческая работа

Это было ночью…

(Происшествие)

15 февраля 1945 года

Женщина сидит на койке и раскачивается из стороны в сторону, будто поет бесконечную колыбельную песню. А широко открытые глаза смотрят и смотрят, не моргая, прямо перед собой; кажется, они смотрят сквозь стены, сквозь годы…

Потом она срывается с койки и начинает метаться по изолятору. Сильные руки няни усаживают ее обратно и…

– Зачем, зачем вы не даете мне умереть. Все равно я умру. Мне нельзя жить…

И снова она смотрит вдаль сквозь стены, сквозь годы.

Забуду ли я когда-нибудь эти глаза… Если любишь жизнь и ненавидишь войну, нельзя их забыть, нельзя…

Было очень больно, очень трудно. Но как радостно и хорошо, когда заботливые руки няни подкладывают крошечное, теплое тельце на кровать и маленькие губы, нетерпеливо причмокивая, прикасаются к материнской груди. И горе от потери мужа казалось меньше. Вот он, сын Алеша, рядом: значит, нужно жить. Ради сына жить. За горем всегда идет радость. Этой радостью стал сын.

Он рос, кончил школу. Был спортсменом. В маленьком городке, где они жили, его знали все: он был чемпионом города. Когда он уезжал в институт, на вокзале было много провожающих. И девушки плакали, а одна из них, та, которой он сказал, что не забудет, долго шла за поездом, и ей – да, ей – он последний раз махнул рукой.

Мать не ревновала, нет. Ведь рано или поздно приходит такая пора.

Он учился хорошо. Приезжал на каникулы, и тогда они втроем строили планы будущей жизни.

А потом пришла война. Мать не удивилась, когда узнала, что он ушел добровольно на фронт. У них в доме на стене висела фотография отца в буденовской форме. Он помнил отца. Он гордился им. Так она воспитала его. И теперь она гордилась сыном. Она как-то не верила, что его могут убить. Нет, слишком она его любила, чтобы думать об этом.

Он писал ей очень часто, в письмах его не было жалоб, но она и так чувствовала, когда ему трудно. И вечером, приходя с работы, иногда не топила печку и ложилась спать в холоде, думая: «Где-то он сейчас, может быть, спит на снегу?»

Однажды он написал ей, что уходит в тыл к немцам, вспоминал горячие сдобные булочки, которые она пекла, и предупреждал, чтобы она не волновалась, если не будет писем. Писем не было восемь месяцев…

В это утро у нее все валилось из рук. И когда почтальон подал ей бумажку с печатью, она как-то даже не удивилась. Буквы на бумажке прыгали, но когда она прочла наконец-то, что было написано, то почти обрадовалась. Ей сообщали, что ее сын находится в нейропсихиатрическом институте и она может приехать и взять его домой. Она только удивилась, почему нейропсихиатрический, но решила, что теперь ведь везде госпитали. А в поезде совсем собралась, решив: ну, пусть, ну пусть у него нет рук, нет ног, но ведь он такой же, такой же, только еще лучше, еще дороже, еще ближе. Он стал как будто опять маленьким и беспомощным – вот и все…

Но по мере того, как она с врачом, почему-то все время успокаивавшим ее, приближалась к палате, решительность ее пропадала. А когда она наконец увидела драгоценную голову и зияющие, пульсирующие провалы с обеих сторон лба, услышала голос врача: «Алеша, это твоя мать…» И смех, идущий откуда-то издалека, совсем не похожий на смех ее сына, – она поняла все.

Страшное ранение унесло человеческое сознание. Остались инстинкты и здоровое, сильное тело…

Он ел жадно, чавкая, напоминая голодного зверя, был нечистоплотен, рвался по вечерам из дому. Она не пускала его. Девушка, узнав обо всем, уехала в другой город, и мать не осуждала ее. Только она могла любить его и таким и ходить за ним, выполняя его капризы. А ему нужна была женщина, и мать знала это по тем взглядам, которые он бросал на нее, по тому, как он рвался по вечерам из дома, по тому, как он ударил ее однажды, пытаясь уйти…

…никто не знает, что произошло в ту ночь. Его нашли отравленным, ее спасли – вероятно, не хватило яда. Руки ее были покрыты синяками. Когда ее привели в чувство, она не сказала ни слова, только закуталась в платок и стала, раскачиваясь, смотреть в одну точку. Ее отвезли в психиатрическую больницу и поместили в изолятор под наблюдение нянюшек, так как мысль о самоубийстве ее не оставляла.

…и вот она сидит и качается, качается, будто поет колыбельную песнь, бесконечную и тоскливую, а глаза широко открыты и смотрят, смотрят перед собой сквозь стены, сквозь годы…

Ночь. Тихо, особенно тихо здесь, в изоляторе.

Слышно только, как звякает спица в руках у нянюшки. Она вяжет, чтобы не заснуть. Небольшая лампа светит неровным желтым светом.

Широко открытые глаза больной смотрят на мигающий волосок.

– Легла бы ты, милая, что себя мучить, – тихо говорит няня. – Мертвых не воротишь, а живым жить надо.

– А зачем, няня?

– А это и спрашивать не нужно, живи – и все… К нам все чаще и попадают такие, которые спрашивают зачем, а ответа не находят… Коли ответа найти не можешь, так и не ищи лучше. Я вот троих на войне-то потеряла. Думаешь, мне не больно… А значит, так надо, они за нужное дело погибли, за лучшую жизнь. Вот внуков воспитаю, расскажу им, за что их отцы пострадали… они и запомнят, а если бы помнили люди, сколько народу за хорошую жизнь погибло, может, и пришла бы скорей – эта хорошая жизнь… Вот и надо-то внуков воспитать, чтобы они стоящими людьми выросли… и отцов своих не забыли.

Больная вдруг как-то странно вскидывает руки, будто загораживается от чего-то, и кричит:

– Нет у меня внуков, нет! И не будет!.. И не может быть!..

– Что ты, что ты?! Господь с тобой. Не кричи, приляг лучше.

Мелькают спицы. Мигает лампочка, скребется в углу мышь. Тихо… Больная облокотилась подбородком о спинку кровати, и кажется, что она задумалась.

…Когда няня утром подходит к ней, глаза все так же открыты, но больная мертва. Она повесилась, повесилась на спинке кровати, прижав горло к перекладине.

Так вешаются в сумасшедшем доме, когда тихо, когда мигает лампочка, когда широко открытые глаза смотрят перед собой сквозь стены, сквозь годы и ничего не видят, когда хочется выть с тоски и биться головой о стену от невероятного, нечеловеческого горя…

Разве забуду я эти глаза… Если любишь жизнь, если ненавидишь войну, нельзя их забыть, нельзя…

1950-е

Я закончил ВГИК в те годы, когда особо надеяться было не на что – делалось всего 12 картин в год, а мастеров было очень много. Причем в основном это были люди молодые, в самом расцвете творческих сил. Тогда еще снимали и Эйзенштейн, и Козинцев, и Трауберг, и Герасимов, и Довженко, и Ромм. Поэтому мы знали, что нам, возможно, не доведется ставить картины. Хотя нас и воспитывали как режиссеров-постановщиков, но все понимали, что в результате нам придется работать ассистентами, в лучшем случае – вторыми режиссерами. Тем не менее нас питала энергией вера в свое будущее. После окончания института в большое кино сразу попали только 2 режиссера – Григорий Чухрай и Владимир Басов. Остальные самостоятельно не ставили вообще. Потом, когда умер Сталин, стали выпускать 150 картин в год. И тут, конечно, мы все оказались востребованы.

В декабре 1952 года Министерством кинематографии я был тарифицирован как ассистент режиссера 1-й категории и направлен на киностудию им. Горького. В 1952–1953 годах работал режиссером на фильме «Таинственная находка». В 1954–1955 годах работал режиссером-постановщиком фильма «Земля и люди». В 1955 году был тарифицирован как режиссер 2-й категории.

«Земля и люди»

После смерти Сталина Н. С. Хрущев сказал, что нужно делать больше фильмов, и особенно – на сельскохозяйственные темы. К этому времени у меня за плечами были такие «великие» произведения, сотворенные на студии научно-популярных фильмов, как «Квадратно-гнездовая сеялка СШ-6» и «Головное сооружение Туркменского канала». И мне предложили подумать над художественной картиной. Тут друзья подсказали: в редакции «Нового мира» лежит повесть «Прохор семнадцатый и другие» Гавриила Николаевича Троепольского, которую не разрешают печатать по идеологическим причинам. Сатира «о семнадцатом по счету» председателе колхоза. Прочитав рукопись, показывавшую ужасное положение в сельском хозяйстве, я решил: буду ставить. Вместе с драматургом Григорием Колтуновым засели за сценарий, но по молодости и неопытности не подумали о том, что надо бы связаться с автором.

Троепольский же, все узнав, прислал гневное письмо – 2 хулигана и бандита, Ростоцкий и Колтунов, затеяли испоганить его книгу. Назрела катастрофа. Но мне безумно нравилась повесть. А деревню я знал хорошо… Вот и поехал я к Троепольскому в Острогорск под Воронежем. Нашел дом. Во дворе мужик в кирзовых сапогах, в ватнике рубит дрова. «Здесь ли живет писатель Троепольский?» Мужик посмотрел на меня сквозь толстые очки: «Это я». «А я тот самый бандит Ростоцкий. Хочу поговорить». – «Ну, заходите…»

Вошел я и… прожил в его доме месяц. Я был молод, энергичен, он – зрелый человек, тугодум – так он сам себя назвал: писал одну строчку в день. Я говорил: «Вы ведь не знаете, как пишется сценарий!», на что Троепольский отвечал замечательно: «Все же просто. Смотрю на белую стену, как на экран, представляю, что там хочу увидеть». Мы выпивали. Наконец решили – он напишет сценарий сам, я же потом сделаю режиссерскую версию. Уехал. На режиссерский сценарий он ответил толстым письмом, написанным бисерным почерком. Там было примерно так: «Кадр № 11 написан не мною, его надо переделать», «Кадр № 24 написан не мною, его надо переделать». Набралось таких кадров около 200. Согревало то, что некоторые куски, придуманные мной, оказались абсолютно в его стилистике и были им одобрены.

Я взялся за фильм, потому что ненавидел тогдашнюю бюрократическую систему, управлявшую селом, этих секретарей райкомов и председателей, пьянки и диктат начальства, командовавшего, когда надо сеять, и жалел колхозников, получавших за свой труд одни «палочки», как тогда называли трудодни. Когда показал картину на худсовете, С. А. Герасимов шепнул мне на ухо: «Стасик, вы что – самоубийца?» По тем временам картина получилась злая, боевая. И ее тут же положили на полку, а мне объяснили, что я – контрреволюционер.

Тогда все решал министр культуры, бывший 1-й секретарь ЦК комсомола Михайлов. Я поехал к нему и прождал несколько часов в приемной, чтобы услышать: картина очень плохая, и даже название «Земля и люди» не для фильма. Потом мне объяснили еще и еще раз. Так продолжалось 7 месяцев. Я не получал зарплаты, зато получил предложение сделать поправки.

У меня был кадр: молодая агроном и пожилой прицепщик. Она спрашивает: «Терентий Петрович, а как вы определяете спелость почвы?» Он отвечает: «Это же просто. Сяду на землю – чуток посижу. Если терпит это место, значит, сеять можно». «Терентий Петрович, но ведь лучше мерить термометром». «Термометром-то лучше, да его потерять можно, а это самое… всегда при себе». Обвинение на полном серьезе звучало так: «Пропаганда отсталых методов агротехники». Сейчас это нельзя воспринимать без смеха. Но тогда это было официальным заключением министра культуры, и по нему надо было «принимать меры».

Надо признаться, появился у меня в фильме хороший секретарь райкома, который сам ездил за рулем машины (к этому призывал Хрущев), ходил по колхозу, знал людей. Но ввел я такой диалог с бухгалтером (его играл Алейников): «Ну, какое ваше мнение о новом председателе колхоза?» – спрашивает секретарь. «Ценный работник, – отвечает бухгалтер, – дорого обойдется колхозу».

По тем временам, даже при Хрущеве, это было смело, хоть сейчас и смешно. Но не смешно то, что положение на селе практически не изменилось. Я в этом сам убедился, когда начал снимать свой последний фильм «Жизнь Федора Кузькина».

Итак, поправки поправками, но фильм лежал на полке. И вдруг мне позвонил С. А. Герасимов: «Я вас поздравляю – вы сделали замечательный фильм. Мне сейчас звонил Михайлов, поздравил с картиной и просил передать вам, что вы – молодец». И посоветовал поехать в министерство.

И тот же самый Михайлов, который обвинял меня во всех смертных грехах, вышел из-за стола и долго тряс руку, приговаривая: «Вы сделали прекрасный фильм. Поздравляю. Мы отпечатаем 4 500 копий для показа сразу по всему Союзу».

Министр мне не сказал о причине метаморфозы, но «ларчик открывается просто»: одну из сданных нами в министерство копий посмотрел Хрущев, который готовился к ХХ съезду партии, и фильм отвечал его настроениям, тем более что книжка Троепольского была встречена хорошо. Премьера состоялась в день открытия съезда.

Работали на фильме прекрасные артисты – Алейников, Телегина, Алтайская, Пуговкин, Ратомский, Константинов.

Я получил постановочные – 75 000. Стал богатым и вскоре запустился с новой картиной по Сергею Антонову. Мы считали, что должны снимать картины о своем времени.

Моя первая картина «Земля и люди» во многом наивная. Это видно и по режиссуре, съемке, игре актеров. Наивны по нынешним временам способы выражения мыслей (хотя иным из них и сегодня нельзя отказать в злободневности!). И все-таки есть в этой картине живое чувство! Что-то накипело тогда – и выплеснул!

Наверное, есть в искусстве какая-то мера искренности и откровенности. Это бывает видно на экране и много лет спустя.

В искусстве отметки ставит время. Остается то, где ощущалось и продолжает ощущаться живое человеческое чувство.

Сергей Петрович Антонов

Я работал на картине «Белинский» в Ленинграде и ехал однажды из Репина с Юрием Павловичем Германом, автором сценария картины «Белинский». И он мне сказал:

– Стась, знаете, появился какой-то замечательный писатель. Он написал всего 3 рассказа, не хочет брать за них деньги, говорит, что он просто так пишет, а сам он инженер-дорожник, даже мостостроитель, прошел войну и какой-то удивительно скромный, хороший человек. Почитайте его рассказы, может быть, вам что-нибудь пригодится, может быть, вы что-нибудь поставите когда-нибудь.

Я прочитал рассказы. Первый рассказ Сергея Петровича Антонова, который я прочитал – «Станция Щеглово», – был действительно прекрасный.

Потом я вернулся во ВГИК, и мне нужно было делать учебную работу. В это время я прочитал повесть Антонова «Лена», которая начиналась фразой, навсегда мне запомнившейся: «А была деревня Шомушка до войны дворов на сто, вся в яблоневых садах. Немцы сожгли весь левый порядок», – вот с этого начиналась повесть, и как-то удивительно все было пластично.

Я стал делать «Лену». Тогда мне не нужно было разрешение на экранизацию, потому что это была учебная работа, так сказать, внутреннего характера. Главную роль играла чуд́ ная артистка Катя Савинова, тогда еще студентка ВГИКа. Одну из ролей играл Женя Ташков, теперь режиссер, – роль агронома.

Я работал над этой вещью, следил за Антоновым по тому, что печатается, но не был с ним знаком и совершенно спокойно работал, потому что никаких неприятностей тут возникнуть не могло.

И вдруг в один прекрасный день у меня в квартире на Новослободской раздался телефонный звонок: «Не могу ли я поговорить со Станиславом Иосифовичем Ростоцким?» Я до сих пор не могу привыкнуть – а тогда тем более не мог – к этому имени, отчеству: все меня звали просто Стасиком.

Я сказал, что это я и есть – Станислав.

– А кто со мной говорит?

– Говорит с вами писатель Сергей Антонов.

Ну, естественно, я обмер у телефона, потому что писатель сам мне позвонил, а я там что-то делаю с его повестью. Он сказал:

– Я очень хотел бы с вами встретиться, я знаю, что вы делаете «Лену», и мне очень хотелось бы с вами поговорить, посмотреть что-нибудь, может быть.

И т. д. Я сказал:

– Ну, пожалуйста, я сейчас к вам приеду, куда приехать?

Он сказал:

– Ну, а может быть, я к вам приеду, – чем очень удивил, потому что я был студентом, а он – уже признанным к этому времени писателем. Мне было неудобно, я сказал:

– Ну, что вы, что вы, я приеду.

Он сказал:

– А где вы живете?

– На Новослободской.

Он сказал:

– Вот какая интересная история, я ведь тоже живу на Новослободской, я живу у своей сестры.

Я спросил:

– А какой у вас дом?

– У меня дом 57/65.

– У меня дом 57/65.

– Ах, вот этот большой дом, во дворе которого стоит дом моей сестры!

А у нас во дворе стояли деревянные домики. Я сказал:

– Наверное.

– Так я сейчас к вам приду.

И он пришел ко мне. Так мы познакомились и подружились. Была сделана «Лена», и хотя Сергей Петрович сначала очень критиковал всех актеров, но, когда уже посмотрел готовую картину, сказал, что, наверное, они такие и должны были быть.

В общем, работа у нас шла дружно, мы захотели продолжить нашу совместную работу. Мы начали вместе с ним писать сценарий. Я сейчас даже смеюсь: ну, что же я – тогда студент, вместе с писателем Антоновым пишу сценарий.

Мы писали так: страничку он, страничку я. Сценарий отвезли его к Козинцеву. Тот почитал сценарий и сказал, что это жуткая мура. И это действительно была жуткая мура, потому что, конечно, писать нам вместе было ни к чему. Я тащил туда всякие кинематографические штампы, он с ними боролся, но ничего из этого не выходило.

Это была какая-то странная история про парня-хулигана, который хочет жениться на дочке председателя колхоза; он случайно поджигает трактор, – и всякое такое. Что-то в ней было, но тем не менее это было плохо.

И тогда Сергей Петрович сказал:

– Слушай, я напишу повесть, а ты по повести напишешь сценарий и поставишь картину.

Так это и произошло.

И снова мы спорили из-за актеров, и снова потом Сергей Петрович соглашался с этими актерами.

А картина принесла нам обоим (я так надеюсь) какую-то большую радость, потому что ее очень полюбил зритель, и песня из этой картины стала популярней, чем песня «Шумел камыш, деревья гнулись».

Работать тоже было приятно. Да еще к тому же в это время Сергей Петрович в силу того, что ему обязательно нужно было переехать из Ленинграда, потому что болел там астмой, и очень сильно, жил просто у меня в доме вместе со своей женой. Они ждали в это время прибавления в семействе. Моя мама обихаживала жену Сергея Петровича и с волнением ждала, когда же это произойдет.

К счастью, невзирая на то, что жена Сергея Петровича еще не хотела уезжать в родильный дом, мама как опытная женщина сказала ей: «Наташенька, вы сегодня все присаживаетесь, вам нужно ехать». И мы ее увезли без Сергея Петровича в родильный дом. А когда вечером он шел домой, то мы встретили его на лестнице нашего дома, и я ему сказал: «Сергей Петрович, у вас родился сын».

После этого мы попытались снова работать по такому же способу. Сергей Петрович написал замечательную, прекрасную повесть «Поддубенские частушки». Но сколько я ни бился с этой повестью, невзирая даже на то, что была сделана телевизионная передача по этой повести, я не смог превратить это в картину, потому что настолько сильна была в этой повести авторская интонация, настолько точна литература, что ее было почти невозможно тронуть для того, чтобы переложить на язык экрана. Все становилось грубее, все становилось как-то не столь лирично. Может быть, я просто не сумел, но в общем эту работу мне сделать не удалось.

«Дело было в Пенькове»

Мы делали картины с надеждой, что они все же смогут оказать какое-то влияние, пусть и минимальное, на окружающий мир. Для меня это было главным, во всяком случае. Та же «Дело было в Пенькове», например. Там нормальный любовный треугольник. Но время-то было какое? Люди возвращались из тюрем, лагерей, колоний. Я не мог сделать главного героя политзаключенным. Поэтому у него иной состав преступления – хулиганство, но умные зрители все понимали.

«Дело было в Пенькове» встретило массу самых фантастических замечаний, вершиной которых было утверждение, будто песня, которую потом пел весь народ – «Огней так много золотых на улицах Саратова», – аморальна: как же советская девушка может любить женатого? И тоже была названа клеветой на колхозный строй.

Когда фильм был на выходе, по команде сверху организовали компанию по его обсуждению и осуждению – доказать, что он вреден. Памятен разговор с заместителем министра Шитиковым, который кипятился, доказывая, что показанной мною деревни не существует: «Я лучше знаю. И из своего кабинета лучше вас вижу. Что вы там показали: петух не поет и курей не топчет. Все это чепуха». 2 часа бессмысленного разговора кончились весьма прозаически его фразой: «Товарищ Ростоцкий, ну что вы мне тут говорите? У меня есть власть, а у вас ее нет».

Чуть позже секретарь парткома министерства мне заявил: «Ну, кажется, мы выпустим “Пеньково”. Но только 10 копий».

На самом деле копий сделали невероятное количество. Благодаря тому, что в какой-то момент Михайлов дал слабину: он разрешил мне взять картину на строительство Братской ГЭС. Оттуда пришли восторженные отклики. Тогда разрешили взять ленту в Курск. Та же реакция. Иначе говоря, на экраны фильм начал пробиваться сам. Да и прокатчики надавили – поняли, что это гарантированное выполнение планов, там более что мы прибегли к маленькой хитрости: внешне лента была о любви, да еще при любовном треугольнике, а тогда таких картин просто не делали. И хоть в фильме немало наивных мест, он смотрится, а как бы между прочим показывает ужасное положение нашей деревни, что, впрочем, заметили все. Есть и подтекст: парень едет домой из заключения, в арестантском ватнике. И хоть он не был политическим, я его ввел, чтобы показать: это было время массовой реабилитации, и народ возвращался из лагерей домой…

Вячеслав Тихонов

Слава Тихонов сам об этом говорит, что, в общем, он начался с «Дела было в Пенькове». Мне всегда нравилось разрушать амплуа. Слава Тихонов к моменту прихода в «Дело было в Пенькове» был красавец дворянских кровей – Мичман Панин и др., все время он играл графов и т. д. Мне даже запрещали снимать Тихонова именно по этой линии, потому что нельзя его снимать в такой роли. Ну, я его отправил просто в вагончик трактористом на месяц, он там закурил, за что мне всю жизнь не благодарен, запил, и трактор научился водить, и стал вообще трактористом.

Когда я отбираю актера, для меня очень важны его человеческие качества. Если его человеческие качества меня не устраивают, я его не буду снимать, как бы он гениально ни играл; мне важен человек, из которого можно сделать то-то и то-то.

Я думаю, что постоянство – это хорошо. Ведь каждая картина – это семья. Конечно, в этой семье бывают разводы, бывают непостоянства, бывают измены, но в основном это семья. И мне всю жизнь удавалось сохранять семью в фильме.

Светлана Дружинина

Мы долго искали исполнительницу роли Ларисы. Мы репетировали с множеством актрис и сняли неисчислимое количество проб, а обыкновенная деревенская девушка Лариса не находилась. И вот однажды мне привели студентку ВГИК, только что начавшую заниматься на курсе Бориса Владимировича Бибикова и Ольги Ивановны Пыжовой. Когда она вошла, ничего, кроме возмущения по поводу ассистентов, я не испытал. Привели очень модную, очень городскую девушку, тонкую и красивую, но никак не похожую на деревенскую красавицу, да еще сразу по ее походке было ясно, что она училась в балетной школе. «Этого еще не доставало», – подумал я. Наблюдение по поводу «третьей позиции» оказалось правильным: действительно девочка училась до ВГИКа в балетной школе ГАБТа. Но делать было нечего, и я начал репетировать с очередной безнадежной кандидатурой. Конечно, все было не так. Но вдруг уже в конце репетиции девушка так точно по-деревенски сложила руки на груди, так точно сказала фразу, что мне показалось, что передо мной другой человек, и я увидел настоящую Ларису, существующую пока, правда, только в одном этом жесте и в моем воображении. Принесли платок, одели, завязали так, как носили его в старой деревне. И вдруг лицо потеряло всю свою модность и нам предстало поразительно красивое иконописное лицо Прасковьи Пятницы. Стало казаться, что и фигура как-то уплотнилась, а руки стали похожими на привычные к труду руки крестьянки. Проб больше не было. Мы нашли Ларису. Ларисой стала студентка I-го курса актерского факультета ВГИК Светлана Дружинина.

Кирилл Молчанов

Когда я уже заканчивал «Дело было в Пенькове», Молчанов и Доризо принесли песню: «Вставляй, или будешь клятвопреступником!»

Дело в том, что Кирилл Молчанов написал главную тему для фильма «Земля и люди». Эта тема проходила через весь фильм в разнообразных разработках, и кульминацией должна была стать песня, написанная на материале этой темы. Фильм получился очень длинным, надо было сокращать. Мучаясь и ощущая себя предателем, я вырезал из фильма песню, занимавшую большой метраж. Я ощущал себя убийцей. На дороге музыки остались указатели, ведущие в никуда. Я не находил в себе сил сказать об этом композитору. Кирилл пришел на просмотр. После просмотра встал белый и удрученный. «Что ты сделал?!» – тихо сказал он. Любой другой, наверное, уже никогда не захотел бы иметь со мной дело. Я спасся только тем, что дал ему клятву в следующем своем фильме вставить песню, даже если она будет не нужна.

Молчанов и Доризо сыграли мне песню «Огней так много золотых…». Меня не надо было упрашивать. Я выкинул полторы части и смонтировал песню. Я думаю, все согласятся со мной, что эта песня очень много дала фильму. Кирилл Молчанов, на мой взгляд, обладает поразительным качеством – чувством фильма. Его музыка никогда не бывает в фильме нахальным гостем, который вовремя и не вовремя врывается в разговор.

Кирилл Молчанов написал музыку ко многим фильмам, которые я поставил. Я очень люблю этот день, когда мы записываем оркестр для нового фильма. Кирилл приходит на запись какой-то очень подтянутый, чуть бледный, подчеркнуто точный и спокойный. И я мгновенно ощущаю в этом спокойствие туго натянутой струны, огромное внутреннее волнение.

Так было буквально вчера. Мы писали музыку к «Зорям». Погас свет, на экране появилось изображение, дирижер взмахнул палочкой. Кирилл побледнел еще больше и весь как-то вытянулся. Зазвучала труба, и полилась увертюра. Может быть, мы были субъективны, но мы услышали и тишину зорь, и тяжелую поступь войны, ощутили какую-то светлую и трагическую беззащитность, почувствовали горький и гордый вкус победы. Резко и звонко оборвались серебряные трубы, и наступила тишина. Святая правда – многие из нас плакали. Оркестр молчал. Не было обычного после исполнения номера шебаршения. А потом мы бросились целовать Кирилла, и оркестр зааплодировал смычками, так, как это принято у музыкантов.

Думаю, то, что сделал Кирилл Молчанов в фильме «А зори здесь тихие», нельзя написать благодаря мастерству и знанию. Такая музыка пишется прожитой жизнью и сердцем.

Казалось, совсем недавно мы закончили с ним «Доживем до понедельника», где Молчанов на очень небольшом метраже ухитрился создать лейтмотив, который так часто звучит теперь в самых разнообразных передачах радио и телевидения. Этот лейтмотив для меня все равно навсегда будет связан с каким-то пронзительным ощущением юности, света, надежды.

Музыка Молчанова к трем новеллам «Героя нашего времени» – «Бэле», «Максим Максимычу» и «Тамани» – недооценена. Если мне и актеру Володе Ивашову не удалось воссоздать с достаточной художественной глубиной и убедительностью Печорина, то Кирилл Молчанов сумел сделать это в музыке фильма.

Музыка Молчанова всегда очень мелодична, в ней крепко сплавлены народные традиции и современность. Они никогда не противоборствуют друг с другом, а, наоборот, сосуществуя, обогащают содержание. Его музыка демократична в лучшем смысле этого слова, и часто, уже оторвавшись от фильма, входит в жизнь, помогая этим и судьбе фильма, из которого вышла.

Поколение

Я ГОРЖУСЬ СВОИМ ПОКОЛЕНИЕМ. Для этого поколения главным было слово «должен», а не «хочу». Я радуюсь тому, что, несмотря на то что нас остается все меньше и меньше, несмотря на то что предпринималось и предпринимается все больше усилий, дабы перечеркнуть эту трагическую и тем не менее славную и героическую страницу нашей истории, память о войне и победе продолжает жить и даже усиливаться в общественном сознании.

Мы знали, что нам придется воевать, и, несмотря ни на какие факты, хорошо представляли с кем. Потому что это великий пример того, что в лихую годину всеобщего горя мы были вместе и слово «народ» звучало отнюдь не риторически. Как нам не хватает этого ощущения общности боли сегодня.

Конечно, я понимаю, что объединить людей идеей защиты своего дома, своих родных и близких, своей родной земли можно даже тогда, когда ценою этого становится твоя жизнь. И одновременно я понимаю, что нельзя объединить людей на основе защиты своего кармана. Я думаю, что многими и тогда двигала отнюдь не любовь к Сталину, а главным образом чувство попранного врагом человеческого достоинства и справедливости. Точно так же я убежден, что нельзя достигнуть согласия и общности в борьбе с так называемым «социализмом» и «коммунизмом» под лозунгом строительства «капитализма», в котором слово «капитализм» стыдливо заменяется во всех речах и призывах словами «рыночная экономика».

И хотя горя и боли и сейчас хватает, но общество не сможет достигнуть согласия под призывами к личному обогащению любыми способами, чаще всего нечистыми и паразитическими.

Надо искать другие слова и другие идеи. Вот потому для меня и моих сверстников так важна память о войне.

Я заметил, что люди, прошедшие войну, в большинстве своем жизнелюбы. Они умеют ценить каждый день жизни. Они редко унывают и жалуются, несмотря на свои и физические, и душевные раны, и в них всегда живет чувство ответственности перед теми, кто не вернулся. Они редко бывают «перевертышами», которых сейчас развелось великое множество среди современных хозяев жизни. Не случайно и то, что все мои коллеги, прошедшие войну, не миновали в своих картинах военной темы. Бондарчук и Чухрай, Басов и Ордынский, Озеров и Алов сделали замечательные картины о войне. Это было исполнением долга перед временем и сверстниками.

Мы счастливы, что смогли это сделать. Конечно, бывает и горько. Да, мы узнали теперь много правды и о напрасных жертвах, и о политических играх, которые стоили многих жизней, но все это не может опорочить главного, а, наоборот, возвеличивает подвиг солдата, исполнившего свой долг.

Но особенно отвратительна ложь, которой тоже достаточно в сегодняшних разоблачениях. Разве можно, например, путать и объединять май 1945-го и август 1968-го в Чехословакии. Мой корпус участвовал в освобождении Праги. Именно в память о своих товарищах я снимал фильм «Майские звезды». Я хорошо знаю события этого времени. Я сам слышал пленку, передававшуюся из подполья восставшими чехословаками на трех языках: «На Прагу двигаются немецкие войска! Спасите Прагу! Спасите Прагу! Спасите Прагу!» Кто откликнулся? Только наши. Американцы к Праге было на 200 км ближе, чем мы. Но они не пошли. А наши пошли. И пусть за этим была и политика, и снова ненужные жертвы, но разве в этом виноваты рядовые танкисты, кавалеристы и пехота, совершившие грандиозный марш-бросок, не щадя своих жизней? А война уже практически кончилась. Они спасли красавицу Прагу. Сейчас на Западе изображают так, что русские разрушали по дороге, ничего они не разрушали. Мой корпус пришел в Прагу, но меня уже в нем не было.

На Ольшанском кладбище в Праге лежат в могилах мои друзья. И даты их смерти страшны. 10, 11, 12 мая 1945 года.

Когда мы снимали картину, то чехи приходили на съемочную площадку и целовали наших актеров, думая, что это настоящие солдаты. Поэтому танки могут приходить по разному поводу, но это, уж извините, ИСТОРИЯ.

Каково же мне теперь узнавать, что первый танк, ворвавшийся в Прагу и стоявший как памятник на одной из площадей (не случайно я снял под этим памятником встречу влюбленных), был сначала облит розовой краской, а потом вообще уничтожен. Каково узнавать, что могилы на Ольшанском кладбище осквернены. Это варварство недостойно народа, который я люблю. И, в конце концов, не народ виноват в этом. Но все равно больно.

Первый вопрос в расследовании всех преступлений: «Кому это выгодно?» И вот тут много материала для горьких раздумий.

* * *

Когда начали снимать «Майские звезды», почувствовали сопротивление в стенах студии «Баррандов»: там боялись, что это будет версия «Падения Берлина» в стиле «Ура – Ура! Спасибо нашим освободителям». Когда же увидели, что я снимаю картину о человеческих судьбах, о любви, отношение изменилось. На просмотре-обсуждении для кинематографистов выступил режиссер, с которым мы, по сути дела, не были знакомы. Он сказал: «Эта картина снята очень просто – сердцем».

Леонид Быков

Весть о гибели Лени Быкова и до сих пор как удар ножом в сердце.

Может быть, это чувство так остро и навсегда с тобой еще и потому, что в том первом фильме, в котором мы с ним встретились, он тоже погибал, погибал на улицах Праги в фильме «Майские звезды», ценой своей жизни защищая чужое счастье. Но это в фильме…

Когда мы встретились в первый раз, он уже сыграл в нескольких фильмах, но уже тогда было ясно, что это только начало.

Есть люди, рядом с которыми хорошо, люди, излучающие какую-то добрую энергию, энергию ума и сердца. Таким человеком он и запомнился мне с этой первой встречи.

Может быть, именно поэтому все представляется мне каким-то светлым и радостным, несмотря на трагичность новеллы. Я вспоминаю уличку старой Праги, на которую под лучами весеннего солнца въезжал танк, с лязгом открывался верхний люк и из него высовывался советский танкист. По сценарию у танкиста не было даже имени, не то что биографии, но его играл Леня Быков, и вместе с ним сначала на съемке, а потом в фильме возникал и утверждался характер, проявлялась биография, рождалось ощущение взаправдашности всего происходящего.

Да, это была настоящая узкая старая уличка Праги, настоящий, с трудом протискивавшийся в нее танк, но главным условием достоверности становился живой человек, за которым ощущалась судьба поколения, жизнь взрастившей его страны, чистая и ясная душа народа. И так было всегда и во всем, к чему прикасался Леня Быков.

Никогда не забуду прекрасные секунды немого разговора человека, возвращающегося из Освенцима домой (его играл замечательный чешский актер Милош Недбал), и советского танкиста, принимающего в эти секунды решение, стоившее ему жизни. Никогда не забуду трясущиеся губы Недбала, когда танкист Леня Быков падает на камни пражской улички, и настоящие слезы участников массовки. Кончалась игра – появлялась правда. В Лене Быкове гражданин, актер, человек никогда не существовали отдельно друг от друга, и хотя Леня Быков был слишком молод, чтобы стать солдатом Великой Отечественной, но если бы он им был, он вел бы себя так же, как и его герои на экране. Он блистательно подтвердил это всеми своими будущими работами.

Мне кажется, что именно поэтому, когда в дни 40-летия Победы в майской Праге 1985 года, через 25 лет после выхода фильма на экран, вновь состоялась премьера фильма «Майские звезды», присутствовавшие в зале зрители, среди которых была молодежь, снова вытирали слезы. И еще помню, как Леня Быков с радостью и некоторым недоумением рассказывал мне о своей поездке в Чехословакию после трудных и сложных событий 1968 года, рассказывал о той теплоте, с которой его встречали зрители в разных городах Чехословакии.

После «Майских звезд» мы снова работали вместе над картиной «На семи ветрах», где Леня Быков играл военного почтальона Гаркушу. Наверное, мы работали бы и дальше вместе, потому что актер Леонид Быков стал для меня гораздо большим, чем просто исполнитель роли. Но именно на этой картине я снова понял, что он не ограничится работой актера в кино. И вот почему. Каждый раз, когда приходил на съемку, он приносил огромное количество предложений. При этом каждое предложение было одно интересней другого, и между нами начиналось обсуждение. Съемка останавливалась, и только под нажимом остальных членов группы мы наконец приходили к окончательному решению. Но завтра приходил Леня и опровергал все сделанное нами, и мы снова начинали отнюдь не бесплодную дискуссию. Все, что он предлагал, было всегда так интересно, так живо, во всем было так много наблюдений, ярких и точных, что мне стало ясно: ему уже тесно в рамках одного характера, одного образа, одной профессии. И я сам как-то сказал ему: «Леня, тебе надо заняться режиссурой». Я верю, хотел бы верить, что это мое высказывание укрепило его в той дальнейшей судьбе, о которой он уже наверняка думал и был к ней готов.

Оставаясь актером, Леонид Быков стал режиссером. И хотя из-за этого мне никогда уже не пришлось работать с ним как с актером, я счастлив, что это произошло, потому что он подарил нам прекрасные картины, скромные, ясные и простые, но стоящие, на мой взгляд, гораздо больше, чем заумные видения так называемого «поэтического кино», раскрашенных, как заграничные консервные банки, боевиков и «масштабных» картин на актуальные темы, где смысл находится в явном противоречии с масштабом.

Когда я посмотрел «В бой идут одни старики», я даже как-то не сразу понял, почему так глубоко тронула меня эта картина.

Я мог бы сейчас многое объяснить, но мне не хочется этого делать. Я просто люблю и полюбил с первого взгляда эту картину.

Мало кто помнит или старается теперь не вспоминать, что картину приняли далеко не единодушно. Очень часто о картине говорили снисходительно: «Ну, так сказать, актер сделал картину, ну простим». Время все поставило на свои места так, как происходит всегда: уходят в небытие «яркие, высокохудожественные шедевры», поднятые до небес критикой, пустопорожние, сделанные к датам якобы актуальные произведения, которым не помогают государственные премьеры, а подлинное, честное, искреннее продолжает жить.

Так живут картины Лени Быкова. Потому что в них есть истинная поэзия, искренняя любовь, подлинная масштабность. Потому что за ними мы всегда ощущаем душу художника, в которой так много сочувствия к чужим горестям и бедам.

* * *

Я очень сожалею о вводе войск в Чехословакию в 1968 году и осуждаю этот шаг, возмущался этой акцией. Но не могу понять, как все-таки можно было снимать с постамента первый танк, вошедший в Прагу в мае 1945 года, спасая город и горожан! Я глубоко удовлетворен тем, что «Майские звезды» пережили 68-й год, – фильм шел в Чехословакии. В 1989 году, 30 лет спустя после премьеры, меня снова пригласили в Прагу – на повторную премьеру, которая прошла с огромным успехом с участием всех занятых в фильме ведущих актеров.

«Герой нашего времени»

14 лет назад я экранизировал лермонтовского «Героя нашего времени». Одна из рецензий принадлежала перу Ираклия Андроникова. Это был суровый критический анализ, который рассматривал причины, приведшие к неудаче моего фильма. Каково мне было это читать? Но и каково было писать это человеку, боготворящему Лермонтова, с заинтересованностью встречающему любое обращение художников разных искусств к произведениям любимого поэта? Обиделся ли я? Мне, разумеется, было горько… Но я понимал, что Андроников прав, что уж если кого и следует винить в неудаче, то, разумеется, не критика… Кому-то покажется парадоксальным, но с тех пор у нас с Ираклием Луарсабовичем установились отличные дружеские отношения.

Письма жене, актрисе Нине МЕНЬШИКОВОЙ

Валдай, 17 августа 1963 года.

Дражайшая моя половина!

Пребывая в кратковременной ссылке на озере Валдай по случаю написания сценария, имею я оказию сообщить о своем здоровье и пожелать Вам оного.

Последним письмом Вашим Вы сильно нас порадовали и принесли покой нашему утомленному сердцу.

Письмо сына нашего сильно нас порадовало, и мы постараемся отправить ему незамедлительно ответ на его писания.

Просим Вас при первой оказии отправить нам, кроме уже истребованных вещей и продуктов:

1. Карту Валдайского озера (она лежит в обложке от блокнота коричневого цвета во втором ящике секретера в столовой), сделана рукою Мечика на кальке.

2. Английский учебник, книжечку и тетради (в секретере в спальне).

3. Мои старые часы (они лежат в красного /бордового/ цвета коробочке в первом ящике секретера).

4. Свечи к мотору. Слава их купит, если они есть.

Если бы Яша собрался ко мне на машине или ты приехала бы с Колькой, то захватите 5 л масла СУ и банку тормозной жидкости.

Здесь есть сахар, хлеб и картофель, молоко и творог – вот и все. Так что очень необходимы мясные консервы, мясо и мясопродукты.

Перед выездом обязательно сообщайте телеграфом, когда едете.

К списку необходимых книг очень неплохо было бы присовокупить:

1. «Русский архив» за 1891 год, книга третья.

2. «Русская старина» за 1885 год, июнь.

3. С. Броневский, «Новейшие географические и исторические известия о Кавказе», 1823 год.

4. «Русский инвалид» 1857 года, № 249.

5. Е. Лачинов (Хамар-Дабанов), «Проделки на Кавказе», СПб, 1844 год.

Книга сия последняя является библиографической редкостью, поэтому навряд ли ее достанут, а если достанут, то переправлять ко мне надо с самой верной оказией, дабы не платить потом всю жизнь.

Кстати, с книгами всегда присылайте список того, что посылаете, а то я лишен возможности проверить, все ли мне привезли.

Очень, очень соскучился, буду с нетерпением ждать приезда. Целую крепко. Твой Стаська. Поцелуй папу и маму!

Привези еще фонарик.

* * *

Грозный, 31 марта, 23 часа.

Милая Нинуська!

Только что поговорил с тобой по телефону. Говорил из вестибюля, кругом народ. Сказать ничего нельзя, а уж лирического тем более. Вот и сел писать тебе письмо.

Все очень трудно. Плохая погода. Ни разу не видели солнца. Совершаем поездки вроде хождения по проволоке. Дороги размыты, а проходят они все по краю пропастей. Это тебе не Рица. Посерьезнее. Но красота неописуемая. Объехали всю Чечню. Нашли брошенные аулы, в которых никто не живет. Нашли старинные сторожевые башни, прилепленные к скалам на высоте в 1 000 м. Но все это в таких местах, куда навряд ли пройдет техника и где едва ли можно организовывать экспедицию. А везде, где можно организовать, – столбы, асфальт, современные селенья. Ведь здесь земля на вес золота, если она достижима.

Были в станицах Червленой и Шелковской, где жил Лермонтов, нашли даже крепость Таш-Кичу в Дагестане на реке Аксай. Таш-Кичу – это и есть «каменный брод», о котором говорит Максим Максимыч. Место унылое до невероятности. Здесь можно стать Печориным, даже если не быть им.

Вообще, многое из современного огорчает, ну да ладно.

С актерами тоже очень трудно. Трудности специфические. Сима нашла чуд́ ную девушку потрясающей красоты, но она прямо сказала, что ей очень хотелось бы встретиться с нами, но она не может, так как ее зарежут. И это не шутка – это совершенная реальность. Так мы ее даже и не видели. Вот, брат, как. Видишь, какая у нас веселая жизнь.

От еды болеем. Очень уж все грязно. 2 раза спасались шашлыком в селенье Шали, который готовили при нас. Ну, что-то я все ною. Может быть, это просто от возраста. В общем-то все очень интересно, а природа резко улучшает впечатления от мира, как бы плохо ни организовали его люди. Природа даже сейчас, даже в эту погоду потрясает.

Как-то недавно, не знаю с чего, я затосковал и вдруг почему-то вспомнил Судак и то, как тебя провожал, кажется, в Феодосию на поезд. Когда ты была вся восковая. Ты стояла за дверью вагона. Вспомнил я – и мне стало страшно, что ведь я тебя чуть-чуть не угробил. А после этого я вспомнил тебя: как ты сидишь сейчас на нашей кухне, а за стеной спит Андрюшка. Вот ведь как все повернулось. Кого же благодарить? А ведь кого-то надо. И очень захотелось домой.

А тосковать начал я знаю с чего. Я прочитал несколько отрывков из книги «Жизнь, ушедшая как вздох». Вот с чего. Очень как-то все порой бывает обидно глупо в жизни.

Вот видишь, какое я тебе огромное и невразумительное письмо написал.

Прямо под моим окном течет тот самый Терек. Самый, самый настоящий. Но он совсем не такой, каким он был, когда его не портили люди.

Он течет, зажатый набережной, на которой стоят, конечно же, бетонные вазы, похожие на урны для окурков. Через него перекинут мост, по которому идет не черкешенка с кувшином, а просто трамвай, в котором едет черкешенка с авоськой. Он (Терек) совсем не прозрачный, а рыжий и грязный. Единственное, что в нем похоже, – это то, что он очень сердится на все вышеперечисленное и поэтому старается как можно быстрее убежать из города и, фырча, закручивает воду, стараясь спрятаться от стыда.

Завтра в Орджоникидзе (Владикавказ), оттуда в Казбеги, из Казбеги в Армхи. Это все тряска, грязь, завитки дорог. Через 2 дня в Нальчик. Из Нальчика в Тамань, потом в Тбилиси. И из Тбилиси на самолете в Москву. Скорей бы домой. Но дело есть дело, и дело все же очень интересное, но дико трудное. Целую, обнимаю, люблю! Твой Стаська!

* * *

7 августа 1965 года.

Милая Нинуська!

Никак не вспомню, что же я тебе написал такое радужное. Ничего особенно радужного нет, правда, мы сняли сцены джигитовки, но дальше начался кошмар, от которого любая группа развалилась бы.

Представляешь, кончили снимать сцену, завтра переходим в «аул». Мы с Осликовским остались и поехали в лагерь к конникам (они стоят неподалеку от крепости палаточным лагерем – 50 человек с конями), у них свой пищеблок и очень хорошо кормят. Приехали, пообедали сытно, с трудом взгромоздились на лошадей. Пошел дождь, надели бурки. Дождь все сильней и сильней. Мы с коноводами ехали и ехали к турбазе – это 8 км от лагеря конников. Настроение было мирное и хорошее, несмотря на дождь. Очень красиво кругом. Только заметили, что река, мимо которой мы едем, подымаясь все выше и выше до 2 200 м от 1600 м, – стала коричневая от глины, и в ней поднялась вода. Проехали полпути и вдруг остановились, ибо дороги, которая еще час тому назад была, не было. Все было завалено валунами в рост человека. Когда мы заглянули за них – выяснилось, что перед нами река, мост сорван – от него не осталось ни щепочки, сорваны куски дороги. По реке несся поток грязи. Турбаза, где живут все, оказалась отрезанной. Последняя машина на турбазу прошла за 5 минут до того, как снесло мост.

Мы поехали вниз. Осликовский тут же уехал в Нальчик за вертолетом и помощью. Я поужинал у конников, рассказал им о Мексике и поехал в крепость, где переночевал вместе с шоферами в фанерном бараке.

Утром я почему-то приказал все готовить к съемке. Инстинктивно, а сам поскакал к снесенному мосту, чтобы покричать что-нибудь друг другу.

Но мне не пришлось доехать. Уже по дороге я встретил всю группу (70 человек), которая пешком, перейдя по камням реку, выкарабкавшись из образовавшегося тоннеля, шла на съемку. Я чуть не заплакал. Съемка, конечно, состоялась, и мы сняли много. Вот так.

Но сейчас трудно. 2 дня лил страшный дождь. Мост, который сделали за 1 день, сорвало опять. Разрушило большой участок дороги. Ездить нельзя совсем, и все же, когда я пишу тебе, группа уже ушла пешком вниз (7 км), и, может быть, будем снимать. Я сейчас сяду в газик с Осликовским, доеду до переправы, перейду. На другой стороне нас будут ждать коноводы с лошадьми. Мы сядем и поедем на съемку. Проклинаю каждый день всех бездельников, сидящих во всяких креслах. Из-за них мы сейчас маемся. Как было бы просто построить в «крепости» городок и снимать в свое удовольствие. Мы предлагали. Так нам предлагают это теперь. Уже поздно. Ну, ничего.

Спасибо за нежные слова. За Андрюшку не беспокойся. Про меня тоже вечно говорили, что я худой. А в общем-то я здоровый, если после своей болезни живу и работаю здесь, где все противопоказано. Не волнуйся за меня. Ведь всегда, когда плохо, плохо – потом хорошо. Здесь живут Ляля и Генка[11]. Будут до 1 сентября. Привет тебе от них. Ляля приехала числа 2-го. Добралась сама – героически. Тебе, я думаю, сюда нельзя – сыро здесь[12].

Очень соскучился. Постараюсь вырваться в начале сентября. На стене у меня ты и Андрюшка. Да, вот что. Здесь продают свитера, грубой вязки из здешней шерсти. Могу купить тебе, Андрею и себе. Покупать? (17–19 руб.) 500 руб. послал в Москву с Пашкевичем, чтобы передал Миле.

Целую крепко. Пиши. Рад, что у тебя много работы. Твой Стаська! Прости за почерк: тороплюсь!

* * *

Чегем, 10 августа 1965 года.

Дорогая моя!

Сегодня уже 10 августа. Сняли мы довольно много, но еще больше осталось. Наверное, проснимаем до середины октября. От этого прямо сжимается сердце – так хочется домой. Такие экспедиции хороши в 20 лет, а не тогда, когда пора подумать о боге.

Пошатнувшееся здоровье, по-моему, восстановил. Постольку-поскольку в очень дождливый день проехал на лошади верхом 20 км, попытался ловить рыбу, упал в ледяную речку, после этого часа 3 мокрый ехал верхом, и ничего не заболело. Не ругай меня, конечно, разговор о боге как-то не совмещается, но ты же меня любишь не за то, что я сильно берегу свою особу.

Сейчас 4 дня, на небе ни облачка. Солнце такой силы, что прожигает сквозь кожаную куртку. Снежные вершины хорошо видны. Спасибо за бандероль, читаю газеты, хотя они здесь в окружении вечного как-то ни к чему.

Лялька живет и даже иногда надевает платья, хорошие, чтобы мы не окончательно озверели.

Надеюсь приехать в начале сентября на денек в Москву.

Слышал, что к вам приезжало начальство. Мне передавали, что оно по-прежнему наливается багровым при моем имени, обзывает меня Хуциевым и все сломанные машины считает моей виной. Ну, черт с ним. Наверное, я действительно уйду со студии, отношения уже не наладятся. Я это чувствую, только бы поскорее кончить картину.

Как ты там? Приносит ли радость работа? Приезжай скорей домой – когда ты дома, мне все-таки как-то спокойнее.

Очень соскучился, и красоты не действуют. Целую крепко, крепко. Привет сумасшедшему городскому и знакомым. Твой Стаська!

Борода вся седая. Белая, белая.

* * *

Чегем, 13 августа 1965 года.

Дорогая Нинуська!

Я получил 2 чудесных письма от Андрея. Даже с рисунком, где он изображен после езды на велосипеде и с него льет ручьями.

Я работаю! Снял самое трудное, лишь бы получилось. Ненависть к студии растет у меня с каждым днем. Надеюсь в конце августа приехать в Москву смотреть материал. Сегодня 13-е, черная пятница. Скучаю. Целую. Твой Стаська.

* * *

Чегем, 14 августа 1965 года.

Дорогая Нинуська!

Дни летят, сегодня уже 14-е число. Наша жизнь все такая же. Каждый день я встаю в 6 часов утра и смотрю в окошко, но это просто для порядка, так как в любую погоду мы все равно едем на площадку. В 6:30 мы завтракаем, в 7 часов приезжает коновод и приводит мою кобылу Машку. Машка спокойная, широкая, круглая. Мы садимся на коней и медленно едем вдоль реки. Кругом нас величественные горы. Воздух полон запаха хвои. Когда мы переезжаем ручьи, лошади останавливаются и долго, вкусно тянут сквозь зубы ледяную, прозрачную воду. В 8:30 мы приезжаем на площадку, и начинается все хорошо тебе знакомое, только прибавь ко всему лошадей, баранов, телят, ослов, кур и т. д. и т. п., в том числе местную массовку. С сегодняшнего дня мы обедаем вместе с конниками в их лагере, на берегу реки в сосновом лесу. Кончаем снимать мы часов в 5. Приезжаем на турбазу – все на машинах, я верхом. Ужинаем и идем на концерт очередной туристской группы. Часов в 10–11 ложимся спать. Здесь режим. Видишь, веду образ жизни английского лорда и скоро буду стройным юношей.

Андрей прислал чуд́ ные письма. Я тебе их привезу в Москву. Очень бы хотелось, чтобы ты приехала. Погода здесь стала лучше. Дом прогрелся. Теперь совсем не сыро, а подышать горным воздухом полезно. Так что постарайся выкроить недельку. Тебе по этому поводу будет звонить Ляля. Ее вчера вызвали на съемку. Крепко целую. Твой Стаська.

* * *

19–20 августа 1965 года.

Дорогая моя любимая!

Спасибо тебе за чудесное письмо, рад, что ты скучаешь; рад, что тебя все любят, чего не могу сказать о себе – меня уже в группе многие ненавидят, так мне кажется. Я стал много кричать, ругаться и т. п. Ты не представляешь себе, какой поразительный бардак ухитряются создать мои и Яшины помощнички. Волосы встают дыбом. Да еще приложи к этому действительно чрезвычайную трудность экспедиции, колоссальное пьянство и т. д. И тем не менее мы снимаем. Не знаю, что получится, так как слежу за всем, кроме актеров. Чудес не будет. Володя остается Володей. Будет красивое полуоперное зрелище. Ну и черт с ним. Только бы кончить.

Ты знаешь? Это, наверное, ужасно, но я эту картину не люблю. Слишком долго и упорно многие отбивают у меня любовь к ней. Я боюсь дня, когда ее будут смотреть, а обычно этого дня все же ждешь, несмотря на все протори и убытки. Я даже приготовил такую речь: «Товарищи, в этой картине я занимался всем чем угодно, кроме постановки и режиссуры, поэтому снимаю с себя всякую ответственность и прошу считать ее не моей».

Ну, ладно, а то ты расстроишься. А мне хочется, чтобы ты знала, что ты единственная, чудесная, умная, справедливая, а «Гитлером» бываешь только по отношению ко мне. У меня на стене ты и Андрюшка, и, когда я просыпаюсь и когда ложусь спать, вы оба улыбаетесь мне. Давай на будущий год подольше не расставаться.

Нинуська! Почему ты не пишешь, когда будешь в Москве? Петька меня огорчил, сказав, что вы едете в Ленинград. Как же так? Я все так построил, чтобы числа 25-го оказаться в Москве дня на 3. Нам надо сговориться. За 2 дня до приезда в Москву я пошлю тебе телеграмму, что выезжаю. Постарайся тоже вырваться, хотя бы на денек.

Самое главное, что я абсолютно здоров. Верховая езда прекрасно подействовала на мой позвоночник. Вообще ты меня не узнаешь. Правда, сейчас моя Машка заболела, а мой красавец жеребец Квадрат набил холку, и я временно езжу на машине, но скоро они выздоровеют, и я снова буду путешествовать на них.

Итак, Нинуська… Самое главное, чтобы мы встретились в Москве. Завтра в Москву уезжает Люся Шолохова. Она все будет знать про меня. Держи с ней связь. Она будет звонить тебе в Горький. За 2 дня до нашего приезда она даст нам телеграмму о выезде и одновременно даст телеграмму тебе. Это будет, по моим предположениям, числа 26, 27, 28-го. Вырвись обязательно. Ты ничего не написала мне о возможности твоего приезда сюда. Почему?

Поздравляю тебя с таким большим опозданием[13], но вследствие этого с еще большим чувством любви и нежности. А в качестве подарка посылаю тебе Андрюшкины письма. Пусть он за меня хоть немного оправдается перед тобой.

Целую тебя всю, всю и во все твои родинки. Твой навсегда Стаська!

* * *

12 сентября 1965 года.

Милая Нинуська! Дорогой Андрей!

Как вы там поживаете? Я живу в трудах несусветных, чему теперь есть свидетель Иосиф Ростоцкий-младший[14]. У меня состояние уже какой-то привычки ко всему. Погода стоит хорошая, снимаем много. Самое трудное, в общем, позади, но легкого ведь не бывает. Продолжаю ездить верхом, но это теперь плохо помогает, так как нас очень хорошо кормят. Не знаю, что делать с бородой. С одной стороны, она очень красивая, с другой стороны, если я ее сбрею в Москве, то останется белая полоса.

Писать письмо сейчас почему-то для меня прямо мученье. Так что не сердись за краткость. Я просто очень хочу домой, к тебе. Хочу встречать сына из английской школы. Хочу сидеть на кухне. Хочу читать газеты. Хочу спать в своей постели. Устал, как-то весь устал.

А еще очень хочу, чтобы ты хотя бы на недельку приехала сюда. Просто умоляю. Ей-богу, это не так трудно. Только решись. Я знаю, стоит тебе решиться, как это будет. Кирилл тебе расскажет про наше житье-бытье.

Целую крепко, крепко тебя и сына. Твой Стаська.

* * *

23 сентября 1965 года.

Дорогая моя!

Тоска дошла до того состояния, когда уже ни писать, ни просыпаться по утрам не хочется.

Живем мы все так же. Иосиф поправился и вообще как-то стал совсем не такой, как в Москве. Отпраздновали свадьбу: супертехник женился на дочери бухгалтера Лизы. Все было хорошо. Несколько раз ходил ловить форель. Поймал мало, но удовольствие получил. Почему ты мне совсем не пишешь? Мне ведь интересно, как ты живешь, ты все-таки в Москве, а я в «лагере».

Получили мы вторую категорию. Теперь уже у меня вынули из кармана еще 22 000. Ну, это еще не беда, но просто неудобно. «Герой нашего времени» второй категории. В общем, неприятно чрезвычайно. Представляю, сколько народа радовалось. Теперь я уже добился равенства с Гинзбургом, а до Роу не дорос. С Бритиковым ты все спутала. Поругались мы последний раз из-за Антонова. Ну и пусть он так думает. Это даже лучше.

Осталось мне снимать сцены с Бэлой. Если будет погода, то надеюсь кончить к 5 октября здесь, а в Нальчике еще проснимаем числа до 15-го, наверное.

У нас осень. Листья начали желтеть, борода отросла до полу, не знаю, что с ней делать.

Погода временами чудесная, временами мрак и ужас.

Деньги пришлю с Валей Мироновой.

Целую тебя! Андрею пишу. Поцелуй моих и своих. Твой Стаська!

* * *

27 сентября 1965 года.

Дорогая Нинуська!

Я сначала получил твою записку, а потом письмо. Письмо получил только 25-го, ужасно долго они идут.

Снимаем мы сейчас очень тяжелую сцену убийства Бэлы. После этого начнем собираться. Снимаем уже 2 дня, а сняли всего 2 кадра. Очень трудно. Нужно усыплять лошадь, а она не усыпляется. Ее очень жалко. Ее вяжут, ставят клизму и т. д. Если бы эта сцена была снята, то можно было бы начинать переезд, хотя мы ничего не знаем о судьбе 10 000 м, которые до сих пор не проявлены.

С деньгами не знаю, что делать. Я посылал тебе с Осликовским 130 руб. Остальное отдал за питание себе и Юзьки. Получка теперь 8-го. До этого я не могу тебе ничего послать. Значит, придется занимать. Вторая категория – это 6 600 руб. постановочных, меньше уже не будет, ну и потиражные. Так что, я думаю, бог простит наши теперешние займы. Занимать все равно придется, но теперь уже ненадолго.

Одновременно с твоим письмом я получил письмо от отца. Я тебе его пересылаю, тебе все будет понятно. Раз уж он написал, значит, ему худо. Ты, разумеется, не говори, что я тебе переслал письмо, но как-нибудь зайди и осторожно намекни, что мы скоро будем богатыми, так что ни о каких долгах не может быть речи, ну и т. д. Ты умная, сама сообрази.

Занимать придется на подписку. Очень прошу тебя не пропустить ее. Может быть, заедешь в Союз и там дашь список Голосовской. Может, сделаешь это через Кулиджанова. Или на студии. Прошу тебя подписаться на:

1. «Правда».

2. «Известия».

3. «Лит. газета».

4. «Сов. культура».

5. «Сов. кино».

6. «Сов. спорт».

7. «Комсом. правда».

8. «Неделя».

9. «Советский экран».

10. «Искусство кино».

11. «Юность».

12. «Новый мир».

13. «Иностранная литература».

14. «Америка».

15. «Огонек».

16. «Наука и жизнь».

Кроме того, наверное, надо подписать папу…

Я понимаю, какие трудные условия я тебе создаю, но что же делать. Мы начисто отрезаны сейчас от цивилизации, и я ничего не могу предпринять сам. В крайнем случае я займу здесь 100 руб. и тебе пришлю.

Спасибо за известие о машине.

В Москву мы, наверное, не поедем, хочется уже уезжать совсем. Еще раз сюда возвращаться я не в силах.

Хотя сейчас здесь потрясающе красиво.

Прости, что письмо какое-то сухое. Устал я чего-то, и еще сцена не идет. Завтра выезд в 6 утра, может быть, ты мне приснишься.

Андрею передай, что если он будет тебе дурить голову, то я приеду и с ним сосчитаюсь.

Поцелуй его крепко и скажи, что я обижен тем, что он мне ни разу не написал. Скажи, что я думаю, это потому что он плохо пишет.

Поцелуй Т. Г., Славку и моих. Привет Коле.

Твой Стаська, который очень хочет домой, несмотря на 2-ю категорию. Целую всю.

Ежедневник 1967 года[15]

Воскресенье, 1 января

Поразительное существо человек! Целый день я волновался: как мы выедем из Рузы. Стартер не работает, сцепление не выжимается, аккумулятор сел. Взял машину для зарядки аккумулятора, принес аккумулятор в ванную и наладил весь механизм. Горели лампочки, гудел преобразователь, змеились по ванной красные и синие провода. В ванную вошел Кирилл. Постоял, посмотрел. Увидел странное светящееся устройство, черные рычажки. Взял и переключил один. Конечно, все сжег. Лег под одеяло, накрылся с головой и плакал.

Когда-нибудь кто-нибудь вот так же переключит рычажок и…

Понедельник, 2 января

Пошли с Андреем на лыжах. Ну, конечно, красота. Ну, конечно, черные деревья и белый, белый снег. Ну, конечно, ощущение какой-то первозданной свежести. И конечно, как всегда на лыжах, какая-то тоска, что уже не могу так, как когда-то, а если падаю, то до смешного трудно встать и обидно, что не вернешь. И вдруг: черные деревья, белый снег, и из этого царства выходит маленькая фигурка. Раскрасневшееся лицо, блестящие глаза, синий костюм. Словно солнце мазнуло этим красным, синим, розовым среди черного и белого. Это Андрей. А может быть, я из детства: как глоток студеной воды.

Вторник, 3 января

Это, конечно, смешно, но все же.

Что-то загремело внизу под машиной. И гремит, и гремит на ходу.

Приехал домой из Союза, и вдруг вдарила такая тоска. И главное, не пойму отчего.

То ли от какой-то унылой повторяемости жизни, которая глянула на меня персонально (в виде знакомых и таких постоянных лиц, глазами коридоров, в которых болтаются все те же люди); то ли от того, что гремит под машиной.

Вот едешь, едешь – и вдруг что-то начинает греметь, а потом ломается, и все… Машину можно починить.

Четверг, 5 января

Часу в 5-м вчера повез во ВГИК «Майские звезды», которые брал с собой в Югославию. Это 2 железных коробки. А в багажнике была еще третья. В ней ролики Папанова. Когда вытаскивал из багажника, один из ялуфов открылся, и я не мог его никак вытащить. Закрою, а он откроется опять, а ручка в крышке. Но я не внял ему и не заглянул внутрь. Хотя ялуф явно мне предлагал это.

2 ялуфа весят около 30 кг. И вот я впер их по лестницам на четвертый этаж ВГИКа. Когда ялуфы открыли, то выяснилось, что в том, который открывался, ролики Папанова, а не «Майские звезды». 2 ялуфа были квадратными, а 1 круглый. В круглом был Папанов, но их подменили при укладке. Ялуф открывался, чтобы предупредить. Надо слушать.

Пятница, 6 января

Не день, а сплошные блики: Забелло, который врал, глядя прямо в глаза, о причинах непечатания копий; Бондарчук, выскочивший из машины, тоскующий по человеческому сочувствию; Махов (?), пришедший к Давыдову с почтительностью ловкого чиновника и царедворца; Ги Люк с воспоминаниями о поездке за город, и, наконец, студия, Тихонов и встреча со старыми знакомыми на экране: «Дело было в Пенькове», «На семи ветрах». Удивительно, но картины, отрывки из которых шли рядом, постарели, а эти нет. Я думаю, потому что в них есть содержание. Стареет форма, а содержание, если оно есть, не стареет. Так, наверное, происходит и с людьми.

Суббота, 7 января

А в пятницу вечером мы уже были в благословенной Рузе. Те же ели, отягощенные снегом, но несущие это бремя легко и радостно, тот же воздух, который вбирает в себя все тело, а не только легкие; то же чувство освобождения от всех забот и неприятностей.

А потом приехали киношники. Толя Кузнецов с женой. И Эшпай пришел нас уговаривать не играть в бильярд. Кончилось все часа в 2 ночи. Меня извлекли с помощью Кирилла, и благодаря этому я не купался в снегу, как сделали все остальные в порядке раскрепощения от городской жизни. И все же оно прекрасно – это раскрепощение!

Воскресенье, 8 января

Да, Андрей, конечно, мой сын. Как ему хотелось показать Сергею Кулиджанову свое искусство езды на лыжах. Но в конце горы он все же упал. Сергей был великодушен и сказал, что это не считается.

Но без лыж Андрей все же доказал свое преимущество. Местные девчонки в возрасте от 6 до 15 лет были совершенно покорены им. Не знаю уж, как ему это удалось. Они стайкой не отходили от него, называли его нежными именами, а в конце концов прозвали графом. Как он волновался, узнав, что с нами поедет Наташа Хачатурян. Всю дорогу оживленно рассказывал ей про Шерлока Холмса. А прощаясь в Москве, сказал с тоской и надеждой: «До будущего года, Наташа».

Понедельник, 9 января

Все-таки это действительно тяжелый день.

Снова бродил из кабинета в кабинет. Снова кровь бросалась в голову от нераспорядительности, непорядочности, глупости и разгильдяйства.

Главное, они же не люди. Они проходят через тебя, как сквозь облако, а ты натыкаешься на них, как на стену.

Сидел в приемной у Баретова (?). В кабинете были все, кто может решить дело с картиной. Но я войти не мог. И вдруг в большом квадрате окна увидел воробья, который бодро пытался раздробить кусочек замерзшего хлеба. Он был вставлен в окно вместе с крышей, лестницей, деревом, снегом, как в раму картины. Он был такая жизнь, он был занят делом, а в приемной пахло мертвечиной. А погиб все же воробей: Збигнев Цибульский.

Среда, 11 января

Целый день заседали. Часов 6 обсуждали материал картины «Комиссар». Никак не могу заставить себя, чтобы мне это начало нравиться. Нет, художник должен быть добрым, иначе это для меня все равно не искусство. Можно ведь и показывая жестокое, оставаться добрым. А потом все-таки Резерфорд прав: «Самые гениальные физические идеи просты», так и в искусстве. Потом партбюро с разговором о Китае, весьма вдохновляющим. Когда пришел домой, Нинка вдруг прочла фразу: «Если человек проживет даже 100 лет, то это всего 36 500 дней». Я подумал, а если 50, то 18 250. А если ты уже 44 прожил, то осталось 2 190 дней. Кошмар. И еще запомнившаяся фраза: «Ирония – прекрасное наружное лекарство, но не внутреннее».

Пятница, 13 января

О том, что это «черная пятница», я подумал только на следующий день, но постольку-поскольку я решил для себя не бояться этого дня, то и пошел в ЦК. Выложил все, что думаю, по поводу безобразий с картиной. Поговорили и о «Кузькине», и о слухах. Пока все перестановки не подтверждаются.

А потом были «посиделки» в Доме литераторов. Литераторов я, правда, как-то не заметил, но Фрейлихи и играли, и танцевали. Встретил Радика Фиша. А у стойки бара увидел белый в невероятную клетку свитер, какие-то рыжие брюки и огромные замшевые буцы – Евтушенко. Как-то даже здороваться не захотелось.

Суббота, 14 января

Самое смешное, что мой поход в ЦК немедленно произвел фантастическое действие. Мне позвонили подряд Баринов, Белов и Егоров. Все клялись в любви и сокрушались по поводу такого безобразия с картиной. Уже в понедельник будут всяческие решения. Посмотрим.

Все-таки фраза: «Руководить и отвечать – это каждый дурак сумеет, а вот руководить так, чтобы ни за что не отвечать, – тут с умом надо» – бессмертна.

Зима. Елка стоит в углу, и с нее осыпаются иголочки. Покойников тоже обряжают перед смертью. Скоро мы ее разденем и вынесем, и она умрет. В этом различие. Покойников раздевают бандиты, а елки люди.

Воскресенье, 15 января

Так ведь вот скажешь: у меня с визитом (весьма занимательным) была жена посла СССР в республике Чад, по старым временам засмеешься, а теперь это Лена Козловская. Все равно смешно. «Обслуживание хорошее», – это ее слова.

Были на обеде у Ванды[16]. Было очень вкусно и очень трогательно. Лидка[17] растет и уже стесняется своих зубов. Я говорил. Все норовит прикрыть их губкой.

Только было поразительно грустно. У Ванды везде портреты папы и мамы. И еще она дала мне журнал, в котором написано о папе. Так вдруг стало жалко его. Зачем я с ним спорил. И главное, знал, что спорить не надо, буду жалеть, а все же спорил. И в этом, как ни странно, продолжение жизни.

Понедельник, 16 января

В историю с картиной влез уже и Баринов, и Головня, в кабинете которого мы оказались с утра. Решено устроить премьеру в России на единственной существующей копии. Это, конечно, чтобы заткнуть всем глаза.

Образовалась даже форма ответственного работника – это черный костюм и белая рубашка. Очевидно, для ежеминутной готовности идти к более высокому начальству или на прием.

Умер Глеб Романов. Умер на улице от разрыва сердца. Странная это штука. Помню, как он пришел в институт. Помню, как играл на аккордеоне, подаренном Тито. Как пел в «Зимней сказке»: «Доктора мне не зовите, сына не возвратить». Так оно и получилось.

Вторник, 17 января

В 9 часов смотрели фильм в кинотеатре «Россия», из серьезных людей был только Сухаревич (?). Очень раздражали какие-то бородатые юнцы, которые сидели впереди и все время разговаривали. Копия «Тамани» покраснела. Я шучу, что от стыда за Комитет. Потом загулял Сухаревич. Довольно долго проговорили. Он умный дядька. Смешно ответил Кочетову, когда его выгоняли из «Октября»: «Тот, кто не разделяет вашу точку зрения, – тот враг, а кто выше вас классом – тот классовый враг».

Потом приехал на пленум. Ну что же, и снова Кладо. Сидит красный налитой Романов, который того и гляди лопнет. А разговор все о том же, как на луне. Будто ничего и не говорили до этого.

Среда, 18 января

Понемножку сваливаюсь на дневник. А ведь хотел не этого.

Повез письмо тов. Павлову. Вошел в вестибюль на улице Кирова. Много венков, бюллетень в траурной рамочке. Кто-то помер. Слава богу, не Павлов. А кругом суета чиновников. Движущийся непрерывно лифт. Подчеркнутая простота дощечек… Секретарь сидит за каким-то длинным барьером, и у него совершенно ничего нет на столе. А в комнате рядом помощник, тов. Алинов (?) в голубой рубашке. И, конечно, недовольное выражение лица, и, конечно, впечатление одолжения, и, конечно, позвоните завтра. Деревянные двери и функции вместо людей. А двери как гробы, а ведь за ними неплохие люди. Но с ними невозможно установить контакты.

Четверг, 19 января

Станция обслуживания. «Есть у вас уголочки на двери». «Нет, что вы? И не бывает». «А ребята говорят: “Есть на складе”». «Нет». А через 5 минут они лежат у меня в багажнике. На глазах у всех их сперли, положили, но, конечно, не из идеалистических побуждений. На станции стоял «Мерседес», сделанный по заказу Гитлера.

Вечером «Горит ли Париж?». Разозлился страшно. Вот уж поистине бессмертная комедия «Горе от ума». Но как держится Рене Клеман. С какой уверенностью создателя грандиозного фильма. А мы работаем, работаем и потом как бедные ученики. И приехал-то он на деньги Paramount. А мы рукоплещем. Пол-Европы освободили, а рукоплещем освобождению Парижа. Смех.

Пятница, 20 января

Смотрел «Дневные звезды» Таланкина. Больше всего поразило в картине то, что из нее вырезали. Вся картина со сложным поэтическим ходом на ассоциациях по поводу детоубийства (царевич Дмитрий), дети, проходящие мимо плаката «Родина-мать, спаси», и т. д. И вот главное место, где женщина в лагере теряет в результате ненормальных родов способность рожать, – это место вырезано – побей меня бог. Картина уничтожена. Картины нет. Ощущение сознательного разбоя. Грустно это все, ведь он же делал «за». Даже не скрывал этого. А ему взяли и отрубили необходимейшую часть тела. А вечером смотрел «В городе С.» – доказательство полной импотенции Хейфица.

Суббота, 21 января

Вчера, наконец, появилась бутылка из-под кьянти, которую забрал Галаджев. Я очень радовался, она стояла в прихожей. А сегодня… Я решил ее повесить на старое место. Только начиная эту операцию, я сказал: «Сейчас разобью». Нина попросила оставить. Но я, конечно, полез на табуретку. Я ясно представил себе, как вдеваю в петлю веревочку, окружаю веревочкой трубу и в тот момент, когда буду завязывать, для чего мне придется освободить обе руки, – веревочка выскользнет, и бутылка разобьется. Все произошло абсолютно так, как предполагал. На все понадобились считанные секунды. У меня было состояние какой-то обреченности. Я даже не боролся, и у меня было ощущение, что я не могу ничего сделать, как во сне, когда убегаешь и не можешь бежать.

Воскресенье, 22 января

Бывает вдруг. Вот ведь и воскресенье, и солнце за окном, а в душе вдруг начинает зреть ярость, и непонятно откуда. Очевидно, все-таки от какого-то бессмысленного стучания об стенку головой. И все начинает казаться ненужным и бессмысленным. Так и сегодня было. Пришел с утра (?). Так ничего и не решили. Потом пришли Володя со Светой. Потом поехали справлять день рождения к маме. А потом приехали. Начал разбирать книги и журналы и поругался с Нинкой. Вот уж воистину, чем ты лучше, чем к тебе хуже. Начала раздражать какая-то полная уверенность в собственной правоте и непогрешимости. Захотелось что-то сломать, что-то разрушить, кого-нибудь ударить. Так оно и прошло воскресенье. И на один день осталось меньше жить.

Понедельник, 23 января

– Ты знаешь, она сидела в этой комнате и такая вся какая-то старая, бедная, маленькая. И какая-то нищета во всем. Прямо страшно было. Я ее даже не узнала, – это говорит Фаина Мацкина, бывший комсорг ВГИКа. Я пришел к ней на телевидение договориться о передаче. А она рассказывает мне о Марине Ковалевой[18], которая недавно вела кинопанораму. – И ты знаешь, а я вспомнила, как я пришла к вам, и она сидела в качалке. А кругом был изумительный дом, красивая квартира, ты, чуд́ ные родители и такая теплота в этом доме. И я подумала, как же ты? Зачем же оставила этот свой дом? Зачем поломала всю свою жизнь так бездарно, так глупо.

И она все причитала и причитала. Явно сопоставляя: а что бы сделала я?.. А я молчал.

Вторник, 24 января

В Союзе встреча с Рене Клеманом. Из интересных его высказываний:

«Установлено, что чем выше уровень жизни в стране, тем меньше люди ходят в кино».

Мне не захотелось с ним спорить по поводу картины, которая мне очень не понравилась, потому что все стало ясно, когда он сказал, что даже в контракте было оговорено, что он не может спорить с продюсером. Он очень искренне говорил о том, что тронут приемом. А самое интересное из его высказываний сводилось к тому, что в ответ на вопрос Ларисы Шепитько он долго отвечал, и смысл его ответа можно выразить одной фразой: «Самокритика для нас непозволительная роскошь». Вот откуда и идет его уверенность.

Среда, 25 января

Андрею 10 лет. Обычно в этот день я убегаю из дома, так как дом попадает во владение ребят. Но сегодня Андрей болен, но на ногах, и поэтому день рождения все равно состоится в уменьшенных масштабах. Приходит Маша, Наташа и Галаджевы.

В результате у Андрея в руках не 1 катер, о котором он мечтал, а 4. Все с электромоторами, да еще лодки. А потом мы удивляемся, что дети избалованы.

Приходит еще и Кони Вольф со своим сценаристом. Итак, одни сидят на кухне, а мы с Кони – в столовой. Под красный фонарь пьем рябиновку до 4-х утра, а в 9 надо быть на студии.

Сыну 10 лет!!!

Четверг, 26 января

Еле встал. Но надо. В 9 у Ото(?)джанова. Смешная репетиция. Сцены в курилке. Актеры хорошие, расфантазировались и в такие высокие материи ушли, что даже сам Станиславский не разобрался бы. А потом стали уходить. Главный актер Воронов спрашивает: а сколько съемочных дней?

– Два.

– О нет, я не буду сниматься.

А ставка у него 40 руб. Вот и все высокие материи.

Поехал в Союз. Голова болит все больше и больше. И одна мечта в голове: доехать бы до дому. И вот, наконец, доехал. Поставил машину в гараж. Запер. Путь до дома казался бесконечным. Ну, вот уже и в парадном. Уже за газетами лезу. Сейчас лифт, обед, тапочки. Ан нет, ключ от гаража оставил в замке. Надо идти обратно. Так и уходят минуты.

Пятница, 27 января

Поразительное это дело: телевидение. Вроде бы не с чего волноваться, а все равно волнуешься. Нужно было выступить в «Московских новостях». Далее 2 минуты, потом 2,5. А говорил я в результате всего 1,5. Очень было интересно следить за дикторами. Первый совсем молодой парень. Явно волновался. Ждал. Наконец заговорил, очень спокойно вроде бы, а другой вошел буквально за секунду до своего выхода в эфир и сразу же стал работать. Почти не смотрит на монитор и тем не менее чувствует, когда надо начинать. Потом я все же заметил, что руки у него потные, дрожат. Когда включили меня, был какой-то шок, а потом все же сделал то, о чем условились с Андреем. Взялся за бороду. Андрей, сидя дома, заявил: «Условный знак».

Суббота, 28 января

Юбилей журнала «Искусство кино». Выступают Драбкина, Нагибин, Ахмадуллина, Евтушенко, Ульянов, Антонов, Паперный. А по ходу еще фильм о Дзиге Вертове, включающий самоубийство Маяковского, и реконструкция «Бежина луга». А Драбкина читает стихотворение «Хорошее отношение к лошадям» и дарит огурец с напоминанием о Лапуте Свифта. Ахмадуллина в черном платье, обтягивающем большой бюст. Копна рыжих волос и слезы после чтения стихов. Евтушенко в голубом костюме и рубашка в крапинку. Нагибин в малиновом костюме. А на сцене Кармен, Юткевич и Козинцев. Очень страшно смотреть «Бежин луг». Впечатление, что вернулся в далекое, далекое детство. Дарил торт. Пришлось сказать: Евтушенко съесть невозможно, а этот торт – пожалуйста.

Воскресенье, 29 января

Полдня монтировал колесо. Извлек 2 гвоздя. Они, наверное, давно сидели в покрышке, а я возил, возил их, и они медленно добирались до камеры. Это, наверное, как наши «зубные боли в сердце». Они торчат и постепенно добираются до сердца. И вдруг сердце рвется и сникает, как камера. Только камеру можно заменить.

Вечером добрался до Болшева. До уныния те же люди, те же дети. И было очень приятно ни разу не проиграть в бильярд. А почему всегда, когда бьешь, то чувствуешь – попадешь или не попадешь. От верно взятого направления. Есть много хороших звуков в жизни. Треск ломающегося льда, плеск весел о воду, шум дождя о крышу, потрескивание костра и, между прочим, лязг шара о дужку лузы.

Понедельник, 30 января

Все-таки понедельник – тяжелый день. Все как думал: Берова[19] не может приехать на премьеру. «Воспаление мочевого пузыря». Ясно – аборт. Вечером звонит папа. Ну конечно, аборт. Этот дурак ее Гришенька… Побил бы его, правда, отец сказал, что сделал бы с ним еще хуже.

Вечером еле успел. Доронина читала Цветаеву. В черном костюме на бежевом фоне. Так читать нельзя. Стиха нет. С трудом пробивался к смыслу и стиху через игру и неправильную расстановку слов. А стихи гениальные. Это-то уж во всяком случае точно. Особенно рассуждение. Вам может понравиться или не понравиться. Но хорошо это или плохо, может сказать только мастер. Или «все поэты – жиды». Или «желают тела, а мы друг для друга – души».

Вторник, 31 января

В «Учительской газете» появилась статья. Честно говоря, когда прочел, то как будто съел жабу. Какая-то сволочь – Логинов – написала о картине. Это накануне премьеры. Статья издевательская и нечестная. Все успокаивали, а у меня сердце останавливалось. Началось, думал я. Потому что всю неиспользованную энергию по поводу «Войны и мира» они теперь бросят на меня. Как-то было очень обидно. А потом поехал в кинотеатр и как-то успокоился. Приходили люди подряд и все просили и просили билетиков. Принесли заявку из АН СССР из отдела кибернетики и т. д. Выяснилось, что все предназначавшиеся нам билеты ликвидированы. Все это не могло не повлиять на меня и сняло впечатление от статьи. Все в кинотеатре довольны.

Среда, 1 февраля

Сегодня премьера. С утра поехал за Сильвией[20]. Что делать?! Премьера в общем удалась. Хотя если говорить о моем ощущении, то мне показалось, что зал был несколько холоден. Но сам зал с 2 500 людьми производит впечатление устрашающее. Продано в этот 1 кинотеатр 480 000 билетов. До 1 апреля. Говорил ничего. Сказал о работе, о трех летах нашей жизни, о гордости. По единодушному мнению, говорил хорошо. Потом был небольшой банкетик внизу в кафе. Получилось как-то очень тепло и хорошо. Пели, читали стихи. А потом поехали ко мне. Просидели до 6 утра. Было хорошо и грустно, что все уже кончилось. Я заметил: 3 категории оценивают фильм – советская власть, критика, зритель. Если советская власть + критика – хорошо, то зритель – плохо. Если советская власть + зритель хорошо, критика – плохо. Если зритель + критика – хорошо, советская власть – плохо. У меня второй случай.

Четверг, 2 февраля

Сегодня многие звонили. Звонили Бояровы. Всем понравился фильм. И будто бы сидящие за спиной молодые люди сказали, что «такие честные фильмы сейчас не делают». Звонил Парфенов. Очень хвалил. Звонил Кириллу[21] Раевский. Тоже хвалил. А самому мне противно. Был бы Печорин – был бы потрясающий фильм. А так это все насколько мы ловко обманули, и только.

Так хочется, чтобы все получилось с Черновым[22]. Поехали в Комитет, и все было вроде так легко. Удалось встретить Тарасова, и он пообещал все сделать. Вечером произошла смешная история. Смотрели фигурное катание. Я ждал, ждал Белоусову и Протопопова и заснул. Точно. Проспал все от начала до конца. И проснулся с последним тактом музыки. А Нинка спрашивает: «Ну как?» Переутомился премьерой.

Пятница, 3 февраля

Порой, когда идешь домой, ноги сами заворачивают в блочный дом, и, только уже завернув, вспоминаешь, что мамы и папы нет. Я не скажу, что сразу от этого обмираю. Нет, эта мысль приходит как-то просто и естественно. Очевидно, потому что сам уже ощущаешь свое приближение к ним, а не удаление от них. Но просто как-то становится странно, что их нет, и жалко, что они не могут порадоваться нашим радостям.

Может быть, и поэтому, когда переступаешь порог своей квартиры, сразу делается хорошо и тепло оттого, что все на месте и есть кому встретить. Да, мы, конечно, не понимали трагедии отца, когда он приходил в свою квартиру. Как же это мы, такие «тонкие» и «чуткие». Нельзя было его оставлять одного. А Нинка сидела на диване и вязала.

Суббота, 4 февраля

Вот ведь глупо, а все-таки обидно. Нигде не появилось ни одной строчки о премьере, а телевизорщики не передали по телевидению то, что сняли. Я понимаю всю суетность этого дела, и все равно почему-то это смыкается с другими обидами и злит. Самое смешное, что это разозлило даже тов. Романова, и он произнес громоподобную речь о том, какие картины следует хвалить, а какие ругать. И заявил, что на «Героя нашего времени» конную милицию пришлось вызывать и т. д. Господи, ну когда же уже не будешь обращать внимание на все это. Пора бы уже ощутить собственную ценность или наоборот и не валять дурака. Ну что сделаешь, если я никак не могу почувствовать возраст – хорошо это или плохо: кто знает?

Воскресенье, 5 февраля

Утром разбирал книги. Это как встреча со старыми друзьями. Вспоминаешь, где, когда, как нашел ту или иную книгу. Потом поехали с сыном по Москве. Заехали в кинотеатр. Ого-го! – сказал сын, увидев плакаты, висящие через улицу. Вообще-то это как-то действительно странно – смотреть на свою фамилию. Эх, жалко, отец не дожил. Вот уж он бы радовался. Как-то чем дальше, тем больше начинаю я ощущать эту потерю. Прямо кажется, сейчас бы побежал к нему. А ведь больше мы уже не встретимся никогда. Хотя можно ощущать его рядом.

Вечером было фигурное катание. Сначала заявление советского Правительства о Китае, где слова о терпении, которое не беспредельно, а потом Габи Зайферт и остальные чародеи. В том, что это рядом, весь наш век.

Понедельник, 6 февраля

Поехал наконец в автомобильный магазин. Да, действительно, могу купить машину, и стоит совсем дешево – 5 982 руб., как 1 «Копеечка». Цвет очень плохой, решил подождать. А в душе страх. Сегодня еще можно купить, а завтра?

У Марка[23] первый съемочный день. Сидел и волновался, как дурак. Как за свою картину. А вечером была шапка. Пришел домой, нужно заступиться за артиста. Позвонил Кнебель и Сперантовой, а Нинка стала меня ругать за то, что я говорю с ними выпивши. Слово за слово – и разругались насмерть. А все почему. Потому что она устала и недовольна пробой у Метальникова. А я нервничал и из-за Марка, и из-за машины, и еще черт знает из-за чего. Вообще-то с записками пошла беда. Я ушел от принципа и постепенно скатываюсь к обыкновенному дневнику.

Вторник, 7 февраля

А сегодня было чудо. В феврале месяце – и вдруг настоящая гроза. Неожиданно налетел страшный ветер. Закружила метель, ударила молния, и прогремел гром. Все это я видел собственными глазами из окна студии. К чему бы это. Снежная зима бывает к войне. Это я знаю, а вот с грозой не знаю. Разговоры у всех сейчас крутятся вокруг китайцев. Настроение чрезвычайно тревожное.

Странный я человек. Сегодня подумал, а почему у меня никогда не ломался указатель поворотов. Не прошло и 5 минут, как он сломался. Прямо интересно. Вечером смотрел «Выстрел». Господи, какую котлету сделала бы из меня критика, если бы я поставил что-нибудь подобное. А здесь люди выходят на сцену и кланяются. Можно сгореть со стыда. Бедный Пушкин.

Среда, 8 февраля

Был вечер памяти Цибульского. Приехали Станислав Лепартович и Кобелка. Я сказал Лепартовичу, что есть что-то закономерное в жизни и смерти Цибульского. И он со мной согласился, что человек, живший так интенсивно, как Цибульский, не мог жить долго. Он прожил всего 39 лет, но сделал ужасно много.

Он всегда опаздывал на поезда, так как никогда не находил нужным приезжать на станцию вовремя, но всегда прыгал в последний вагон. В этот раз он снимался в студии. Раздался телефонный звонок. Во Вроцлаве искали Цибульского. Искал Нью-Йорк. Цибульский думал, что это шутка. Это оказалась правда, ему предлагали роль в телепостановке. В 4 часа утра он бежал к поезду. Он спешил на спектакль в Варшаву. Он изменил себе и прыгнул во второй от конца вагон. Нога не попала на ступеньку. Он попал между перроном и вагоном. Он еще встал, было немножко крови. Но печень была разорвана.

Четверг, 9 февраля

Болеслав[24] защитил диссертацию. Так странно было смотреть на него, на Колю Чумкина, Прокофьева, Калашникова, который председательствовал.

Болеслав очень волновался, но все было хорошо. Когда он стал благодарить, то чуть не заплакал. А сказал он простую фразу, что хочет поблагодарить тех людей, которых уже нет. Да, это ужасно. Вот и Ванда, и Болеслав уже доктора, а нет отца, для которого это было чуть ли не целью его жизни. Как бы он радовался. Он, конечно, поругал бы кое-что, но был бы счастлив так, как никто.

А вечером был драматический матч ЦСК-Спартак: 0:1, 1:2, 2:3, 3:4, 4:4?! Одни эти цифры все объясняют. Люди прилагают огромное количество усилий, а потом все оказывается 1:1. Одна жизнь – одна смерть.

Пятница, 10 февраля

Более тяжелый день трудно себе представить. Он начался в 6 утра и прошел в бесчисленных метаниях по городу, в результате которых я стал владельцем двух машин. Но везде помогал случай и участие знакомых людей. Магазин. Станция. Сберкасса. Дядя Вася. Магазин. Милиция. Госбанк. Снова магазин – южнопортовский, где машины. Но в результате «серо-бирюзовая», потрясающей красоты стоит в гараже. Как-то обидно за старушку. Она мерзнет у Т. Г.[25] Честно говоря, мне грустно расставаться с ней. Ведь на ней так много пережито. Я расстаюсь с ней, как с человеком, и хочется, чтобы у нее был хороший хозяин. Когда гнал новую машину, на перекрестке подошел милиционер.

– Куда гонишь?

– В гараж. На выставку.

– А-а-а. А есть, которые себе покупают… На какие деньги?..

Суббота, 11 февраля

Расставался с машиной. Вычистил ее, вымыл, и стояла она такая грустная. Когда приехал в ГАИ, то она вяло сопротивлялась. Снимаю номера, и один винт никак не развинчивался. А потом, когда отнес номера, то оказалось, что их к тому же надо разрезать на части большими ножницами. Да еще сделать это самому. Это напоминало аутодафе. Как будто отрубал голову.

Потом ехал на ней по Москве в последний раз. Когда отдал ее мастеру, то тот сел, и тут машина взбунтовалась. Сцепление никак не хотело включаться. Раздавался странный визг шестерни о шестерню. И она никак не хотела трогаться с места. Потом ставил ее на место, последний раз глянул и пошел от нее. У нее был какой-то осуждающий меня взгляд.

Несчастья не ходят в одиночку, и когда пришел домой, то Нина встретила фразой «плохо дело». В свое время я сказал фразу: «Не дай бог, чтобы о картине написал Паперный». Это случилось. Жду завтрашнего дня. Что он принесет.

Воскресенье, 12 февраля

Статья появилась. Самое смешное, что Леня Дульцев[26] принес мне 5 газет. Ему спьяну показалось, что картину чрезвычайно похвалили. И он решил сделать мне приятное. Я уже подумал, не ошиблась ли Шергова. Но выяснилось, что нет, она не ошиблась. Ошибся Дульцев. Статья отвратительная, хулиганская. В прежние времена за такие статьи вызывали на дуэль. А теперь даже в морду не дашь. Воскресенье было испорчено. Как всегда, в голове бродит масса вариантов ответа. Произносятся речи, которые никогда не будут произнесены, и т. д. Я уже знаю, как всегда бывает: если случилось что-нибудь приятное, то обязательно рядом возникнет что-нибудь неприятное. Жизнь уравновешивает. Никогда не надо смеяться над бедой ближнего, а я ведь тоже иногда смеялся над статьями Паперного. Вот сам и попал.

Понедельник, 13 февраля

Утром было очень трудно вставать, не только потому, что черный понедельник, но и потому что накануне было 40 лет Рималису[27]. Стол был царский. И огурцы, и помидоры, и икра, и все остальное. Где он все это достал?

А утром пришлось идти к Романову. Он принял меня быстро. Утешал за статью и объяснял причины ее появления. Очень смешно то, что я уже смирился со статьей, а Анька заставила меня ходить и говорить. Думаю, что результат все же будет. А я все сочиняю ответы. В общем, все происходит так, как я сказал. Живу в Москве, ничего не приобретаю ни в смысле знаний, ни в смысле пользы для дела и все время кручусь как волчок. А неприятности начинают пробиваться все чаще и чаще. Ведь это я сам сказал: «А вот если напишет Паперный».

Вторник, 14 февраля

Целый день тер машину. Нужно было ее зарегистрировать. Что и удалось в конце концов. Она такая красивая, что на ней страшно ездить. Когда ехал по улице, то ощущение, что все смотрят и думают, откуда он такие деньги взял. Интересно будет узнать, что мне с ней предстоит. Этого никто не знает. Мало ли что может произойти.

Вечером пришли ребятишки из детской школы-интерната для детей со слабым зрением. Я им должен был рассказывать что-нибудь про войну. Ну что рассказывать, и так это странно, что сам становишься историей. Потом вспомнил, как мы ходили. Пришлось рассказывать. Напоил их чаем и накормил пирогом. Подарил книжку. Чего-то жалко их было.

Среда, 15 февраля

Становлюсь неаккуратным. Записываю не каждый день и вот сейчас мучаюсь, вспоминая, а что же было 3 дня назад. И ничего не могу вспомнить. Словно этого дня и не было. А ведь он был. Думаю, что ездил на завод к Марку[28], на съемку, и очень расстроился. Он совершенно не умеет работать с актером. И не понимает, как это делается. А мне трудно вмешиваться. Как всегда, на меня огромное впечатление произвел завод. Обрабатывают тяжелейшие детали. И так все спокойно. Кажется, что на территории черт ногу сломит. Но во всем ощущается какой-то порядок и воля. И каждый раз, как всегда, когда я бываю на заводе, возникает мысль о том, что мы колоссальные должники. Все-таки все ценности на земле создаются этими людьми. Смешно, что в цехе киоск с конфетами и папиросами…

Четверг, 16 февраля

Приехали чехи. Поледняк, Пурш, Дубровский и т. д. Утром были на студии. Смотрел вместе с ними «Журналиста». Очень здорово играют артисты. Точно. Достоверно. Есть, конечно, подставка. Потому что все-таки это история «Золушки». Но получал какое-то эмоциональное удовольствие от поразительной похожести происходящего на экране.

Пятница, 17 февраля

Вечером с чехами пошел смотреть картину. Все-таки очень это странное ощущение – идти смотреть свой фильм. Сидит 2 500 человек, и ты среди них. Ты смотришь и слушаешь, как они дышат, о чем они думают. И они – никто – даже не догадываются, что ты сидишь здесь. А потом они выходят и бросаются репликами, и ты слушаешь. В общем, смотрят картину хорошо. Правда, смеются там, где и не ожидаешь, но это хороший смех. И смотрят очень внимательно, с ощущением уважения. Чехам понравилось, по-моему, очень искренне. Потом были в ресторане, и я узнал, что мой сын уже договорился с Серегой[29], что они будут режиссерами.

Суббота, 18 февраля

Да, мальчишки все-таки поразительные. Я с радостью замечаю, что при всех недостатках характера Андрей все же воспитан лучше, чем многие другие. Ну, например, он ни разу во время сегодняшней репетиции не сделал ни одного замечания Сережке. А тот позволял себе даже сказать: «Андрей, а ты здесь должен сделать паузу» и т. д., демонстрируя мне свою опытность.

Но вечером, когда я сделал замечание Андрею о семечках, которые он грыз, – получил вдруг ответ. Он собирался с этим ответом: «Но ты же вот куришь, хоть мы тебе и делаем замечания». Я, конечно, зря орал на него, когда он стал что-то говорить снова. Он ушел и уже не появлялся. Шла передача о Смоктуновском. Вел Баталов… с бородой.

Воскресенье, 19 февраля

Целый день сидел дома и думал: только бы никто меня не тронул. Но, конечно, позвонил Володя Депуев, и покой кончился. К середине дня он пришел. Между прочим, до этого я разбил банку в шкафу. Она упала на пол уборной и разлетелась на мелкие куски. Когда вошел Володя, у него в руках что-то было, а я торопился жарить картошку и смотреть хоккей. Выхватил у него из рук бутылку, но оказалось, что их 2. И одна с коньяком разлетелась вдребезги. Когда сели за стол и стали пить рябиновку[30], вдруг раздался взрыв. Это лопнуло стекло у газовой плиты. Согласитесь сами, что должно произойти что-то сверхъестественно хорошее. Иначе зачем же так много битого стекла. Даже интересно, что произойдет. А может быть, и ничего, и тогда это стекло будет жалко: зря били.

Понедельник, 20 февраля

Начал читать статью Станислава Лема «Будущее человечества». О двух альтернативах, стоящих перед человечеством. Очень такая веселая статья, которая убедительно доказывает, что все и очень скоро может прикончиться. А мы все суетимся. Хотя в общем общественная жизнь, продолжающаяся в старых формах, как-то понемногу отмирает. Явно нужны и новые формы, но главное – новое содержание. В этом вопросе мы как-то не боимся говорить о форме. Гораздо больше боимся говорить о содержании. Я вот, например, предложил дискуссию «Талант и общество». Да еще ораторов надлежащих. Но ее, конечно, не будет. Вечером позвонили Надя и Виктор. Принесли чудный пирог. Дискуссия продолжалась, и истину опять искали на дне. Так и не нашли. Я заснул за столом.

Вторник, 21 февраля

2 впечатления. Они, казалось бы, совсем не связаны. И тем не менее из этого складывается жизнь, и еще из третьего, но о нем помолчим.

Репетировал с мальчишками, и вот как заметно, насколько Андрей тоньше, умнее и лучше воспитан. Он точен. Он идет от мысли, а не от формы, а ему всего 10 лет. Я заметил, как Нинка, сидя на стуле у двери, чуть не заплакала от радости. Но только бы воспитать неискалеченную душу.

А второе – в университете Лумумбы задали вопрос о статье Паперного. Надо же. И пришлось отвечать. Только было впечатление, что я разговариваю с кем-то одним враждебным и злым, сидящим в зале. А на меня смотрели глаза из массы черных лиц и ничего, по-моему, не понимали.

Среда, 22 февраля

Обсуждали картину Кончаловского. Я твердо знал, что выступать не надо. Но первым выступил Столяров. Что он говорил. Это ужас. Причем начал говорить с того, что будет говорить искренне. А потом произносил речь, как самый плохой редактор. Сказал, в частности, что никто не поверит, что этот народ победил. Это дало возможность мне сострить по поводу того, что здесь ошибки не будет, потому что все уже знают, что мы победили, и т. д. Самое смешное, что я точно знал, что никому мое выступление пользы не принесет, а мне принесет только вред. И все равно сдержаться не мог. Что это такое.

А потом было 80 лет тете Ане. Был Виктор Шувалов[31]. Рассказывал про то, что его хоккеист купил «гандероб», что с ними можно выиграть.

Четверг, 23 февраля

Летим, до Душанбе 5 часов лету. Удивительные стюардессы, которые стараются выяснить характер и нисколько не думают об удобствах пассажиров. Тон категорический и уничтожающий. Прилетаем в Душанбе после 5 часов лету. Это, конечно, вечное чудо. Оказывается, что в Душанбе разница с Москвой 3 часа. И поэтому вечер. Нас везут в дома ЦК. Огромный участок. В воротах милиционер, отдающий честь. Комната на трех человек и биллиард. Мы устали, но перед спаньем обязательные споры. Душанбе расположен в долине среди гор на высоте 700 м над уровнем моря. Все-таки это великое чудо – утром быть в Москве, а через 5 часов в другом мире. Встречали все. Боря Кимиагаров с гайморитом. Восток…

Пятница, 24 февраля

Открытие пленума. Но с утра в течение 7 часов мы смотрим фильмы. Зал душный, тяжелый. Посередине просмотров обед. Здесь же, на студии. Очень вкусны суп и плов, который мы уже ели вчера. Картины ужасающие, но все как у больших. Города мы, естественно, не видим. Но то, что видим на экране, остается таким же, как и в других местах. Это удивительно. Кругом сплошная экзотика, а на экране среднеевропейские штампы. Смертельно хочется спать. Здесь отличный климат, тем не менее и вчера мы даже ели дыню. Это в феврале-то месяце. По первому впечатлению здесь люди прямо из феодализма шагнули в социализм. Это очень занимательно.

Суббота, 25 февраля

Был пленум. Я выступал. Говорил со всем возможным уважением. Что же удивило. Выступали, в общем, на хорошем уровне. В короткий перерыв нас ждал крайслер с шофером Витей. Шикарная черная огромная машина. Шофер любит ее до бесконечности. Приехали на ней в магазин, купили ичиги и бубны, которые называются дойры, и потом поехали на юбилей тов. Рыжего. Это очень смешно. Сидит маленький лопоухий человек. Оказалось, что он работает уже 35 лет и все его знают. А жена большая блондинка. Он женился на ней в Ростове, она была горничной. Это было как пародия на юбилей. Были адреса и все остальное. А человек сидел в кресле и хлопал ушами. А потом он говорил. А фамилия его все-таки Рыжий. Все мы, в конце концов, рыжие.

Воскресенье, 26 февраля

У нас был свободный день, но именно в него-то и пошел дождь, да еще с градом. Поехали на рынок. Это чуд́ ное зрелище, так как есть ощущение старины. Продают каких-то куропаток совершенно невероятной расцветки, нюхательный табак и палочки для писания. Наконец-то я узнал, что я украл из комнаты Сергея Михайловича в день его смерти. Сидели в рыночной чайхане, ели какие-то непонятные пирожки, которые пекутся на раскаленной глине. А вообще все производит впечатление строя предыдущего, только названия переменились и форма. Бродят потрясающие старики с поразительными бородами в невероятных халатах. Идут ослы, бегают ребятишки, а рядом стоит наш крайслер, как корабль, заплывший сюда из какого-то другого невероятного мира. Вот это контрасты.

Понедельник, 27 февраля

Конечно, крайслер в конце концов сломался, и мы еле-еле успели на вокзал, остановив первое попавшееся такси. Смешно это все. Эти коттеджи в яблоневом саду, аллеи из винограда и пользующиеся этим люди.

В самолете была такая жара, что думал о приближающейся смерти. Очень долго летели над горами. Под крылом первозданный хаос и ни одного человека. Снег. Ущелья, вершины расщелины. Впечатление, будто кто-то взял и двинул всю землю. Страшно подумать, а вдруг откажет мотор, или, например, представить всю землю в таком виде. Летим 5 часов, 3 400 км. Когда прилетаем в Москву, то в Москве на 3 часа время меньше. Значит, летели 2 часа. Долго не подают трап. А потом спать, спать, спать.

Вторник, 28 февраля

Последний день зимы. Ну, вот и погнали нас из Комитета. Смешно. Очень уж понятен выбор. Кулиджанов, Герасимов, Бондарчук, Копалин, Романов, Солнцева?! Жалко. Эта работа мне нравилась. Можно было сделать что-то реальное.

В общем, положение ясное. Нужно как можно скорее приниматься за работу. Иначе будут посещать всякие честолюбивые мысли, которые осуществлять я неспособен. Это уже ясно. В 44 года уже начинаешь разбираться, что есть подлинная ценность, а что есть мнимая.

Жить одной жизнью с природой – это не то же самое, что жить одной жизнью с обществом. Приносить радость другим – это еще не значит быть полезным гражданином в общепринятом понятии. К черту философию, и да здравствует весна!

Четверг, 2 марта

Странно и страшно. Почему-то все чаще и чаще вспоминаю папу и маму. Каждый раз, когда делаю что-то, как отец. Мгновенно он возникает в голове. Сяду ли есть. Мою ли посуду. Расстраиваюсь ли по пустякам. И еще страшная мысль посещает. Если бы он прочитал все эти статьи, которые на меня посыпались. Представляю, что бы он говорил и как бы он переживал, а одновременно думаю, как бы он радовался, если бы увидел плакаты, перетянутые через улицу Горького. Увидел рекламу. А странно то, что вот их нет, а жизнь идет, будто ничего не случилось. Сколько произошло событий, которые они никогда не увидят и никогда о них не узнают. Китай, поездки, Душанбе, фигурное катание и т. д., и т. д.

Суббота, 4 марта

Сегодня югославский день. Пришлось надеть галстук. Представлял их в Доме кино. Кстати, показали там картину об учительнице, которая учит говорить глухонемых детей. Поразительная женщина. Святая. Когда я представлял югославов, я решился от их имени поблагодарить ее. И получилось это очень хорошо. Весь зал дружно поддержал.

Потом был ужин дома. Приехал Папанов. Много, очень много выпили. И спорили, спорили. В особенности с Клопчичем, который сделал картину «История, которой не было». Говорим совершенно на разных языках, и объяснить ему ничего невозможно. Он живет в другом совершенно круге мыслей. Это трудно. А еще Боря Анфиев (?), который целовал советника по культуре Югославии.

Воскресенье, 5 марта

Югославы ходили в кино на мою картину. Очень, наверное, было смешно со стороны смотреть, как я торговал билетами на картину, один из них не пришел. Потом летел домой. Были показательные выступления фигуристов. Совершенно поразительно катались Белоусова и Протопопов. Прекрасна была Габи Зайферт. Но все время в голове крутилось: как смотрят сейчас в деревнях. Что говорят? А потом был хоккей Канада – ЧССР. Вот это побоище. Играли так, словно от этого зависело первенство мира. Славка позвонил поделиться впечатлениями. Разглядели у них грязную игру. А Колька прислал с Байконура огромного судака. Мы думали, что он поймал. А он купил, так как просит прислать денег.

Понедельник, 6 марта

Стол был накрыт в «Арагви». Всего было в обрез. Так что когда пришли опоздавшие, то кормить и поить было нечем. Конечно, произносились высокие тосты, и как это ни странно, то все-таки самые молодые были я и Габай. Черт его знает, отчего это происходит. А потом появился Л. К.[32] Он вошел важный, медлительный и столь же важно произнес очень важный тост. О том, что в страну лучше приезжать во второй раз, а не в первый. Самое прекрасное было, когда мы выпили. На нем была шапка из распределителя и лисья шуба, покрытая современным заменителем. Вспоминали могилы.

А вечером по телевизору шел рассказ о матери, потерявшей 9 сыновей. Удержаться и не плакать не могли.

Вторник, 7 марта

Не успел проводить югославов, Нина уговорила пойти на «Мужчину и женщину» Лелюша. Пошел. Выходим после картины на улицу. И стоит – кто бы вы думали? Милош Недбал. Я чуть не упал в обморок. Ну, конечно, снова все прелести с приезжающими друзьями. Хотя его мне было как-то приятно видеть.

Стояли потом с Наташей Фатеевой. Ждали ее машину. Подъехал «Бюик-65». Длинный, как пароход. Черный, как рояль. С зелеными стеклами. С переднего сиденья вышел человек, молодой, рыжий, довольно бесцветный. Ужасно знакомый. А вы не помните трех мушкетеров с Валдая? Я вспомнил трех физиков. Потом вышел Егоров. В коротеньком пальто. Этакий пижончик. Очень, очень молодой, маленький, аккуратный, улыбающийся. А Наташка сильно старше.

Среда, 8 марта

День женщины, который мужики превратили в свой праздник. Количество пьяных невероятное. С утра сломался телефон, и благодаря этому я смог заняться автомобилем. Наломался страшно, но потом все-таки дозвонился к Недбалу, и пришлось ехать к Большому театру. Машину было жалко, она чистая, поэтому поехал пешком и все проклял. Огромная очередь. Наконец доехали до Украины. Пробиться в зал совершенно невозможно, но все же пробились. А потом начались главные события. Когда вышел, чтобы ехать домой, снова очередь. Подошли негры. Пьяная негритянка пыталась пролезть без очереди. Чуть не подрался. Это ужасно смешно. Она говорила по-русски. Но я железно стоял. Усадил женщину. А сам поехал в компании двух монголов.

Четверг, 9 марта

С утра сумасшедший дом. В 3:20 надо встречать югославов с поезда. А потом мчаться на аэродром. Успели за 20 минут до отлета. Потом поехал на станцию делать автомобиль. И тут открылась прекрасная вещь. Выяснилось, что у меня нет жиклера ускорителя. И бензин выплескивался на раскаленную трубу. Каждую минуту машина могла загореться. Это все прекрасно.

Пришел на студию. Бритиков идет с пол-литром выборовой. Ну, конечно, объединились, и пошла плясать губерния. Участвовали наши супруги и Женя Григорьев. И снова Бритиков стал плакать, рассказывая всякие истории. Женька очень хорошо слушал и очень интересно говорил об «Июльском дожде». Говорят, он очень смешно выступал в Доме кино.

Пятница, 10 марта

Ездил в Донской мерить протез новой конструкции. Сидели четверо безногих. Среди них две женщины. Вели разговор. Если бы кто услышал, помер бы от страха. Уговаривали парня, что нет ничего страшного в том, что он без ноги. А началось у него все с маленькой язвы, кончилось выше колена. Молодая женщина с милым лицом, попавшая под поезд, сказала: «Мне тоже 3 раза резали. Ничего. На одну руку ребенка, в другую – сумку и иду. Подумаешь!» «А мне вот тоже», – сказал маленький с очень высокой ампутацией. Баба с двумя ногами сказала: «А у него-то, – показала на сына, – черви завелись». «Черви – это хорошо, – сказал маленький, – их специально заводят, они гной отсасывают. У меня их много было. Прямо рукой выгребал». Я вышел на улицу. На улице была весна. Шли студенты. Весело смеялись.

Суббота, 11 марта

Так хорошо, когда что-то сделаешь сам. Повозился с машиной, и хоть это все в грязи и в мазуте, но так приятно потом в нее сесть.

Вчера я был на концерте Ножкина. То, что он делает, абсолютно уникально, хотя первое впечатление осталось сильней, за исключением песни «Тетя Нюша». Есть у него в интонации что-то обреченное и жалкое, но от этого не противно, а наоборот.

Вечером в Институте электронной техники долго говорили о фильме. Ощущение, что им фильм понравился. Очень терпеливо слушали. Очень хорошо говорил Сашка Орлов. Он был в прелестном костюме. Едет, паразит, в Монреаль на 2 месяца. А говорил хорошо о том, что меня обожгло высказывание Паперного. Ну так это действительно так.

Воскресенье, 12 марта

Саша Орлов уговорил идти на бега. Пошли, и самое интересное, что, дав Сашке по 10 руб. – а были еще Володя и Света, – выиграли уже в первом заезде, потом во втором, потом в третьем, причем в третьем выиграли уже 61 руб. Но самое интересное, как Мишка Садкович предложил Саше купить полбилета с уже выигранной лошадью. Хотел 5 руб. Сашка уговорил его за 1 руб. Я смотрел на Мишку. Потому что как это ни странно, но лошадь по имени Гравюра, которую мы ждали, шла первой. Она шла первой всю дистанцию, а выдача благодаря этому становилась не менее 900 руб. Мишка аж побелел. Но надо же было, чтобы в самом конце ее обошла другая лошадь на 3/4 корпуса. Потом пошли к нам.

Понедельник, 13 марта

Понедельник, да еще 13-е. В этот день идти просить не стоит.

Вот так бывает, что не могу вспомнить ничего примечательного в этом дне. Кроме того, что утром приехал А. П. Чернов. Потом были на студии, хлопотал о его ставке и получил в руки сценарий. На мой взгляд, очень хороший. Неужели это судьба. 13-го в понедельник. И называется он «Журавль в небе, или Доживем до понедельника». Проглотил его на ночь глядя и ни на секунду не поперхнулся. Умно, остро, настоящий сценарий. Кто такой этой Полонский, не знаю. Думаю, что надо ставить. Жалко, конечно, осени, ну ничего, будет лето, и потом зима. Странно, на самом деле, что это произошло в понедельник и 13-го. Сергей Михайлович опять смеется.

Вторник, 14 марта

Сумасшедший день. В 7 часов на ногах. В 9 уже у Романова. Но тот опоздал. Томительные ожидания. Потом ясно, что не попадешь. В конце концов попал. Загадал, если первое дело выйдет, то выйдет все. И вышло. Романов подписал письмо о Чернове. Был смешной разговор. Он почему-то очень резко отозвался о Караганове. Видно, допекли его.

Потом началась гонка.

А вечером, поругавшись с Нинкой, бросился в Датское посольство. Все чинно, мирно, свечи. Дамы и хорошие русские девушки, которые подают вина. Посол, говорящий по-русски. Послиха длинная, гогочущая, первая дама, от одной мысли о лечь в постель с которой становится скучно. Какая-то странная перепутаница жизни. Век минувший и век нынешний. Словно все играют в какую-то игру. Было очень хорошее вино. Конечно, французское.

Среда, 15 марта

Снова 9 часов. Интурист. Насилу пробился в группу с Колей Рыбниковым. Славка не поедет, чем меня безумно огорчил. Потом репетиция телевидения. Голова уже болит, и, наконец, встреча с учителями. Собралось довольно много народа. Очень интересно и хорошо говорили. Самое интересное, конечно, обороты. Встала одна учительница и зло стала спрашивать, а что я сам хотел и что у меня не вышло. Я думал, уж эта-то разнесет. А она вдруг сказала, что ей все понравилось. И что она многое открыла для себя. Самое интересное – это сочинения, которые устроила одна учительница, и что ребята написали в этих сочинениях. Я был просто потрясен. Они так лихо разбирают фильм и так в общем хорошо.

Завтра передача по телевидению. Конечно, волнуюсь. Волнуюсь главным образом от незнания. Вымылся в ванне, как перед казнью.

Четверг, 16 марта

Фактически целый день ушел на подготовку к передаче по телевидению[33]. А вечером была передача. Передача очень нервная, очень трудная. Я долго говорил, шутя, только бы мне не сказать вместо Эйсымонт[34] – Эйзенштейн, и первое, что сделал, это сказал. Старательно поддерживал кураж. А потом ужасно разозлился, когда редактор сделала мне замечание, что я сказал «во взрослом состоянии». А потом ужасно испугался, когда показалось, что объявил не то. Трудно было, потому что не знал предмета и не был уверен в железной логике прославления. Но режиссура, конечно, фантастическая. Этакая блондинка в очках, уверенная в собственной необходимости, а Нинка меня обложила, и сын, который, как я и думал, смотрел «Капитана Сову», сказал: «Вот никто не знает, что это наш папа».

Пятница, 17 марта

С утра в протезный, в Донской переулок. Протез действительно поразительный. Но, к сожалению, он сразу не пришелся. А раз стали выгибать, уже плохо. Парень 35 лет, здорово ходит, танцует твист и т. д. Ногу оторвало в 1957 году. Показывает пенсионное удостоверение. На нем штамп. Пользуется льготами инвалида Отечественной войны. Оторвало на флоте. Но потом пришел блондин в веснушках с простым деревенским лицом. Без двух ног. Он шел пешком от Калужской до Донского. А работает в Мангышлаке. Причем его туда послали. Когда он снял протезы, то стало и горестно и гордо.

– Дай попить, – сказал.

– Тебе похолоднее?

– Да, давай, у нас ведь только из опреснителя.

– А еда?

– Одни банки.

Этот простой парень дает вам в зубы. Он живет, работает. Его послали.

Суббота, 18 марта

Где я только ни был за этот день. Но главное, что был хоккей. Очень интересно играли с Финляндией. Смотрел по телевизору. Со странным ощущением, что завтра буду сидеть в Вене и смотреть там. А вечером пришла Аня и Г. Н. Сидели. Немножко попили, и Анна очень хорошо рассказывала о себе. Знаешь, ведь я уже 20 лет работаю. Сейчас переводят в старшие сестры. Переходит ли? Знаешь, здесь трудно, в операционной, но интересно. Самые разные случаи бывают каждый день. То гвоздь кто-либо проглотит, то иголку в сердце воткнет, то ножами… Но иголка-то за уголок зацепилась. Мы и вытащили. А сколько платят? 85 руб., а будут 120.

Воскресенье, 19 марта

Так повезло: помыл машину на станции. Потом пришел домой и стал смотреть хоккей СССР – США. Это был очень интересный хоккей. Сначала начали давить американцы, а потом наши их задавили. К вечеру пришли Коля[35], Алла[36] и Славка[37]. Коля довольно крупно был набравшись, а Славка тоскливым взглядом смотрел на нас, так как мы собирались завтра уезжать. Все время приходит мысль о том, что как странно: вот мы сидим в Москве у телевизора и смотрим Вену, а буквально через несколько часов будем сидеть в Вене и смотреть то, что будут передавать в Москву. И все, что сейчас видим черно-белым, станет цветным. Прособирался до часу ночи, поставил будильник на 5 утра и буду теперь ждать, когда он зазвонит.

Понедельник, 20 марта

Ну вот, наконец, мы летим. Обычные утренние сборы. Такси. Аэродром. Самолет как самолет, долетели совершенно незаметно. Но в голове первое время все же сидело то, что произошло вчера и что наложило, конечно, отпечаток на все воскресенье: статья Ираклия Андроникова в «Правде» под названием «Занявшись Кавказом». Даже пожалел, что еду, так хотелось ответить. Но тем не менее самолет благополучно сел в Вене. Летел с нами Бобров[38], который потерял пояс, и мы с Колькой[39] пытались его разыграть, но ничего не вышло. Сразу поели и на стадион. Стадион производит странное впечатление отсутствием народа. Места отличные, и это самое главное. Конечно, встретил Иржину Богдилову. Она болеет за чехов. Гида зовут Рихард Вагнер, и у него во рту полно гороха. Ну вот, о чем мечталось в Москве, произошло.

Вторник, 21 марта

Началось ежедневное бдение. По 4 матча в день. В общем, без привычки это тяжело. В свободное от работы время угнетает народ окружающий. Это черт-те что. А Колька – пьющий мальчишка с наивными идеями и отнюдь не наивной бестактностью, оскорбляющей беспредельно. Ну до чего же интересно, как открываются люди за границей. Из матчей очень интересен был матч Канада – ФРГ. Немцы стояли насмерть. Но канадцы накидали им, а накидав, стали драться. Потом играли ЧССР – Америка. Это тоже было интересно. Чехи играли хорошо. Очень смешны окружающие прогнозы. Все специалисты, каждый все знает, и все ошибаются. Один Бобров тактичен, скромен и умен. Говорит обычно только тогда, когда уверен, и просто и ясно. Петросян[40] и… и в шахматах тоже интриги. Вот ведь смех!

Среда, 22 марта

С утра поехали в Маутхаузен. Ехали по автобану. Как всегда в Европе, прилизанная Европа, прилизанный пейзаж. И разговоры в автобусе, от которых можно сойти с ума. И снова фразы Боброва. Очень смешно сказал про кабанов, которые ходят на свободе.

Маутхаузен. История. Лагерь производит странное впечатление. Он очень маленький. Каменные стены, проволока. Но австрийцы и здесь умудрились все прилизать и вымыть. Один турист даже спросил: а как здесь было? Гид ответил: а так и было. И тот сказал: ничего, еще чистенько. И было в этой интонации: жить можно. Вечером приехал Коля Афанасьев, и поехали по городу. Выехали на гору, с которой видна Вена, Пратер, Ринг. Проехали по району, где пьют молодое вино. Потом заехали домой. Очень смешно рассказала про туфли дочки нашего президента.

Четверг, 23 марта

С утра бродили по улицам, магазинам. Забыл записать, что вчера появился Тихонов. Я даже не удивился. Потому и забыл записать. А в это утро происходила сенсация чемпионата. Играли чехи и финны. Чехи проиграли. Этого никто не ожидал, и даже тренеры не были на игре. В обед все считали, что это розыгрыш, но оказалось, что это правда. Чехи плакали с горя. Финны плакали от радости. Вечером мы смотрели ФРГ – СССР. Был жуткий разгром. Но игра не шла. Борис Майоров получил 5 минут, а немцев уже было жалко. Потом Канада – Америка. Все ждали драки. Но драки не было. Судили русские судьи. Американцы все время вели 1:0. Но потом одно удаление Росса – и все. Счет 3:1. После матча, презрев приглашение капитана Дуная, прорвались со Славкой в пресс-центр. Смотрели по телевизору матч Клей[41] – Фолли. Спектакль с точно разыгранными ролями.

Пятница, 24 марта

В своих блужданиях по городу забрели в маленький кабачок, где нас напоили кофеем, а потом водкой бесплатно. Сегодня заехали туда, отдарились и поехали с одним рыбаком в магазин. Он, наверное, думал, что мы купим у его знакомых полмагазина, а мы купили по леске.

Вечером поехали в отель «Интерконтиненталь» к хоккеистам. Как мы и боялись, Коля взял пакет для медалей. Это было бестактно. А еще задал вопрос о шайбах, кто больше забил. Я тоже вспомнил о том, что моя команда проигрывает. Ребята сидели тихо и очень внимательно слушали. Славка Старшинов так смешно разевал рот. Но вид у них хороший. Борис М. сказал: за что я имею 5 минут (он вчера имел их), это только я знаю. Потом сидели у Майорова в номере. Очень трогательно висели в ванной стираные гетры.

Суббота, 25 марта

С утра до вечера хоккей. Утром ГДР – Америка. Немцы могли выиграть. Но были так счастливы: 0:0, – что это и сказалось на результате. Потом обед, сон и снова на хоккей. У меня грипп, и поэтому все в каком-то тумане и с трудом воспринимается. Но играют СССР – Швеция. Мы изрядно поволновались. Но кончилось все благополучно: 9:1. Этого, по-моему, вполне достаточно. Но очень огорчили Майоров и Старшинов. Ничего у них не получается. Не забивают. От этого злятся. Борис даже клюшкой об лед бил. Потом играли чехи и американцы. На стадионе творилось что-то невероятное. Флаги, лозунги. Приехал наконец Карел Эффа. Канадцев засудили. Не засчитали 2 шайбы. По мнению специалистов, это совершенно неправильно. В особенности первая, за поднятие клюшки выше. Игра вся шла у бортов. Деталь только одна: рыжий Буассон подъехал к упавшему чеху, когда его вели, и стал отрывать руку, чтобы показать отсутствие крови.

Воскресенье, 26 марта

Очень плохо себя чувствую. Ни вставать, ни делать ничего не хочется. Грипп. Надо же, в Вене, тогда, когда завтра решается судьба чемпионата. Днем пересилил себя и пошел смотреть «Живаго». Это ужасно. Дэвид Лин и такая картина. Все враки. Все гнусно. Странненькая Джеральдина Чаплин. Но полный зал. И ни один человек не уходит с четырехчасовой картины. Причем ощущается, что они смотрят ее и думают, что это так и есть, что это все правда. Ходил со Светланой. Она была в таком платье под крокодила, что я чуть не умер. Потом она учила. Оттуда поехал на хоккей ГДР – ФРГ. Гэдээровцы раздолбали своих соперников. Это было интересно, так как в первый раз исполнялся гимн ГДР – фээрговцы стояли. Завтра будет самый главный день, из-за которого мы, собственно, и приехали.

Понедельник, 27 марта

Этот день описывать очень трудно. Это был самый тяжелый день. И один из самых ярких. Сначала чехи сделали ничью со шведами. Причем они вели со счетом 4:1. А сыграли 5:5. А потом начался бой. Судьи судили против нас. И сразу же стали разрушать тройку Викулов – Полупанов – Фирсов. Наши пропустили шайбу. Но потом Фирсов забросил шайбу сверху. Это было так здорово и неожиданно. В третьем периоде я увидел, что Славка стоит с игроками, и пошел туда. Что делалось. Как нервничал Чернышев. Он руководил, режиссировал. Борис кричал: ребята, выиграем. И они продержались. Я бросился на лед. Я так целовался. Борис как ребенок кричал. Ребята выиграли, выиграли. Некоторые плакали. Было очень здорово. Как в детстве. Ужасно напились.

Вторник, 28 марта

А утром поехали покататься на «Мерседесе». 160–170 км по автобану. Вчера канадцы в ресторане разделись и отдали свою куртку ребятам. И сегодня этой куртке было суждено стать главным возбудителем спокойствия. Нас позвали на прием в посольство. Мы пошли. И Коля поперся в этой куртке. Это было ужасно. Очень смешной прием «Интуриста». Были пельмени. Говорили с торгпредом о рыбалке, о том, какие в Австрии спиннинги. Хотелось домой. Вечером поехали в Гринциг. Это квартал, где по ночам пьют молодое вино. Впечатление непрерывного праздника. Музыка, песни раскачиваясь. Венки у домов. Простые столы. Лампы под керосиновые. По дороге заснул в машине.

Среда, 29 марта

Поехали на поиски спиннинга и попали на склад, на который попадать аж страшно, – рыбацкий склад. Но спиннинга не оказалось. А днем был хоккей. Шведы с разгромным счетом выиграли у Канады 6:0. Это что-то невероятное. Чернышев нам потом сказал, что они играли на допинге с нами. А теперь депрессия. И, наконец, последний матч. Приехал канцлер Клаус и президент. Ребята начали играть с явным желанием победить. Игра была ужасной. В последнем периоде за 3 минуты до конца на скамейке сидели 5 наших игроков, в том числе все защитники. Чернышев явно волновался. Когда он крикнул во время драки: «Все на лед!», – Борис явно был недоволен. Потом Зайцев толкнул Голонку[42]. Тот катался. Держитесь, ребята. У Рагулина была вся шея в крови. Стадион вопил. Рагулин – х… Но наши додержались до конца. Чехи на четвертом месте. И ни один не поздравил.

Четверг, 30 марта

Это был обычный предотъездный день, когда становится чуточку жалко, что все уже было, когда каждую улицу воспринимаешь как улицу, по которой уже не пройдешь. Бегали еще по магазинам. Были в очень смешном магазине игрушек, хозяин которого, старик по фамилии Шунка, очень охотно показывал нам всякие игрушки и стрелял из пистолетов.

Потом сборы и автобус. Побежал за цветами, но они оказались слишком дороги.

На аэродроме – Бревер, в маленькой зеленой шляпе с разбитым глазом. Разговаривал с Бобровым, по-моему, совершенно не понимая, кто такой Бобров. Поговорил с женой Бревера. Очень милая молодая женщина. Подарил ей хохлому и бутылочку водки. Она была очень рада. Они летят в Каир отдыхать на 2 недели. Самолет. Долго тянутся 2,5 часа. Москва. Дом.

Пятница, 31 марта

Заболел. Вернее, полдня разбирал шкафы, чтобы привести все в порядок. А потом почувствовал себя плохо. Смерил температуру и заболел. Чувствую себя отвратительно.

Когда разбирал шкафы, то все время натыкался на записки папы. Чем дальше уходит дата его смерти, тем все больше и больше начинаю осуждать себя за последние годы его жизни. Странно – мама, которую я так любил, которая так любила меня, но ее смерть кажется мне закономерной и вовремя пришедшей, а папа… Как мало я отдавал ему души в последние дни. Как мог я в Ленинграде оставить его одного на целую ночь. Почему так редко заворачивали в ту сторону мои ноги. Как часто они заворачивают теперь. Да, вот летишь и думаешь теперь. Но «мне отмщение и аз воздам». Уже сейчас представляю себе, как будет вести себя мой сын. Он еще у меня один.

Суббота, 1 апреля

Вот так и лежу. На улице ужасная погода. Занимаюсь тем, что перечитываю снова все газеты. И снова перед глазами весь чемпионат. Сколько в газетах пишут муры и неправды. Это очень интересно: сравнивать событие, очевидцем которого ты был, с тем, что об этом событии написано.

Кроме того, сочиняю бессмысленные статьи в ответ Андроникову и Турбину. Наблюдаю за Андрюшкой. Читал тут вслух стихи Гамзатова. Он заявил: «Ну с этим не пропадешь». Что он под этим подразумевал? А недавно сказал мне: «Ты ведь книзу растешь, а я кверху». Но парень он по всему хороший. Умный и отзывчивый.

Почему-то до боли в голове возникает порой Валдай. Вода, тишина, капли с удочки. Пар над водой. Всплески рыбы. Это прекрасное, вечное. И оно зовет к себе настойчиво, неотвязно.

Воскресенье, 2 апреля

Смотрели тут хронику по телевидению. Называлось «Без сенсаций». Что ни кадр, то сенсация. И самое смешное, что нет ни одного кадра с вождями. А история есть. И какая история. Действительно: сколько выпало на нашу жизнь всякого. И чем больше сейчас вспоминают все, тем больше вырастает эта история. А судьбы совершенно необъяснимые. То прочитаешь про парня с переломанным позвоночником, который заставил себя ходить, то про генерала Пешкова, то услышишь про генерала Коржа, председателя колхоза: он же батька Муха в гражданскую войну, друг Кирилла Орловского, он же в Испании, он же герой Советского Союза и т. д. Поразительно все это и необъяснимо. Конечно, ни одна страна не может похвалиться таким разнообразием, такой поразительностью биографии. А что мы знаем? Это ведь только жалкий краешек неба.

Понедельник, 3 апреля

Нинка приехала из Челябинска тоже 30-го. Приехала в прекрасном настроении от того, что там увидела, от людей, от заводов, от их культуры. Говорит, что всю московскую интеллигенцию взорвала бы. Наверное? Но, наверное, не интеллигенцию, а тех, кто себя к ней относит.

Да, кстати, я ведь пишу эти последние дни подряд, так как продолжаю болеть и чувствую себя препогано.

Пришли Славка и Женя Григорьев. Женя все такой же. Все так же просто и ясно. Хочет ехать на Кубу, искать там революционный энтузиазм. Слава молчит, но все знает, и чем дальше, тем лучше. Протрепались довольно долго. Почему-то когда Женька уходит, то он долго всегда не может уйти, и мне его как-то странно отпускать. Словно он уйдет и не придет больше. Говорит, что кончил сценарий. Я не верю. Обещает принести.

Вторник, 4 апреля

Склеили с Андреем великолепный самолет KLM. Клеил и все время вспоминал детство. Да, тогда таких самолетов не было. Зато был двор. Какой двор. С расшибалкой на асфальте. С криками «чира». Никогда не забуду кирпичные стены, теплоту весеннего асфальта, нагревающегося днем от первого весеннего солнца. Написать надо про все это когда-нибудь.

Чувствую себя по-прежнему погано. Что это? Старость, что ли. Остался без своей группы. Славка[43] уже работает. Зоя начинает работать. Так что не знаю, как все будет. Нинка, конечно, на меня кричит. Вчера была передача о Михаиле Кольцове. Вот это был человечище. И опять умалчиваем. А ведь то, что он говорил тогда, живет. А потом была правдивая передача о Ленине. О последних днях. А потом о хоккеистах, превратившаяся в передачу «Марк Бернес».

Среда, 5 апреля

Все еще болею, но чувствую себя немного лучше. Снова приходил Женя Григорьев. Снова говорил с ним о сценарии. Он очень смешно его рассказывает: главным образом при помощи междометий и выражения лица, – но парень он чрезвычайно интересный, с очень ясным и понятным мировоззрением. Странно, что при нем я действительно чувствую свой возраст, чувствую, что думать, как он, я могу… теоретически, но практически не могу. Это мне совершенно ясно. Потом пришел Боря Дуленков. Сели, попили водочки и пиво. И как ни странно, мне стало значительно получше. Может быть, просто давление действует.

Все острее и острее желание оказаться на воде. Прямо даже не понимаю отчего. Чувствую запахи. Вижу воронки от движущихся весел. Вижу дно и зелень, пошевеливающуюся в глубине. Чувствую запах рыбы.

Четверг, 6 апреля

Встал первый день. Жить можно, хотя по-прежнему чувствую слабость. Целый день читал, а больше спал. Прочтешь 3 страницы и начинаешь засыпать. Что это такое, понять не могу. Сплю так крепко, что скулы гудят.

А за окном весна. Почему-то очень часто грустно. Наверное, действительно надо на природу. Может быть, грустно от несоответствия. Мы умираем, а природа оживает. А ведь действительно здорово. Каждую весну возрождается трава, распускаются почки, происходит обновление. А у человека происходит наращивание, а не обновление. А главное, и этого остается все меньше и меньше.

Читал на ночь Бунина. Боже, какой язык! Все чувствуешь, а не просто представляешь, а рядом все эти пишущие и числящиеся в списках писателей. Смех один. Декада русского искусства и снова Софронов. Батюшки, неужели больше некому.

Пятница, 7 апреля

Целый день просидел дома. Снова читал, но вечером все же не выдержал и поехал к чехам в «Украину». Пошатывало. В ресторане встретил Чардынина. Чехи оказались ни в чем не виноваты. Поговорили с ними обо всем. Обсудили все дела. А время-то как бежит. Стареют все. И Кахтин стареет, но храбрится пока. Потом пошли к ним пить пиво. И долго трепались. Дома все переделать не успел. Статьи так и не написал, а надо бы, да все лень. Прочитал вторую книгу Емельянова. Очень интересно. Поразительно, что пишет он все вроде бы о грустных вещах, а в душе растет чувство гордости за сделанное.

Звонила Аня Ляпидевская. С Робертом все правда. Он действительно в Индии упал с третьего этажа. А потом бежал от людей, которые за ним гнались, так как думал, что они его ловят. Лежит на Потешной. Мания преследования.

Суббота, 8 апреля

Сегодня произошло невероятное и пакостно поразительное тупое событие. Позвонил телефон: «Здравствуй, Стасик. Это Марина[44]». – «Здравствуй». – «У меня к тебе дело». – «Пожалуйста, в понедельник позвони мне с утра, мы договоримся». Она говорила со мной так, будто не прошло столько лет. А мне стало как-то противно и страшно. Как будто мне позвонили с того света, только из какого-то плохого отделения. Вечером был прием в особняке МИДа. Очень смешно приветствовал нас Романов. Ну, видели, как мы вашу картину в Москве показали. Вот это да. Баринов набивался на благодарность за то, что наконец отдал расписание на интермедиат. Я не пил ни грамма. А потом, когда приехали домой, то пошел к Бритикову, и надрались там до удивления. Так что идти трудно.

Воскресенье, 9 апреля

С утра поехал с Ниной на рынок. Люблю рынок. Всегда вспоминаю отца. Купили телятину, огурцы, клюкву. А цветочек гвоздики 1 стоит 3 руб. Вот это да. После того, как поели телятины, поехал к Ванде[45]. Поговорили, а потом поехали на кладбище. Грустно там. Все залито водой и грязью. Но могила сухая. Все-таки когда похоронены урны, то нет того чувства, как то, когда знаешь, что здесь лежит человек. Жалко папу и маму, сколько еще интересного они могли бы узнать, но когда подумаешь о Ляльке, то тут уж как-то чувство горя отступает. Уж больно мало она прожила – 46 лет. А мне ведь скоро 45. Остается четвертая четверть. Дальше-то с моим здоровьем уже не находишься.

А дома тепло, хорошо, уютно.

Понедельник, 10 апреля

Утром поехал в протезный. Жидкость, которую привез из Австрии, оказалось, не годится. Снова люди со страшными изъянами. В особенности парень, который болел полиомиелитом. С какой завистью смотрел он на меня. Я, конечно, козырял, а ходить было больно. Но ногу взял и поехал домой.

Потом поехали встречать французов. Приехали Мари Хозе Надь, Кло-дин Оже, Лино Вентура, Жак Деми и т. д. Самое смешное, конечно, что один из французов просто назвался «приятелем Бриали». Сам Бриали приехал в сюртуке на 12 пуговицах и на высоких каблуках. Они потребовали общий номер. Очень волновались, что ему не дадут. Вообще же все было чрезвычайно жалко. По 3 гвоздички на рыло. Мини-жюп были шикарные, до пупа.

Между прочим, с Мариной виделся. Не узнал. Старуха и как бы с остановившимися представлениями старых времен.

Вторник, 11 апреля

Утром французов принимали в Союзе. Собрались Юткевич, Калатозов, Донской, Каплер, Кулиджанов и т. д. Лариса Шепитько очень смешно сказала: вот что только может объединить этих людей… французы. Попили коньяк. Потом французы ушли, и мы сели сами за столик. Никита Богословский очень смешно назвал мини-жюп Клодин Оже «рукой подать». Это факт. Потом он очень смешно сказал насчет того, как теперь называется утка по-пекински, – «цитата табака».

Поехал к Светке и по дороге нарвался на милиционера. Старательно дышал в другую сторону и отделался 50 коп. Потом пошли на открытие недели в Россию. Баскаков на всех кидался. Оказывается, вчера все французы поперлись в Арагви, а их не пустили. После просмотра ужинали в Национале. Колени у Оже, уже, уже.

Среда, 12 апреля

С утра пришлось заниматься польским симпозиумом. Очень смешно нам читали лекции, как детям. Самое смешное – полное непонимание задач искусства, с которыми все чаще и чаще сталкиваешься. Ор рассуждала о «Рублеве». Да какое она имеет право это делать. Картины, которые смотрели, – один из них понравился «Тощий и другие»[46], очень интересно и похоже.

Да, утром был у Белова. С картиной опять плохо. Ничего снова не сделали. Будут выпускать в сентябре, но отношение хорошее. А вечером пошли смотреть «Фантомаса», очень интересно. Такая смешная картина с массой выдумки и очень интересным Жаном Маре в разных ролях. А потом посидели в ресторане с Надькой и Витькой. Кстати, Харрис-то развелся с женой. Вот уж не ожидал. Вот тебе и дом на Гавайях и разные самолеты[47].

Четверг, 13 апреля

С утра поехали в Загорск. Я, Лино Вентура, его жена, режиссер Энрико и переводчик. По дороге останавливали, и мне приходилось оправдываться, а французы удивленно следили за происходящим.

Загорск великолепен, особенно иконы. Позолотили Троицкий собор. И галки живут в своих гнездах около древних церквей. Французы удивлялись, щелкали губами, говорили свои «формидабль» и «манифик». По дороге выясняли, кто сколько получает и кто как живет.

По приезде в Москву пошли в «Арагви». Тут восторг был полон. Оказывается, что Вентура настоящий гастроном и прекрасно разбирается в еде. Закончилось все часов в 9. Да, материально они живут лучше нас, и все же мы выше их. Они действительно не верят в пословицу «не в деньгах счастье». А мы верим.

Пятница, 14 апреля

Всякие дела по поездке в Чехословакию. Добился я все-таки, чтобы поехали Слава и Света[48]. В 5 часов прием. Нина поехать не смогла. Прием был пустынный и начальственный. Все милы и отзывчивы. Баскаков очень упрашивал, чтобы я привел Вентуру пить чай. А то они думают, что их окружают агенты КГБ.

Представлял Вентуру в «Ударнике» и смотрел картину «Второе дыхание». Гангстерский фильм, в котором он играет благородного гангстера. Сидели смотрели весь фильм. А потом я повез Вентуру пить чай. Представлял себе, что со мной сделает Нинка. Но я все же приехал. Они были очень довольны. А я просто обучал Вентуру пить водку по-русски. Он все-таки не смог. А я выпил огромный стакан. Зачем? Глупость и молодечество, а потом загнешься в одночасье. Но друг вроде бы есть.

Надо обязательно записать разговор с Андреем, навеянный Вентурой.

Суббота, 15 апреля

С утра поехал провожать французов. На прощание жена Вентуры показала мне их дом в Париже. 3 этажа. Я даже не стал рассматривать.

Поругался с Нинкой. Неправа она все-таки. Все время мне выговаривает. Ну что плохого, что я привел французов домой. Все было прекрасно. Они очень довольны, и уж не так много труда. А она меня обложила. Вот уж точно – чем лучше относишься, тем больше невнимания к тебе. От польского симпозиума удалось отмотаться.

Ездил на телевидение, готовят журнал о Чехословакии. Когда отъезжал от телевидения, задумался и врезался в липу. Хорошо, не очень сильно, погнул заднее крыло. Это уж всегда, когда плохое настроение, что-нибудь еще должно случиться.

Вечером смотрел «Мушетт»[49]. Очень страшный и очень правдивый фильм. Безнадежный совершенно.

Воскресенье, 16 апреля

Нинка уехала с Андреем к маме. Полная ссора. Пришел ко мне Саша Орлов. Уезжает в Монреаль. Как всегда интересно трепался, в частности, сказал, что есть люди, которые свою любовь к Родине и партии сделали профессией. Вот уж воистину так.

Да, надо же написать разговор с Андреем. Я спросил его, кто такой Гитлер. Кто-то главный у немцев. Кто Муссолини – поэт не то художник. Кто Сталин. Это дядя, который был хороший, а потом стал плохой, хуже Гитлера, он своих в тюрьму сажал. Кто Хрущев? Это хороший дядечка, при нем было много кукурузы, а теперь нет.

Вечером выпили итальянского коньяку и был большой разговор с Ниной о внимании, о правде и т. д. Ну и, конечно, помирились. А как могло быть?

Понедельник, 17 апреля

Столько концов, сколько я сделал сегодня, – даже страшно. Был в «Экспортфильме», Комитете, 2 раза на студии, 2 раза у Светланы, в магазинах, а потом поздно вечером еще ездил за рыбой, посланной Колькой[50], к черту на куличики, а потом к Болеславу[51] и т. д.

Больше всех получила Светка. До 9 часов вечера я так и не знал, поедет она или нет. Наконец в 9 часов звонок. Прилетела из Душанбе.

Конечно, как всегда, ждали по позднего вечера паспортов. В последнюю минуту их принесли. С подарками обошелся. Магазины в большинстве были закрыты на санитарный день. Собрался на этот раз спокойно. Хорошо простились после примирения. Вставать завтра в 5.

Вторник, 18 апреля

Встали очень рано, в 5 часов. Я уже был готов. Светка прилетела вся мокрая, опоздали они с отцом.

Итак, летим. Настроение хорошее, как всегда, когда добьешься всего, чего хочешь. Картина с нами, костюм с нами, и компания очень хорошая. Галин – симпатичный парень.

Приятно, что меня узнали в таможне. Все тепло говорили.

Вечером показывали фильм Галина и ужинали в (?) – хороший ресторан из дерева и камыша. Бродили по Праге. Все то и все не то. Очень упало качество вещей. Ночью повел всех в «Маркиз» и в «Бсербару» – танцевали и пили вино. И снова то же ощущение. Все то и не то. А премьеру все-таки организовывают не так. Летим в 4 утра.

Среда, 19 апреля

Дорога в Брно. Я никогда там не был. Дорога была ничем не примечательна. В Брно оказался прекрасный отель «Интернационал». Модерн, изумительное обслуживание. Конечно, в основном думали о премьере. Еще утром в Праге была пресс-конференция. Журналисты не очень мучили, но о критике спросили даже здесь, в Праге.

Зал в Брно разочаровал, так как всего 14 человек, но был полон. Очень мучился во время просмотра, так как страшно снизили звук и совершенно терялось ощущение. Но в общем все прошло хорошо, хотя и не так, как хотелось бы. После премьеры, на которой девчата были очень красивые, повезли нас в замок. В замке прежде помещалось гестапо. Был огромный квадратный стол. Было очень холодно. Я лез из кожи, чтобы всех развеселить. А пил много и только сливовицу. А потом была ночь в отеле, мучительная и длинная, как жизнь.

Четверг, 20 апреля

После завтрака пошли спать. Потом был обед, очень занятный из-за мэтра. Он сказал, что на 5 см выше Де Голля. И очень ловко орудовал с зажженным на блюде соусом для мороженого. Салфетка все же сгорела. Но мороженое не растаяло. Зовут его пан Кубалек. Обед был изысканный и вкусный. Видно было, что у людей еще нет привычки и потому им еще интересно заниматься этим.

И наконец дорога в Брно, веселая, полная красоты. Особенно запомнились деревья в воде. Черные и хилые, вода прозрачная и на ней желтые цветы.

В Братиславу приехали вечером. Пьяный, усталый, старые знакомые и моды, которые нам показывали, когда мы пили бесконечное вино. Еще все решили, что у меня день рождения.

Пятница, 21 апреля

И он оказался сегодня и начался со звонка Нины в 7 утра. Пришлось бежать вниз, чтобы поговорить. День начался с того, что пошли к председателю союза дружбы. Старинный дворец. Замечательная мебель. Серьезный человек говорил о том, что они делают. Это ужасно. Дети рисуют, как они себе представляют СС. Ходили по улицам, вспоминал, как первый раз был в Братиславе.

А вечером была премьера. Пришел на нее и наш попутчик по самолету Тибор Бартфай[52]. А потом, конечно, ужин в словацком ресторане. И после картины приехал Бартфай, и мы поехали к нему в ателье. Смешно очень стучались, а потом нам открыли две чудесные блондинки, которые долго убеждали, что они родственницы. Огромная мастерская, в ней скульптуры, очень интересный памятник, над которым будут проходить люди. А под утро в отель и 2 часа у окна. Мысли, мысли, мысли.

Суббота, 22 апреля

Утро душное, трудное, со снегом и дождем. Завтрак и машины. Девчонки всю дорогу спали как сурки, свернувшись в комочки, я тоже дремал и открыл глаза опять тогда же, когда были деревья в воде. Они были черные, поганые, и вода была черная. И голые они были, как трупы. А ведь они те же.

Приехали поздно, и, наконец, пришел Людвиг[53]. Он такой же, только с бородой. Все те же ласковые глаза. Он очень много заработал на истории про Петушкова. Получил премию 1 500 000 лир. И стал модным автором радио.

Вечером пригласили на картины к Поледняку. Была «Блондинка» Формана. Коктейль из старых смешных фильмов. Был Пурш. Грустный и тихий. Рассказал о всяких неприятностях. И все было, как было, но все не так. А эти жены чиновников, это ужасно.

Воскресенье, 23 апреля

Целый день, проведенный у Ашкенази. Уже в 10 часов я приехал к нему. Дом у «Золотой чаши», век XIV. Внизу высечены фамилии всех владельцев. На каждом этаже по квартире. Потолок XIV века, расписанный руками. За него один швейцарец давал Людвигу 75 000 долларов и стоимость дома. Камин и прочие прелести. Сын Индро с базеткой и Людвиг с бородой, а пани Ашкенази с седыми волосами. В общем-то было грустно. Такое семейство монстров с красивыми нежными душами. Людвиг не изменился нисколько. Кстати, он здорово разбогател на Петушкове. Эта пьеса получила первый приз в Италии – 1 500 000 лир. Сидел долго, до конца, а я еще спускался вниз, в кабачок.

Понедельник, 24 апреля

Карел пел «Люблю тебя я, Прага».

Девчонка обнаружила письмо от Индры, который решил зарезаться из любви к Светлане. Ей пришлось с утра бегать к нему на свидание.

Я поехал в посольство. В этот день мы узнали, что вылетел наш космонавт Комаров. По дороге в Баррандов я заспорил с Галиным, что с ним что-нибудь случится. И когда мы приехали на Баррандов, нам сказали, что Комаров погиб. Это страшно. И так его жалко. Он был какой-то скромный и тихий.

Честно говоря, даже картины смотрели с трудом. Хотя «Блондинка» Формана очень интересна. Я ее смотрел у Поледняка. А здесь мы смотрели Вавру «Роман для корнета» и немного «Маркеты Лазаровой». Когда вернулись домой, собрали Гуньку, Эффу, Внацку и Людвига. Были у Калика и в Гефе.

Вторник, 25 апреля

Утром поражал всех пражан. Шел скорей раздетый в детский мир, так как ничего не купил Андрею. Потом сборы и аэродром.

Хорошо покупали со Светкой сосиски за 7 руб. 50 коп., а они стоят 35. Это 2 стоят столько. Дорога, полет и прощание. За Светланой приехали. Она отделилась. Отправил с ней Сильвию. Взяли такси, и, как всегда, я последний.

Дома чисто до прозрачности. Все натерто. Повешены новые шторы. Как всегда, радость приезда, узнавания. Нина вечером работала.

Поехал отвезти Свете[54] картину, узнать, как она летит. Приехал Володька[55]. Посидели недолго, потрепались. Они пили водку, а мне нельзя. Очень смешная мама, возмущающаяся всем на свете и ко всему прибавляющая: «А я ведь не первый день член партии».

Среда, 26 апреля

День студии. Весь в разговорах, переговорах и просмотре материала «Простые парни»[56]. Материал интересный, но принцип мстит за себя. Нельзя гримировать, нельзя строить. Надо все подлинное. Я думаю, что это путь современного кино. Но картина будет, и будет очень интересная. Не знаю, кто талантливей. Пожалуй, все-таки Григорьев.

Да, забыл записать вчера: не успел выехать из гаража, как лопнул баллон. Странно, не правда ли. Так и езжу с негодной запаской. Андрей поссорился с бабкой. Очень ее обидел. Я пытался уговорить, ничего не вышло.

Пока я смотрел материал, ребята приезжали на студию и искали меня, но не нашли. Все чаще думаю о лете, все чаще чувствую пузо, возраст. Ну и что, ведь чувствую, а Комарова нет. Жалко.

Четверг, 27 апреля

Снова студийные хлопоты и некоторые дела. Погода в городе Москва обычная. Как всегда весной. Кладут новый асфальт. Вешают плакаты. Срочно красят заборы и убирают грязь.

Когда во вторник случайно проехал через площадь Коммуны, было очень страшно. Шли люди к Комарову. А вчера, когда его хоронили, то вдруг все небо заволокло черными тучами и прогремела первая майская гроза. Очень странное лицо было у Егорова, злое и угрюмое. Очень плакал Беляев. У Косыгина лицо было какое-то окаменевшее.

А Москва готовится к празднику, и это лишнее свидетельство бренности.

Останкинская башня все растет и растет. Почки на тополях набухают и лопаются. И Нинка уже предвидит, что скоро нельзя будет открывать окна, чтобы не нанесло пух. А Сашка Орлов уже в Монреале.

Пятница, 28 апреля

Сегодня подняли верхушку башни. 537 м.

Утром ездил на аэродром, проводил Светлану в Чили. Хорошая компания. Очень симпатичный Валерий Попенченко[57]. Остроумный и легкий. Но секретарь с Украины, конечно, в своем гриме. По дороге с аэродрома говорили все время о Комарове. Вчера приехал Николай[58], а Володя и Света обедали в юности с Гагариным. Кое-что прояснилось. В общем-то, я так и думал. Очень обидно и страшно. Вот как всегда политика разрушает, а не создает. Дело надо делать, дело.

О картине все договорено. Уверенности, что поступаю правильно, нет. Но с другой стороны, болтаться еще хуже. Важно думать о дальнейшем. С чехами связывать не хочу. Или на совершенно другом материале. А Славка[59] летит в Канны.

Суббота, 29 апреля

С утра поехали на кладбище и пробыли там часов до 3-х. Нина все посадила и аккуратно сделала. Могилка украсилась. На кладбище очень много народу. Все делают ограды, ставят кресты, сажают цветы. Это теперь такой обычай.

А вчера к нам все-таки приполз Женька Григорьев. Мы с ним крупно выпили. Поговорили, как всегда, за жизнь. Потом он уехал, а приехали Слава[60] и Ляля[61].

Сегодня начались 4 праздничных дня.

У Кирилла Молчанова сегодня премьера в Большом театре.

Дядя Вася приехал из очередной командировки с инсультом.

Говорят, что умер Ворошилов[62] и жена Косыгина[63].

Светлана Аллилуева дала интервью на телевидении.

Жена Комарова дома с детьми.

А у нас 4 праздничных дня. На Валдай я не поехал.

Воскресенье, 30 апреля

Последний день апреля. Утром был накрыт очень вкусный и очень красивый стол. Пасха. Куличи. Крашеные яйца. Разговлялись. Да, в этих православных праздниках есть что-то удивительно вечное, удивительно рождающее воспоминания. Вот сразу вспоминаются Ульяновск. Тетя Катя. Запах укатанной дороги с привозом. Топленое молоко в виде блюдец. А потом Киржач. И самовар, и печки, и бесчисленное множество пирогов, и… краснощекая, розовая мама, и толстеющий, полный сил папа.

Далеко все это, далеко. Но рядом были теща, Нина, сын. Жизнь идет. Поехали к Кириллу. Там прелестная внучка Марины. Счастливый Кирилл. Афиши. Антонина Ивановна. Аня. Таня. И Дмитриевские картины. Жизнь идет… А где-то…

Понедельник, 1 мая

На сегодняшнем параде хорошая выдумка: солдаты несли на руках детей. Но до этого ехали ракеты, и на них номера 3172254 и т. д.

Целый день проработал в гараже. Прекрасная это вещь – физический труд, когда ощущаешь плоды труда. Вот сделал дело – и видно это, и никто не оспорит. А потом, после трудов праведних, приехал к теще и принял рюмочку-другую, ну прямо как мастеровой в прошлом веке. И в Дом кино даже не поехали. Выдержали.

Как-то ужасно резко стал ощущать каждое мгновение жизни, порой даже пугаюсь этого. Жалко минут. Хочется быть сразу в нескольких местах и ничего не пропустить, и заранее грустно оттого, что это невозможно. Человек живет кошмарно мало, хотя, конечно, прожить за это время можно чрезвычайно много. Будем стараться и не тратить время на уныние.

Вторник, 2 мая

Сегодня залез в старый чемодан, лежавший в гараже. С трудом снял его с полки. Открыл и вдруг увидел фото, которые когда-то снимал в Киржаче. Лялька худенькая, тоненькая, молодой Санька. Папа – ему ведь тогда было столько лет, сколько мне сейчас. Он полный, благодушный. Совсем еще молодая мама.

И сразу в голове возникли тысячи запахов. Запах сена в стогу и на поле. Запах свежей киржацкой воды, которая на самом деле пахла арбузом. Запах дегтя. Запах потного коня. Запах горячего хлеба, только что вытащенного из печки. Человек, чтобы почувствовать, что такое родина, обязательно должен прожить какое-то время в деревне. Только там можно понять, что это значит.

Среда, 3 мая

Сегодня резко и сразу распустились листья тополей, что под окном. Тепло, даже жарко.

Бродил по учреждениям. В них ощущалось, что умерла жена премьер-министра[64]. Начальства не было.

Вечером ходил в Большой на оперу Кирилла[65] «Неизвестный солдат». Поставлено шикарно, помпезно, а в отдельных сценах и очень интересно. Жизнь идет, и все как-то перепутывается. Декорации Рындина, опера Кирилла. Марина[66] сидит в партере. И она такая же, и она бабушка. Никак не могу отделаться от этого острого ощущения времени. Оно порой представляется как чудище, с хрустом поедающее секунды, минуты, часы, и хруст такой, будто оно грызет человеческие кости, словно я когда-нибудь это слышал. Город держит и не выпускает, а пора на Валдай. Ой как пора.

Четверг, 4 мая

Был в этом ужасном огромном здании против Дмитрия Долгорукова. Коридоры, коридоры, дощечки. А кабинеты и даже приемные высотой в 3 этажа. Но на лифте даже с шестого этажа спускаться нельзя. Что ж удивительного, что у нас то и дело лифт ломается. Секретарша вдруг спрашивает: «А вы Стасик Ростоцкий?» Я говорю: «Да». – «А мы с вами вместе учились в школе на Миусской». Потом мне Б. говорит: то-то, когда я ей сказал, что приму тебя с удовольствием, она так обрадовалась.

Самое интересное, как он мне рассказывал о похоронах жены К. По старому обычаю захотел подъехать к дому, где она жила, а улицы без охраны, надо было все сделать за 1 час. Смешно, когда люди смотрят на события с другой стороны, как бы с изнанки.

Пятница, 5 мая

Сегодня прием у чехов. Проехал во двор вслед за машиной Суслова. А впереди Пегов[67]. С удивлением посмотрел. Народу невпроворот. Военные атташе с аксельбантами. Особенно смешные из Индии. Сидит скромно Майский[68] на скамеечке. Отдыхает. Поднимается по лестнице.

Я чуть выпил, осмелел, к нему подошел. Поговорили о его мемуарах. Смешно, но факт. Потом когда-нибудь буду рассказывать: «А я с живым Майским разговаривал». Пока с ним разговаривал, подошел Эренбург, которого я давно не видел. Странно подмаргивает глазом и о чем-то говорит с Майским. Я ему сказал что-то об Андроникове, а он меня утешил тем, что сказал: «Ну он и про своего ближайшего учителя гадости писал».

Было очень много народу, а на тротуарах стояли люди и смотрели.

Суббота, 6 мая

Вечер, посвященный Дню Победы. В театре Советской Армии. Огромный бюст Ленина. Красные знамена. Много цветов. Генералы, Герои Советского Союза. По настоянию Андрея тоже надел свои скромные ленточки. Очень много седых голов в зале с молодыми лицами. Очень смешно говорил маршал артиллерии. Без бумажки, бойкий старичок, похожий на Суворова. Очень спокойно сказал: «Убить 10 человек из винтовки – это не геройство, это обязанность солдата. Убить 100 человек из автомата – это не…» и т. д. А потом рассказывал о геройстве. Мне тоже пришлось выступать. Ну, конечно, прочитал спасительные стихи. Потом генералы очень хвалили. Но зато какую же ярость вызвал у них спектакль «Волоколамское шоссе». Было гордо, грустно, а в разговорах об (?) страшно.

Воскресенье, 7 мая

С утра уехали в Аносино. В то самое Аносино, в котором когда-то жил дядя Вася и тетя Женя и куда меня привез когда-то папа на раме велосипеда. Как хорошо я помню эту дорогу. Наверное, мне было тогда лет 12, не больше. Никогда не забуду завтрака у ручья, когда мы ели белую французскую булку, 1 помидор и немного колбасы. Все это из Тогсина. Куплено на старинные папины часы с четырьмя золотыми крышками, именные Павел Буре. Помню, что очень болел бок от долгого сидения на раме. Помню, как перешли Истру и оказались в Аносино.

А теперь я ехал на «Волге», новой «Волге», и мой сын предпочел остаться в Богородском. Хотя у него ничего бы не болело. И помидоров было 5, купленных на рынке за 5 руб.

Понедельник, 8 мая

Остановились в доме отдыха прокуроров, где живут «Простые парни»[69]. Целый день ушел на убеждение Марка[70] не снимать под осень.

На поле встретили женщин, которые сажали капусту.

– Расскажите нам что-нибудь умственное.

– А в кино ходите?

– Ну а как же?

– Что же вам нравится?

– Вот была картина «Королева Шантеклера». Вот это да. Мы про войну смотреть не можем. Это для нас очень чувствительно. Мы хотим отвлечься, а нам про капусту не надо.

Женщины лет 45, а лица 60 лет у них.

– Надо же кому-то и капусту сажать.

Жизнь вообще стала лучше, так когда же мы действительно создадим равные условия, равный смысл, равные цели.

Вторник, 9 мая

О, как сегодня играла старуха в сцене «Простых парней». Боже мой. Разве могли за ней угнаться актеры. А какой дивный текст. В ответ на: «Нам стаканчики дайте, согреться, после работы», – «Значит, работали плохо».

А потом разговоры о молодежи. Эта же старуха, почувствовав, что мы можем снимать другую, стала говорить, что та самогонщица и дом на самогон построила. Из ее рассказа вырастала весьма неприятная личность. А потом мы пошли к той другой. И она сама начала рассказывать свою жизнь и, конечно, плакать. Муж убит. 5 детей. Дом сожгли наши, уходя. Она не давала, а другая старуха дом отстояла. А мальчик взорвался на мине уже после войны и т. д. и т. п. Боже, боже. Сколько горя рассыпано по русским деревням, и какой у нас замечательный народ.

Среда, 10 мая

Поразительно, как бессмысленно можно проводить дни. Как ушел утром на студию, так и проваландался целый день.

Шукшин рассказал подробно о гибели О. М.[71] Он заболел в лагере манией преследования, и его выкинули на мороз. Разговор начали с книжки Катаева «Трава забвения». Эта поразительная книга только что опубликована в «Новом мире». По пронзительной ясности письма и по интересности фактов, в ней заключенных. Книга рождает иголочную тоску и мысли о такой ужасающей неусвояемости уроков, что прямо хоть плачь. Вот, между прочим, это совершенно то, что хотел записывать я в этом кондуите. Но для этого нужен талант. Правда, он писал свою книгу в течение 5 лет, а я всего 4-й месяц. Не правда ли?

Четверг, 11 мая

Я решительно пренебрегаю своими обязанностями. Вот сегодня уже 17-е число, а я только сажусь писать за 11-е. Это безобразие. Вследствие этого и появляются у меня пустые дневниковые страницы, в которых нет ничего интересного.

Ну что я могу сейчас вспомнить.

Была премьера, Чехов. Приходили Хадимова[72], Шмидбергер и какой-то режиссер. А в это время должен был начаться матч СКА (Л) – «Спартак». Как только кончились официальные церемонии, мы с Нинкой бросились к такси. А такси, как назло, нет. Но все-таки поспел. «Спартак» проигрывал 3:0, а потом все же выиграл 7:4. Но попереживали. Очень жарко, и от этого все время какая-то усталость.

Пятница, 12 мая

Вот до чего дело дошло. Во вчерашнем дне забыл, что приехал Женька Григорьев из Парижа. И, конечно, с утра приперся ко мне. Как он рассказывал о Париже, это что-то феноменальное. Главным содержанием было: «Ну мы, конечно, выпили» и т. д. Дома ему жена намылила шею за то, что он ей ничего не привез.

А сегодня мы с ним поехали к Марку. Шел дождичек, и было прохладно. На поле снимали картошку. Все-таки согласился он снимать посадку. Что будет делать дальше, не знаю. Послушали фонограмму старухи. Будь здоров. После Марка летели на студию. Сдача картины Герасимова[73]. Но простояли около Женькиного дома 1,5 часа и проговорили. Настроение какое-то угнетающее. Картина как семейная хроника. А я сбежал с обсуждения на СКА – ЦСКА. 4:1 – в 4-м периоде.

Суббота, 13 мая

Попал со страшной силой. Пришел, чтобы договориться о делании гаража, а его уже делают. Пришлось выносить все вещи. А вещей до черта. Даже непонятно, где они лежали. А в 2 часа обед с чехами. И началось. Уйти нельзя. Вещи снаружи, гараж не сделан. Разрывался, как мог. Но все же, бросив все на попеченье Т. Г., умчались. Опоздали на 40 минут. Это, конечно, неприлично. Обед вел Филиппов. Говорил всякие старозаветные анекдоты. Я, конечно, разбил бокал и разлил вино. А потом простоял на ногах с Семеновым, и мы проговорили 1,5 часа о всяких событиях на кинофронте. Как я и думал, слухи о фильме Райзмана сильно преувеличены. Просто не понравилось, как изображен аппарат, а на картину ставят. И вследствие этого хотят, чтобы она была «на ять».

Воскресенье, 14 мая

С утра кладбище. Огромное количество народа. Нормальная кладбищенская обираловка. Вместо пятерки за все содрали 25 руб. Поставили памятник. И смылись на хоккей. Сам не понимаю почему, но какого-то душевного трепета не испытываю на этом клочке земли. Не верю, что там в земле что-то есть, кроме гипса. Были 2 человека – и нет их. Для меня двор, по которому ступали их ноги, гораздо дороже. Поэтому и смылись.

Спартак проиграл. Не смог Бобров ничего сделать с Тарасовым. И кончился хоккей этого года.

У Татьяны Григорьевны сирень, но какая! И мамина сирень ожила. И Нинины ландыши цветут. А напротив дома яблоня совершенно невероятно белая. Вся. Листьев не видно.

Понедельник, 15 мая

Доделали гараж. Плохо, но доделали. А потом студия с всегдашними нелепостями и несуразностями дел.

Когда пришел на двор студии делать шайбы для ворот, увидел, как во главе с Царевским банда муравьев раскурочивает самолеты. Это же надо. Болты свинчивают и обшивку рвут. Жадно как-то и хищно.

А потом было партбюро о тем. плане 1968-го. Господи, какая унылость и в названиях, и в фамилиях режиссеров. И главное, все это понимают. И все скучно. Но все идет своим чередом. А студия медленно, но верно рушится и превращается в глухую провинцию. А Герасимову даются поправки – уберите поцелуи, а то детям нельзя будет показывать. Ушли с партбюро, пришли в Союз. Ну надо же. Там секция и совершенно тот же разговор. Как будто и не уходили. Игорь Таланкин. Что делать?

Вторник, 16 мая

Я им вчера, конечно, объяснил кое-что на примере с «Рублевым». Занятно.

А еще занятней, что Гальперин, которого я знал 22 года, спросил: «Что это у вас с ногой?»

А нога, сволочь, болит, жуткое дело. Говорят, это потому что 749 мм давление.

Целый день какое-то чувство, что что-то должно случиться и никак не случается. Ездил по городу. И спал (?). Стояла огромная очередь за атлантической селедкой в банках. Потом приехал домой, пообедал и упал в каком-то тяжелом сне. Звонок. Бритиков: «Слушай, хочется выпить водки, а не с кем. Приезжай ко мне». Ну пошел. Вдвоем выпили пол-литра, конечно, начали философствовать о жизни. Ни к каким жизнеутверждающим выводам не пришли.

Среда, 17 мая

Купил «Ветерок». На вид все прекрасно. По паспорту тоже. Когда же удастся окунуть его в воду. Так хочется. Сегодня в Союзе должна была быть Клавдия Кардинале с мужем Кристальди. Но она не приехала, и картину тоже не дали. Поэтому смотрели ужасную картину «Маргаритки». А днем было «Великобритания – СССР». Опять то же изображение деятельности. И все это еще сидел слушал англичанин Кэмпбелл. А рассказывали про самовары с пряниками и всякую муру. А в голове все время Валдай. И так ведь каждый раз. Стоит только представить себе эту воду, и морду щуки, и тишину. А теперь еще «Ветерок». С ума можно сойти, а с путевками ни фига не получается.

Четверг, 18 мая

Отдал машину в рекламацию, и начались все безобразия. Поперся на прием к полякам. А машины нет. Правда, я был не одинок в своих желаниях. Ехал из Союза с Ежи Блажевским. Хорошо попили и ничего не поели. Ходили 2 девушки очень симпатичных и меня спаивали. Зато провел блестящее совещание у Сытина и Суркова, а кроме того заронил искру насчет Испании. Картину, кажется, действительно посылают. А от поляков поехал не домой, а к чехам, к Франте Влчкову. Боже, что там было. Выпили только на мои деньги 2 бутылки коньяка. А еще на их. Ходил за коньяком в ресторан. А когда ушел, то был совершенно готов. Но инстинкт довел до дома. Нинка упала в обморок от смеха. Я спросил ее: «Где ты была?»

Пятница, 19 мая

Зашел в комнату к Лиозновой. За столом Рыбников. На диване, поджав ноги, женщина в синих очках. «Познакомься, Стасик, новая артистка. Да ты ее знаешь. Доронина». Господи, я ее не узнал. Показалась маленькой и незаметной. Вспомнились Софья, Маша, «Варвары», и читает Цветаеву в брюках и свитере. Говорит тихо, тихо. На грани слышимости. Ясно кокетничает незаметностью и обычностью. Приполз и Бритиков. Попросил снять очки. Сняла. Оказалось, что глаз-то нет. Но есть какой-то поразительно розовый рот и изумительные зубы, а также какая-то заразительность в предвосхищении темперамента.

А потом стал опаздывать всюду…

Суббота, 20 мая

Поразительно. Вышел из дома, забыл книгу, чтобы отдать Марине. Вернулся. Нинка говорит: «Ну зачем, – даже рассердилась, – ведь сегодня обсуждение сценария». И что же. Как только отъехал от гаража: тут же хватил гвоздь. Глупо, но факт. А дальше все было в порядке. Автомобиль оплатил и дочинил. Сценарий утвердили. Но, боже мой, что говорила (?). Ее надо пристрелить. Она зла на весь мир и злобу вымещает на всех. Но все кончилось благополучно. А потом пошли к Алиму Кешокову и повезло. Встретили его выходящим из лифта. Он шибко возмущался Андрониковым и хочет на съезде брякнуть что-нибудь о «Герое нашего времени». Поглядим. Ну, хоть душу излили. Так что все получалось. Даже забрезжила Испания. А вечером был «Платонов». Играли студенты МГУ.

Воскресенье, 21 мая

Поехали в Тарусу. По дороге вспомнилось, как 16 лет тому назад ехали мы – Боля, Нина, папа – на «Победе» в Крым и на Кавказ. Ах, как здорово это было, хотя ругались мы беспрестанно. Помню ночь под горой у какой-то реки. Возле домика дорожного мастера. Черное небо со звездами, силуэт горы, ощущение вечности.

По дороге увидели колонну пленных, которых вели немцы. Поначалу я принял их за заключенных. Потом понял: идет съемка. Проезжаем по площадке, и вдруг голос в мегафон: «Ростоцкий, съемочная группа приветствует вас». Смешно. Это снимал Салтыков «Бабье царство». Ока сильно обмелела. Прямо ужасно.

Вечером пришли секретарь обкома и Кешоков. Очень возмущались тем, что написано про «Бэлу», и снова звали на Кавказ.

Понедельник, 22 мая

Сумасшедший день. Утро. Моссовет. 1, 5 часа ожидания. Секретарша с разговором о фруктовом саде. Потом Бахметков. Что-то сдвинулось с Черновым. Потом прием ирландца. Удивительно типичного ирландца, разговорчивого, красно-рыжего, с трубкой. Потом путевки. Потом партбюро. И длиннющий разговор о плане.

Жара. Все тело мокрое. Дышать нечем. 28 градусов тепла. В особенности трудно ноге. Она, бедная, не хочет мириться. И когда пришел домой, то показалось, что пришел в рай.

Андрей кончил школу. Весел. Сыплет английскими фразами.

Пришел толстогубый Славка[74]. Долго шлепал ими. Подарил ему костюм и рубашки. Был счастлив. Как приятно делать людей счастливыми. Только лучше, когда для этого требуются усилия.

Вторник, 23 мая

После огромного количества дел прилетел к Зингеру. Он в песочном костюме, обшитом кантиком. Нужен костюм для Сани.

– Ну, что вы со мной делаете. У меня работы на 2 года. А самое главное, я ничего не зарабатываю. Я стал модным портным. Все шьют у меня, но никто не платит. Все начальство шьет у меня. Но они все думают, что делают мне одолжение.

Объясняю, что, кроме того, я должен уехать 25-го.

– Ну, еще и это, приходите на примерку утром 25-го.

– Не могу.

– Ну, черт с вами. Позвоните мне в 12 часов завтра.

А потом опоздал, конечно, в гараж. И все сделал сам. Изрезал руки. Измучился, но все сделал. Еще могу, оказывается. После этого квас и цыпленок были таким наслаждением.

Среда, 24 мая

И снова дела, дела, дела. Только бы успеть их переделать. Ведь завтра утром мы все же уезжаем. Не верится. Хочется увидеть Валдай, до душевного скрежета.

А еще среди всех дел надо заехать к Троепольскому, который болеет с первого дня съезда писателей.

Заехал к нему. Посидели у него довольно долго. Он все такой же. Все так же медленно шутит. Сердце у него пошаливает. Рассказывал свою новую пьесу. Про человека, которому приснился сон, будто ему в голову вставили перфокарты и все время их путают, вставляют не то. Очень смешно утверждение, что если не будет установки, то и спорить не о чем.

А вечером узнали, что студия получила орден. Пошли к Григорию.

Собирался ночью.

Четверг, 25 мая

И все-таки в 5 часов встал. Собрался к 8. И вот она дорога с такими милыми сердцу названиями: Ложки, Добывалово, Ямуга.

По дороге началась гроза. Молнии чертили горизонт одновременно в нескольких местах. Но это не пугало. Впереди замечательные дни работы, рыбной ловли, чистой воды, а в багажнике новый мотор «Ветерок».

Заехали на плотину. На доме замок, но нашли Анну Ильиничну в Валдае. В озере много воды, ревет Валдайка. Стоят наши лодки. И все такое же, как всегда. Вечное, великое.

Дом отдыха. Хорошая комната. Все так же. Только все потолстели и стали лучше жить.

Комарики, конечно, летают. Сегодня еще жарко. Только всю дорогу и здесь вспоминалось.

Пятница, 26 мая

А вспоминались папа, мама, Мечислав и все те, кто ходил по этим аллеям, ездил по озеру, жил в этих комнатах.

Помню папу и маму, стоящих на берегу. Помню папу в сапогах и со спиннингом. Помню Мечика, стоящего около дома на Валдайке. Помню, как писали зимой «На семи ветрах» и как начинался здесь «Герой».

А сейчас с утра хорошая работа, а потом пошли делать мотор. Конечно, он не завелся. То есть сначала завелся, а потом началось. Короче, заводили до умопомрачения, до темноты. Прокляли все, настроение стало препоганое. Главное, его не стукнешь, не крикнешь на него.

Поставили лодку в эллинг и пошли домой. Дома Гоша Полонский ждал рыбы. Рыбы не было, настроения тоже. Мотор не работает.

Суббота, 27 мая

Ура, мотор завелся. Появился спасительный Слава, механик, поколдовал – и мотор заработал. Даже не верилось. Стучит прекрасно, и мы едем по озеру. Поехали проведать Бритикова. Он сдержал слово и действительно приехал с Белевичем. Мы заехали к ним, поели ухи. Они наловили довольно большое количество рыбы, в том числе язей.

А вечером наконец поехали в Разбойничью. Кидал долго. Казалось, ничего не будет. И наконец удар. Вот оно это мгновение, которого так ждал и которое всегда приходит неожиданно. Щука была сильная. Возле лодки я ее увидел. Слегка промахнулся сачком. Она дернула и пошла под лодку. Успел отпустить. Потом поднял снова. И Славка схватил подсачком. Руки тряслись. Был белый.

Воскресенье, 28 мая

Утром поехали на мое место, за монастырь. Место, которое меня никогда не обманывало. И действительно, поймали 4-х щук. 2-х по килограмму, 2-х маленьких. Тащил легко. По дороге видели Григория и Диму. Они тоже хорошо наловили. Всю рыбу мы отправили в Москву. А еще послали по 2 ландыша.

Только наработали мало. Пошло дальше трудно. Приходится многое переделывать.

Да, хорошо здесь, так хорошо, что порой становится страшно. Везучий я. Вот живу тут. У меня работа, рыбалка, хорошие люди кругом, а впереди Испания. Валдай и Испания. Испания, о которой я мечтал когда-то. Только уже здоровье похуже. И много всякой гнили внутри. Хорошо жить, и как не хочется стареть и умирать.

Понедельник, 29 мая

Утром поехали к (?). Сидели на берегу, жгли костер и обсуждали сценарий.

И снова вспомнилось, как ходил в Рогатку еще на веслах. Как купался здесь Тендряков. Как справляли день рождения Кулиджанова с Лукьяновым, Метальниковым.

А сейчас в газете речь Кулиджанова на съезде писателей и никаких Валдаев.

На обратном пути мотор не завелся. Но пришел обратно Слава, и мотор заработал. Поставил лодку в эллинг и побежал писать.

Рыбу не ловили, только работали. Но наработали много, а время летит. Звонил Нинке. Дома все хорошо. Только, как всегда, опять нет денег. Все правильно. Чем их больше, тем меньше.

Вторник, 30 мая

Утром, когда зашел в библиотеку, библиотекарша вдруг неожиданно спросила: «А почему ваши родители не приехали?» Стало страшно. Даже ответить как-то трудно. «Почему?» Потом она долго вспоминала. Вспоминала, как папа ездил в казармы. Как его там встретили. И я снова ощутил папу и маму в Валдае. А когда увидел старушку, сидящую у телевизора, седую и со старческим вниманием смотревшую передачу о Греции, снова почти физически почувствовал присутствие мамы.

Вечером поехали ловить рыбу. Поймал язя на 1 кг. Очень было интересно тащить и очень здорово. Вытащил на 0,6. Рыба была красавица.

Среда, 31 мая

Итак, закончен май. Очень смешно, что соседняя картина[75] напоминает Валдай. Конец ознаменовался дикой работой. Никуда не выходил из комнаты. Целый день сидел и корпел. Наработал много, и кое-что хорошо.

Публика кругом совершенно поразительная. Ни одного лица. Даже у детей. Да, нам надо работать над улучшением породы.

Вообще май был неплохим. Сделано довольно много. Только картина так и не двигается. Не знаю, идет она или нет. Как идет, тоже не знаю. А вообще грех мне жаловаться. Кругом закрытые картины, а моя на экранах.

Ночи стоят холодные. Дни жаркие. Комары тучами, но почему-то на меня не очень садятся, в отличие от критики.

Четверг, 1 июня

За весь день даже не вышел на улицу. Кошмар. В эллинге стоит моторная лодка. Удочки в порядке. Рыба ловится. Погода невероятная. Тишина. Тепло, но не жарко. А мы целый день работали и притом не написали ни одной строчки. Только спорили и находили новые решения. Самое смешное, что никто не поверит.

А ведь сегодня первый день лета.

А в общем можно было бы плюнуть и поехать ловить. Ну почему у меня всегда так получается, что то, что другие делают нормально, за положенный на то срок, я должен делать спешно и отказывая себе во многом. Жаловаться, конечно, не надо. Но это страшная пытка. Это все равно что умирать от жажды в пустыне, зная, что рядом вода.

Пятница, 2 июня

Вчера вечером все-таки не выдержали и поехали. Славка поймал язя, а я – щуку на крючок. На червя. Крючок был маленький, маленький.

А сегодня опять целый день работа. Но хоть что-то сделали: разговор с директором. У меня бывают моменты, когда я начинаю писать, и все перестает существовать, и полностью выключаюсь, и в этот момент начинает раздражать, если кто-нибудь мешает.

Только вечером позволил себе поиграть в бильярд и клал какие-то совершенно убийственные шары. А потом смотрел бокс. Ну умора. В финале тяжеловесы висели друг на друге и били куда ни попадя. Победу, конечно, присудили итальянцу. Дело происходит в Италии.

Суббота, 3 июня

Вечером поехали с Гошкой на рыбу. Ну, боже мой, эти интеллигенты. Ничего не может. Ни грести, ни даже держать весла. Смех. И главное, никакой сообразиловки практической. Вот поди ж ты.

Увидели в камышах утку с выводком. Птенцы только вывелись. Еще не летают. Мы следили за ними. Потом попытались догнать на моторе. Боже мой, как она заволновалась. Она забила крыльями и как бы побежала по воде, отталкиваясь лапами и крыльями. Но она не взлетала. Она не оставляла их. Они еще не умели это делать. Но вот она что-то сказала им. И они все помчались по воде, делая все так же, как мать. Как они бежали! И вдруг все исчезли. Гошка подумал, что утонули. Их действительно нигде не было. Но через 5 минут они все уже плыли вместе.

Понедельник, 5 июня

Сегодня действительно произошло событие, которое закрыло все остальные. Это всегда так бывает.

Кидали спиннинг на протяжении более 1 км. Одну щучку поймали. Был 1 удар. Уже руки онемели. Встали ловить на удочку. Долго ловили. Таскали мелкую плотву, окунишек. Ну и, конечно, когда поплавок ушел под воду, я спокойно засек, думая, что тащу плотву. Но сразу же почувствовал, что воткнул крючок во что-то тяжелое. Хотел крикнуть Славе: «Давай сачок», – но не успел. Это тяжелое повернулось, и мы увидели огромный бок язя. Но какого! Увидел его и Слава. И в этот же момент он легко сошел с крючка. Навсегда запомню этот желтый бок, блеснувший под водой.

Вторник, 6 июня

С утра работали. Но устроили бильярдный турнир, и я пошел играть. Очень здорово выиграл у Гошки. Самое смешное, что был еще 1 человек, который играл прекрасно, как мастер. Но он проиграл, хотя явно рассчитывал, что будет играть со мной в финале. А я тоже после этого проиграл в финише. Это удивительно, когда хочешь выиграть, то обязательно проиграешь.

Вечером поехали со Славкой на Белое озеро. Гошка должен был приготовить ужин. Конечно, ничего не приготовил. А мы попали под дождь. Была гроза. Посмотрели Белое озеро, даже прошли туда на моторе.

Среда, 7 июня

Последний день на Валдае. Это всегда так грустно, хотя уже и хочется ехать.

Отводили лодку. На берегу под сараем, так чтобы его не мучил ветер, стоял Андрюшка. Никого не было. Он дал нам ключи. Мы посмотрели его огород, на котором растут, действительно растут, овощи. Он сам наносил землю, сам поливает. Этот малыш с руками труженика и с головой мудреца. А когда уезжали, на берегу, становясь все меньше и меньше, остались стоять старуха, худая и истая, а рядом малыш, и они долго махали нам руками. Казалось, что мы уезжаем, оставляя их где-то на краю света. Хотелось плакать. Была прекрасная дорога. Новая машина. Дверь открыла Нина.

Четверг, 8 июня

Первый день в Москве и сразу же приглашения, неприятности. «Искусство кино» с выжившим из ума Блейманом. В общем, все удовольствия. Действительно надо иметь бегемотову кожу. Да, на Валдае благодать, а здесь какая-то атмосфера взаимного истребления.

Ну, ничего.

Пришел Женя Григорьев. Как-то он грустен. Понятно. Дома плохо. Жена, очевидно, современная дама, как он сказал, эмансипированная. Написал анкету в «Искусство кино», где сказал, что в Доме кино будет висеть доска по мертворожденным замыслам и т. д. и т. п. Чудак, но хороший чудак. Что-то в нем сломалось, наверное, из-за девочки, которая, как он говорит: как маленькая лилипутка, не растет. 2 года, а очень маленькая и совершенно взрослая.

Суббота, 10 июня

Вот так. До 2 часов дня мы еще ехали в Испанию. А после 2-х уже не ехали. Как и надо было ожидать, испанцы, судя по телеграмме Баскакова, не приняли фильм «Сердце матери»[76], со всеми вытекающими отсюда последствиями. И я остался при пиковом интересе. Получил доллары, сшил костюм, для чего надо еще завтра ездить по портным, и не уехал. Фадеева[77] только изъяснялась: «Я же понимала, что еду в буржуазную страну, я представляю советских женщин, я сшила себе вечернее длинное платье, и что же теперь?» Были 2 раза у Романова. Он очень милостиво сообщил об успехах «Бэлы». Да, я еще верил, что все мечты сбываются. Мне действительно хотелось попасть в Испанию. Так она и останется из детства.

Воскресенье, 11 июня

Утром носился по портным. Один в новом доме, пышущий здоровьем, другой в старом деревянном, с горбатым полом и больной женой, запойный алкоголик. Один на Ленинградском проспекте, другой – в Горловом тупике.

А потом ехали в Тарусу. Я никак не пойму, почему меня не тянет туда. Кажется, наконец понял. Очень противная дорога. Какая-то недалекая, а длинная; асфальтовая, а кривая с выбоинами. И нет ощущения приезда на природу, а в какой-то тупик с качелями. Причем он все сужается и сужается.

А там Андрей. Единственное, что может примирить. Вытянулся и здорово ездит на велосипеде. Прибежал, козырял потом велосипедом. Смешной Костя со шрамом. Операция на сердце у карапуза.

Понедельник, 12 июня

Приехал из Тарусы. Всякие хлопоты. Вечером сел за сценарий. Проработал до темноты. Думал, что уже полдвенадцатого, а оказалось, полдевятого. Взяла такая тоска. Думаю, вот бы кто-нибудь позвонил, и тут же раздается звонок. Прямо даже интересно. Звонит Виктор. Я быстро собрался. Хотелось пить, но решил по дороге купить пива. Конечно, ничего не купил. Просто приехал, и все. А у него оказалась как раз вобла и пиво. Просидели, протрепались и, конечно, выпили бутылку коньяку. Хорошо, что позвонили. Совершенно невозможно быть дома одному. Как-то там в Тарусе? Виктор подарил значки. В частности, значок «За заслуги в стандартизации». Он похож на известный значок из времен войны.

Вторник, 13 июня

Сегодня принимали грузинов на студии. Произносили речь. Потом ее передали по радио. Потом был обед, в «Колосе». Было много речей. Все купались в лучах дружбы, пожирая лососину и икру и запивая их коньяком. В порядке любопытства начал ухаживать за одетой во все розовое Лейлой. И даже преуспел. Она предложила билет во Дворец съездов. Попав под ужасающий дождь, я все же приполз во Дворец. Но обнаружил на месте Лейлы ее мужа. Вот как опасно заводиться с Востоком. Был концерт, весьма посредственный. Вообще ощущалась какая-то усталость во всем. В конце вышел Закариадзе, раскидывая цветы, и стал кричать. В том числе и про приезд в Тбилиси Брежнева. Да, грузины верны себе. Я постарался поскорей распрощаться и уехал домой.

Среда, 14 июня

Сегодня хотел ехать в Тарусу. Но, как всегда, началось. Утром приехал Чернов. Пришлось 2 раза ездить в милицию. И весь день уже был разрушен. Потом носился, добывал подарки. Нужно было для Лидки, которой 13 лет. И для Папанова, у которого сегодня новоселье. В общем, целый день носился. У Лидки было по-семейному, только всегда как-то грустно, потому что нет папы и мамы. Пилили Юзьку. Все идет по кругу. Потом поехал к Папанову. Он живет на 13 этаже. С балкона видна церковь Пушкина и дома Горького и Толстого. Набрались, конечно, убрался оттуда в 5 утра. А завтра надо ехать в Тарусу. Так как Бритиков заставляет ехать на Валдай. Когда проснусь – не знаю. Новоселье было странное.

Четверг, 15 июня

А утром все же поехал в Тарусу. Странная это дорога. Потому-то всегда от нее устаешь. Самое главное было все же то, что в пятницу Бритиков зовет ехать на Валдай. И мне благодаря этому обязательно надо было вернуться в Москву в этот же день. Но, в общем, все было в порядке, так как в Тарусе я выспался. Ехал в дождь и по улицам, как всегда, водило из колеи в колею. Прилетел в Москву. Кинулся к Бритикову, он уже спал, но твердо сказал, что едем. И мы поехали. Нужно было вечером уложиться. На этот раз собрался довольно быстро. Только дома потом, конечно, прособирался. А в Тарусе, как всегда, радость от встречи. Все более и более растущий Андрюшка, смешной Костик и т. д. Нинка на этот раз как-то хорошо приняла мой отъезд и нисколько не сердилась. Хотя мне не очень хотелось ехать. Когда лег, конечно, долго не мог уснуть.

Пятница, 16 июня

Встал в 4. Надо было дособираться. Ощущение какой-то бодрости. На улице свежо после дождя. Какая-то будет погода. Бритиков уехал вперед, и мне нужно было еще заехать за Кулиджановым. Мы надеялись, что догоним Бритикова в Волочке. Но догнали гораздо позже. Остановились у магазина, и он тоже остановился около этого магазина.

Валдай, Валдай. Снова дом на берегу, снова тишина, снова воспоминания. И началась работа. Надо было наладить лодку, снасти, наловить шитиков. Сделал все это часам к 5. И наконец отправился. Доехал до Разбойничьей и поймал 3 щуки. Была какая-то уверенность. И брали они замечательно. С силой и определенно. Руки тряслись, но все было благополучно. Поехал обратно, а Бритиков и Кулиджанов таскают крупную плотву. Да какую! Граммов по 300–400. А вода как зеркало, ни ветерка. Только пришлось чистить рыбу.

Суббота, 17 июня

Легли вчера в 12 часов. А уже сегодня встали снова в 4. Пронзительная свежесть утра. Подымается все там же за лесом солнце. Невероятная прозрачность и притягательность воды. Как всегда, по пояс голый, помылся до пояса. Наскоро поел и в лодку. Ловить плотву. Очень занятная и прекрасная ловля. Причем ловили прямо посредине залива, на глубине. Вода снова как зеркало. Тишина, солнце. Странное впечатление. Когда долго смотришь на воду, в которой совершенно точно повторяется в отражении лес, небо, облака, то начинает казаться, что все это точно такое же, но просто расположено на другой стороне земли, и поэтому ты, сидящий на этой стороне, видишь все перевернутым. Ездил к монастырю. И на обратном пути встретил лису, перебирающуюся через протоку. Она плыла, а я подумал, что это палка сама плывет против течения. Выскочила на берег, а он крутой. Она сорвалась, испугалась и, царапаясь, влезла и скрылась в лесу.

Воскресенье, 18 июня

И снова в 4 часа. Левка хоть и с трудом, но встал. А Бритиков уже уплыл. Я взял Левку и привез его к Бритикову. Он хотел остаться со мной, но я был жесток.

Отъехал от них. Они таскали крупную плотву, а у меня не брало. И я уехал к Разбойничьей, а потом что-то дернуло, и я помчался в свой залив к монастырю. Проехал через камыши и стал кидать. Все время зацепы за траву, но одновременно росла уверенность, и когда, наконец, взяла щука, то тащил ее, как траву. Самое интересное было, когда зацепил самую крупную щуку за бок. Тащил страшно трудно, думал, что будет килограммов на 5. Подтащил и не вижу, откуда идет леска. Она в траву. Вытащил с пучком травы и увидел, что держу за бок. Вытащил с сачком. В самое время – она держалась на коже. А потом поймал сеть. Еле отцепился. Всего поймал 5 штук, а 6-ю не взял, хотя она взяла хорошо и плотно.

Понедельник, 19 июня

Вчера вечером снова поехал за щуками, но зря. Так и чувствовал, что это будет зря. Были 2 поклевки, но не поймал. Самое смешное, что 1 щука перлась за блесной до самой лодки, но так и не схватила. Выехали в 7 утра. И снова дороги, снова разговоры. Отдал Леву Г. И.[78], который стал засыпать. Тогда начал засыпать сам, но временами не видел ни дороги, ни встречных машин. Наконец, попросил Леву обратно.

Вечером пошел на уху к Г. И., и вдруг у Ксени[79] оказался двоюродный брат из Венгрии, а с ним очаровательная девочка, дочка. Поколобродили немножко, попили, поели рыбы. Даже потанцевали. Но человек был какой-то странный и не очень симпатичный. Девочка не понимает по-русски и едет на 2 месяца на Валдай. Представляю ее переживания.

Позвонил Сашка, с которым никак мы не можем увидеться. Он уезжал в Минск. А мне надо кончать сценарий. Я ведь на Валдае к нему не прикоснулся.

Вторник, 20 июня

Жуткая работа. То, что можно было сделать за 10 дней, сделал в 1. Наградой была поездка в Тарусу. Работал как вол. Потом слетал на рынок. Накупил всего. Приехали Гриша и Света, и отдал все в печать. А сам в машину и полетел в свою Тарусу. Ехал в этот раз как-то удивительно легко. Но надо же, у самой Тарусы такой дождь, что плыл, как на пароходе. Потом долго втыкался в наш тупичок задом. Мои уже спали и поэтому были не очень довольны. Но потом все наладилось. Андрей как-то хорошо обрадовался и был очень внимателен. Спали на террасе. Вспоминались снова все дачи. И наш сеновал и ласточки под крышей. Да, дом – это великая вещь. А Косыгин сегодня выступал в Нью-Йорке по поводу агрессии Израиля. Нинка рассказывает, что ему очень аплодировали, когда он шел к себе после речи.

Среда, 21 июня

Сегодня обнаружил наконец, почему в машине все время пахло бензином. Оказывается, запасное колесо просто купалось в нем. Откуда вылился бензин, не знаю. Но резину испортил. Она вся вспухла. Что бы мне посмотреть раньше. А ведь хотел. Даже догадывался. Переставляли с Андрюшкой колеса. Он деятельно помогал мне. Потом ели, читали, спали и, наконец, гуляли. Ходили пешком в Сутормино. Да, места здесь все же красивые. Очень красивые березы. Рожь с васильками, которые я, хотя не крестьянин, почему-то воспринимаю не как цветок, а как сорняк. Много людей работало на своих полях. Окучивали картошку. Река Таруска очень красива. Вспоминалась картина Дмитриева. Река заросла травой, но рыбы в ней много. Ловить только, по-моему, нельзя. Очень все в траве.

Четверг, 22 июня

А ведь в этот день 26 лет тому назад началась война. В этот день папа был в Кишиневе и уже в 5 утра видел немецкий бомбардировщик. А я в этот день обнашивал первые заграничные ботинки, присланные папой. Я помню, как шел по скверу Большого театра, шел, чтобы купить сахар. Мы собирались с Дмитриевым по Москве-реке и Волге на моторной лодке. И вдруг заговорил Молотов. Я помню все, как сегодня. Помню, как плакала женщина в метро. Сколько унесла у нас война. 23 года, ровно половину жизни я хожу на одной ноге и плачу ежедневно.

Вечером поехали во ВТО поесть, предварительно заехав в «Простые парни»[80]. И надо же – уже уходил, а на меня кинулся Индро Ашкенази. Откуда он взялся в Москве, как с неба. Поразительно. Я хожу туда 1 раз в год.

Пятница, 23 июня

Вручали Орден студии. Собственно, для этого я и привез Нину в Москву. Было торжественно и трогательно. Бритиков, конечно, чуть не плакал. Я читал телеграммы. И, конечно, не удержался и сказал о том, что телеграмма из ЦК Комсомола, очевидно, еще находится в пути.

Потом был замечательный концерт. Очень хороший конферансье Милявский.

Смешной разговор с Романовым, который очень хвалил американские и английские фильмы. В частности, фильм об учительнице. И все говорил, что мы что-то потеряли. Очень удивлялся, что палач становится на колени, просит прощения и ему платит гульден осужденный. Я ему популярно объяснил, что это обычай. Очень удивился, а потом напились до удивления коньяку, и я еще в таком состоянии поехал к Левке. Надо же. Помню его спящего в кресле.

Суббота, 24 июня

Ой, как трудно было вставать. Это что-то страшное. Весь коньяк выходил через каждую пору. Но все же собрались и поехали в Тарусу. Ехали почему-то очень долго, но все же доехали. Там улегся и лежал, читая Джека Лондона ввиду приезда чехов, которые хотят, чтобы я ставил картину Мэйлмют Кид. Была тишина, было синее небо, был Андрей, и только очень болела нога. Вообще она последнее время что-то все время болит. Джек Лондон сейчас выглядит несколько наивно и довольно примитивно. Ставить его я не буду, потому что это превеликолепнейшая липа. Да, пьянство нужно прекращать. Иначе сойдешь с ума, что, кажется, и происходит с Шукшиным. Целый день болел.

Воскресенье, 25 июня

А сегодня встали, сели с Андрюшкой в машину и поехали ее мыть. 2 раза переехали реку вброд и 1 раз чуть не застряли. Андрей смешнейший парень. Почему-то упрямо не загорает и не купается. Но в этот день он все же купался и загорал. А кроме того работал. Машину надраили так, что на нее больно смотреть. А потом полезли в Таруску купаться. В ней, как в ванне. Вода очень чистая, ляжешь – и тебя омывает. Не хотелось вылезать, так как наконец начались теплые хорошие дни. Потом приехали домой. Да еще вспомнил, как по мосту шел вдребодан пьяный мужик и с ним молодая жена, которая смотрела на него с любовью и с гордостью. А он все время норовил упасть с моста в реку, но ее это не смущало.

Вечером уехал в Москву.

Понедельник, 26 июня

Вчера у самой Тарусы посадил двух ребят с вещмешками и с гитарой. Спросил: будете петь песни? Они пообещали. Пели песни. Оказались из МВТу и, очевидно с огромным удивлением, вылезли на Красной площади, доехав бесплатно. Вот, наверное, думали – повезло.

Пришлось ехать на аэродром встречать чехов. Бородатый Франта ездил с Евичкой в Америку. Вот ведь судьба. 7 недель она болталась по Штатам. Окрошка, которую ел у них, быстро попросилась обратно. Но потом поехал на день рождения к Инне К. Ее мать накормила такой клубникой, что ни пером описать. И напитки были дивные. Так что чуд́ но посидели, попили, и я забыл там свою любимую зажигалку.

Вторник, 27 июня

Утром смотрел ребят. Очень интересно, хотя и грустно. Ощущаешь себя стариком. Ведь было мне уже 20 лет, а их еще не было на свете. Совершенно чудесная девочка из ГИТИСа. Очень способная, верный кандидат на главную роль.

Открывали памятник Лукову. Памятник очень хороший. У Эйзена такого нет. Из серой глыбы гранита выходит Луков, несколько облагороженный. И даже камень похож на буклистый пиджак. Меня решительно занимает картина. Очень хочется работать, хотя и жалко, конечно, августа и Валдая, но дело в том, что все равно работа – главное. Вообще заметил, что все чаще и чаще только природа и работа приносят радость и удовлетворение.

Среда, 28 июня

С утра снова занятия с девочками и ребятами. Привели двух чуд́ ных девочек-балеринок, но, когда они открыли рот, стало ясно, что их все-таки учат разговаривать ногами.

А потом шли всякие девчонки из разных городов. Пришла одна в ситцевом платьице мини-джюп. Нос курносый. Страшна, как смертный грех. Как гадкий утенок, в полном смысле этого слова. Но начала читать Пушкина, и оказался такой темперамент, такая сила. Вот уж воистину: «Бодливой корове бог рог не дает». Галя Москальчук. Я расчувствовался и решил идти во ВГИК, ходатайствовать.

Пришел домой. Жара была несусветная. Разделся догола, улегся и стал читать, с ужасом вздрагивая при каждом звонке телефона.

Пятница, 30 июня

Весь день состоял из желания уехать в Тарусу. Но уехать смог только в 10-м часу. А до этого снова репетиции. Снова все те же лица. Райзман, Чухрай, Донской, Вера Павловна. Инструктировали нас, как себя вести и т. д. и т. п. А потом была картина Антониони «Blou up». Это сделано очень здорово, поразительно по цвету. Нельзя даже сказать, что играют. Но все такое больное, такое порочное. Такая утонченная эротика. Драка двух голых девиц в фиолетовой бумаге и парень, болтающийся среди этих девиц. Фильм об ирреальности мира. Есть все: и манекенщицы, и героин, и труп. И все это в общем со странной задачей доказать себе и всем, что бытие еще не есть факт. Да, этот мир уже будет трудно спасать, судя по этой картине, а главное – может, и не стоит.

А потом Таруса и теплая, родная Нинка. Жизнь все-таки есть.

Суббота, 1 июля

Целый день спал, спал, спал. Даже не пойму с чего. Ничего не делал, читал, засыпал. Было какое-то чудное состояние полусна и ничегонеделания.

А рядом где-то бегало чудесное существо. Все избитое и изрезанное, с которого лохмотьями слезала кожа, – Андрюшка. В нем много хорошего. Например, навернулся, когда полз в погреб, содрал всю кожу под коленками, ну точно как я когда-то, но не заплакал и запретил дочке хозяйки об этом рассказывать, хотя побледнел и, очевидно, ему было очень больно.

А рядом с тем кошка по прозванию Дымка, котенок с вечно изумленным лицом, которая обладает почти такой же способностью к спанью, как и я. Кругом зелень, тишина, покой. Только иногда летают самолеты, правда, спортивные.

Воскресенье, 2 июля

День трудов, хотя трудиться грех. Делал профилактику машине. И конечно, потерял трубочку из фильтра тонкой очистки. Бросил вместе с тряпкой под машину, и там она осталась. Ползал пальцами в спущенном масле. Облазил каждый сантиметр. Искали Нина, Андрей и ничего не могли найти. Сын дал совет съехать с канавы. Я съехал, но когда уже закончил профилактику. И вот интересно, когда уже абсолютно отчаялся найти и хотел уходить, обнаружил трубочку в ямке, в самом углу канавы. Она блеснула среди зелени, когда я ткнул туда палкой. Вот свидетельство того, что никогда не надо терять надежды.

Потом со Славкой и Андреем мыли машину и купались, а вечером поехали домой.

Понедельник, 3 июля

Решительно не могу вспомнить ничего интересного. До ужаса. Как будто этого дня не было. А ведь он был, и, наверное, происходило множество событий. Помню только, что утром была масса всяких звонков. Что нужно было получить билеты на открытие. Совершил несколько небескорыстных, но «благородных» поступков. Организовал обед для всего штаба фестиваля и сам выступил в роли мэтра. Отвез Риту из штаба в крематорий, а потом помчался смотреть материал «Простых парней». Что я буду делать с этой картиной, не знаю. Решительно непонятно, на каком суку мы будем через нее висеть. Страшная хроника. А потом еще поехали к Королеву на день рождения. И куда – в дом к Кладо. Видели же – ну – таджичку и т. д.

Вторник, 4 июля

Прием в посольстве США. Идти не хотелось. Но пошел один. Сразу же встретил Кармена и Яковлевых. Большое здание с садом. Толпа у входа, которая для меня всегда загадка. Что она думает. И вообще, честно говоря, в нас, воспитанных пионерами, вся эта обстановка рождает мысли странные. В прихожей ряд военных фуражек, трогательно лежащих на полках в четком строю. Фуражки атташе всех стран мира. Светлые комнаты, абстрактная живопись. Прекрасный сад с лужайкой. Сигареты в пачках по 4 штуки в большой вазе. Познакомился с Солсбери и поговорил с Катаевым, у которого большой повисший нос и прекрасивая дочка. А у Солсбери (корреспонденции о Вьетнаме) 2 сына и дочь, а старая жена. Потом аэродром и Сашка Орлов. Вернее, наоборот. «Джин-тоник» в огромном количестве.

Среда, 5 июля

Открытие фестиваля. Основные сенсации: Скобцева и Макарова сидят в президиуме рядом. Трогательнейшая троица: Михалков, Романов, Фурцева и 2 Наташи очень похожие Савельевы сидят рядом. Юткевич забыл представить Баррето[81], а французов представляли, отпустив всех на перерыв. Шикарно. Шла «Зося»[82] и французский фильм, состоящий из сплошной стрельбы, хотя стреляли маки[83], но все равно этого было слишком много. Днем обедали с Эвелин, которая такая же, как была. Ничуть не изменилась. Очень красивый ресторан в «России» и прекрасные номера. Вид на Кремль на златоглавые соборы. Решительно человечество переутомилось от фестивалей. Как-то все ужасно скучно и противно. Всерьез подумываю, не поехать ли на Валдай. Встретил Элтона[84] с женой, которая упорно со мной целуется и хочет навестить.

Четверг, 6 июля

Фестивальная жизнь в разгаре. Бесконечное кино, но сегодня смотрел великолепный фильм, который должен мне помочь делать мой. О школе, с Сидни Пуатье в главной роли. Трогательно, плакал в темноте, хотя схема сценария такая ясная.

Вчера после открытия мы еще поехали на день рождения Сашки. Было смешно. Много выпили. Сашка в розовой рубахе и белых джинсах. Это невозможно. Вернулись в 3 часа ночи.

Сегодня, кроме этого фильма, который называется «Учителю с благодарностью»[85], смотрел еще перуанский фильм «В сельве нет звезд». Фильм смешной и неуклюжий. А режиссер с длинными усами висячими, черными. Обедал с чехами. Встретил Володю Венгерова и Гришку Аронова. Стал уже писать не дневник, а реестр.

Пятница, 7 июля

Целый день волнения. Картину «Бэла» должен был смотреть Помпиду и его мадам. Но потом, когда я уже приехал на «Мосфильм», просмотр отменили. А неприятность одна: когда был в «Мире» и смотрел изумительную картину, снова с Сидни Пуатье, «В разгаре ночи»[86], потерял удостоверение Ленинского комитета. Причем слышал, как оно выпало из кармана, и не наклонился. А когда кончилась картина, то не мог посмотреть, так как весь был под картиной. Негр, полицейский офицер и белый шериф. Каждый компонент картины интересен. Величайшая профессиональность во всем. Интересно так, что поймал себя на мысли, что сижу не в кино. Белый бьет негра по лицу, а негр его. Это в американской картине.

Сегодня на меня бросился Саблин. С диким криком летел по лестнице, вызывая удивление прохожих.

Суббота, 8 июля

Сегодня был вагон дел с утра, но они как-то получались. Началось с портного и кончилось тем, что, приехав в кинотеатр «Мир», обнаружил свое удостоверение. Радости не было конца. Если бы я знал, что мне предстоит. Смотрели Эмилио Фернандеса. Это каменный век. И ничто не изменилось. Я пишу эти страницы, запутавшись в фестивальной сутолоке и забыв, что и когда мы смотрели. Решительно не помню, какие картины мы смотрели в субботу. Но календарь напоминает – смотрели очень неплохой болгарский фильм «Отклонение» с Невеной Кокановой и «Операция “Святой Януарий”». Очень смешной фильм с великолепно играющими актерами. Вечером мы пошли в бар. Опишу его завтра – этот Ноев ковчег. Ужасающий (?) фестиваля. Правда, мы сидели с Элтонами[87]. Когда приехал в гараж, обнаружил, что у меня украли фары.

Воскресенье, 9 июля

Несмотря на тяжелую голову после вчерашнего бара, утром помчался в милицию. Снимали отпечатки пальцев. Ну, прямо как в детективном романе. Но думаю, конечно, что ничего не найдут. А после приехал домой и досыпал. Снова смотрели бесконечное количество фильмов. А каких, не помню. Снова встречи с разнообразными людьми. В общем, смешной фестиваль. Пока что никаких особо интересных людей не приехало, если не считать Крамера, которому во Дворце съездов устроили буквально овацию. А у меня в голове все гвоздит, что украли фары. Жалко все-таки. В Испании показывали «Бэлу», и даже на вечернем сеансе. Разговаривал с Тенейшвили[88]. Он продал картину в Испанию. Девиц на фестивале тоже мало, наибольшим успехом пользуется тонконогая кубинка. Об этом уже даже знают за границей. Завтра везем Элтонов.

Понедельник, 10 июля

Сегодня с утра снова пришлось ехать в милицию, а потом за Элтонами, которых повезли мы в Архангельское. Приехали в Архангельское. И началось. Музей закрыт, и открыть мы его не смогли. Повели их по парку. Я увлекательно рассказывал, как выглядит Москва-река. Но до реки тоже не смогли дойти. Все было загорожено надписями «Клинический санаторий». Хотел накормить их в ресторане. Выстроили такой, но там оказалось, что прием. Разговор был ужасный. Толстый самодовольный молодой человек стоял в дверях и очень грубо ответил, что у нас поважнее, чем ваш сэр. У нас из ЦК. Товарищ Конотоп[89]. Грандиозно. Элтон чудно сказал: «Ну, прямо как в Англии». Демократия. Поехали в Химки и там чудно поели. Потом я показывал им Москву. Москва стала очень красивая. И показывать ее чрезвычайно приятно.

Вторник, 11 июля

Сегодня вечером прием у американцев. А днем огромное количество всяческих фильмов. Про фильмы писать не хочется. Хороших очень мало. Фильм американцев «Лестница вверх, ведущая вниз» мне лично понравился не очень. Нет поступков. Есть только прекрасная актриса Сэнди Дэннис. Американцы загнули сидячий прием в «России» на 400 человек. На столах было черт знает что. Икру ели ложками. Виски, водка, чешское пиво. У нас образовался смешной стол. Таланкин, Данелия, Слава Тихонов. Потом к столу подошли Валенти, Темкин[90], Литвак[91], Маллиган – режиссер конкурсного фильма, Лейла Абашидзе. Приехал Вайда с Беатой Тышкевич. Барбара Брыльска из «Фараона». Одна дама ходила в платье, как купальный костюм. Валенски произнес речь, но никто ему не ответил. В общем, фестиваль в разгаре и все достаточно надоело. Объелись кино.

Среда, 12 июля

Сегодня опять бесчисленные приемы, но мы уже не выдержали и не пошли никуда. Ни к югославам, ни к полякам. С нас хватило одних картин. Днем смотрели весьма интересные фильмы «Кайфаны» и «Профессионалы»[92]. Вестерн с мировыми актерами и стрельбой. С таким удовольствием приехали домой. Глядели вечером «Человек на все времена» со Скофилдом. Поразительно красивая английская речь. Чудо. А фильм сам, по-моему, скучный. Самое интересное – последние титры. Вообще впечатление, что последние дни мы живем больше в мире грез, чем в настоящем мире. Все время смотришь на экран. А еще к этому страшная жара и все время как в мокрой ванне.

Четверг, 13 июля

Утром гости фестиваля на студии. Пьяный опоздавший Разумовский. Стол в зале, как для профсоюзного собрания. Полаялся с Фрезом. Опять кричал Донской. Полаялись по поводу детского кино. Я сказал, что дети все чаще думают как взрослые, а взрослые – как дети. Потом на Трехгорке слушал изысканнейшую речь сэра Чарльза Эванса. «Когда я смотрю на этих прелестных женщин» и т. д. А потом было самое главное. Встреча с Крамером и его фильм «Корабль дураков». У Крамера прелестная жена. Точеная юная красавица. Сам он тоже энергичен, красив. А фильм чудо. Все на крупных планах, но играют так, что объяснить невозможно. Самое сильное впечатление из всего фестиваля. А потом поехали на Венгерский прием. Там долго говорил со Смоктуновским о сценарии. Приехал Поледняк[93].

Фары, конечно, не привез.

Пятница, 14 июля

Утром на студии была японская делегация. Чудесная девочка в кимоно. И смешные японцы. А потом мыл машину и смотрел фильм «Большой приз». Про гонщиков. Ошарашивающие съемки автогонок. Как это сделано, понять невозможно. И после этого помчались домой. Не выдержали больше и не смогли больше смотреть. Не пошли на прием и сидели дома. Да вот рассказывать это лет эдак 10–20 назад – что не ходишь на картины, до того уже перекормился. Не поверят. Но ведь факт. Не можешь идти пить и есть. Все это все-таки напоминает мне пир во время чумы. Кругом не разберешься, что творится, а тут пьют, едят и смотрят картины. А завтра опять праздник. День кино. А утром едем на пароходе.

Суббота, 15 июля

Знаменитая поездка на пароходе. Был полный кошмар из-за еды. Народу было много. Вообще «Корабль дураков» вышел бы на ять. Тамара Федоровна с белой собачкой, Ирина Донская с черной собачкой. Кинг Видор и Лесли Карон и т. д. Конечно, снова Иржина Богдалова, которая пела, плясала и играла на барабане. Огромная баба Мириам Качиркова[94], которая накачалась так, что заголилась. Но самое главное – это обед, который совершенно невозможно было получить. Кончилось тем, что грек-эмигрант шваркнул полным бокалом красного вина об стол.

Говорил с Козинцевым, который ругал статью Турбина[95]. Но что с этого толку. Обедали до того, когда пристали. Потом поехали в гостиницу, где все те же чехи с их пивом и старой лошадью Ией Арнаутовой, которая добивалась, что купить 8-летней дочке. В общем «Корабль дураков» – детские игры.

Воскресенье, 16 июля

Утром приехали телевизионщики из Бельгии. Снимали меня с рассказами об Эйзенштейне. Грустно это рассказывать. Страшно подумать, что Эйзенштейн не дожил даже до широкого экрана. Что бы он еще сделал. И вот смешная вещь: после того, как я рассказывал об Эйзенштейне, о могучем художнике, я полетел смотреть картину «Дикий глаз»[96]. Картину о художнике, для которого нет ничего святого. О человеке, который ради того, чтобы снять что-то, не останавливается ни перед чем. Даже смерть любимой он снимает. Потом смотрели ужасающую чешскую картину «Романс для кларнета»[97]. А потом был прием у чехов, где удалось поговорить с Романовым, который сказал, что «Бэлу» очень хорошо смотрели в Сан-Себастьяне. Ему рассказал это директор фестиваля. Славка[98] познакомился с Иткой Зеленогорской[99].

Понедельник, 17 июля

Сегодня проспали до 2 часов. Потом поехали смотреть «Аморального»[100]. Играет Уго Тоньяцци. Смешная картина о человеке с тремя семьями, которым он отдает всего себя. С «Марыси и Наполеона» ушли. Пришли домой и очень вкусно поели. День прошел незаметно и тихо. Да, люди действительно переутомились от фестивалей. Я смотрю кругом и вижу, как постепенно все стареют вокруг. Время идет и идет. Вот умер уже Эрмлер, и все думают, а кто следующий.

Сегодня прошел дождь. Холодный, но деревья и трава обрадовались. Небо красивое и суровое. На башне телевидения горят огоньки. Где-то играет музыка. Нинка сидит на диване и шьет, а по телевизору передают о героях Севастополя. И все так просто. Сняли часового, пошли в атаку и т. д. А за этим смерти, смерти, смерти.

Вторник, 18 июля

Опять 2 приема. Один в 6 у англичан, второй в 24 часа у румын. У англичан в особняке на Спиридоновке, куда мы ехали по набережным и не знали, как проехать. Принимал посол и его супруга. Познакомились на этом приеме с Лесли Карон. Она очень милая и симпатичная. Очень долго беседовала с нами супруга посла. Она говорит по-русски. Хочет посмотреть нашу картину. Атташе по культуре Джон Морган. Скользкий мальчик. Был, конечно, наш дорогой сэр Артур, который утром проводил жену. Потом хлебнули горя на румынском фильме и смотрели очень смешной кубинский фильм «Хуан Кин Кин»[101]. У румын такой фильм «белых телефонов», но на нефтяной скважине. Потом еще поперлись на прием к румынам. Там было невкусно, но вино было хорошее. Поздно ночью отвез Поледняка и Иржи Пурша в гостиницу. Вот и весь день. А сказать нечего.

Среда, 19 июля

Сегодня прямо утром случилась трагедия. Недаром я уже столько времени езжу с предчувствием, что что-то должно произойти. Прямо у гостиницы «Россия», куда я приехал за Эвелин, на меня наехало такси. Разбило правое крыло, но я мужественно держался. И отвез всех на самолет, а потом помчался на станцию. Довольно быстро за 8 рублей мне все выправили, но, конечно, заметно и обидно страшно. Потом поехали на «Фантомаса», а угодили на «Романс для кларнета». Ужасно. Но «Фантомаса» все же видели. А после помчались на «Войну и мир». Была ретроспектива[102]. Показали Урбанского, и никто ничего о нем не сказал. Полное отсутствие режиссуры. А третья серия – это уже за пределами разума, и все молчат. Было 3 жидких хлопка. Боже мой, как же в искусстве неважно количество.

Четверг, 20 июля

С утра возил в Загорск Элтона, Поледняка и Броусила. Загорск переполнен. Очень страшно. Снова все как в XVII веке. И монахи как из-под колпаков. Но поп, который шел в штатском, был такой красавец. И пиджак с разрезиком, только волосы, аккуратно причесанные, и борода выдавали его принадлежность. Дорога была страшно утомительная. Огромное количество машин.

На закрытие не пошли. Пошли прямо на прием. Нинка в первый раз надела норку и посбивала всех с ног. После всего происшедшего мы еще поехали к Леве. Конечно, Иржи снова напился и орал. Стол был изысканный, с керосиновыми лампами и старинной мебелью. Были Яковлевы. Когда отвозил Иржи домой, он, по-моему, уже ничего не соображал.

Пятница, 21 июля

Приехали домой в 4 часа, а в 5 я уже встал, чтобы везти Элтона на аэродром. Надо было ехать. Физически это было очень трудно, но я выдержал. И слава богу. Довез еще Алквиста. А потом выяснилось, что билет есть, а места нет. Спасибо, как всегда, помогли. Получил билет.

Потом уезжали чехи. Молодец Кармен. Тоже приехал. Ведь ему трудней. Все-таки 60. Видел ИЛ-62, который при нас улетал в Канаду. Мы даже остановились, чтобы посмотреть, как он взлетал. Я вез женщину с аэродрома домой. Когда вечером мы с Ниной ехали в Тарусу, то по радио в автомобиле слышали, как сообщали, что он уже сел в Канаде. Здорово все-таки. Если видеть только эту сторону жизни, то здорово. А потом Таруса и переезд вброд. И длинный худой Андрей.

Суббота, 22 июля

День преприятнейшего ничегонеделания. Если можно таким назвать день, в который занимались профилактикой машины. Но так как это делалось на воздухе и с помощью Славки, то, в общем, было легко. А потом купанье и прекрасный обед. Спали, спали и спали, и фестиваль сразу куда-то ушел, как некая форма, в общем-то, фальшивой и бесполезной жизни. Ну, правда, посмотрели кино, а все остальное неискренне, и так много подводных течений, что противно. Только прочитать, какие блестящие отзывы дают все о фильме «Война и мир», – уже от этого тошнить начнет.

То ли дело березы, трава, поспевшие вишни. Очень трудно становится верить в этот мир, если жить без берез и без лени.

Воскресенье, 23 июля

То же самое прекраснодушие. Утром просыпаемся в машине (мы с Нинкой спали в машине), и туда уже заглядывает Андрюшка и солнце.

Снова возились с машиной и купались, хотя заложило уши и вдарил такой насморк, что, думал, изойду соплями, а потом наладились собирать вишни, которые поспели. Обобрали одно дерево. Полкорзинки. Потом вспомнил, что вечером футбол, и быстро собрались уезжать в Москву. Приехали прямо домой. Немножко поглядели – и скорей, скорей в Богородское, какие-то банки, склянки и другие предметы. Я стал ужасно неаккуратным с дневником. Вот пишу этот день уже 29-го. Безобразие, а кроме того, очевидно, я изменил первоначальному намерению. И пишу практически протокол, а не сочинение.

Понедельник, 24 июля

С утра совещание у Бритикова по поводу «Простых парней». Ну, конечно, уже начинается. Уже я виноват и уже крики: «Дуленковичи, Яковичи и Ростовичи». Обидно, потому что есть очень большой непрофессионализм и очень большая фанаберия. А толку весьма мало.

Кажется, я все-таки поеду в Англию и в Корк. Хотя и очень трудно будет вырваться. Очень жалко, что приходится отказываться от поездки по Скандинавии, Франции, Италии, Австрии вдвоем с Ниной на машине. Отказались мы и от поездки в Варну. Ну, ничего, главное – работать, а остальное приложится. В Москве все еще переживают присуждение премий, но самый главный блеф – это все же «Война и мир». Невозможно по лживости. И ничего. Все возможно.

Вторник, 25 июля

Утром пришлось смотреть «Комиссара». Это что-то невероятное. Как можно так заблуждаться. Аскольдов, конечно, совершенно не нормальный человек.

Самое интересное, что вечером в 5 часов пришлось смотреть «Пароль не нужен» 2 серии. Было с чем сравнивать. Совершенно поразительно играет Губенко. Сила страшная. Ужасно похож на Герасимова, а с экрана пахнуло чем-то давно знакомым. Это ужасно похоже на Лукова. Вот и он ожил, хотя Григорьев[103] – ученик Герасимова. Смешно, что во втором случае все ниже по искусству, чем в «Комиссаре», и тем не менее это и понятней и ближе по искусству. Есть несколько хороших фраз. В частности, хорошо умыл своего зятя Семенов[104], сказав, что басни – это литература угнетенных. И все же все странно.

Среда, 26 июля

Смотрел материал Марка. Потом поехали к нему на съемку. Он снимает в милиции. Приехали, а у них перерыв. В общем, как всегда, в чужой картине все видно. Но они, конечно, сильно подвели меня, так и не сняв натуру.

Кстати, вчера у меня что-то заболела голова после «Пароль не нужен», и я, позвонив Саше Орлову, пошел с ним на футбол. Футбол был поганенький. СКА Ростов выиграло у ЦСК 3:1. Так и надо Боброву. Кстати, «Спартак», кажется, будет тренировать Шувалов. А потом пошел к Сашке домой и вдарился в воспоминания. Рассказывал массу про МХТ, про Пилявскую и т. д. Просидели долго.

Вечером потопали на день рождения к Мишке. Был посол Белохвостиков, посол в Швеции[105]. Пришлось быть тамадой, и вследствие отсутствия машины крупно набрался.

Четверг, 27 июля

Голова тяжелая, тяжелая. Слишком хорошая водка была у Мишки.

Поехали смотреть школы. Искать натуру. Школы, в общем-то, одинаковые. Заехал в комитет по поводу виз.

В 5 часов за нами приехала «Чайка», и мы поехали на дачу к М. Удовольствий была масса. Во-первых, конный завод. Лошади потрясающей красоты. Ахал. Текинец из сказки Роу и знаменитый «квадрат»[106]. Мы сидели за столиком, а перед нами водили лошадей. Потом катались верхом. Приехал еще и Бюйк. Сам оказался смешной. На террасе стояла большая картина Н. С., а рядом хозяин что-то говорит ему. Вся дача в рогах и чучелах птиц. Где, когда, что убито. Ну и, конечно, пили, и кончилось тем, что я выпил целый рог, на литр, очевидно. А после этого произносил критические речи с упоминанием должностей хозяина.

Пятница, 28 июля

Целый день приходил в себя и так и не пришел. С утра нужно было идти смотреть школу, а в 6 часов разговаривать с Марком.

Все же вчерашний рог оказал сильное влияние. Ноги и руки и сегодня были как не свои.

С Марком опять ругался и спорил до умопомрачения. И, в общем, никакого удовлетворения это не принесло. Представляю, как из них будут делать котлету. Отбивную. А заодно и из нас.

Вчера с нами были Нина Скуйбина, Алов, Наумов. Очень страшно смотреть на Алова. Впечатление, что у него то же самое, что у Скуйбина[107]. Володька храбрился, но он тоже не пьет.

Вечером хотели ехать в Тарусу, но так как я пришел поздно, то решили ехать утром по холодку. Смотрел футбол с Польшей. Выиграли 1:0.

Суббота, 29 июля

А рано утром тронулись. Дорога, как всегда, длинная, но ехать приятно, так как не жарко. Погода странная, впечатление, что туман, но он где-то вверху, и ощущение, что давит на землю; говорят (Зуев), примета – будет грибной год. Но голова от этой приметы гудит. И чувствуешь себя плохо. Когда монтировал колесо в Тарусе, вспотел так, что вода лилась с меня ручьями. День прошел в необходимой работе, чтении газет и сне. Андрей длинный и взрослый. Да, его существование уже начинает диктовать наше поведение. Иногда посмотришь на него и ясно представишь себя таким же, как он, а себя – его отцом. Похож очень, и в этом есть вечное течение жизни, за которым смерть.

Воскресенье, 30 июля

Утром уехали в Москву, чтобы идти на ипподром с Виталием. Захватили с собой Сашку Орлова. Разыгрывался большой приз мира. Уверенно победила Маша Будрова на лошади с двойным именем Г… Апикс. И лошадь какая-то незаметная, а бежит так, что никто за ней не поспевает. Хорошо показали высшую школу, Иван Кизимов. Вообще было красиво. Да к тому же Нинка выиграла по билету, начатому ею, 66 руб. Пошли поесть в «Минск». Сели за столик, где уже сидели мужчина и женщина. Заказ у них такой: коньяк, вино и шампанское. Это на двоих-то. Я сначала решил: нувориши гуляют. Но оказалось все очень просто. Старпом с БМРТ с Дальнего Востока. А сегодня день военно-морского флота.

Вторник, 1 августа

Вот и начался август. Во второй половине дня, после работы, катал Власту по Москве. Да, в последнее время в Москве очень много выстроено. И она постепенно становится очень красивой. Какой-то вполне своеобразной. Так что даже мы, москвичи, удивляемся, а уж чего говорить о приезжих. Например, о той же Власте. Она только и кричала: «Прекрасно!» Заехали к нам попить чай и пообедали в «Национале». Но в голове все время Валдай, и так охота туда, просто страшно. В Москве в эти дни ужасная жара. Жизнь течет как-то судорожно и непонятно. Какими-то всплесками. Как-то удивительно беспланово. Из радостей то, что наконец удалось все сделать с Алексеем Петровичем. Так приятно, когда что-то выходит. Разрешили ему и прописку, и кооператив. Все-таки если быть настойчивым, то всего можно добиться.

Среда, 2 августа

Вечером, после всех и всяческих хлопот о Власте и поездки по городу в поисках школы, поехал в Тарусу на групповой машине за Андреем. Андрей как-то легко и быстро собрался, и мы поехали. Всю дорогу он не спал, рассказывал анекдоты и трогательно охранял мой покой, так как я спал, воспользовавшись тем, что за рулем не я, а другой человек. Потом он все-таки сковырнулся, вытянув шею, и задремал. Когда я сказал ему об этом, он с возмущением сказал: «Я не спал, я просто закрыл глаза». Боже. Как смешно и трогательно глядеть, что жизнь повторяется. Как часто я ловлю себя на мысли, что становлюсь все больше и больше похожим на отца, а Андрей все больше и больше походит на меня. Да, сегодня еще, кроме всего, поругался насмерть с Аскольдовым.

Четверг, 3 августа

А дело было так. Я увидел его в коридоре и сказал ему все, что я думаю о его фразе обо мне, будто я распускаю по Москве слухи о том, что он сделал антисоветский фильм. Кончился же весь разговор, который я повторять не буду, тем, что крикнул ему, что он для меня не существует.

Ну и черт с ним.

А сегодня вечером мы уехали на Валдай. Это прекрасно. Я, Нина и Андрей. Зря я устанавливал решетку на крышу, зря исцарапал машину. Леву не пустили. Его вызвал к себе Демичев. Надо было чувствовать его огорчение, но нельзя же ослушаться.

И вот мы едем. Летит под колеса знакомая дорога. Знакомые названия деревень, знакомые бугры и ухабы. 200-й км – и, наконец, в 12 часов ночи освещенная светом звезд вода и воздух Валдая.

Пятница, 4 августа

Начало блаженства. Конечно, уже в 5 часов встал. Солнце только подымалось. Как всегда, помылся по пояс. И в лодку. Ловить. Только надо было еще наловить мальков. Эти записи я веду через 14 дней, если говорить честно. Поэтому 2 приезда на Валдай у меня перепутались. Правда, в этот приезд был Андрюшка. Да еще мы обнаружили Славку с друзьями. Рыба ловилась хорошо, а главное, что все было как всегда: и запах воды, и ее прозрачность, и полное отсутствие дум о Москве. Поставили палатку. Она оказалась красавицей и очень удобной. Внутри ярко-желтый свет, как будто всегда светит солнце. Течет Валдайка, и ловится плотва и окунь на малька.

Суббота, 5 августа

Каждый раз, как я на Валдае, я считаю дни, которые остались впереди. На сегодня у нас еще день, потому что в понедельник утром надо ехать в Москву. Конечно, снова ловля. Поехал в Рогатку, и довольно быстро накидали крупных окуней, один из которых был просто молодец, граммов на 500. Лева, который тоже здесь, приехал на следующий день на нашей групповой машине вместе с Рималисом и Ксенией. Вчера поздно вечером изобрел теорию, что пить на рыбалке лучше всего утром. Поэтому уже за утренним чаем мы обычно выпиваем 1,5 л водки. Начали плавать под водой и рассматривать ту рыбу, которую нам предстоит ловить. Окунь кажется очень большим, а когда в него выстрелишь, то оказывается маленький.

Воскресенье, 6 августа

Завтра уже в Москву. И поэтому все становится значительно острее и желаннее. Андрей с утра до вечера плавает на лодке и научился плавать в маске. Даже застрелил окуня из Славкиного пистолета. Бегал по этому поводу и орал от восторга. Молодежь живет своей жизнью. По вечерам жгут костры и поют под гитару. А у нас рыба, рыба и рыба. На спиннинг ловится плохо. Зато на удочки Бритиков и Кулиджанов таскают крупную плотву и понемножку обращают меня в свою веру. Их длинные японские удочки становятся для меня предметом зависти. Повез всех в монастырь. В лодке было 9 человек. Она сидела по борта. И конечно, налетела гроза, поднялись волны. Пришлось всех высаживать и отправлять домой.

Понедельник, 7 августа

Утомительнейшая дорога в Москву. Ехали почему-то долго, долго, но быстро. 2 раза принимался спать. Скорость была 110–120. Так что приехали в Москву, если вычесть все остановки, примерно за 4 часа 15 минут. Небывало скоро. И сразу же на репетицию, но выяснилось, что актер не приехал. Так что в общем все ограничилось трепом. Вся эта неделя, я знаю, будет фактически состоять из ожидания нового отъезда на Валдай. А кроме того, надо отвезти в Тарусу Андрея, а я так накатался на автомобиле, что с отвращением думаю о том, чтобы сесть за баранку. На студии снова «Простые парни», снова все заботы, но только с Черновым уже все удалось, и это прекрасно. Хоть раз добился всего. Кажется, действительно поеду в Англию. И действительно только в Ирландию.

Вторник, 8 августа

Нинкин день рождения, который кончается тем, что надо ехать в Тарусу везти Андрея. С утра с Андреем ринулись на рынок покупать цветы для Нины. Ей 39. Я как-то не представлял себе, что ей уже 39. Мне все кажется, что она девчонка. И я забываю, что мне уже 45 и через 5 лет будет 50. Кошмар. В общем, мы накупили с Андреем огромное количество роз. Андрею почему-то хотелось купить темные, почти черно-фиолетовые гладиолусы. Очевидно, они его поразили. Вечером мы поехали в Тарусу. И справили там день рождения. Андрей подарил матери потрясающую фигуру всадника на коне, очень здорово вылепленную. Попили какого-то странного напитка в виде мадеризованного вина из фруктов и легли спать.

Среда, 9 августа

Утром отправились обратно, так как Нина позвала к себе друзей. Пришлось делать заказ. И в результате был шикарный стол. Пришли Рималисы. Притопали Лева с Наташей и остались довольно надолго. Не пойму почему, но Лева последнее время очень мил и явно тянется к нам. Попили довольно хорошо. Допили джин. Обсудили все последние события.

Вот пишу это все через некоторое время и никак не могу вспомнить что-нибудь яркое, значительное. Все так, нормальная текучка. И поэтому в памяти не всплывает ничего, что было бы надолго. И что захотелось бы перенести на страницы. Духовная жизнь явно застопорилась. А с картиной очень трудно. Нет актеров. И мало надежд, что они появятся. А мне надо, чтобы они появились.

Пятница, 11 августа

Отъезд на Валдай. Днем пришлось много работать на студии. Ну, а вечером собрались наконец. Надел решетку. Пришлось заезжать за Ксенией и за Мариной. По дороге купили арбузы. И наконец поехали. Ехали хорошо, машина летела сама. Впереди были 4 дня на Валдае. Приехали в 11 часов вечера. Нас ждали. Сели за стол. Там уже были Лева и Наташа. Передал Г. И. письма. Ловля идет полным ходом. Ловят и на малька, и на ручейника. Но ловят поменьше, чем раньше, особенно Лева. Так и засыпал в машине, глядя на озеро. Было тихо, народился месяц, ветерок иногда задувал воду. Чернели лодки. Завтра встанем рано. Надо будет наловить малька. Одеть мотор. Разобраться и ловить. Тихо, тихо кругом. Только шумит плотина. Заснули быстро, так что не слышали, как приехал Белевич и Эдик Бочаров.

Суббота, 12 августа

Сегодня год назад умер папа. Я думал, что это было 5 лет назад.

Валдай. Устройство лодки. Некоторое удивление при виде «Волги». Ну, ничего, это свой. Очень чудной Эдик. Он утром надевает красную рыбацкую шапку из материи, а вечером – чужую из кожи. Это, он говорит, чтобы не спутала рыба. Вообще он очень смешно ловит рыбу. У него какие-то смешные поплавки. Масса удочек, и он ничем не смущается, что бы ни попадалось. Бритиков наладился ловить на малька и вошел во вкус. Ловит щурят почем зря. За столом собралась огромная компания. Питались в 3 очереди. Рыбы навалом. Ее жарят, парят, варят. А к этому делу из загашников вынимаются напитки.

А вчера разбился наш вертолет с летчиком Гарнаевым. Жалко до боли в скулах. Они разбились во Франции. Гасили там пожары.

Воскресенье, 13 августа

С утра снова рыбная ловля. К вечеру собрался дождь, а Наташа с Ксенией собрались уезжать. Поэтому я повез их покатать по озеру. Завез в свою заводь. Там белые лилии. И 3 утки. Утки при нашем приближении ныряли. И выныривали очень далеко. Прогулка произвела очень большое впечатление на моих пассажиров. И снова рыбалка, рыбалка, рыбалка. Клюет окунь. Попадается плотва. Только щуку еще не пробовал. Попробую под конец. Сегодня Лева и Г. И. ездили в город за билетами для Наташи и Ксении. Я представляю, с каким ужасом люди смотрели на депутата В. С. с огромной бородой. Я смеялся, что их приняли, наверное, за авантюристов. Они с трудом достали билеты.

Димка Белевич способом только ему известным поймал двух язей. Вечером провожали Наташу и Ксению.

Понедельник. 14 августа

Наташу и Ксению проводили, а у нас в распоряжении еще 2 зорьки и 1 вечер, так как разумным мне кажется отъезд завтра вечером. Утром поперся в Рогатку. Бывает такое напряжение, когда знаешь, что ловля ладиться не будет. Так было и на этот раз. Остановился у Разбойничьей, ничего не поймал. Поехал в Рогатку. Там все время цеплялся за траву и сдувало ветром. Потом поехал напротив в залив. Там опять зацепился 2 раза. А в довершение чуть было не упал в воду. Поехал обратно. Без всякой надежды остановился около Эдика. Вернее, меня туда послали Бритиков и Лева. И стал тягать отличную плотву, даже пришлось употреблять сачок. Кругом меня никто не ловил. Ловил один я. Накидал хорошо. Левка в результате подарил удочку.

Вторник, 15 августа

Последнее утро. И надо же было так случиться. Вышел на озеро и сразу почувствовал, сегодня будет щука. Поехал в свою заводь. Решил попижонить и проехал камыши на полном ходу. Эх, если бы быть умным до. Потерял резиновый колпачок с мотора. Искал, не нашел. А дальше. Делаю заброс. Еще на мелководье. И щука берет сразу. Не давал коснуться воды. 3 раза засекаю на ходу. Вытаскиваю. Руки трясутся. Через 3 забрасываю еще. Щука. Поймал подряд четырех. Уже вынесло на широкий плес. Снимаю, забрасываю. Пока забрасываю, думаю: надо было посмотреть блесну. Удар! Такой, какого ждал все эти дни. Сильно засекаю и сразу даже закричал вслух. Оторвал блесну. Видно, взяла очень хорошая щука. Прощай, блесна. Можно представить себе, что со мной было. Ни моей блесны, ни щуки. Одевал потом еще много блесен. Ничего не брало. Отсек еще одну блесну похожей формы. Чуть не сошел с ума. Жаловаться было некому. Это запоминается на всю жизнь. Беда, которую никто не поймет.

Среда, 16 августа

Был так потрясен случившимся, что даже не сумел записать остаток вчерашнего дня. А потом подъехал к нашим. Они надо мной смеялись и не верили. Потом свернул удочки и собрался ехать домой. Нагрузился. Нагрузил сетку на сетку на машине. Ехали Нина, Марина и Лева. Бритиков сильно выпил и хотел ехать с нами. Он страдал от ревности. Это смешно. Мы его уговорили. Выехали в 7. Ехали долго, долго. Левка всю дорогу требовал, чтобы Нина пела «Я ехала домой». Заезжали в Торжок. В Торжке все как 100 лет назад. Только вместо пьяных гусар пьяные летчики. Лев основательно напился и разулся до босых ног. Марине рассказывал в очередной раз свою историю с Васей С. Приехали в 4 утра. Сетка не дала въехать в гараж. А потом студия и первая встреча с Зайденбергом.

Четверг, 17 августа

Целый день в репетициях. Приехал еще товстоноговский Волков[108]. Сразу видно школу. Актер, который с ходу напредлагал столько, что я почувствовал себя щенком. Очень интересно репетировал. И поэтому репетиция с Зайденбергом была уже не такой интересной. Смешно. Днем ездил по всяким комитетам. Остановился у Дворца Советов. И вдруг поехала похоронная процессия. В ней было много, много «Волг» черных. И люди в белых воротничках с откормленными лицами. Стоял смотрел. Не мог понять, кого хоронят. Рядом стоял милиционер на мотоцикле с коляской. Когда я подумал, сколько уходит одного бензина, он вдруг повернулся и сказал мне: «А сколько бензина сожгут». Телепатия. Или просто нормальная реакция нормальных людей. Вечером потопали к Леве. Сидели за хорошим столом. Ели угря.

Пятница, 18 августа

Репетиция с Зайденбергом. Он актер средний. Это честно. Потом смотрели «Гадюку». Премерзкая картина. Будто ее сделали в 20-х годах. Ужасно. Лучше бы не смотрел. Потом сборы и дорога в Тарусу. Посмотрел немного хоккей. ЦСК. Сборная. Боря Майоров не играл. Он теперь тренер. А ЦСК выиграла у «Локомотива» и вышла в полуфинал кубка.

Очень тяжелое положение с актерами. Чувствую, что не найду того, кого ищу. Что делать, не знаю. Очень огорчен Полонский. Он сказал, что его предупреждали, что я гангстер и что буду требовать с него деньги. Ну что же это такое?! Какие кругом сволочи. Не хочется даже думать. Кому же это нужно и кто этим занимается. Очень обидна несправедливость. Вечером Таруса.

Суббота, 19 августа

Поднял всех очень рано. Заставил ехать за грибами. Но Андрея поднять не смог. Из-за чего с ним поссорился. А оказался прав он. Грибы все червивые и высохшие. Ощущается сразу нехватка влаги. Нет дождей. И сразу, как на рыбалке, не хочется искать. Так как пустое занятие. Еле-еле набрали одну корзинку на троих.

Недавно здесь умер Файдыш[109]. Играл в волейбол. Стало плохо. Молодому врачу показалось, что опасности нет. А он взял да помер в 48 лет. Андрей поинтересовался, сколько мне лет, и, узнав, что 45, мрачно сказал: «Ничего, поживешь еще». Я сейчас считаю все 2000-м годом. Мне будет 78 лет. Можно дожить. Мне хотелось бы. А Андрюшке будет 43. Меньше, чем мне сейчас. Очень ощущаю теперь каждый день жизни. На природе еще больше. «Динамо» забил решающий гол «Торпедо» и последний.

Воскресенье, 20 августа

За грибами уже не пошли. С утра сидел, наводил порядок в дневнике. Все-таки очень огорчительно, во что превратился дневник вместо записи впечатлений. Поехали с Андреем мыть машину. Вымыл, и, конечно, пошел дождь. Помню, когда ехал по полю, впереди мотался Андрей на велосипеде. Он так торопился, старался, чтобы я не догнал его. Маленькая фигурка на фоне поля и пыльной дороги. Так вдруг остро вспомнилось детство и я на своем «Дуксе». А папа следит за мной. Никак я не привыкну к возрасту. Вот, наверное, и отец тоже чувствовал себя внутренне совсем молодым, а умер. Очень мне сейчас это страшно вспоминать. Хотя знал, что буду себя ругать за недостаток внимания при жизни. Вечером уехали в Москву. Кончается Таруса.

Понедельник, 21 августа

Целый день в делах по картине. Ненужные разговоры об актере. А он от них не появится. Решили уже звонить Тихонову. В общем, это наше поражение. То же и с девицами. Да, того, кого ты будешь снимать, надо знать до картины, а не после.

Приехал Алексей Петрович. Доволен, полон энтузиазма. Превращается в москвича.

Сдача картины Аскольдовым. Конечно, меня это занимало. Но я, конечно, не пошел. Люди выходили в глубоком молчании. Обсуждение не знаю еще, чем кончилось.

Да, наверное, я, в общем-то, запустился. Надо было переждать. А сейчас, в общем ничего не сделав, вступаю уже в предподготовительный. Вместо того чтобы спокойно провести праздники и вступить в новую работу. Будет все время нервотрепка.

Вечером разбирал бумаги.

Вторник, 22 августа

Как смешно, когда человек старается быть умнее, чем он есть. Первая, кого встретил в вестибюле студии, была Наташа Дугина. Дочка актера Славы Дугина. Спросил про сценарий. «Вы знаете, – сказала она, поджав губки, – он какой-то очень идеальный». Я чуть не захохотал. Мы мило побеседовали на темы «идейности». Потом она, сильно смущенная, пришла ко мне снова. Старалась уже быть не такой умной.

Не знаю, что делать с актерами. Ну нету их – и только. Целый день бездарно пролетел на студии. В каких-то бесчисленных, никому не нужных разговорах.

На улице странная погода. Все время давит и туманно. Вечером была гроза. Страшенная. Я даже не понял, что это. А потом ударила тройная молния прямо в Останкинскую башню. Но башня осталась стоять, как стояла. Жалко, что никто не снял.

Среда, 23 августа

Просмотр материала Марка с Соколовской. Ужин с Кулиджановыми. Бритиков вышел на работу.

Разговор с Бритиковым. Ну и все правильно, как и думал. Стоило мне заикнуться о поездке в Ирландию, как он сделался красным. Ну да, тебе нужна пролонгация, а сам ловил со мной рыбу 10 дней и т. д. и т. п. Ну, бог с ним. Вечером смотрел материал с Соколовской. Все прекрасно, интересно, но потом вопрос – это что, советская молодежь? Нет. Это не советская молодежь. А будет такое обвинение. И еще насчет отцов и детей. Пришел домой, а дома Лев и Наташа. Очень хорошо посидели в хороших разговорах. Наташа смешно рассказывала об Ираклии Андроникове. Всю историю с Н. Ф. И. Как он всех обманул. Как все наврал в своей книге.

Четверг, 24 августа

Работа на студии. Рассказывал Бритикову о просмотре. Тон был мирный, словно ничего не случилось. Ездили по школам. Говорили об актерах. Словом, шла нормальная текучка студийной жизни. Интересно, что во вчерашнем разговоре с Соколовской та очень много и страшно рассказывала про Аскольдова. Оказывается, у этого холодного убийцы огромная биография. Он успел прославиться еще в университете и т. д. и т. п. Уже тоже мнение, что он хочет положить картину на полку.

В общем, все время думал, ну зачем мы всем этим занимаемся. Кому все это нужно. А рядом разворачиваются такие события и распускаются такие розы, что все эти мыльные волнения – противны.

Пятница, 25 августа

Открытие румынской недели.

«Старшая сестра».

Днем посмотрел «Старшую сестру». Доронина играет странно, временами очень хорошо, временами совершенно ужасно. Все время дышит искусственно. В общем, мура и не кино. Вечером поехали на открытие румынской недели. Приехали Ирина Петреску, Стела Попеску и т. д. Смотрели мы фильм «Даки» с Мари-Жозе Нать, где румыны, как всегда, стараются доказать, что они мужественные солдаты. Потом ужинали в клубе журналистов. Прямо против стола было окно в ванную комнату, где женщина долго собиралась в ванную. Кончилось все тем, что поехали в гостиницу. Там пели песни, и румын упал на нее. Это кончилось тем, что он разрезал мне галстук фирмы «Мишель». У Стелы Попеску была открытая грудь со следом загара выше декольте.

Суббота, 26 августа

Обед у Марины с продолжением.

Днем занимались всякими магазинными делами, а потом поехали обедать к Марине Фигнер. Обед был очень вкусный, с чудесной выпивкой. После обеда улеглись на шезлонги на балконе и чудесно кейфовали. Проснувшись, обнаружили Аню Галич и Виктора Авдюшко, только что приехавшего из Венгрии. Долго, долго трепались и под это дело выпили целую бутылку джина с тоником. Пили только Анька и я. Кончилось это тем, что Анька лежит с воспалением почек, а я ничего. Очень смешные шли рассказы про писательский плен и всю эту муру и заварушку, а мне приходят все время серьезные мысли. О том, что мы так редко теперь делаем картины о народе, а не о его части.

Воскресенье, 27 августа

Таруса. Отъезд с дачи. Утром хотя и трудно было встать, но мужественно встал и поехал в Тарусу. Нужно было перевозить Андрея и бабушку.

Еще когда ехали туда, у переезда увидел милицию с каким-то аппаратиком, стоящим на капоте машины. Хотел остановиться. Не остановился. А зря. На обратном пути пообещал через час доставить Т. Г.[110] в Москву. Но уже очень скоро был наказан. Оказывается, эта машина точно показывает скорость проходящей машины. Спорить, как говорится, не будешь, и я заработал просечку на своем талоне, который оставался чистым в течение 7 лет. Никакие мольбы не помогли. Было очень жалко. Но что делать. Техника и здесь приводит к концу человеческих эмоций. Хочешь не хочешь, а скорость придется снижать. Итак, сын дома, а бабушка долго удивлялась дороге.

Понедельник, 28 августа

Работа. Актеры, натура, разговоры. Дела завариваются серьезные. Времени все меньше и меньше, а актера пока что нет. Завтра буду пробовать Волкова, который весьма удивляется моим желаниям. Ездили в школу, где будем снимать 1 сентября. Дурак директор, который страшно испугался, что мы снимаем его школу, но очень изображал близость к киношникам.

Вечером пришлось поехать снимать с Марком куски из монолога. Жуткая беспомощность и поразительный покой при взгляде на все происходящее. Полное неумение быстро перестроиться. Завтра очень трудный день. Репетиция. Съемки и т. д. и т. п. Очень хотелось подготовиться, а кончалось тем, что ехал на чужую съемку.

Да еще показалось, что лезли в гараж.

Вторник, 29 августа

Целый день репетиции и пробы. Пробовал Волкова. Актер, конечно, интересный, но я все-таки не уверен. Как это ни странно, хорошо репетировала Светличная. Но вот я год не снимал, а как только начал снимать, сразу снова все те же неустройства. Камера все время ломалась, и 3 часа из 8 потратили зря. Очень болела голова, потому что с таким актером все время в напряжении. И ничего не ешь целый день.

Пришел домой, и выяснилось, что звонил Лева. Как ни устал, конечно, все равно собрался – и поехали. Сидели, как всегда, аж до 5 утра, обсудили все проблемы и под конец размечтались о том, чтобы строить дачу, как разведем цветы и будем тихо и хорошо жить. Получается, в общем, что мы стареем, раз нас все сильнее и сильнее тянет к земле. Нинке вставать в 8, а пришли в 5.

Среда, 30 августа

Пренеприятнейший разговор с Бритиковым. Он разговаривал со мной, как с виновным в чем-то. Будем собирать собрание группы. Очевидно, хочет устроить судилище за мою поездку в Англию. Ну, посмотрим. Боюсь только, что я не выдержу и наговорю ему дерзостей. Это обязательно произойдет, если только он позволит себе вести себя как судья. А так работа. Ездили смотреть школу и дом Мельникова. Старый арбатский дом. Одна из жилиц долго рассказывала, что этот дом построен в 14-м году и в нем ничего не было слышно, но после того, как упала бомба на Вахтанговский театр, в доме что-то сдвинулось и все стало слышно. Вечером был футбол, в котором все время били по воротам и не забивали.

Четверг, 31 августа

Последний день лета. И что в этот день происходило, решительно не помню, так как пишу с опозданием. Очевидно, был на студии. Ну а лето уже позади, и в свои права вступает осень.

Лето, как всегда, прошло сумбурно и неорганизованно, ни отдыха, ни работы. Никак мне не удается внести в эти дела какую-либо систематику. Вроде и рыбу половил, вроде и поездил, а все же отпуска не было. Ну, может быть, на будущий год.

Но вот появилась надежда на оседлость. Решили строиться. Если все будет так, как говорят, то это сказка. Мне что-то не верится. Но вроде все правда.

Прожить 45 лет. Как это, в сущности, мало и как это, в сущности, много.

Пятница, 1 сентября

Съемка Марка. Рано, рано утром поехали снимать 1 сентября. День начала учебы в школе. Было это очень волнительно. И было в этом что-то невероятно вечное и трогательное. Когда эти пупырышки, взявшись за руки, пошли в школу, красное кирпичное здание, когда перед ними отверзлись двери в неизвестное, это надо было видеть.

Потом шел по двору и увидел поющую Люду Зыкину. Кончилось тем, что повез ее домой. Рассказала несколько хороших историй о себе и песне. Можно действительно сделать картину. Вот приедет она из Монреаля – и займемся. А вечером тронулись к Марине. Борис рассказал несколько грандиозных историй: самолет, метро, Кутузов, мысль, патроны, арабов не видел.

Суббота, 2 сентября

Целый день студия. Бритиков собирал собрание. Хотел поймать меня на необходимости пролонгации, чтобы не пустить в Англию. Но мы его задавили количеством работы и качеством. Вот ужас-то, когда с мужчиной случается то, что случилось с ним.

Репетировал со Славкой. Он еще кочевряжится, но уже перестает. Раз уже заговорил о гриме, значит, все будет в порядке. Я думаю, что не делаю ошибки, когда решаюсь снимать его в этой роли, даже наоборот. Потом пришел домой. Приготовил машину для завтрашней поездки. Заехал к Т. Г., так как шел дождь. Увидел Андрея, сидящего в прихожей. Он орудовал пассатижами и обкручивал проводкой ручку кинжала. Делал это достаточно ловко.

Воскресенье, 3 сентября

Поднял всех в 3 часа ночи, за что получил тысячи проклятий. Но в результате все довольны.

Ездили в Киржач собирать грибы. С одной стороны, произошло нечто невероятное. Я заблудился. Отошел от машины и потерял ее, а у машины должны были быть Т. Г., Н., Андрей и Славка. Топал в лесу. Протопал километров 15, очевидно, крутясь на одном месте. Охватывало отчаяние. В этих поисках напоролся на 4 белых, огромных, но они не принесли радости. Наконец, пошел в деревню. Подвезли, спасибо, на попутном фургоне. Потом нервничал, пытался достать мотоцикл. Достал машину. Шофер Володя. Тут же открыл мне все тайны строящегося НИИ. Мы нашли своих. Они снова обложили меня последними словами.

Понедельник, 4 сентября

Анна Филипповна и Киржач. Я пишу о ней сегодня, потому что не оставляет мои мысли и потому что она достойна этого. Когда вчера в 6 утра она на мой стук выглянула в окошко, я обрадовался до дрожи в спине. С ее смертью оборвется еще одна ниточка, связывающая каждого человека с жизнью.

Горбатясь, она прибежала за нами на реку, за 2 км: почему мы долго не идем? Все выставила на стол и сама принесла самовар. А разговор! Боже мой. «Раньше смерть косой косила, а теперь молотком стук, стук». И все помнит, и все знает. И одна скорбь о том, что пережила детей. А в иголку и нитку еще без очков продернет. Вот чему хочется поклониться. А Андрей еще не понял.

Вторник, 5 сентября

Это то, что происходило в понедельник. А я его занял Киржачом.

Похороны Эренбурга. Гудящий дом литераторов. Бесконечная очередь к гробу, идущая с Воровского на Герцена. Седые люди, военные, молодежь. У меня проба. Пробираюсь через заднюю дверь. Стоят Евтушенко, Бакланов. Евгений в нормальном виде. Зато Рождественский ненормален. Проходят Твардовский и Полевой. Много людей с внимательными глазами. Проходит корреспондент Шапиро. Гроб в зале на сцене. На сцене Козинцев, Люба[111], Валентина Ароновна Мильман[112]. Козинцев замечает. Кланяется. Нужно ехать на съемку.

Провел съемку. Устал как собака, а надо еще в 12 ночи идти на съемку к Марку. До полтретьего объяснял абсолютно понятные вещи. Потом плюнул и поставил сцену. Но, наверное, они не снимут. Пришел и упал на кровать. А Болеслав[113] профессор.

Среда, 6 сентября

А здесь то, что было во вторник и в среду.

Вторник. Плохо чувствую себя, а к этому целый день репетиции с ребятами и артистами. Заходил к Калику. Светлана поехать не сможет. Все меньше и меньше хочется мне ехать. Хотя одному ехать и лучше. Меньше забот. Хорошие были ребята. Некоторые прямо чудесные.

Среда. Плохо себя чувствовал, но надо было идти на студию. Проба Славы. Он, по-моему, дурил. Играл плохо. Но вообще я никак не решусь, кого снимать.

Потом поехали на хоккей. Хоккей был какой-то казенный и скучный. Познакомился с женой Майорова. Очень симпатичная, интеллигентная женщина в очках. Это смешно. Пришел Левка и страшно соблазнял поехать на Валдай. Прямо не знаю, что делать. Если бы хорошо чувствовал себя, то поехал.

Четверг, 7 сентября

С утра поехал по всяким делам. Раньше всего в прокат. Картина выходит только в первом квартале будущего года. Это поразительно. Картина, которая дает аншлаги, не идет на экране, а картина, которая дает убыток, идет. Утверждали рекламу для картины «Пароль не нужен». Потом пришел Фрэз. И всерьез рассуждал о названии своей картины. Ни тени сомнения о том, что он сделал блестящий фильм.

Пробы. Зайденберг. Посмотрел пробы. И вдруг лучше всех оказался Зайденберг. Во всяком случае, он мне интереснее всех. Он симпатичнее всех. Волков слишком зол, а на Славку я мало надеюсь. Он, по-моему, всерьез не понимает, что написано в сценарии, да и не хочет этого играть. Ну, ничего. Вечером пробовал чудесную девушку. Наверное, будет большая актриса. А кого снимать, не знаю.

Пятница, 8 сентября

Нина в 6 часов утра уехала за грибами. А я стал собираться на Валдай. Смазал и приготовил машину.

Потом студия. Но целый день все время в голове Валдай. Желтая листва на воде. Всплеск щуки. Блесны наделал. Не знаю только, как они будут, хороши ли, но надеюсь. Потом разбирался в разных малоприятных делах с Марком. Ох, что-то будет с картиной.

Позвонил Леве. На Валдай поехать не сможем. Жалко. Так хотелось. Это уже в последний раз. Больше возможностей не будет.

От расстройства поперся на хоккей. Билеты достать невозможно. Играют словаки – Братислава. Жена Майорова тоже без билета. Прошел вместе с чешским посольством. И сидел среди криков «до того»[114]. Выиграли в дополнительное время.

Суббота, 9 сентября

С утра уехали за грибами. Я, Нина, Т. Г. Уехали за Загорск, который встретил нас своими сияющими главами. 22 км после своротки. Лес оказался чудесный, сухой, просторный. Грибы собирать, конечно, тоже интересно. Я, например, шел и вдруг ясно себе представил белый гриб с коричневой шляпкой, который стоит посреди лужайки на высокой белой ножке. Не успел подумать, а он действительно стоит. Это прекрасно. Когда уже по третьему разу пошли в лес, то я сразу наткнулся на большую лужайку с подосиновиками. Они стояли, как солдатики на прямых белых ножках со своими красными головками. Нарезал штук 20. Нинка нашла белых больше всех. Если бы не нога, ходил бы и ходил. Но очень устали.

Воскресенье, 10 сентября

Целый день приходили в себя от грибов. Нина наварила огромное количество банок. Я их запечатывал. Потом был хоккей по телевизору. «Спартак» обыграл ЦСК в финале приза газеты «Советский спорт». На матче сидел Бобров. Интересно, за кого он болел. Ребята играли самоотверженно. А вечером я попросил сына отправиться со мной на визиты. Сын надел красный с белым свитер, причесался и стал таким взрослым, что мне стало не по себе. Поехали к Ванде. Жалко ее. Трудится, трудится, а счастья нет. Дети какие-то, шантрапа. Ну, Лидка-то еще неизвестно, а Игорь-то точно. И никак ее доктором не утверждают. А она всего боится. А рядом… А голова у нее была большая и красивая. А волосы седые.

Понедельник, 11 сентября

С утра по делам. Протезный. Вот ведь целую неделю думаю, ну как все сделать заранее. Заранее получить деньги, купить. И т. д. и т. п. И все равно все в последний день. Никогда ничего заранее сделать не могу. А сегодня понедельник и все выходные.

Потом была проба с Ниной. Она молодец. А вот со Славкой ничего не получается. Дурака он валяет. Но, в общем, актеры есть. Завтра будем утверждать.

Был Сережка Кулиджанов в гостях у сына. Без устали стреляли из пистолетов. Сын сказал: «Папа, у меня даже палец устал нажимать на курок. Как же люди на фронте нажимали». Пистолет я привез из Вены, он очень похож на настоящий.

Да, на студии Вася Шукшин. Бедный парень. Физиономия вся побитая.

Вторник, 12 сентября

Ну да, ну да. Нужно собираться. А дела кругом. Целый день только и разговоров о том, кого утверждать. Пришел на студию. Посмотрел все пробы. Нинка сыграла потрясающе. Ревел как белуга. Но самое главное, что рядом с ней заиграл и Тихонов. И снова все запуталось окончательно. Ну, что делать. Я так ничего и не смог решить. Зоя[115] кричит одно. Другие кричат другое. Открыл еще, что невозможно снимать не ребят. Надо снимать школьников. Вот так целый день. А вечером материал «Простых парней». Смотрел с Сурковым. Вышли в гробовом молчании. Говорить отказались. Перенесли на завтра.

Среда, 13 сентября

Ну совершенно сумасшедший день. Вот маршрут. Марьинский Мосторг, сберкасса, химчистка, Комитет, Экспортфильм, Общество дружбы, Комитет, Экспортфильм, Комитет, студия, Ленинский проспект – магазин подарков, дом, Слава, Марина, гараж. Из одного этого перечисления все понятно. А если учесть, что под это обсуждали «Простых парней», приемка проб и все предотъездные хлопоты, то будет только удивительно, что еще съездил в «Кинолюбитель», чтобы снимать Ирландию, и провел вечер за питьем водки в обществе Светланы Собиновой и Льва Кассиля. И вот сейчас 3 часа ночи, я пишу, самолет в 8:30.

Четверг, 14 сентября

Вот до этих пор и хватило терпения. А дальше поехал в Англию и Ирландию. И надо дописывать потом.

Шукшин[116]

Рассказывать о Шукшине мне трудней, потому что я не могу сказать – это было бы нескромно, – что он мог друг, хотя он мой друг. Потому что мы встречаемся обычно на работе, то есть не входят в нашу дружбу те понятия, когда ходят домой друг к другу, и когда звонят каждый день друг другу, и т. д.

Я не хотел бы навязывать свою дружбу Шукшину, потому что не знаю, как он ответит на этот вопрос, но для меня он друг, потому что это поразительный, конечно, человек. Это человек, обладающий столькими талантами – писатель, актер, режиссер, – и вот всегда эти таланты перечисляют, но для меня все-таки на первом месте остается человек – человек, который рождает все это: и писательство, и режиссуру, и актерское исполнение – сам Шукшин.

Я считаю, что просто есть такое понятие – Шукшин. И все, что с ним связано, – связано с самыми прекрасными вещами. Какими? Ну, предположим, невозможностью предать. Он любит навсегда. Он любит то место, где он родился. Он любит людей тех мест, где он родился. Это совершенно не значит, как некоторые трактуют его творчество как защиту деревни и страшное обвинение города. Сам Шукшин – городской человек теперь, живет в городе и пользуется некоторыми благами цивилизации, которые имеет.

Но дело совсем не в этом, потому что он ведь любит землю, труд на этой земле, он понимает этот труд, он понимает, где создаются подлинные ценности. И я не думаю, что кто-нибудь смог бы обвинить Шукшина в том, что он вот не любит рабочего, а любит крестьянина. Нет, он любит труженика прежде всего, он любит его простые радости. Он хочет помочь этому труженику. Он хочет всем рассказать об этом замечательном человеке.

Для меня Шукшин всегда писатель. И когда он играет роль – он писатель; и когда он делает картину – он писатель. И иногда, может быть, благодаря тому, что он в картинах оставляет как бы черновики, потому что у него нет времени для того, чтобы еще раз черкнуть, еще раз что-то выкинуть, – его картины иногда бывают неряшливыми. Но это прекрасная неряшливость, потому что это неряшливость таланта, а не неряшливость бездарности и лентяя.

У него поразительные рассказы. Он успевает писать романы, он играет роли. Я не могу понять, когда он все это успевает, хотя замечал, что, бывает, он примостится где-то в уголке и на листочке бумаги что-то пишет. Оказывается, что он пишет новый роман. Он может писать в самых невероятных местах и в самых невероятных положениях.

Когда идет Васька Шукшин – я бы сказал, Васька, именно Васька, – мне кажется, что голова у него гудит, все время гудит. Гудит тем, что завтра превратится в романы, в фильмы, в образы людей. Он тоже представитель честных, хороших людей. Он настоящий русский человек, со всеми достоинствами и с некоторыми недостатками порой.

Он иногда выглядит, может быть, злым, но это зло – оправданное зло, потому что это зло против плохого; это непримиримость с бездарностью, непримиримость с бесчестностью, непримиримость с неискренностью. Вот такие непримиримости.

И он очень добрый, он страшно добрый. Я жалею, что мне никогда не удалось его увидеть там, куда он уезжает – к своей матери, к односельчанам, потому что я вижу его на улице родного села, я вижу его, который врос в это, хотя физически порой там отсутствует, и который такой свой там.

И я думаю, что он в общем свой, всегда свой, для добрых и хороших людей. И пусть он подольше работает. И пусть он поставит «Стеньку Разина», потому что я думаю, что это будет единственный «Стенька Разин»; может быть, еще очень много разных «Стенек Разиных», но это будет «Стенька Разин» Шукшина, и это очень важно.

Один раз в жизни мне пришлось написать ему письмо, в трудных обстоятельствах его жизни, и я горжусь тем, что, когда они приехал обратно, он не сказал мне ничего. Он просто подошел ко мне и пожал мне руку – за это письмо. Я поэтому, наверное, могу сказать все-таки, что это мой друг.

* * *

Алтайский край,

Бийский район, село Сростки

Шукшину Василию Макаровичу

2 июня 1970 года.

Дорогой Вася!

Прости, пожалуйста, что я тоже прочитал твое письмо. Мы с Григорием дружим, и оба любим тебя, и поэтому так вышло. Я всегда поражался твоему умению работать и, честно говоря, не понимал, как ты все успеваешь, не понимал, когда ты пишешь, не понимал где. Но ты писал, играл, ставил, пил, болел – и все по-настоящему. А еще я чувствовал, что ты человек одинокий. Но к этому я относился как к закономерности. Ибо люди столь большого таланта, как ты, не могут не носить в себе эту микробу. Но одиночество одиночеству рознь. Ты не имеешь права не ощущать, сколько людей, и не самых плохих, внимательно следят за твоей судьбой, разделяют с тобой твои удачи, вместе болеют, вместе огорчаются. Это процесс невидимый, но поверь, что таких людей очень много, и почти со всеми из них ты даже незнаком. Есть, конечно, и другие, которые потирают руки и ждут не дождутся, когда же Шукшин навернется. И это все тоже закономерно, и, к сожалению, пока не может быть иначе. Но, в конце концов, дело не в этом.

Я пишу тебе потому, что ты очень виноват перед нами. Я знаю, что те бытовые неустройства, которые вызывают неустройства душевные, можно было бы устранить, если бы ты был пооткровеннее с любящими тебя людьми. Я не говорю тебе о стороне личной. Это твое. И никто никогда в таких вопросах помощником не был, я только о стороне бытовой. Вчера же мы говорили с Левой. И он тоже сказал, что квартирные дела можно устроить. Обсудили мы вариант, при котором ты бы мог иметь однокомнатную квартиру как кабинет для работы. По-моему, это было бы самое лучшее для тебя.

Брось ты в сторону нежелание с кем-то делиться своими заботами – и я тебе ручаюсь, что очень много людей захочет тебе помочь. Причем это же не помощь, а это то, что должно быть, – борьба с несправедливостью и глупостью.

Вот так, Василий, приезжай. Сядем ты, я, Лева, Григорий, и придется тебе потом писать 12 романов в год. И еще одно хочу тебе сказать. О тех словах, которые и повторять-то не хочется. Я очень хорошо знаю, что такое этот бес.

Мне довелось смертельно раненым пролежать в болоте на санях, которые медленно утопали (но все-таки не утопли) больше суток. Было время поразмыслить.

И самое трудное было то, что был один. А те, кто показывался и видел меня, проходили мимо. Но ведь все равно пришел человек, и взял, и вынес. И с тех пор я никогда не теряю надежды и радуюсь каждому дню, сколько бы огорчений он мне ни приносил. И отбуду в другом направлении в свой законный срок.

Вследствие вышеизложенного: слова твои мне противны и тебя недостойны. А что к матери поехал, так это прекрасно, отдохни немного душой и запрягайся, а мы подтянем, если брыкаться не будешь. Обнимаю тебя. Любящий тебя, С. Ростоцкий.

Передай привет матери от человека, с ней незнакомого, но глубоко уважающего.

«Доживем до понедельника»

Какие идеи мы вкладывали в фильм? Нельзя воспитывать молодое поколение с помощью лжи – вы тогда не получите полноценных граждан. Нельзя стандартизировать общество, словно люди – это построенные по типовому проекту дома: недаром фильм начинается с показа домов-коробок. У каждого человека свои склонности, своя судьба, и к личности надо подходить индивидуально. Протест против всей системы нашего образования через протест против извращения и нивелирования истории и опошление литературы. Выводя в картине образ Светланы Михайловны (Нина Меньшикова), который в оригинале сценария был бледным и схематичным, придав личности моменты – влюбленности в Мельникова (Вячеслав Тихонов), сделав эту женщину несчастной, поскольку она всю жизнь отдала школе, за стенами которой у нее ничего нет, мы показали и трагедию учительства. Но школа – осколок общества, в ней отражаются многие его пороки; отсюда – протест против тогдашнего образа жизни, против системы. В школе все видно, все недостатки общества.

Картина вышла на экраны чудом. Директор нашей студии Г. И. Бритиков, фронтовик, смелый человек, мой большой друг, умевший отлично читать сценарии, позвав меня однажды к себе, сказал: «Прошу тебя, поставь-ка этот сценарий». Мы сразу отправили его в министерство.

Обязательно надо было получить разрешение на производство. Через месяц, не получив ответа, Г. И. Бритиков разрешил мне начинать съемки. Вместе с Г. Полонским мы углубили сценарий, и я снял картину за 3,5 месяца – в рекордно короткий срок, никому ничего не показывая. И это спасло ее. Потому что запрет снимать пришел, когда мы уже отправили копии фильма в министерство. Министром кинематографии тогда был А. В. Романов, а начальником управления – кинорежиссер Ю. П. Егоров. При встрече он показал мне «на большой» и сказал: «Ты сделал грандиозную картину – это я тебе говорю как режиссер, а как начальник управления скажу: выпустить ее на экран невозможно». Я понял, что такого мнения придерживается и Романов. Действительно, тот, приветствуя меня, спросил с трагическим надрывом: «Что вы со мной сделали?» – «А что?» – «Вы сделали прекрасный фильм». – «Значит, надо радоваться». – «Но все под ребро, под ребро, под ребро». Он изложил мне 28 замечаний, означающих поправки. От подавляющего большинства я отговорился, хоть крутиться пришлось словно ужу на сковородке. На 3 самых серьезных пришлось согласиться, ибо я понял: иначе фильм света не увидит. Вот одна из них: «У вас в картине говорят: “Можно переписать учебник, но души-то у них не бумажные”. Я спрашивал министров. У нас не переписывали учебников», – утверждал А. В. Романов. «Побойтесь бога, – ответил я. – У меня сын в школе учится – им велели заклеивать странички, чтобы не читать недозволенное». «Заклеивали – да, – согласился он и неожиданно добавил: – Переписывали только историю партии. 4 раза». «Ну, давайте я и вставлю: “Можно переписать историю партии”…» «Что вы, что вы!» – зашелся министр. В конце концов я поставил: «Можно переписать диссертацию». Это был компромисс. Но вряд ли зрители заметили «ослабление варианта».

Фильм положили на полку, показав секретарям обкомов. На мое счастье созвали съезд учителей. Романов мне объявил: картину покажут на съезде. А я понял: это конец. Но просмотр перенесли в Дом кино. Поехали энтузиасты. Перед показом я вывел на сцену Тихонова, Меньшикову, занятых в фильме ребят. Когда зажегся свет, публика встала и стала скандировать: «Мо-ло-дцы!» И тут мы поняли, что теперь с нами никто ничего не сможет сделать. Действительно, лента получила «Гран-при» на Московском международном кинофестивале, была удостоена Государственной премии. Но главное – принята публикой, работниками школы.

Помню, как меня поразили слова, родившиеся уже в процессе съемок в сценарии «Доживем до понедельника»: «Но главный его дар – это дар ощущать чужое страдание, как свое. Именно этот дар рождает бунтарей и поэтов». Ощущение чужого страдания (боли, беды) как собственного – не это ли и главный повод рождения картины?

В связи с этим фильмом хотел бы рассказать грустную историю, но уже современную. Недавно в «Литературных новостях» появилась статья «Кино и власть». Некий автор старался доказать, что власть давила на художника и в результате в «Доживем до понедельника» я исказил факты. И второй его тезис: я под воздействием этой самой власти вытравил из сценария еврейские мотивы. Вроде бы и преподавателя истории должен был играть З. Гердт (кстати, мой очень хороший друг), и нехороший парень должен был травить еврейского мальчика, и изъял из сценария еврейского настройщика, и вообще учитель должен был рассказывать не про Шмидта. Вывод: Ростоцкий чуть ли не один из бесславной когорты антисемитов. Правда же в следующем: я действительно уговорил Полонского выбросить Чаадаева, ибо это не очень известная фигура российской истории, а взять лейтенанта Шмидта, который, если судить по фамилии, вряд ли был на 100 % русским. Все остальное – ложь. Для меня «еврейского вопроса» нет. Для меня есть люди хорошие и плохие, благородные и подлецы, сердечные и жестокие, а они есть среди представителей разных национальностей. Г. Полонский лучше других знает, что я «не уничтожал» евреев в картине. Да и картина совсем не на эту тему.

Нина Меньшикова:

Он мне этой ролью практически изменил амплуа! Ведь каких девушек в основном я играла в кино? Плачущих, страдающих, слабых. За мной закрепилось амплуа «хорошая и несчастная». После «Девчат» в народе стали звать меня «мама Вера», но и эта роль из той же категории! А тут сильный характер, своя правда, свой взгляд на жизнь.

Г. Полонский

Станислав Иосифович!

Это еще одна попытка объясниться. Почему письменно? – Потому что на бумаге я легче найду точные слова, а у Вас будет возможность перечитать, спокойно взвесить, а уж потом воля Ваша – отвергайте или принимайте, но сперва разберемся.

Речь идет все о том же: где кончается «застегнутость» нашего героя и начинается «импозантное страдание». Не зря я повторяю это злое определение, которое так раздражает Тихонова и, наверное, Вас.

Дело в том, что внешнее благородство его облика, которое всюду неизменно, кажется мне подозрительным. Уж слишком оно стерильно! На поддержание этого внешнего благородства у Мельникова должно уходить немало душевных сил – так бывает у холеных позеров, а не у интеллигентов чеховского склада. Смятение, которое он испытывает, катастрофа, которая с ним происходит, не могут не исказить этого внешнего благородства, не могут не испортить этой импозантности. Холодная маска, стянувшая его лицо и душу, превосходно отвечает Вашему определению – «Загадка». Но ведь 2 следующих слова – «Катастрофа» и «Надежда»! Значит, маска должна отклеиться, упасть.

Если разбить любую статую, мы обнаружим под гипсом железный остов, искривленные прутья, совсем неэстетичный сумбур из проволоки. Что-то похожее должно случиться с Мельниковым! Если его гипсовая маска не даст трещины, никто не полюбит его, никто ему не посочувствует.

Допустим, все эти разговоры – литература или литературщина. Но Вы же сами негодуете, что в нашем искусстве люди изображаются бесполыми, без плотских радостей, без страстей – их заменяют отвлеченные идеи. Так вот, я говорю об этом! Я очень надеюсь, что, когда на экране проснутся страсти, они заставят нас забыть респектабельного, романтически-загадочного Мельникова – маску долой! – и возникнет человек, способный страдать и от подавляемой чувственности, и от монотонной назойливости быта, и просто от радикулита, наконец, – а не только от причин «высшего порядка».

Если я правильно Вас понимал, то это же Ваше собственное кредо!

Вот почему мне хочется, чтобы, кроме благородной седины и самоуглубенного взора, мы увидели и пуговицу на пиджаке, бессильно повисшую на одной нитке, и ботинки, испачканные в глине и в извести на стройке, и пачку пельменей рядом с томом Герцена или Энгельса…

Это приблизит его к нам.

Интересно, что говорят во время перекуров осветители и рабочие Вашей съемочной группы? У них ведь наверняка есть свой затаенный взгляд на все, что происходит на площадке. А вдруг они решили, что фильм будет о сытом самовлюбленном интеллигенте, которого мы разоблачаем за отрыв от жизни и от коллектива?

Для того чтобы неискушенный зритель, честно заплативший свои 40 коп., не подумал этого, надо, мне кажется, немного испортить благородный эстетизм Мельникова. Недемократичен он как-то. Чувствуется на нем какой-то корсет, заметны котурны – поначалу зритель может истолковать это так и насторожиться, но, если это ощущение не пройдет, Мельников вызовет только раздражение – и никакие слова, никакие благородные поступки его не спасут; раздражение будет подсознательное, чисто эмоциональное, хотя логически и сюжетно мы убеждаем зрителя, что это – «наш человек»…

Вы видите, я долдоню одно и то же – это не для того, чтобы Вы лучше меня поняли, а просто потому, что это очень меня пугает и мучит.

Очень может быть, что угроза такого результата содержится не в данных Тихонова, а в моем сценарии. Но зачем же Вам тащить на экран мои просчеты? Давайте их избегать, преодолевать!

Спрашивается: как, каким образом? Я думаю – через быт, через бытовую характерность. Это не единственный путь, но один из вернейших.

Помимо высоких и сложных мотивов, Мельникова просто заела текучка. Она нигде так не сильна, как в школе, и она незаметно подтачивает, размывает самые святые принципы, устои, твердыни.

Текучка – это монотонный быт, это суета, это унылая повторяемость привычных, осточертевших мелочей. Давайте обсудим, как это выразить, через какие подробности. Как найти образный эквивалент этому движению по кругу, этому беличьему колесу, которое крутит Мельникова помимо его воли. Быт, налипающий жирным слоем на все высокое и духовное, получает свою метафору в жирной глине, которая налипла на его ботинки. Зажигалка, в которой иссяк бензин, – метафора, образ, простой и емкий, по-моему. В самом Мельникове ведь тоже иссякает духовное горючее. И ворона – тоже метафора, мы говорили об этом. Но ведь она – загнанная, взъерошенная, она роняет перья, натыкаясь на плафоны… Увидим ли мы Мельникова таким же взъерошенным и смятенным, чтобы так же неэстетично и судорожно выглядел он в часы своей катастрофы?

Не будем копировать профессора Пугачева[117] всегда и во всем, прошу Вас! Во-первых, он профессор, у него есть домработница, он не покупает сам пельмени и хлеб. Во-вторых, он взят в том очерке не в момент кризиса, а напротив – в состоянии полной стабильности. Мы имеем дело с другим человеческим материалом – более ранимым, менее образцовым. О Мельникове, каким он стал к началу фильма, написали бы совсем другой очерк: на тему о том, как несовместима профессия педагога с желчью и капризами дурного характера, в жертву которому приносится дело! Но мы-то делаем не очерк, а фильм – здесь другая мера душевного проникновения.

Итак, я за то, чтобы искать бытовую характерность, бытовые детали, которые будут по-хорошему символичны, образны и одновременно – приблизят к нам Мельникова, демократизируют его. Неловко в этом сознаваться, но он в этом нуждается. Холодная надменность и загадочность сыграна, хватит ее! Теперь бы увидеть живую боль, обнаженный нерв… Но я опять повторяюсь, простите.

Было бы здорово, если бы Вы рискнули в иные моменты состарить Мельникова, гуще положить тени, слегка растрепать волосы, отобрать у него немного красоты… Есть люди, которые выглядят очень по-разному в зависимости от того, сколько они спали сегодня, давно ли обедали, а главное – в каком они душевном состоянии. По-моему, Мельников – из таких. Поэтому перед некоторыми сценами должна меняться задача гримера. Так я думаю, а Вы вправе послать меня к…

Не поймите меня так, будто я добиваюсь одних только «страдательных» красок. Вовсе нет! Я хочу отыскать моменты, где бы Мельников мог бурно хохотать (может быть, как предлагал Волков, в связи с письмом судьи?), где бы он вдруг хватал запыленные гантели и начинал бы упражняться, полагая, что все дело в физической утомленности, которую ему надо снять – и будет порядок! Я хочу, чтобы он был способен засветить в небо мяч, случайно подкатившийся к нему… Чтобы он мог пошутить не над кем-то (что он делает постоянно), а вместе с кем-то из ребят (такая возможность есть в эпизоде «ОТКАЗЫ» – я еще долго буду приставать к Вам с мольбой, чтобы Вы сняли его).

То, что Вы называете «катастрофой», не статика. Это бурное действие, ломка, резкие переходы от чувства собственной вины – к злости, срываемой на других, от взвинченности – к внезапной слабости, изнеможению, от нервного смеха – может быть, даже к слезам… Спору нет, это труднее играть, чем монументальную загадочность, но ведь это необходимо играть!

Вы можете сказать, что я хочу видеть в фильме то, чего нет в сценарии. Но, во-первых, сценарий можно прочесть по-разному. Во-вторых, я не предполагал, что Вы будете так верны букве моего сочинения. В-третьих, я не мог предвидеть, что актеру будет близко в Мельникове только одно – только та первоначальная его странность, иронически-усталое безразличие, которое чем дальше, тем больше смахивает на холодное позерство…

А в общем, это все.

А теперь я скажу вещь, которая очень плохо согласуется со всем предыдущим, но тем не менее это факт: МНЕ АКТИВНО НРАВИТСЯ ОТСНЯТЫЙ МАТЕРИАЛ, Я ВЕРЮ В ТО, ЧТО ПОЛУЧИТСЯ НАСТОЯЩИЙ ФИЛЬМ.

Это не лесть, не позолоченная пилюля – ей-богу! Мое письмо – это только опасения, которые окажутся напрасными. Потому что картину ставите Вы!

* * *

Станислав Иосифович!

1. Во время пения Мельникова меня сильно раздражает слеза у его матери. Здесь, по-моему, нарушена мера допустимого количества слез в картине. Важно, чтобы зрителя прошибла слеза, а на экране глаза пусть остаются сухими. У нас плачет Наташа, плачет Светлана Михайловна, Таисия Николаевна, плачет Рита (после пощечины Генке) – этого с лихвой достаточно. Нельзя ли заменить план Жизневой?

2. В сценке с первоклассниками в кабинете истории диалог урезан так, что зритель начнет недоумевать и шептаться: кто такая Таисия Николаевна? Несколько моих знакомых забыли, что так зовут учительницу, обиженную Мельниковым.

Думаю, что следует восстановить фразу девочки: «На арифметике у нее глаза были красные-красные, а голос тихий-тихий…»

Это позволит вспомнить, о ком идет речь.

3. В той же сцене нельзя ли лишнюю секунду или 2 подержать на экране изречение Гете? Люди говорили мне, что не успевают прочесть, а это всегда вызывает досаду.

4. В Генкином сочинении не лучше ли ограничиться строкой: «Счастье – это…», – а продолжение фразы не показывать на экране? Тогда впервые, а поэтому сильнее прозвучат слова Наташи: «Знаете, что он написал в сочинении? “Счастье – это когда тебя понимают”». А у нас получается повтор, Мельников узнает от Наташи то, что зритель уже знает.

Ольга Остроумова

Я познакомился с Олей, когда мы начали снимать картину «Доживем до понедельника», вернее, не начали снимать, а только вели подготовку к съемкам. Мы стояли перед вопросом, кого снимать – школьников или актеров. Конечно, мы шли на известный риск и, хотя в первую очередь исходили из внешних данных, все-таки были обеспокоены тем, как же студенты будут выглядеть рядом с настоящими девятиклассниками. Но уже на первых репетициях наше беспокойство улетучилось, потому что мы убедились не только во внешнем соответствии, но и в способности этих будущих актеров уже не просто играть себя, а создавать образы.

Дело в том, что по странному стечению обстоятельств в своих будущих работах я оказался связанным с целой группой актеров, занимавшихся у Варвары Васильевны Вронской. Это был Игорь Старыгин, теперь уже достаточно известный актер: он сыграл в фильме «Доживем до понедельника» роль Кости. На этом же курсе в то время учился Андрей Мартынов, который в следующей моей картине «А зори здесь тихие» сыграл старшину Васкова. На этом же курсе училась Катя Маркова, которая впоследствии играла роль Галки Четвертак. И на этом же курсе училась Оля Остроумова.

Оля как-то сразу, с первых же репетиций, принесла во всю атмосферу класса какое-то удивительное ощущение свежести, чистоты и искренности. Она сразу стала нашей любимицей, и многое из того, что появилось потом в картине, обязано появлением в ней Оли Остроумовой.

Не секрет, что кинематограф бывает жесток к своим любимцам, превращая их в любимцев экрана. Это происходит тогда, когда в первой роли, в особенности если это хорошая роль, используют только природные человеческие качества исполнителя: вычеркивают до конца его человеческую сущность, определяют соответствие характера характеру образа, а дальше при отсутствии у дебютанта зрелого мастерства или начинается повторение в лучшем случае, или человек теряет себя, а кинематограф – актера.

Сейчас уже со всей определенностью я могу сказать, что этого не произошло с Олей Остроумовой. Оля Остроумова была взрослее той девочки, которую сыграла в «Доживем до понедельника». Я не знаю, какими способами это достигается, но, думая о ее ролях, вспоминая саму Ольгу, мне кажется, что внешне она не подходит к роли, но как только она начинает играть – мне начинает казаться, что только она и именно она может исполнить эту роль. Я проверял это ощущение в разговорах с другими людьми и нашел подтверждение этому мнению.

Вот и тогда, когда Оля, будучи уже достаточно взрослой, играла девочку с какой-то пронзительно чистой нарождающейся женской душой. У меня есть любимая сцена в картине «Доживем до понедельника». Это сцена, когда Генка Шестопал во время сочинения все время видел перед собой Олю – Риту Черкас. В ощущении этой сцены чрезвычайно помогла Олина родинка, которую по мизансцене все время мог видеть Генка Шестопал. Я очень смеялся, когда режиссер Рубен Мамулян, один из известнейших режиссеров мира, сказал мне после просмотра картины в Нью-Йорке: «Как это ты догадался приклеить ей туда родинку». И был очень разочарован тем, что это сделал не я, а природа.

Картина «Доживем до понедельника» и роль в ней Оли Остроумовой рождала в душе чувство больших ожиданий. С этого момента мне уже стало интересно следить за судьбой этого человека, этой актрисы.

До сих пор для меня самого удивительно и непонятно то, что когда мы начинали работу над фильмом «А зори здесь тихие», то никому не приходило в голову назвать в числе кандидатов на роль Женьки Комельковой Олю Остроумову. Я думаю, что огромную роль в этом сыграло то, что, как и всегда, мы шли от внешности, а внешность Ольги Остроумовой – той, которую мы запомнили в фильме «Доживем до понедельника», – не казалась нам возможной в облике Жени Комельковой. Мы искали актрису на эту роль очень долго, при том что к моменту постановки фильма эту роль сыграло множество актрис в театральных спектаклях. Такие роли не так часто попадаются в нашей сценарной литературе, и многие актрисы мечтают сыграть такие роли. И поэтому мы занимались бесконечными поисками, никак не решаясь остановиться на определенной кандидатке. И тут нам помогла сама Оля: однажды она пришла к нам в группу вместе с Андреем Мартыновым, который уже тоже был артистом МТЮЗа. Оля пришла как бы только для того, чтобы поболеть за Мартынова, который пробовался на роль Васкова и судьба которого еще не была решена. Мы поговорили о том о сем, и в конце беседы Оля мне сказала: «Вы пробуйте, пробуйте, Станислав Иосифович, а играть Женьку буду я». Я знаю, чего стоила ей при ее огромной застенчивости и скромности эта фраза. Теперь я со всей уверенностью могу сказать, что еще во время «Доживем до понедельника» Оля уже была сложившейся актрисой. И не была Ритой Черкас в жизни. Она играла ее с глубочайшим проникновением в роль, и мне тогда казалось – и сейчас кажется, – что никто другой не смог бы ее заменить.

Женька в картине должна петь. Я не знал тогда, что Оля к тому же еще умеет играть на гитаре и петь, и поэтому несколько удивился, что она согласилась петь на пробе. Мы пришли в огромный павильон, в котором уже строились наши декорации для воспоминаний. Оля присела на барьер строившейся цирковой арены, взяла гитару и запела: «Он говорил мне…» Она пела тогда не так, как потом в картине, без всякой шутливости и ироничности. Она пела всерьез, так, как поют большие драматические актрисы. Потихоньку подошли рабочие, строившие декорации, осветители и стали слушать. И я вдруг увидел, что у Оли прекрасные Женькины волосы, огромные Женькины зеленые глаза, и почувствовал Женькину чистоту и застенчивость.

А потом Карелия, съемки, и тут она испугалась ответственности перед другими актрисами, у которых отняла эту роль, перед зрителем, уже успевшим по книгам и спектаклям полюбить этот образ, перед нами, решившимися снимать ее, – а вместе с ней испугались и мы и ударились в поиски внешности: мы замучили ее гримами, перекраской волос, примерками гимнастерок. Но, слава богу, мы во время одумались, и внутренние качества образа начали выходить на первый план и рождать внешнюю убедительность.

Обычно, когда актрис спрашивают, где им больше нравится работать, в кино или в театре, они считают признаком хорошего тона сказать, что, конечно, театр больше любят, и все молчаливо с этим соглашаются.

Я убежден, что, если спросить Ольгу, она не отдаст предпочтения ни тому, ни другому, потому что и то и другое для нее – серьезное дело, которому человек отдает себя без остатка. И все-таки мне хочется подчеркнуть при всем уважении к театру, что, на мой взгляд, Ольга Остроумова – великолепная кинематографическая актриса.

Мы снимали эпизод гибели Женьки Комельковой. Для меня самого так, как он был выписан в сценарии, он был несколько сомнителен и, я бы сказал, слишком эффектен. В подлинных обстоятельствах съемки он к тому же был крайне сложен физически: скалы, на которые падала Женька, обдирали не только гимнастерку, но и тело. Мне даже как-то неудобно рассказывать о задачах, которые я ставил перед актрисой. И дело не только в том, что они противоречили «системе», – они просто взаимоисключали друг друга: я просил, например, сыграть одновременно смелость и страх, беззащитность и силу, уличную девчонку и героиню. Оля только кивала. Мы не репетировали, а сразу начали снимать. Сняли сцену 7 раз, и все дубли были разными даже по тексту. Но уже в первый раз, когда я сказал «Стоп!», я увидел в глазах у многих, в том числе у старых кинематографических волков, таких, например, как художник по костюмам Эльза Рапопорт, слезы. Оля, на мой взгляд, сделала невозможное: она сделала условную сцену правдой, и так было 7 раз. Такое возможно только при полной самоотдаче и полном самозабвении.

Я уже заранее мучился, что не смогу отобрать нужный дубль – так все они прекрасны. Но не пришлось: весь материал из-за дефекта пленки оказался браком. Мы узнали об этом, когда Ольги уже не было в экспедиции. Надо было начинать все сначала. При полной моей убежденности, что этого повторить невозможно. На месте актрисы… Мне даже не хотелось думать, что бы я сделал на ее месте. И вот, как опять часто бывает в кинематографе, у нас в распоряжении 1 день. Утром Ольга прилетит из Москвы, вечером у нее спектакль, она должна улететь обратно. Что может получиться в таких условиях? Оля прилетела: она не сказала ни одного слова осуждения – просто пошла в кадр. И не дадут мне соврать мои товарищи, она повторила все с той же силой и с теми же душевными затратами.

Я пишу об этом для того, чтобы еще раз подтвердить свою мысль о том, что Оля Остроумова – настоящая актриса. Я действительно сейчас не могу себе представить другой Женьки Комельковой, хотя видел множество женек в разных театрах страны, и все они прекрасны. Но вот такой она была одна, и то, что ее принял зритель и не осудили те, кто не смог сыграть эту роль в кино, прекрасная ее заслуга.

Я никогда не забуду, что женщины, прошедшие войну, подходили к ней на встречах и говорили ей слова благодарности. Значит, они приняли ее Женьку в свои ряды. Я никогда не забуду, как на встрече с убеленными сединами молодыми генералами и офицерами штаба Варшавского договора Оля сказала: «Вот я смотрю на вас, на ваши мундиры и ордена и думаю о простых девчонках, которых нет с нами, и это как-то ужасно несправедливо. Сделайте так, чтобы этого никогда не повторилось», – и заплакала, а в зале повисла долгая тишина.

Григорий Козинцев

2 января 1969 года.

Дорогой друг Стасик!

А почему Вы решили, что я Ваш фильм не видел? Я всегда радуюсь не отзывам и служебным успехам, а фильмам. Я его смотрел в Кисловодске и не написал, так как прочел, что Вы уехали в Японию.

Тогда еще раз обрадовался.

Фильм – очень хороший. И что главное – Ваш. Я считаю, что до этого Вас зря ругали: работа была хорошая. Но этот – Ваш. Вот что для меня важно.

Есть там одно сценарное положение, кажущееся мне менее убедительным, нежели все остальное: любовь Вашего героя к более молодой девице. Он ведь из-за этого хочет уйти: учебник по истории в этом случае не повинен.

Но это сущая мелочь. Однако у меня такой поганый характер, что нет того, чтобы тактично промолчать.

Кроме того, сама тема любви молодой бывшей ученицы к старому учителю как-то облагораживает нашего брата, лень старого учителя.

Другой хрен – дедушка Лир – свел меня с ума. Сочинение с каждым днем кажется все лучше, а понимания, как его снять, – все меньше.

Обнимаю Нину, она просто отлично играет. Ни чуточки карикатуры. Андрею – much love. Так держать всей семье.

Г. Козинцев.

Письмо жене Н. МЕНЬШИКОВОЙ

10 октября 1969 года.

Дорогая моя!

Все хочу тебе написать, и все рука останавливается. Может, и ни к чему все это. Может, на самом деле просто нервы расшалились.

Я ведь сбежал. Сбежал от самого себя. Если бы ты знала, до чего я сам себе противен. Да, конечно, я все время веселый, все время шучу, веселюсь и развлекаюсь, а на самом деле мне так плохо, как еще ни разу не было. Может быть, плохо именно потому, что все так хорошо. Все хвалят, все поздравляют. А за что? Уж давно руку подавать не надо.

И жена у меня замечательная на самом деле, и сын, и счастье у нас в доме. Чего ж я сбежал-то? Живи и радуйся.

Это, наверное, называется просто: с жиру бесится. А?

Придрался я, что мотор. И рыбу ловлю 3 часа в день. А в остальное время думаю. Пытаюсь разобраться. Тихо здесь.

Первую ночь, когда приехал и лег спать, показалось, что на свете вообще никого нет. Ночь черная была. Потому что тучи. И только ветер шумит да вода. Так тоскливо стало, что хотел сесть и уехать. А потом решил, что это тоже слабость.

Вот я живу теперь один. А на воду выедешь – так кажется, что на озере вообще никогда не было ни одного человека. Вода черная, и по ней плавают золотые листья. Если вдруг среди туч выглянет на секунду солнце, то вода становится золотая из-за деревьев, которые отражаются в ней.

Работаю. Читаю. Пишу.

Чем больше занимаюсь «Королевской ратью»[118], тем больше не понимаю, как ее сделать. Может, и от этого тоска.

Ты не ругайся. Я ведь знаю, скажешь: ну, совсем одурел мой-то. Да нет, не одурел. Просто противно, что просил у тебя денег. Ведь не один раз, а много. И уехал на твои деньги.

Я ведь на самом деле хотел куда-нибудь уехать. Совсем без денег и попробовать прожить. А потом приехать с будущей работой. Но вот сил хватило только на Валдай.

Нет, не пошлю я тебе это письмо. Все равно не поверишь, что дошел я.

За окном закат. Ярко-оранжевый. Интересно, пошла ты на юбилей ВГИ-Ка или нет. Я не пошел. Это тоже я себе испытание устроил. Вот, думаю, интересно, могу я сбежать от тщеславия. Там ведь все опять поздравлять будут и в президиум посадят, а что от этого человеку прибавится. Ничего ведь. Опять театр для себя и для всех.

Знаю одно, что надо работать. Если еще месяца 3 не буду работать, то сойду с ума. Симптомы уже налицо.

Сколько буду здесь жить – не знаю. Пока не будет на что опереться, не приеду.

Из речи на вручении Госпремии СССР в 1970 году

Подлинное удовлетворение художник находит только тогда, когда живет жизнью своей страны, своего народа, когда радости и горе у них общие. Подлинную радость художник находит тогда, когда ему удается в своем произведении выразить свое время. А если произведение находит поддержку общества и начинает участвовать в жизни общества, то это и есть то, ради чего мы живем.

70-е

«А зори здесь тихие»

«А зори здесь тихие» – фильм-память о наших сверстниках и сверстницах, что не вернулись с войны. И фильм – напоминание о не поддающейся никакому учету ценности каждой человеческой жизни.

Мне кажется, что подвиг наших женщин на войне много выше подвига мужчин, для которых быть солдатом в минуты опасности, нависшей над Родиной, – прямой долг и обязанность. Женщина не должна воевать, ее призвание – рожать детей… Но 300 000 комсомолок ушли на фронт добровольно. Я сам обязан одной из них тем, что живу. Замечательная женщина – санинструктор – везла меня, раненого, на руках на грузовике в госпиталь – Аня Чугунова, впоследствии Бекетова. Картину «А зори здесь тихие» она не смотрела, она слушала – из-за болезни к тому времени ослепла.

Я буквально схватился за повесть Бориса Васильева «А зори здесь тихие», когда она появилась. Кстати, мне дал ее режиссер Марк Осепьян, собиравшийся сам снимать «Зори». Дал и сказал: «Вы это сделаете лучше…» До сих пор потрясен его поступком. Мало кто замечает один из главных смысловых акцентов фильма. Там в конце звучит фраза из сводки Совинформбюро, которую читал Левитан: «За истекшие сутки на Северо-Западном фронте ничего существенного не произошло. Шли бои местного значения». Очень боялся, что эти слова выбросят. «Ничего существенного», но убиты 5 человек. 5 прекрасных юных женщин.

Коллектив просто влюбился в эту картину. Мы начали снимать в мае, под Петрозаводском, в деревне, а кончали снимать, когда пошел снег, в октябре. То есть мы двухсерийную картину – которую имели право снимать 2 года! – сняли за 5–6 месяцев. Это была вообще невероятная работа, работали по 24 часа в сутки, в жутких условиях… вот такие комары!.. садились в объектив, нам приходилось объектив мазать, нельзя было снимать. Болота! Это энцефалитный клещ… И никто не жаловался – наоборот, все с огромным энтузиазмом работали. А картина кончилась, и ее положили «на полку» из-за сцены в бане. 30-секундный эпизод из 3-часового фильма, который не только по нынешним понятиям, но и тогда-то был совершенно невинным. А мне А. В. Романов выговаривал: «Неужели вы думаете, что мы когда-нибудь пустим мужчин в женскую баню? Вырежьте – и все». Я был дико растерян.

Картина «А зори здесь тихие» пролежала на полке целых 4 месяца. 2 месяца меня мучили с тем, чтобы я убрал эту сцену. Я не вырезал, потом вырезал, потом вставлял обратно, потом опять не вырезал и т. д. Там еще были сцены о самогоне… меня довели. В общем, я пришел в ЦК партии и плакал там. Еще 2 месяца мучений, а потом вдруг в один прекрасный день картину выпускают на экран, все меня поздравляют. Оказалась очень простая вещь. Посмотрел картину Леонид Ильич Брежнев, вышел со слезами на глазах и попросил передать спасибо. После этого даже в речи на съезде упомянул этих девушек. После этого были и премии. Но самое главное, что картину посмотрело за один год 135 млн зрителей.

Письма

17 мая 1972 года

Осепьян-Ростоцкому

Поздравляю с премьерой прекрасного фильма, желаю ему яркой экранной жизни. Волнуюсь, как в свете Ваших зорь проплывет мой катер[119]. С благодарностью и уважением, Осепьян.

* * *

Уважаемый Станислав Иосифович!

Уж и не знаю, как выразить свое удивление – если можно назвать мое состояние удивлением – по поводу изъятия эпизода «бани» в передаваемом по телевидению Вашем фильме «А зори здесь тихие»[120].

Не хочется верить, что сделано это с Вашего позволения.

А если нет, мыслимое ли это дело вырезать из изданного, признанного, восторженно принятого молодежью, в частности, и награжденного произведения даже один кадр. Не говорю уж о том, что вредным этот эпизод может показаться, по-моему, людям, не очень знающим восприятие этой ленты нашей молодежью и школьниками, в частности.

С уважением, Г. Лабковская, ученый секретарь Научного Проблемного Совета по эстетическому воспитанию АН СССР.

30.04.1975.

* * *

В редакцию «Литературной газеты»

Уважаемая Редакция!

Мы, научные сотрудники Всесоюзного научно-исследовательского института экономики минерального сырья и геологоразведочных работ, решили обратиться к Вам за тем, чтобы рассеять недоумение по поводу странной истории, случившейся с одним из любимых нами фильмов о войне.

Речь идет о впервые демонстрировавшемся на телевизионном экране фильме режиссера С. Ростоцкого «А зори здесь тихие».

Многие из нас видели этот фильм несколько раз. И каждый раз нас поражал один из лучших кадров фильма – сцена в бане. В этом кадре режиссер и оператор с удивительной чуткостью и лиризмом сумели показать и подчеркнуть основную мысль фильма: война – это противоестественное состояние для всего человечества, а для женщины особенно. В любых случаях женщина остается женщиной. Поэтому все, что случается потом, после этого кадра, воспринимается нами, зрителями, с еще большей остротой и болью.

Итак, мы ждали показа фильма. Дождались. Но любимого кадра там не увидели.

Просим Вас ответить нам, что это – досадное недоразумение или умышленная порча фильма – и по чьей инициативе это произошло. Нам это кажется тем более непонятным, что фильм уже просмотрели миллионы зрителей.

С уважением, сотрудники Института.

* * *

5 апреля 1975 года

Уважаемые товарищи!

Благодарю Вас за предоставленную мне возможность ответить на письмо телезрителей по поводу чрезвычайного происшествия: исчезновения целого эпизода из фильма «А зори здесь тихие» во время его демонстрации по первой программе центрального телевидения.

Ввиду того, что фильм к моменту демонстрации по телевидению уже посмотрело более 100 млн кинозрителей (что явно недоучли похитители), этот факт не мог остаться незамеченным. О чем и свидетельствует письмо, полученное редакцией, а также те письма, которые получают авторы фильма и поток которых возрастает. Некоторые из них я пересылаю Вам.

И происшедшее, и эти письма, и их содержание, и многочисленные телефонные звонки, в том числе из других городов, не могут оставить нас равнодушными. Дело в том, что зрители в этих письмах не просто недоумевают, но и объясняют нам, почему эта сцена так важна в идейно-художественной ткани фильма, а объяснив, обвиняют нас и меня персонально чуть ли не в предательстве собственных художественных принципов и собственного «детища», так как никому и в голову не приходит, что это сделано без ведома авторов.

А это сделано именно так по указанию главного редактора кинопрограмм центрального телевидения тов. Корзина Валерия Алексеевича, который в ответ на мой возмущенный телефонный звонок с полной уверенностью в своей правоте сам и сообщил мне об этом. Он объяснил мне, что в это время у телевизоров сидят дети и, по его мнению, им не следует показывать этот эпизод, так как в кинотеатрах можно повесить табличку: «Дети до 16 лет не допускаются», а в телевизоре это сделать нельзя. Отложив в сторону дискуссию по сути вопроса, что стоит, что не стоит показывать детям, я сообщил тов. Корзину, что, согласно разрешительному удостоверению, выданному соответствующими компетентными организациями, на фильме «А зори здесь тихие» никогда не стоял гриф: «Дети до 16 лет не допускаются» и что его демонстрация согласно документам разрешена без всяких ограничений. Очевидно, сообразуясь со своими представлениями о дозволенном и недозволенном, тов. Корзин мне не поверил. В ответ на мой вопрос о том, почему не нашли нужным хотя бы сообщить авторам фильма о вырезке эпизода, тов. Корзин весьма неубедительно, я бы даже сказал, недоумевая от необходимости этого, все же сказал, что вопрос решался экстренно и меня не нашли, что весьма странно, так как объявление о демонстрации фильма давно стояло в программах, а я все это время находился в Москве.

Истины ради должен сообщить также следующее. Не знаю, что произошло за те 20 минут, которые отделили мой звонок на телевидение от звонка тов. Корзина ко мне (причем должен констатировать, что в данном случае он нашел меня очень быстро, хотя я не оставлял ему своего телефона и находился вне дома), тем не менее я снова услышал в телефонной трубке его голос. Правда, интонации резко отличались от нашего первого разговора. Тов. Корзин сообщил мне, что совершена грубая ошибка, что телевидение приносит мне свои извинения и что при повторном показе фильма сцена будет вставлена обратно. Я ответил, что есть все-таки небольшая разница в том, что извинение приносится мне по телефону в устной форме, а фильм в искалеченном состоянии был показан миллионам телезрителей, и что извиняться надо не передо мной, а перед зрителями, и хотя бы восстановить доброе имя авторов в их глазах.

Я думаю, что эта история выходит за рамки моих взаимоотношений между Валерием Алексеевичем, которого я, так же как и он меня, ни разу не видел в глаза. Факт уже совершился, и меньше всего мы нуждаемся в ответе: «Виновные наказаны». Мы просто рады представившейся нам возможности сказать обеспокоенным зрителям еще раз: это сделано без нашего ведома и не могло быть сделано с нашего ведома, ибо этим мы продемонстрировали бы неуважение к тем, кто, посмотрев фильм в кинотеатрах, все же нашел время и желание смотреть фильм и по телевизору, и тем, кто смотрел его впервые. Да, для нас принципиально важен этот эпизод именно с тех позиций, которые так чутко и умно восприняты зрителями, в чем мы убеждаемся по тысячам писем, полученным авторами, и по тому призу, который присудили нам зрители, признавшие фильм, согласно анкете журнала «Советский экран», лучшим фильмом 1972 года. Нам хотелось бы только добавить к тому, как правильно понимают значение этого эпизода зрители, что в плане идущей в искусстве идеологической борьбы этот эпизод имеет для нас и полемический характер, ибо мы убеждены, что в привлечении любого материала для выражения идей важно то, для каких целей привлекается этот материал и какова позиция автора. Нам обидно, что кто-то, прикоснувшись холодными руками к фильму, как бы тем самым обвинил нас в том, что в глазах зрителей мы могли бы оскорбить те святые чувства, которые мы испытываем по отношению к нашим героиням. Ибо в наши задачи – и других задач у нас нет – входило только желание вызвать в душах людей любовь к ним и ощущение прекрасного, чистого и светлого и боль за то, что это прекрасное пожертвовало собой ради жизни всех нас.

Пользуясь этим случаем, мы хотели бы принести глубокую благодарность всем тем, кому не могли ответить на многочисленные письма, которые не перестаем получать, за те письма, которые мы получили после демонстрации по телевидению, ибо в этих письмах с особой силой проявилось неравнодушие к тому, что мы делаем и в чем состоит смысл нашей жизни.

Мы верим в то, что телевизионный зритель сможет увидеть фильм таким, каким мы его сделали. С уважением, Народный артист СССР Ростоцкий.

* * *

То, что на фильм горячо откликнулся зритель, особенно молодой; то, что мы смогли рассказать людям во многих странах о величии наших девушек, вызвать сочувствие к их судьбам, а значит, и сочувствие к судьбе народа, освободившего мир от гитлеровского фашизма; то, что мы оказались в какой-то мере достойны этой неумирающей темы, о чем свидетельствует, в частности, присуждение нам премии Ленинского комсомола, безусловно, радует меня.

У меня есть 2 дощечки с металлическими планками посередине – «Сертификаты номинации». Выгравированная на одной надпись гласит: «Фильм “А зори здесь тихие” признан Голливудской академией киноискусства одним из 5 лучших фильмов 1972 года».

В принципе, каждое государство, в нашем случае Госкино и Союз кинематографистов, имеет право на выдвижение одного фильма в год по разряду картин на иностранном языке. СССР долго не выдвигал никого – просто не знали порядков. «Зори» были к моменту выдвижения лауреатом нескольких международных фестивалей, картину знали. Она была отобрана академией из 29 картин, попав в финальную пятерку.

Меня пригласили на церемонию вручения премии. Билет на самолет в первый класс. Роскошный «Боинг». 10 дней в шикарном отеле – но, правда, с 30 долларами в кармане.

У нас часто говорят, что присуждение «Оскара» связано-де с всякими махинациями. Ничего подобного. До последней минуты, до момента вскрытия конверта никто ничего не знает. Там жесткий регламент голосования. Академики смотрят картины, предварительно регистрируя свое имя при входе в зал. Если вы уходите, то должны нажать соответствующую кнопку, причем тот, кто не досмотрел картину, не имеет права голоса. Можно вообще не прийти, но это тоже лишает права голосовать. Кнопки «да» и «нет». Таков первый этап, определение фильмов, которые войдут в номинации. Зарубежные картины имеют право только на одну премию, в отличие от англоязычных. Второй этап – выборы лауреатов.

Поначалу номинантов на лучший зарубежный фильм везут через весь Лос-Анджелес. Едет колонна, 7 кадиллаков. Впереди 2 машины с американцами, с двумя флагами – страны и штата. Дальше автомобили с номинантами. Тоже с флагом – той страны, которую он представляет. У каждого такого номинанта 2 опекуна, 2 «повивальные бабки». Моими были 2 великих. Один – Рубен Мамулян, знаменитый режиссер, выходец из России. Он родился в Тбилиси, учился в Московском университете, в студии Вахтангова. Потом уехал на Запад. Он помнил русский язык. Другой мой опекун – не менее знаменитый режиссер Фрэнк Капра. Кавалькаду сопровождают мотоциклисты.

На пути нашем была одна приятная встреча. Во время остановки рабочие, строители, стоявшие на лесах, увидев флаг СССР, оживились и стали криками и аплодисментами приветствовать нашу машину.

Приехали, шли по проходам мимо трибун. На них сидят киноманы, они дежурят там порой сутками, чтобы занять лучшие места… В зале дамы в бриллиантах, в роскошных туалетах. В тот день я впервые в жизни надел смокинг.

Я не ждал награды. В тот год среди номинантов моей группы была картина Луиса Бунюэля «Скромное обаяние буржуазии», и я понимал, что она получит «Оскара». Волновался я по другому поводу. Когда объявили о присуждении премии великому актеру Марлону Брандо, вместо него на сцену вышла женщина-индианка и сообщила, что актер отказывается от награды в знак солидарности с индейцами деревни Унденви. И зарыдала. В зале поначалу зашипели, потом зааплодировали. Налицо был скандал, подумалось, что сейчас телетрансляцию выключат… Психология советского человека. Ничего, конечно, не выключили, да еще показали на следующий день, добавив Марлона Брандо с индейским пером в голове… Словом, сидел я в ожидании объявления результата нашей номинации и одновременно решал трудную задачу: как быть, если я все же получу премию? Награжденный должен бегом бежать на сцену и сказать несколько слов залу. Что мне делать, ежели я стану лауреатом? Отказаться, как Марлон Брандо, из солидарности с индейцами деревни Унденви? Приеду домой, а мне по шее за отказ… Возьму премию, а мне в Москве скажут: «Что же ты, сукин сын, наделал? Брандо отказался, а советский человек взял этого “Оскара”!» Наконец, объявили, что премия, как я и ожидал, присуждена «Скромному обаянию буржуазии». Слава богу!

Отчет о поездке режиссера С. Ростоцкого в Лос Анджелес (Америка) на церемонию вручения премии Оскар с 23 марта по 31 марта 1973 года

По приглашению Академии киноискусства Америки я вылетел из Москвы 23-го утром, 23-го днем я прибыл в Лондон. В Лондоне пересел на самолет американской компании и вылетел в Лос-Анджелес.

Надо сказать, что полет продолжался очень долго, постольку-поскольку через 3 часа после того, как самолет взлетел, у него отказал 1 мотор, и самолету пришлось возвращаться обратно в Лондон. Так что в общей сложности дорога заняла только в воздухе около 20 часов и со всеми перерывами и пересадками еще около 8 часов.

Разница во времени между Москвой и Лос-Анджелесом 11 часов. Поэтому мы прибыли в Лос-Анджелес уже ночью 24-го числа.

Надо сказать, что на аэродроме, ввиду ли того, что самолет не вовремя прилетел, ввиду ли чего-либо еще другого, нас никто не встретил. Я говорю «нас», потому что по дороге в самолете познакомился еще с одним человеком, едущим тоже на церемонию «Оскара», художником фильма «Кабаре» из ФРГ Рольфом Зетценбауэром. Поэтому нам пришлось поехать вместе с художником в отель, очевидно не в тот, который нам предназначался, а в какой-то другой, в который мы приехали и сняли там номера для того, чтобы переночевать одну ночь.

24-го днем нас, наконец, разыскали представители Академии и старый наш знакомый Рубен Мамулян, который был на последнем фестивале в Москве, и перевезли в другой отель, в котором мы с тех пор и жили, и нам была объявлена программа всего дальнейшего нашего пребывания.

24-го же числа в Лос-Анджелес прилетел наш консул из Сан-Франциско, тов. Мышков.

Никакой специальной программы, кроме самой церемонии награждения «Номинейшен» и «Оскаром», ни для кого из прибывших гостей не предполагалось. Правда, было устроено несколько коктейлей и обедов. В частности, состоялся обед всех кандидатов на премию «Оскара», так называемых «Номинейшенов», – 5 лучших фильмов из 279, которые получают грамоту о том, что они являются номинантами на премию «Оскар».

Для того чтобы было яснее, как все это происходит, я должен сказать, что имеется только 1 «Оскар» за лучший фильм на иностранном языке. Все остальные премии «Оскар» присуждаются за фильмы на английском языке, и там их очень много.

В конкурсе на премию «Оскар» по разделу «Лучший фильм на иностранном языке» участвовало 27 фильмов. Среди них были такие фильмы, как «Рим» Феллини и «Отпуск г-на Дюнуа» Нанни Лоя из Италии, фильм Бергмана последний и т. д.

Из этих 27 фильмов было отобрано для окончательного конкурса 5 фильмов, которые и награждаются, уже независимо от награждения «Оскаром», дипломом о том, что этот фильм вошел в 5 лучших фильмов мира за 1972 год.

Это были следующие фильмы: фильм «Прекрасная испанка» – испанский фильм; фильм режиссера Бунюэля «Скрытое обаяние буржуазии» – французский фильм; фильм «Я люблю тебя, Роза» – израильский фильм и фильм «Эмигранты» режиссера Трюэла – шведский фильм.

Был устроен обед, на котором присутствовали все представители 5 картин, за исключением Бунюэля, который не приехал на церемонию, 4 режиссера, представляющие другие фильмы-номинейшен, и кроме того присутствовали режиссеры Голливуда – такие как Кьюкор, Кинг Видор, Фрэнк Капра, Рубен Мамулян, Билл Уайлдер, Джордж Стивенс-старший.

Обед этот был режиссерский, с воспоминаниями о старом Голливуде, с рассказом каждого о том, как он пришел в кинематограф. Голливуд отдавал присутствием таких больших и известных режиссеров на этом обеде какую-то дань уважения каждому фильму, который попал в число «номинейшенов».

Кроме того, был проведен обед президентом Академии кино, м-ром Тарадашем, в присутствии большого количества актеров и режиссеров Голливуда. В частности, на этом обеде присутствовала звезда еще немого периода Мэй Уэст, присутствовали такие актеры, как Роберт Хадсон, многие другие и перечисленные уже мною режиссеры, которые были на предыдущем обеде, – в общем, этакая верхушка Голливуда, правда, несколько пожилая, так можно было бы сказать.

25-го числа в помещении американского фильм-института, который по-прежнему возглавляет Джордж Стивенс-младший, была церемония вручения «номинейшенов». В зале было выставлено 5 дипломов на пюпитрах, был дан прием, коктейль, и во время этого коктейля президент Киноакадемии вручил дипломы всем «номинейшенам». Каждый из получавших этот диплом отвечал небольшой речью по поводу этого вручения.

На этом вручении присутствовало большое количество известных актеров, режиссеров, членов Академии киноискусства Америки. Надо сказать, что отношение к делегатам из Советского Союза было очень дружелюбным, очень любезным и, я бы сказал, очень «любопытствующим».

Речь, которую я произнес (речи в основном шутливого свойства, и чем больше человек говорит острот, тем лучше воспринимается речь), прерывалась и аплодисментами, и смехом. Переводил эту речь Рубен Мамулян, переводил очень хорошо, переводил с большим юмором, что-то прибавляя к речи. В общем, это все было в теплой обстановке, и многие из тех, кто видел фильм, подходили ко мне и благодарили за фильм, выражали свои надежды по поводу того, что, может быть, этот фильм получит «Оскара» и т. д. и т. п., но и так, мол, уже «номинейшен» – признание того, что фильм вошел в пятерку лучших фильмов мира – большая награда и т. д. и т. п.

О самом «Оскаре». Все дело в том, что до последнего года принимались на премию «Оскара» только фильмы, которые уже прошли в Америке. Только в этот последний год статут был изменен, и можно было представлять фильм, который в Америке не показывался, что и дало нам возможность выставить свой фильм на премию «Оскара».

Надо сказать, что, с одной стороны, это было преимущество, которое позволило нам выставить фильм, с другой – это немедленно превратилось в недостаток по отношению к оценке фильма.

Я сейчас совершенно не говорю о том, что, может быть, если бы даже фильм был в 10 раз лучше, а может, хуже и получил бы премию, но дело в объективных условиях проведения этого конкурса.

Дело в том, что, как только я приехал, Рубен Мамулян мне сразу же сказал (а он член комитета), что, очевидно, при том что «нам ваш фильм очень нравится, он не сможет получить “Оскара”, потому что его видело очень немного людей». А фильм Бунюэля Мамулян сразу определил как фильм, который получит премию «Оскар» (другие фильмы он вообще не брал в расчет, кроме этих двух), потому что уже в течение 6 месяцев демонстрируется в Калифорнии и вообще в Америке и его просмотрели практически все члены Академии, а фильм «А зори здесь тихие» посмотрело примерно около 200 человек из 3 000 членов Академии: фильм потерялся в аэропорту, привезли его в последний момент (это вина не нашей стороны, а американской, фильм был послан вовремя). Человек, не посмотревший фильм, не имеет права голосовать за него.

Сама церемония награждения «Оскаром» происходит в Музыкальном центре Лос-Анджелеса. Надо сказать, что все это обставлено чрезвычайно торжественно, обширно и масштабно.

Все делегации, получающие «номинейшен», то есть 5 представителей из разных стран, едут в этот музыкальный центр на огромных машинах, на каждой из которых установлены государственные флаги той страны, которую представляет делегат, и государственный флаг Америки. С одной стороны государственный флаг Америки, с другой – государственный флаг Советского Союза. Эскорт из 5 машин, сопровождаемый двумя машинами с американскими флагами, идет через весь Лос-Анджелес к этому музыкальному центру.

Около музыкального центра выстроены трибуны, на которых дежурит публика аж с ночи, чтобы занять места, чтобы увидеть звезд, знакомых режиссеров и т. д. Кроме того, огромное количество съемочной и телевизионной техники, огромное количество машин. Все гости, естественно, в вечерних туалетах, смокингах и т. д. В общем, вся верхушка Голливуда там присутствует. И когда идет та или иная звезда, раздается дикий крик публики. Огромное количество полиции, потому что надо организовать весь этот поток машин, телевизионные комментаторы кричат «вот идет такой-то», публика кричит, а актеры приветствуют всех в ответ.

Всю эту церемонию открывал Роберт Хадсон, закрывал Уэйн и т. д.

Рассказывать об этой церемонии можно много, потому что много смешного в ней, много остроумного, много красивого.

Очень интересно было также вручение премии Эдварду Робинсону, который сыграл около 100 ролей в Голливуде, но так и не получил «Оскар» – было посмертное вручение. Вручал друг, сыгравший последнюю роль с ним, – Роберт Хадсон. На экранах шли отрывки из фильмов Робинсона. Огромные, в 3 этажа мониторы, установленные по бокам сцены, и на них все видно, что сейчас показывается по телевидению.

В общем, было довольно интересно, когда те, кто объявлял «номинейшенов» и «Оскара» за иностранный фильм, объявили на русском языке: «Фильм “А зори здесь тихие”, производство киностудии им. Горького, Москва, Советский Союз». Потом это было повторено на английском языке.

Премия «Оскар» по этому разделу была присуждена фильму Бунюэля. По остальным разделам я не буду перечислять, скажу только, что 10 «Оскаров» получил фильм «Кабаре» – американский, но снятый в Германии, с участием немецких актеров, и художник этого фильма, Рольф Зетценбауэр, с которым я вместе летел и с которым мы очень подружились, получил «Оскар» за этот фильм.

3 «Оскара» получила картина «Крестный отец»: за лучший фильм, за мужскую роль – от этой премии отказался Брандо – и за сценарий-экранизацию.

В тот же день после церемонии дается огромный обед от имени Академии в ресторане отеля «Хилтон» на 3 500 человек.

За советским столом, кроме консула, его супруги и меня, находились Кинг Видор с женой, Рубен Мамулян с женой, Джорж Стивенс с женой и Фрэнк Капра с женой.

Кроме того, награжденный «Оскаром» Рольф Зетценбауэр также сидел за нашим столом.

И на этом фактически все заканчивается, так как никакой другой программы, в общем, ни одному из приехавших гостей не предлагается.

Но меня попросили остаться еще на 2 дня, и после консультации с консулом я остался, потому что несколько человек выразило интерес – к фильму и его показу в Соединенных Штатах Америки.

28-го числа у меня состоялась встреча с человеком, который прокатывает все шведские картины в Америке, Полом Коннором. Во время этой встречи Пол Коннор заявил, что очень хотел бы показывать этот фильм в Америке. Я, естественно, сказал ему, что не уполномочен вести такого рода переговоры, что этим у нас занимается фирма «Совэкспортфильм», с которой ему следует связываться по этому поводу, но все-таки предварительно хотел узнать какие-то условия по поводу фильма.

Дело в том, что он, конечно, тоже хочет, чтобы я фильм несколько сократил. Он просит, чтобы я сократил его до 2 часов 20 минут. Кроме того, он вообще интересуется советскими фильмами, как мне заявил, что он «уже достаточно богатый человек для того, чтобы не думать о деньгах, а для того, чтобы делать и показывать в кинотеатрах то, что самому очень нравится». И вот этот фильм ему очень понравился.

Он написал письмо в «Совэкспортфильм», которое я привез и сдал на имя тов. Ярославцева. Он хотел бы приехать в Москву для просмотра советских фильмов для показа их в Америке.

Кроме того, меня хотели оставить еще для того, чтобы представить во время юбилея режиссера Форда, которому исполнялось 82 или 83 года. Он сейчас смертельно болен. Должно было происходить празднование его юбилея в Голливуде. Это хотели сделать очень широко и попросили меня остаться на это празднование. Опять же после консультации с консулом я хотел остаться.

Меня просили остаться еще потому, что на эту церемонию должен был приехать президент Никсон и меня хотели ему представить. Но так как очень долго выясняли, на какие средства я буду там жить, а собственных у меня не было, то я, в общем, в результате сказал уже сам, что не останусь, мой срок истекает и что я должен быть в Москве по делам и т. д. И 30-го числа, на следующий день после разговора с Коннором, я вылетел и прибыл 31-го числа в Москву.

Результат всей этой поездки заключается в следующем.

Во-первых, я обновил связи со старыми знакомыми по Голливуду, с известными режиссерами, с которыми мы много беседовали и которые высказывали мне очень много соображений по поводу полной бездуховности жизни в Америке и своих опасений по поводу этого. В частности, они очень поддержали одну мысль, которую я высказывал там о том, что не пора ли в общем большим художникам мира собраться и поговорить о том самом вопросе, о котором говорил Горький: с кем вы, мастера культуры?

Мы говорили о сексе, насилии, проникающем в фильмы, против всего этого точно так же возражают такие большие мастера, как Фрэнк Капра, Кинг Видор, Бил Уйалдер и Рубен Мамулян, Джордж Стивенс и т. д., которые считают, что все это находится за гранью искусства.

Кроме того, мы говорили с ними о Московском фестивале. Надо сказать, что в этом году нет человека из кинематографистов Америки, который бы не хотел приехать на Московский фестиваль. Поэтому здесь самые широкие возможности для приглашения. Рекомендации по этому поводу я даю отдельно.

Я встретился во время церемонии с Джеком Валенти, и первое, что он мне сказал: я обязательно приеду в этом году на фестиваль, я буду на фестивале, мы там увидимся – и т. д. и т. п. То есть сразу же хотел продемонстрировать, что они обязательно в этом году приедут на фестиваль.

И результаты такие: конечно, в дальнейшем, когда мы будем выставлять фильм на премию «Оскар» с желанием ее получить, нужно вести гораздо большую подготовительную работу по фильму, по тому, как организовать, чтобы люди его увидели – те, от которых зависит решение его судьбы, если, естественно, мы хотим получить эту премию. Ну, естественно, что 90 % (ну, может быть, немножко меньше) зависит от самого фильма. И поэтому при том статуте, который будет сейчас, мы можем всегда выставить свой фильм на эту премию. Премия эта, конечно, главное значение имеет для дальнейшего проката в других странах.

«Номинейшн» тоже имеет большое значение, потому что диплом «номинейшна» также полагается снимать на пленку и прикреплять этот титр к началу фильма. «Номинейшн» также повышает прокат фильма в других странах.

В смысле же познавательном эта поездка не дает очень много, потому что никакой программы, кроме вручения премии «номинейшн», не предусматривает. Это, в общем, поездка утилитарная, для получения этой премии.

Я был в Америке около двух лет тому назад, и надо сказать, что в этот раз ясно ощущалось изменение отношений. Я не могу сказать, что нас плохо принимали прошлый раз – нас принимали очень хорошо, но только кинематографическая общественность. А сейчас ощущается во всем страшное стремление контактов. У всех, у разных слоев населения. Огромный интерес к жизни Советского Союза, к кинематографу, к искусству, к узнаванию, потому что в последнее время благодаря всем большим событиям, которые происходят во внешней политике и определяются политикой нашего государства, ездя в такие поездки, мы очень явно ощущаем результаты этой политики, как-то непосредственно, по-человечески. И надо сказать, что какая-то обстановка заинтересованности в дальнейшем развитии контактов, какое-то стремление понять страну, о которой очень много предубеждений существует в Америке, так сказать, любовно выпестованных предубеждений совершенно определенными людьми. Это не значит, что они перестали существовать совершенно, – нет. Но тем не менее стремление найти общие точки зрения на предметы искусства, на вопросы жизни и т. д. – все это очень ощущается.

Тяга к поездке в Советский Союз для того, чтобы своими глазами взглянуть на нашу жизнь и т. д. Какая-то объективность прессы, в которой нет выпадов. Объективность на пресс-конференциях. Не было на пресс-конференциях провокационных недружелюбных вопросов: например, раньше всегда задавали вопросы о положении евреев в Советском Союзе и т. д. – этого ничего сейчас не было.

То есть политическая и моральная обстановка по отношению к нам как-то очень оздоровилась. И это очень ощущается во всем, начиная, так сказать, с носильщика и работника на аэродроме и кончая большими режиссерами Голливуда. Огромный интерес к Советскому Союзу и огромное желание дальнейших контактов.

Все это, как я уже сказал, естественно, связано с теми огромными событиями, которые происходят во внешней политике и которые определяются политикой нашего государства.

Выступление перед делегатами XXV съезда КПСС[121]

…Перед коллективом студии в этом пятилетии была поставлена задача увеличить производство полнометражных художественных фильмов почти вдвое, с 12–13 до 20 в год. Я рад доложить, что эту задачу мы перевыполнили. Продолжая заниматься телевизионными фильмами, дубляжами, наладив производство детского сатирического журнала «Ералаш», мы сделали в 1975 году 21 полнометражный художественный фильм.

Так же как нельзя оценивать скульптуру по весу камня, из которого она сделана, а произведение живописи – по количеству квадратных метров холста, на которые художник наносил краски; и мы не можем оценивать нашу деятельность по количеству метров отснятой пленки… Ценность произведения киноискусства определяется глубиной тех мыслей, которые оно несет людям; постановкой современных проблем, волнующих каждого человека; способностью пробиться к сердцу зрителя, повлиять на его духовный мир.

…мы обращаемся в наших фильмах к тем, чье сердце и разум свободны от неверных представлений о жизни, от любых предрассудков и открыты навстречу знаниям, добру, всему светлому на земле. Ведь от того, чем мы разбередим их еще неокрепшие сердца, чем наполним их развивающийся разум, – зависит, войдут ли они в жизнь мужественными, смелыми, честными борцами за лучшее будущее человечества или превратятся в потребителей и деляг, обеспокоенных собственным благополучием, не способных ощутить чужое горе и вступить в борьбу со злом, которого еще так много на земле…

В мире идет серьезнейшая и сложнейшая идеологическая борьба. Главная арена этой борьбы – души и разум людей, главный участок – души и разум молодежи. Экраны мира заполнены насилием и похотью. С помощью такого рода фильмов пытаются внушить человеку, и главным образом молодому, неверие в осмысленность существования, в возможность разумного переустройства общества: низводя человека до состояния животного, стремящегося только к удовлетворению инстинктов, стараются ликвидировать любые нравственные идеи; издеваясь над проявлениями подлинных человеческих чувств, загоняют его в темные пещеры некоммуникабельности и безысходного одиночества. И все это делается ради того, чтобы отвлечь молодежь от подлинных социальных проблем, превратить в послушное орудие в своих грязных руках…

Мы можем и должны рассказать нашей молодежи об ее отцах и дедах, об истории нашей страны, потому что ощущение историчности своего существования рождает в человеке чувство патриотизма и любви к Родине. Мы должны воспитывать в молодежи бережное отношение к окружающей нас природе, потому что тогда она гораздо легче воспримет чувство прекрасного и наши нравственные идеи. Мы должны помочь осознанию необходимости и радости любого созидательного труда, потому что без этого человек не может быть счастлив. Мы должны показать молодежи проявления подлинных человеческих чувств, чтобы она испытала радость от многообразия и богатства, ощутила в себе человека. Мы должны помочь молодым людям раскрыть свои лучшие качества и почувствовать желание отдать все свои силы, все способности служению своему народу…

* * *

Молодежь всегда права и всегда лучше. Но когда мы были молодыми, в ходу были другие слова: «честь», «совесть» и «долг». Сначала «должен», а потом – «хочу». Сейчас же они поменялись местами: сначала «хочу», а потом уж «должен» (или вообще это слово отсутствует).

Самый простой пример – ну кто из моего поколения хотел умирать? Но это был наш долг, мы шли защищать Родину без громких слов. А сейчас: «хочу магнитофон», «хочу золотые сережки». Мать, отец надрываются, чтобы одеть, обуть свое чадо. А они – «хочу», раз у других есть. Вот с этого и начинается крушение человека как личности.

Доброта, внимание к другому, понимание чужого страдания и ощущение его как своего собственного. Для меня важнее этого ничего нет – ощущать чужую радость и чужую боль. Без этого человека никогда не будет.

А есть еще неотъемлемая черта человека – совесть. Теперь мы в каждом номере газеты читаем: «рабочая совесть», «человеческая совесть». Что же это за понятие? А это – суть самого себя. Будь честным перед самим собою. Никто, кроме тебя, не знает лучше: где ты солгал, а где, наоборот, поступил по совести.

И есть такое понятие: честь, о которой мы тоже почти забыли. Честь есть у каждого человека, и он должен нести ее с молодости через всю жизнь. Если человека оскорбляют, он должен защищать свою честь.

А есть еще слово «стыд», о котором мы тоже часто забываем. Между прочим, когда ты делаешь картину, это чувство тоже должно присутствовать. Иначе, если тебе в свое время не стало стыдно, то станет стыдно за тебя зрителям.

«Белый Бим Черное Ухо»

В моем спасении на фронте немалую роль сыграла санинструктор-женщина, и это наложило свой отпечаток на мои военные картины «На семи ветрах» и «А зори здесь тихие». Со студенческих лет мне был внушен великий трепет перед величайшим созданием Лермонтова «Герой нашего времени». Первые строчки «Тамани» вызывают у меня почти мистическое восхищение. И поэтому очень захотелось прикоснуться к этому. Так появились «Бэла», «Максим Максимыч», «Тамань». Все же я уверен, что самую большую радость художник испытывает тогда, когда рассказывает о заботах и надеждах современников, когда он ощущает возможность вмешаться в жизнь и выразить все это на экране горячо и заинтересованно. Вот почему мы снимали «Доживем до понедельника» и фильм «Белый Бим Черное ухо». Я хочу верить, что в моих картинах люди ощущают мои симпатии и антипатии и доверяют мне.

Режиссерский очерк

Для меня лично самый трудный момент – это принятие решения: что же делать дальше?

Это было после «Доживем до понедельника», так было и после «Зорь…». Теперь я благодарен судьбе, что она свела меня с «Белым Бимом».

Она свела меня с ним еще тогда, когда, только что окончив Институт кинематографии, в поисках сценария для самостоятельной работы я познакомился с замечательным писателем Гавриилом Николаевичем Трое-польским, по книге которого «Прохор семнадцатый и другие» в результате этого знакомства и возникшей дружбы поставил свой первый фильм с простым, но весьма всеобъемлющим и обязывающим названием «Земля и люди».

Как мне не радоваться, что через 20 лет размышления о земле и людях, об окружающем нас живом мире и наших с ним взаимоотношениях я снова смог выразить с помощью прекрасной и мудрой книги Гавриила Николаевича «Белый Бим Черное ухо», которую Троепольский доверил мне и моим коллегам для воспроизведения на экране. Теперь эта книга широко известна нашим читателям, издана во многих странах мира и удостоена Государственной премии СССР.

Каждый, кто любит жизнь, природу и все живое на земле, не может сейчас не волноваться за будущее нашей планеты. Что оставим мы будущим поколениям? Безжизненную пустыню, отравленные реки, сведенные леса, загаженные моря и океаны или разумно перестроенную прекрасную землю с зелеными рощами, наполненные щебетом птиц и шорохами ее обитателей, прозрачные реки с резвящейся в них рыбой, синее море и океаны, хранящие в себе неисчислимые жизненные ресурсы, прекраснейшие поля во всем многоцветье того, что отдают они свои силы?

Это вопрос, который, так же как проблемы войны и мира, волнует сейчас целые народы и государства и каждого из нас в отдельности.

Мы верим в то, что так же, как и вопросы обеспечения мирной жизни на земле, так и вопросы охраны окружающей среды способна решить в интересах человечества только та социальная система, которая наличествует в нашей стране и в странах социалистического содружества.

Да, это вопрос и государственный и социальный, но кроме того и в огромной степени это вопрос нравственный, вопрос, связанный с воспитанием определенных душевных качеств гражданина нового общества – общества, сделавшего каждого в отдельности и всех вместе хозяевами этого мира и своей судьбы, а значит, и судьбы будущих поколений.

Ну да?! – скажут мне. При чем тут столь высокие слова и простая история жизни одной собаки?

И все же я и мои товарищи – оператор Вячеслав Шумский, художник Сергей Серебренников, композитор Андрей Петров и другие члены нашего съемочного коллектива; наши замечательные актеры: Вячеслав Тихонов, Валентина Владимирова, Иван Рыжов, Ирина Шевчук и все участники съемок; все те, кто отдал этой картине и свои силы и свои надежды, – все мы надеемся, что с помощью этой простой истории нам удалось рассказать людям о том, что волнует не только нас: о нашей любви к русской природе, о необходимости беречь ее и ощущать как часть себя, удалось рассказать о верности и предательстве, о сострадании и жестокости, о хороших и плохих людях, о том, что помогает рождению светлого и доброго в каждом человеке. Рассказать, не скрывая наших симпатий и антипатий, с верой, что они отзовутся в сердцах зрителей.

А помог нам все это сделать наш любимый Бим, который, к сожалению, несмотря на то что он главный актер, не сможет давать интервью, и мы никогда не узнаем его мнение о нашей работе и нашем фильме, ведь и в картине он в основном молчит или разговаривает на своем собачьем языке.

Мы будем очень рады, если после нашей работы другим Бимам будет лучше на этой земле; мы будем рады, если наша картина поможет тому, чтобы люди стали чуть-чуть чище, добрее, благороднее; чтобы они видели, ценили и чувствовали все то, что их окружает, чтобы они еще больше любили Родину и Жизнь!

13 апреля 1977 года.

Аннотация

Фильм «Белый Бим Черное ухо» создан по одноименной замечательной и мудрой книге писателя, лауреата Государственной премии Г. Н. Троепольского. Сохраняя все благородство и гуманность литературного произведения, создатели фильма языком киноискусства рассказали не только о глубине чувств, силе, преданности и верности, но и в яркой художественной форме обобщили наше отношение ко всему, что происходит на планете.

В фильме рассказана история собаки – сеттера, которая оказалась виноватой в том, что в ее родословной что-то спуталось и она явилась на свет с «нестандартным окрасом». Хозяин хотел утопить щенка, но нашелся добрый человек, одинокий писатель Иван Иванович, бывший фронтовик, который взял малыша себе и назвал его Бим.

Отношения Ивана Ивановича с Бимом – это как бы модель идеальной гармонической связи человека с живым миром.

Вместе с хозяином Бим бродит по лесам, сливается с природой. Их охотничьи трофеи не убитая дичь, а запавшая в память картина осеннего или весеннего леса, чистого неба, встречи и познания живой природы.

Но пришел конец счастливым дням. Машина «скорой помощи», воя сиреной, увозит хозяина (фронтовой осколок в сердце дал о себе знать). На этом как бы кончается история про собаку и начинается глубокое исследование человеческих характеров.

Одинокий, беззащитный Бим попадает в «большой мир», сложный и непонятный ему. Встречи, встречи. На пути приключений Бима мы встречаемся с целой вереницей человеческих характеров, которые по-разному относятся к собаке, и анализ их поведения и поступков выявляет нравственный посыл картины.

На его пути встречаются и добрые, чуткие люди, и такие как девушка Даша, девочка Люся, ее бабушка, мальчик Толик, Алеша. Но много оказалось в нашей жизни еще и злых, жестоких людей. Роковую роль в судьбе Бима сыграла вздорная мещанка, спекулянтка тетка, ненавидящая Бима за то, что он не подал ей лапу и якобы укусил ее, и в конце концов сдавшая его ловцам бродячих собак. Гражданин Серый – похититель собачьих ошейников, благополучная и жестокая семья мальчика Толика, горе-охотник Клим, избивший Бима, – откуда у этих всех людей такая душевная черствость и пустота? Создатели фильма ставят перед нами одну из главных проблем века – каждый, кто любит природу и все живое на земле, не может не волноваться за будущее нашей планеты. Что же мы оставим тем, кто будет после нас? Это вопрос и государственный, и социальный, и нравственный. Вопрос, связанный с воспитанием душевных качеств человека, особенно подрастающего поколения.

Поэтому авторы фильма с такой точностью определили акценты в поведении детей – маленьких друзей Бима – Люси, Алеши, Толика. Именно Толик в отсутствие Ивана Ивановича завоевал любовь и признательность Бима своим активным добрым отношением к собаке. И вот родные отец и мать наносят ребенку непоправимую душевную травму. Отец ночью увозит бедного Бима далеко в лес, привязывает его к дереву, обрекая животное на голодную смерть. Разбушевавшаяся природа помогает Биму спастись. Никогда мальчик не забудет этот поступок взрослого человека…

Близко познав лицемерие и бездушие, Толик будет теперь не просто сострадать, а активно бороться за справедливость и добро.

Погибает Бим в собачьем фургоне, погибает, не вынеся одиночества, уставший ждать. Слишком поздно пришел Иван Иванович. И собравшимся детям, друзьям Бима, он не сказал правды… Бим не погиб – его надо искать.

Снова на экране прекрасный лес, седой человек у могилы Бима, а неподалеку резвится и лает маленький Бим. Жизнь продолжается. Верой в торжество добра, справедливости кончается фильм.

КРАТКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ, обращенное к членам редколлегий, которые будут рассматривать сценарий «Белый Бим Черное ухо»

Испытывая некоторую неловкость за отнятое время, которое будет потребно для прочтения сценария, автор хотел бы заранее объяснить, почему именно эта манера изложения им выбрана и почему ему хотелось бы, чтобы именно в таком виде решалась производственная судьба сценария.

Излишняя подробность изложения вызвана стремлением сохранить стилистику и аромат прозы Троепольского, а также наиболее подробно дать почувствовать читающим сценарий будущую атмосферу действия. Больше всего это касается описаний природы, ибо одна из задач, которые автор перед собой ставит в будущем фильме, – это внести свою посильную лепту в хор голосов, прославляющих природу средней полосы России. Целые страницы описаний впоследствии в режиссерском сценарии будут заменены суровыми обозначениями: «Осенний лес», «Грозовой лес» и т. д.

Автор старался наиболее подробно разработать сюжет и психологические линии развития образов, стараясь оборачивать людей разными гранями и показать характеры в развитии, а не в статике, стремясь к полной достоверности в их внутренней жизни.

Несмотря на то что автор сценария и будущий режиссер-постановщик одно и то же лицо, при написании сценария им ставились перед собой задачи чисто литературные, и он полагает, что режиссерский сценарий должен качественно и количественно отличаться от предлагаемого на данном этапе литературного сценария.

Автор думает, что на основе этого сценария может быть создан полнометражный двухсерийный цветной художественный фильм и, может быть, одновременно многосерийный телевизионный фильм, что в первом случае потребует некоторых сокращений, а во втором – некоторых увеличений привлеченного в литературный сценарий материала.

Все те замечания, которые автор признает справедливыми как в отношении качественном, так и количественном, он хотел бы внести в режиссерский сценарий, над которым будет работать с абсолютной тщательностью ввиду чрезвычайной съемочной сложности (работа с собакой).

С. Ростоцкий.

* * *

Мне 3 года не давали делать «Белого Бима». И только потому, что Троепольский свою книгу посвятил А. Т. Твардовскому. Когда мы поняли причину затяжек, Троепольский сказал: «Не будем в титрах давать посвящения. В книге есть – все знают. Пусть лучше будет фильм». Его герой – собака. Но эта картина не о собаке, а об индивидуальности, которая, попав в сложные, враждебные обстоятельства, может не раскрыться. В этом философский смысл. Недавно картину показывали по телевизору. Она не устарела, не устарели рассуждения, в том числе о рубле и о душе, ради которых и снималась.

* * *

Цензоры утверждали, что это кино вовсе не про собаку. И никакие мои доводы о том, что в кадре будет самая что ни на есть настоящая собака, не помогали. Я, конечно, хитрил, но цензоры все толковали по-своему, обнаруживая всякого рода аллюзии. Думаю, смешно, живя в стране с определенным государственным устройством, надеяться на отсутствие цензуры. Никогда, ни при какой системе не будут аплодировать человеку, который говорит правду. У него всегда будут враги. А с другой стороны, при цензуре были замечательные картины, выдающиеся режиссеры, которые боролись с цензурой со страшной силой. Теперь полная свобода, делай, что хочешь. И что в результате? Новаторство той же литературы стало определяться количеством матерных слов, употребленных на каждой странице. Неужели искусство от этого выиграло? Нет, не выиграло. Ведь чтобы прозвучал фильм и вообще любое событие в жизни, нельзя бить кулаком в вату – удара не будет. А если вы бьете кулаком в стену, то либо стену пробьете, либо кулак расшибете, но результат будет.

* * *

Снять такую картину, как «Белый Бим Черное ухо», сейчас просто невозможно, ее и тогда было трудно снимать. Я могу привести такой факт: наша пленка требует очень много света, а это много аппаратуры, очень жарко, актеры это выдерживали, а собака – нет: она ложилась на пол, у нее вываливался язык, и она не могла работать. Я попросил выдать мне пленку «Кодак», и мне выдали 43 000 м. Когда я сейчас об этом говорю, никто не верит – это очень много. Нам выдавали пленку в расчете на 8 дублей, а если снимались животные, то еще больше, а сейчас снимают 1 дубль, в лучшем случае – 2. Мы готовили «Бима» 2 года.

О ЖЕСТОКОСТИ В КИНО

Диалог С. Ростоцкого с читателями «Литературной газеты» «Что же делать с Бимом?»[122]

Можно было бы, наверное, просто разделить письма на 2 группы, объединив в одной выступления, находящие в фильме определенную жестокость, во второй – мнение тех, кто согласен с авторами картины (вторых гораздо больше). Однако все гораздо сложнее и интереснее: в письмах не просто голоса «за» или «против». Вопрос «Как быть с Бимом?» привел к размышлениям о жизни и выводам, казалось бы, впрямую к фильму не относящимся. Это означает, что фильм из «просто зрелища» превратился для многих в явление, так или иначе соотнесенное с реальностью. Именно это побуждает читателей высказаться и – чаще всего – не просто излить душу, а что-то отстоять, защитить. Вот в чем, как оказалось, главное.

«В картине дается очень большая нагрузка на психику – и это в продолжение трех часов! Ждешь хотя бы в конце фильма аккорда положительных эмоций. Но не тут-то было! Финал заставляет откровенно рыдать не только детей, но и взрослых. Предлагаем последние кадры фильма диаметрально изменить. Пусть Бим живет и наслаждается миром!» (А. и В. Мороз, С. Исаева. Москва)

Так что делать с Бимом? Зрители признаются, что они сострадали, переживали историю Бима. В письмах нас упрекают в том, что мы посеяли в детях зерно неверия в добро и справедливость. Об этом – в письме, опубликованном в «ЛГ». Я вспоминаю обсуждение в кинотеатре Омска: на сцену поднялась женщина, она очень хвалила фильм, но закончила выступление неожиданной фразой: «Свою дочь на этот фильм я ни за что не поведу, потому что она испытает потрясение». Большинство в зале было явно против, считая, что таким образом была перечеркнута положительная оценка фильма. Я же внутренне улыбнулся – создателям фильма был выражен самый большой комплимент: если мы смогли фильмом потрясти, то достигли цели.

Потрясать человека – это и есть одна из задач искусства. Другое дело: какими средствами добиваться потрясения. Здесь можно пустить в ход приемы, искусству противопоказанные: показ насилия, крови, всяческое нагнетание ужасов. Но если нам это в вину не вменяется, то порицающее нас «потрясение» перерастает в похвалу. Конечно, в искусстве важны не только средства, но и мировоззренческая, идейная направленность фильма. Что после фильма человеку хочется сделать, как жить, куда его «поворачивает» фильм.

На вопрос «Убивать или не убивать Бима?» я мог бы ответить очень просто: оставить Бима в живых я не имел права, потому что есть произведение литературы, книга дорогого для меня человека и неслучайного автора. Изменить финал в угоду душевному успокоению некоторой части аудитории? Представляю, какое количество упреков навлек бы я на себя, если бы закончил историю счастливым концом. Но дело, конечно, не столько в этом, сколько в нашем убеждении. Я понимаю движение душ и тревогу тех, кто хотел бы, чтобы история Бима завершалась благополучно. Но к чему бы это привело: попереживали, поплакали, в конце – обрадовались и, смахнув набежавшую слезу, вышли из зала, как и вошли в него, ничего не унося в душе. Действие искусства не должно прекращаться в момент появления титра «Конец фильма». И чтобы состоялось сопереживание, мы не могли уйти в спасательно-благополучный финал, как этого хотят некоторые из тех, кто согласен с Г. Устьиным.

«Эмоциональная нагрузка для детей слишком велика. Моя 7-летняя дочь, выйдя из кинотеатра, рыдала. Пришлось пойти на спасительную ложь…» (М. Решетникова, Ленинград)

Тот нехитрый ход использовали многие родители. Но стоило ли? Не слишком ли мы бережем детей, охраняем от волнений, не даем соприкоснуться с реальным горем? Конечно же, я противник таких «потрясений» в кинозале, которые приводили бы к психическим и моральным травмам. Но не думаю, что воздействие нашего фильма чревато такими последствиями. Боюсь другого. Дети, эмоции которых с таким тщанием охраняют родители, могут оказаться слепыми и глухими при встрече со злом, они не сумеют сочувствовать и горю. Стремление родителей построить вокруг детей некий барьер безопасности, и духовный в том числе, – одно из вреднейших явлений. Я не призываю создавать искусственные трудности, но считаю, что излишнее благодушие, душевное спокойствие обратно пропорционально духовности человека. Что с того, что человек «самоощущает себя» положительным членом общества – и только. Его духовный потенциал проявляется в активном противостоянии злу. Учить этому – функция искусства. И потому можно в искусстве говорить обо всем, на любом материале и рассказывать самые трагические истории – вопрос о том, что искусство рождает в зрителе. В ХХ веке, преуспевшем в истреблении людей, привести человека к пассивно-пессимистическому выводу труда не представляет. Гораздо сложнее другое: рассказывая о трагическом, пробудить в зрителе энергию борьбы. Поэтому меня очень огорчила в письме Г. Устьина фраза о том, что мы будто бы хотим внушить негативное отношение к жизни. Нет, любовь к жизни! Мы хотели вызвать у наших зрителей ощущение ценности каждого ее дня, каждого момента – прекрасного или трагичного. И детей не стоит выводить из кинотеатра – хотя бы потому, что они сами этого не хотят. Как написал один из зрителей, «жизнь начинается не после детства, а с детства».

Я знаю, что поколение, прошедшее войну, – очень доброе и невероятно жизнелюбивое (об этом же писал в «ЛГ» учитель Л. Серебров), несмотря на то что видело много жестокости и крови. Когда в далекие довоенные годы мы смотрели «Чапаева» – как мы хотели, чтобы он выплыл! Как мы ждали, что все-таки спасутся матросы из фильма «Мы из Кронштадта», – это эмоции моего поколения, которое вступило в войну. И все это отложилось на его характере, определило нравственные опоры. Ведь в кинофильме на нас оказывает влияние не только финал, а все течение картины, вся рассказанная в нем история, а духовный, внутренний вывод не всегда совпадает с тем, что изображено в финальных кадрах. И кроме всего прочего, наш фильм и не кончается гибелью Бима.

Корр.: Вот, в одном из писем после всех упреков в жестокости – неожиданный поворот! «Зачем вам понадобился эпизод в лесу? Жизнерадостный щенок, Бим-второй, не заменит и не сотрет из памяти Бима-первого и единственного, а фильм многое теряет, разрушается его смысл» (Н. Астапов, Калинин).

Конечно, можно было бы закончить фильм и гибелью Бима. Такой путь был возможен, но не подумал бы тогда зритель, что зло всемогуще? А это шло вразрез с нашими убеждениями. Эпизод в лесу сделан не для того, чтобы снизить значение смерти Бима. Оптимистическое звучание финального эпизода картины не вредит главной мысли и не искажает ее. Может быть, эпизод в лесу не вполне удался, но в том, что мы поступили верно, я не сомневаюсь. Этими финальными кадрами мы хотим передать веру в жизнь и в ее вечное возрождение: будет весна, будет другой Бим – и от нас с вами зависит, чтобы им и нам было хорошо на этой земле.

Материал доброй, умной, чуткой книги дал возможность высказаться по вопросу, крайне важному в наше время: что же для нас является истинно ценным?

Судьба Бима сама по себе поучительна, но она, конечно, лишь повод для разговора о людях. Дело в конце концов не в аллюзиях, и Г. Трое-польский, и я – мы противники «очеловечивания» собаки, и мы не хотели, с другой стороны, чтобы весь смысл фильма сводился к воспитанию любви к животным, хотя и это немаловажно, судя по письмам. Фильм наш – о любви к ближнему, к соседу и всему живому, ранимому. Невидимые осколки, которые порой появляются в наших сердцах, куда сложнее извлечь, чем порой хирургу – подлинный осколок, застрявший в сердце. Искусство, на мой взгляд, и есть тот единственный лекарь, который способен исцелять душевные раны. В этом – нравственный смысл нашей картины, в этом – наша позиция, которая остается неизменной от первого до последнего кадра.

Корр.: Зритель порой отождествляет фильм и реальность, считает, что режиссер способен на все, он властелин, и уж там, где речь идет о жизни и смерти, всегда должен решать в пользу первой. Как хочется, чтобы в жизни было хорошо! Это желание переносится на фильм, а режиссера упрекают в том, что он был «жестоким» там, где должен быть добрым.

Откровенно говоря, я боюсь аудиторий, где все зрители благодаря многочисленным лекторам слишком хорошо «воспитаны» и знают, как снят этот кадр, как достигнут тот эффект, и уж они-то, конечно, поймут, что зажатая в стрелке лапа собаки – это кинотрюк и собака боли не испытывает. Но, честное слово, мне не хочется, чтобы зритель думал об этом, глядя на экран, – он таким образом превращается в «анализатора» и уже никаких эмоций не испытывает. А искусство в любом случае надо воспринимать эмоционально. Эмоциональность и образность – для меня самые главные приметы искусства. Но есть и другая крайность: раз фильм про собаку – значит только про собаку, и ничего больше. Здесь оказывается неумение мыслить ассоциациями, выходить на уровень обобщений.

Если мне скажут, что «Белый Бим Черное ухо» – просто фильм об «охране окружающей среды», я, конечно, не соглашусь, хотя фильм и об этом, потому что это будет еще один пример слишком прямого восприятия. Но мне радостно, когда история Бима трактуется в расширительном плане – как история наших отношений с любым живым существом.

Наши контакты с природой почти сведены на нет, общение с ней начинается и завершается в пригородном лесу, в радиусе дачной прогулки, или же мы пытаемся притащить природу в город «по клочкам»: кто птичку, кто ежика. Что ж, благородная затея, но не превращаем ли мы в забаву дело, которое требует ответственности и человечности? Да, именно человечности. Я не убежден в том, что любой мальчик, у которого – не без влияния нашего фильма, об этом тоже я узнал из писем – появится собака, автоматически вырастет хорошим человеком, но ребенок, который иногда на глазах умиленных мам и пап бросает кошку с десятого этажа, чтобы с восхищением проследить ее в «свободном полете», уже имеет определенные задатки. И слезы, которые он прольет, переживая невзгоды Бима, честное слово, пойдут ему на пользу. Сколько людей заводят собак ради забавы и легко предают их, как только, например, придется выбирать между обожаемым Дружком и отпуском у моря. Не кажется ли, что здесь я уж слишком далеко отошел от фильма и веду разговор о нравственных проблемах нашего бытия? Нисколько, потому что очень часто в письмах, которые начинаются с конкретного ответа на вопрос, что мог или не имел права делать режиссер, речь заходит о том, как жестокость и равнодушие потрясают детские души.

«Вчера у нас во дворе спорили о фильме “Белый Бим Черное ухо”, все сошлись во мнении, что это очень хороший фильм, но я знаю, что смотреть его не пойду и мои друзья – тоже. Почему? Да потому, что видели достаточно много, видели, как наших ребячьих, дворовых псов травят, бьют, стреляют. Это жутко! Вот мы и решили, не будем, не сможем увидеть еще одну собачью смерть. Пусть даже на экране…» (Лена М., гор. Орджоникидзе, 14 лет)

Что бы эти хорошие ребята сказали, встретившись с товарищем Житниковым из города Горького? «Смотрел я картину “Белый Бим Черное ухо” и не пойму, чему здесь удивляться. Надо смотреть трезво на вещи: зачем нужны собаки в наше время, когда мы имеем хорошие квартиры? Охранять нечего – скота в городе нет. Держат собак хлюпики и нюнят над ними. Это воспитывает слабаков, а не настоящих людей. И собак всех надо уничтожать и запретить держать в квартирах. Я вот не допущу, чтобы в нашем Сормовском районе шлялись такие, как Бим. Нет хозяина – надо его застрелить…» Вот против чего воюет наш фильм. Мне как режиссеру было трудно говорить о результатах, но, прочтя в сочинении пятиклассника: «Бим дождался хозяина, только он умер», я был поражен, как юный мудрец сумел выразить наш замысел.

Я боюсь слова «трагедия», потому что это очень высокое слово. И не мне оценивать фильм. Но если приложимо определение «трагическая судьба» к судьбе собаки, то это действительно трагедия. Читая письма, я убеждался в том, что при встрече с Бимом происходит процесс духовного очищения. Трагическое не единственный способ воспитания духовности, здесь много путей, но все, что способствует проявлению человека в человеке, – это то, ради чего мы живем, ради чего снимаются фильмы и пишутся книги.

10 марта 1978 года.

Второе выдвижение на «Оскар»

Судя по номинации, у меня были очень большие шансы получить эту премию, конкуренты в том году были довольно слабые, тем более что «Белый Бим Черное ухо» стал лауреатом одного из фестивалей в США, пресса писала очень хорошо, а одна из газет даже предложила дать «Оскар» собаке за лучшую роль. Были рецензии, которые назывались, например: «Каждый американец должен посмотреть эту картину…» Или – «Бим» бьет «Лес-си». Американские друзья, в том числе и Рубен Мамулян, говорили: «Ну, Сташек, на этот раз все будет в порядке». Но все кончилось трагически. Пришло приглашение, купил билет, а поездку запретили! Дело в том, что в тот год среди американских лент, получивших номинацию, была картина режиссера Чимино «Охотник за оленями», которую какой-то из наших высокопоставленных умников счел антивьетнамским фильмом и дал команду развернуть против него кампанию. Я видел эту картину. Она, наоборот, была критикой американской войны во Вьетнаме. Сколько я ни говорил: «Товарищи, а вдруг я получу “Оскара”! У меня будет 3 минуты на сцене с вещанием на 142 телеканала… Это же во славу советского кинематографа!» – ничего не доказал. Но в Госкино мне сказали: «Вы не поедете. Пошлите телеграмму, что заболели». Ни за что ни про что плюнули американцам в лицо. Таков был международный финал «Белого Бима», у которого и начало было трудным.

* * *

Только сделав картину, я понял, что это дикая затея: снять в главной роли охотничью собаку, которая, в отличие от овчарок, не поддается дрессировке. И хоть фильм был удостоен Ленинской премии, «Гран-при» фестиваля в Карловых Варах и т. д., мне было немножко обидно, что осталась неоцененной профессиональная сторона. Обычно снимают по отдельности человека и животное, а потом монтируют. У нас собака работала вместе с актером – я это называл контактным способом съемки. И создавалось полное впечатление, что пес играет. Картину снимали целый год. Сейчас такое невозможно – не хватит никаких денег.

* * *

Дорогой Гавриил Николаевич!

Я понимаю, что никакие мои оправдания не помогут, но все же Вам хоть будет понятней, почему я так долго молчал. Было всякое: и бесчисленные поездки, и Крым, и лень, но главное все же не то, что за это время я жил в Москве буквально считанные дни и суета сует меня поглотила. Она меня, может быть, и поглотила вследствие определенных событий.

А события разворачивались следующие. После того, как мы обо всем договорились и я размышлял, как мне строить всю дальнейшую работу над «Бимом», – меня выкинули из плана. И, придя на коллегию, где этот план утверждался, я увидел, что меня вместе с нашим дорогим псом не существует. Выяснил я, что студия меня представила в план, а выкинула меня совсем не студия, а само начальство, а если уж говорить совсем точно, то сам министр. Тут, как говорится, никто спорить не желает. Министру виднее. Все разводили руками, но факт есть факт. Не скрою, что недоумевали поначалу не столько по поводу «Бима», постольку-поскольку всем было известно, что он родился «с черным ухом», сколько по поводу меня, говоря: «Как это самого Ростоцкого из плана выкинули, у него же 2 уха белые, хоть и обгрызенные, на одном ухе “понедельник”, на другом “зори”, и вот поди ж ты». Естественно, что «творчески работать» становилось бессмысленно, а писать Вам об этом еще бессмысленнее.

Началось сражение с Министром, который мужик хороший, и я даже числюсь в его друзьях. Но Вы знаете прекрасно, что с врагами спорить значительного труднее, чем с друзьями. Наши баталии продолжались долго. Я использовал любые плацдармы. Он сначала просто отшучивался: «Ну как ты там, про своего песика не раздумал делать?» – спрашивал он меня. «Нет, не раздумал…» и т. д. Потом разговоры пошли посерьезнее. Что я должен делать масштабные произведения и т. п. Потом я впутал в дело ЦК. И все это, как Вы понимаете, требовало времени, потому что я не каждый день встречаюсь с министром. Полемика завела нас вместе в Крым и продолжалась даже там, на пляже, хотя мы жили в разных санаториях.

А книга тем временем лежала, но не портилась.

И письмо к Вам тоже лежало и, в отличие от книги, портилось, и не мог и не хотел я Вам его в таком виде отправлять, дабы не отравить не такую уж и без этого сладкую жизнь.

И вот теперь я пишу Вам с ощущением первой и, конечно, не самой главной на нашем пути к финалу победы.

Дело в том, что я на Валдае, вместе с Ниной, в том самом месте, где написаны все сценарии последних лет, и печатаю я Вам письмо на той же машинке, на которой пишу «Бима». После длинной и продуманной осады мне разрешено заниматься именно «Бимом». Разрешено всеми, в том числе и министром. Некоторые даже рукоплещут, что тоже несколько преждевременно.

Я очень счастлив, что бросил суету, что сижу здесь среди вечной и любимой мной природы, которой любовались еще мои отец и мать, что сижу в такой дивной компании, как Вы, Бим и другие хорошие люди, и что я наконец снова работаю, а не бью баклуши. Да еще нахожусь под надзором любимой жены, которая от этого всего тоже счастлива.

Я надеюсь, что хоть и с большим опозданием, но Вас все это тоже обрадует. Когда мы увидимся, я, естественно, расскажу Вам все более подробно.

При всем при том должен Вам сказать, что сейчас, когда я уже сижу над листом бумаги, уже по совершенно другим причинам радость моя несколько приутихла.

Дело в том, что «Бим» оказался человеком с характером, и не так просто перевести его на язык экрана. Мне думается, что самое главное – найти решение. Конечно, несколько вариантов у меня уже есть, но важно не ошибиться и выбрать лучшее. Я уже окончательно убедился, что чем выше литература, тем труднее из нее делать кино, естественно, при условии стремления оказаться не слишком ниже подлинника. Так что нужно работать, работать и работать.

А потом я приеду к Вам, и мы посоветуемся вместе, хотя бы несколько дней. Мне это будет совершенно необходимо.

Дорогой мой друг, не журитесь сильно. Хотя и прошло довольно много времени, но они не пропали даром, для меня во всяком случае. И всегда Вы в моих думах как человек, которого жизнь мне подарила узнать и которому я навсегда благодарен за то, что Вы мне поверили. Это не красные слова. Таких, как Вы, не так много бродит по нашей земле. Ощущать Вас рядом – это большое счастье.

Берегите себя и знайте, что мы Вас любим.

* * *

Сентябрь 1984 года.

Дорогой Гавриил Николаевич!

Наверное, Вы очень сердитесь на меня, что я не ответил сразу после Вашего разговора с Ниной, но если бы Вы хоть одним глазком увидели меня в Выборге, где я работал все лето, то сердились бы уже гораздо меньше. Не было никаких сил и никакого времени, чтобы собраться с мыслями и сесть за письмо. Каждый день изнурительные съемки на воде с двумя огромными ладьями весом в 15 т каждая, ни одного выходного, ветер, дождь и ко всему тому неорганизованность, пограничная зона, норвежский язык и т. п. и т. п.

Я раньше никогда не кричал на съемках, а тут кричал и даже заработал сердечный приступ, понял наконец, от чего помирают. Мне ведь уже тоже 62 года с гаком, так что я от Вас теперь совсем недалеко. Это не жалоба и не попытка Вас разжалобить, а вследствие этого добиться от Вас снисхождения, – просто констатация условий, в которых я находился.

Кроме того, я был уверен, что не смогу выполнить Вашу просьбу, так как у меня сгорел гараж, а в нем помещался весь мой архив и, в частности, письма дорогих мне людей, которые я хранил до лучших времен, когда придет пора садиться за мемуары.

Как только вернулся в Москву, принялся за розыски. И вот счастье: оказалось, что это письмо чудом сохранилось. Так что я смогу Вам его вернуть. Тут же сел писать Вам это письмо. Благо в Москве у меня появились выходные. Фильм я снял и теперь его монтирую. К сожалению, и тут свои препятствия и трудности. 2 месяца тому назад мою любимую сотрудницу, с которой я сделал все фильмы, монтажера Валю Миронову хватил инфаркт. Сейчас мне очень трудно без нее. Потому что работали со мной все те же люди, что и на «Биме». Шумский, Серебренников, Сапожников.

О фильме писать не буду, надеюсь – увидите в начале будущего года. Надеюсь, что хотя и удивитесь, но не осудите, а даже развлечетесь. Все-таки IX век, викинги, Норвегия и Россия, любовь, приключения и даже некоторые мысли, ибо эпиграфом служат слова прекрасной норвежской писательницы Сигрид Унсет: «Меняются времена, меняются с ними обычаи и нравы, вера и образ мыслей, но сердца человеческие во все времена остаются неизменными». Я думаю, что это правда.

В семье все хорошо. Андрей развелся и снова женился. На это раз, как нам кажется, навсегда. Ощущение, что они оба счастливы, хотя прошло уже около года. Мы тоже очень рады и очень любим сноху. Надеюсь, я не ошибся в определении степени родства. Андрей работал со мной в качестве каскадера. Он много снимается и вообще хороший честный парень. Только вот с дамами не везло. Ну, теперь это уже позади. Нина тоже много работает. Сейчас уезжает на гастроли в Крым. Играет в театре. Мы с ней ждем не дождемся внука или внучку.

Не знаю, дошло ли до Вас, что Степка – Бим – умер. Как-то очень жалко, и было очень грустно, когда нам сообщили об этом. Будем утешаться тем, что Ваш Бим будет жить всегда.

Не пора ли нам снова тряхнуть стариной. Может быть, Вы что-нибудь написали и держите в столе. Бог ведь троицу любит…

Кстати, года 2 назад я смотрел «Землю и люди». Она не потеряла в своей актуальности ни на йоту. К сожалению… Может быть, поэтому ее не выпускают снова на экран.

Дорогой Гавриил Николаевич, соберитесь с силами и напишите мне о Вашем житье-бытье. Я сейчас буду в Москве. Уеду в Норвегию 27 октября озвучивать норвежских актеров. Так что если окажетесь в Москве, то обязательно позвоните. Мы всегда помним Вас и нежно любим.

Посмотрел тут по телевизору, какой вы кукольный театр отгрохали, и захотелось снова побывать в Воронеже. Нам у Вас так было хорошо. Может быть, попозже и соберемся.

Картина была очень трудная и отняла очень много сил, наверное, к сожалению, непропорционально результату.

80-е

Болезнь[123]

5 августа 1980 года, вторник

Не хотел писать и все же решил записать эти дни. Прямо скажем, дни трудные и неожиданные.

Вместо того чтобы лететь сейчас в Петропавловск-на-Камчатке – туда, куда я собираюсь всю свою жизнь, – я оказался в больнице на Мичуринском проспекте. Грустно было ехать по той же дороге, по которой только что я ездил в Олимпийскую деревню.

А что делать?

Ничто не заставило бы меня это сделать, но врачи.

С ними спорить нельзя. Ведь они оперируют тем, что ты не видишь и не знаешь. И глаза у них в момент объявления приговора становятся жесткими и таинственными. Будто они знают все, но ничего тебе не скажут, кроме приговора.

Говорят, папиллома, киста. Но почему же я ничего не чувствую, никакой болезни.

И еще странный парадокс. Я, человек, который ходит без ноги 36 лет (а это может быть видно всем), и это не дает заниматься многим из того, что я люблю, почему-то мучительно страдаю от того, что останусь с одной почкой. Это ведь никому не видно, и многие утверждают, что это ничего не изменит в моей жизни. И дело не в страданиях. Я их не боюсь.

Дело, наверное, все-таки в том, что что-то отмирает просто в силу возраста, а не потому, что по нему ударили топором.

Чуточку это, конечно, жертва и за «Дениса». Мое идиотское падение и потом продолжение съемок. Поэтому еще обиднее – 2-я категория. Хоть бы деньги заплатили. Ну, да это все чепуха.

Итак, привезли в привилегированную тюрьму, с разбитым аккуратненько парком, с фонтанами, но с проволокой, расположенной козырьком под забором. Все те же фигуры в воротах, пенсионеры, вспоминающие о «лучших временах».

Все блестит. Паркет. Пустые коридоры. Голубые и белые халаты и приемный покой, где выдают белые трусы и рубашку, как перед казнью. Перед смертью полагалось надевать белые рубашки. Ну, здесь это, конечно, для гигиены.

О, боже, кто шьет эти больничные пижамы и брюки. Ну почему их надо шить так, чтобы спереди они отвисали так, как будто у Вас «кила», а сзади – словно Вы наложили полные штаны. Это унылый цвет, ассоциирующийся только с дерьмом и одеждой концлагерников. Ну да… ты больной, ты должен быть скромен и угнетен. Ведь надо все сделать наоборот. Слава богу, свое тоже оставили.

Палата хорошая, только кровать тоже, как эшафот. Зато телефон и цветной телевизор. Здесь мне куковать. Из окна виден трамплин и университет.

Врач Татьяна Ивановна, симпатичная блондинка, которой тоже понадобилось лазить…

Боже, до чего это все унизительно. Но терпи, друг. Это все для твоего здоровья.

Самое поразительное, что Лопаткина[124] тоже положили в больницу. Будем считать, что это судьба. Хотя он этого совершенно не заслужил. Очень он мне нравится в своем деле. Ясен, решителен, определен и умен к тому же, прекрасный психолог. У такого хоть резаться приятно.

К вечеру наставили мне дикое количество всяких банок, а первое исследование будут делать в четверг. В этот день надежды меня не покидали. Может быть, еще и выберусь. Ведь, как назло, ничего не болит. Народу почти нет. Где-то на втором этаже лежит Мосин. Все познается в сравнении. Насколько же ему хуже. И как бы он с радостью поменялся со мной.

* * *

6 августа, среда

Утро занято наполнением банок. А потом пришла «кровопивец». Взяли из вены массу крови. Я шутил: отставьте хоть немного мне. Объяснили, что будут со мной делать. Пришел бородатый анестезиолог. Выяснил мое отношение к наркозу. Все будет под общим наркозом. Сначала металлическую штуку введут в канал, пока не упрутся. Потом более тонким доберутся до почки и будут пущать туда жидкость. А одновременно будут снимать и тогда будто бы все увидят. Называется «ретроградная пиелография». Вечером принесли снотворное, а я отказался. Сказал, что и так сплю хорошо. Начали давать 5-нок. Вот ведь смешно, что нок – опять ассоциируется с Олимпиадой, которая все еще сидит в поврежденной памяти.

Приехала Нина. Ждал, ждал и все-таки просмотрел. Идет какая-то женщина, ко мне навстречу. Вся в очках. Поразительный она человек. Если бы я так умел переносить страдание, как она. Конечно, это сжигает человек изнутри, а у меня все наружу. Умом понимаю, но почему-то все требует немедленного выражения. Пришла нарядная, прическу специально сделала, чтобы мне было приятно и чтобы все было в порядке.

Да, сколько ненужного, глупого, ненастоящего перенес бы я в жизни, если бы не Нинка. Сколько было бы пошлости и бессмысленности. Умница она у меня и чудо. Говорили о Пастернаке. Боже, какое это все же преступление. И почему все молчали, никому он не хотел зла. Он такой был.

* * *

7 августа, четверг

Между прочим, вчера встретили здесь Софронова. Лежит в общей терапии.

С утра началась подготовка. Извиняюсь, но старинное орудие было применено, и я очистился от скверны. Потом был сделан один укол, потом второй, и жизнь предстала в прекрасном свете. Потом на коляске везли. Потом укладывали на стол, и я еще пытался шутить.

Вспомнилась реампутация. Не скажу, что мне было удобно. Но маску я уже не почувствовал. Наверное, что-то дали в вену.

Очнулся в палате. Было очень больно. Показалось, что теперь уже никогда не будешь совершать отправления нормально. Все было с кровью. Господи, как просто все когда-то было. Человек рождался, жил, работал, болел, умирал и мучился ограниченно и неограниченно.

А теперь. У тебя ничего не болит, а тебя мучают. Отчего? Почему? А кто знает свой час? И почему все так хотят его отдалить? И разве можно знать в результате, отдаляешь ты его или приближаешь?

Вот ведь когда мне дали наркоз, а я взял и не вернулся. Ну и что, ведь я-то этого никогда бы не узнал. Где-то здесь есть ошибка в материализме. Ведь сам уход для тебя лично уже ничего не значит. Только для тех, кто любит тебя. И если ты даже невероятный себялюбец, ты же можешь страдать только от представления об этом моменте – «факте», но это еще не страдание, ибо ты существуешь. А потом ты себялюбцем перестаешь быть, а значит, перестаешь и страдать.

И все равно, конечно, самое страшное – исчезать, чувствуя себя здоровым. Вот почему это странно. На войне – там хоть есть ради чего. Ради других. А тут.

Почему об этом думается.

Потому что вчера, когда утром совсем хорошо себя почувствовал, началось.

* * *

8 августа, пятница

Не буду переписывать, просто сделаю вкладочку. Потом приклею.

1) Непрямая ангиография почек в 10:00.

2) Консультация ЛОР-врача в 11:00.

3) Консультация хирурга в 11:30.

4) Консультация невропатолога в 12:00.

5) Консультация терапевта.

И это все в один день. Хороший подарочек Нине[125].

А до этого была еще и кардиограмма и какие-то испытания дыхания. В кабинете, в котором все сверкало и только этим не походило на камеру средневековых пыток, заставляли дышать и так и этак, и даже в стеклянной кабине очень наполненный узкий аквариум.

И все это, чтобы тебе было лучше. Боже, до чего доперло человечество в борьбе с природой и ее волей.

Стерпел все. Но только у хирурга возроптал. Ну хватит, говорю, совать мне…

– А у нас нет такого термина – «совать», – это она.

Я говорю, а по-русски это все-таки «совать». Точно так же обиделся хирург, когда я ему сказал:

– Когда будем резать?

– Мы не режем – мы оперируем.

– А по-русски – «резать».

А он мне вдруг:

– А вы знаете, как по-русски «триппер»?

А я так и не запомнил.

После этого он убеждал меня, что Петр I умер от триппера. К чему бы это?..

В 3 часа Лопаткин. Его выписали, но он приехал ко мне.

– Значит, так. Будем оперировать. Почка плохая. В пятницу. Пока я не уехал в отпуск. Кардиограмма у меня хорошая (это у него). Но еще одно исследование. Сделаете в понедельник.

– Не сможем, сегодня пятница.

– Нет, сможете. Иначе он будет ждать до октября. Когда я вернусь.

Вот ниточка надежды.

– Но я бы не хотел, чтобы он ждал до октября.

Почему они так торопятся, что у меня, и вправду рак, что ли?

Удивительная вещь человеческий мозг. Почему я последние месяцы все время думал о раке. И все время думал, что это будет наказание за все мои великие грехи. Что-то тут есть необъяснимое.

Между прочим, день рождения Нины.

Пришла Нина. На улице встретилась с Лопаткиным.

Л.: Все будет хорошо. И коньяк будем пить.

Н.: А за девушками ухаживать?

Л.: И за девушками будет ухаживать. Зачем бы тогда мы все это делали? Лет до…

Н.: Восьмидесяти двух.

Л.: До восьмидесяти двух ручаюсь.

Н.: Ну этого достаточно. Спасибо вам, Николай Алексеевич.

А он с геройской звездой пошел пешком к воротам. Какая-то машина подобрала. Неужели его машину не пускают сюда на территорию. Поразительно.

Итак, в понедельник еще одно мучение. Делали непрямую ангиографию. Сидел на кресле, а в руки вводили контрастный раствор. Женщина так волновалась. Никак не могла попасть в вену на левой руке. Я ей сказал: «Не волнуйтесь». А в понедельник будет прямая ангиография.

Самое ужасное сегодня. Это перед приходом Лопаткина. Погиб в катастрофе Саша Шумский[126]. Ужас. И опять в голове сравнение. Ну чего мучиться, когда такое… Парень в полном расцвете. Нет и 30 лет. И надо же было, чтобы женились они в одном ЗАГСе с Андреем и в один день. Только что видел его на Олимпиаде. Веселый, радостный. Кошмар.

Забыл написать про Нинины розы. Они все-таки чувствуют, что в больнице, и хотя и распустились, но как-то стыдливо и нерадостно.

Проводил Нину. Грустно, когда ее маленькая фигурка скрывается за воротами. И как хорошо, что она есть. Надо себя убеждать, что все это для нее, и тогда все будет проще и спокойнее. Сколько же ей сил нужно, чтобы сохранять видимое спокойствие.

Вечером смотрел концерт. Олимпийская регата. Ужас. Ничего русского, ничего национального. Все тоска по «Оклахоме» и шикарной жизни. Всех бы этих бездельников на уборку урожая. Они не просто развлекают. Они рождают у человека идеи легкой, беззаботной, «красивой» жизни. Неужели никто не понимает, как это вредно. Как это не помогает, а мешает молодежи жить! Ведь только труд, страдание, горе – отнюдь не исключая отдых после труда, радость и счастье после страданий и горя – делают человека человеком. А когда он становится человеком, вот тогда – дай бог ему счастья!

* * *

9 августа, суббота

В 7 укол. В 8 позвонила Нина. Она сегодня уезжает. В 14 часов 51 минуту. Уговаривал ее там остаться – а чего она будет здесь переживать. Все равно не поможешь. Рад, что вчера ей прислал телеграмму Андрей. Хорошая телеграмма. Конечно, немного тоскливо. Ну, что делать. Ясно, что меня отсюда, не зарезав, не выпустят. Да и жизнь-то будет какая-то неуверенная. Вчера говорил по телефону с Ошурковым. Мне его назвал Лопаткин. 13 лет он работает без почки. Пьет водку и даже таскает аппарат. Это хорошо, что он мне его назвал. Будем верить.

Странно, конечно, но почему-то мне, молодому человеку, было легче расстаться с ногой, чем сейчас с почкой. Может быть, слишком много было горя кругом, и альтернативной была только смерть. Значит, трус паршивый. Если бы тебе сказали, что альтернатива – смерть, ты бы согласился сразу. Вот чего тебе не хватает. Хотя, судя по их взглядам и решительности, очевидно, так и есть. Я вижу, что они чего-то боятся. Это правда.

За все надо расплачиваться. Это же моя поговорка. Ты же счастливый человек. Ты столько видел, столько пережил… Столько было хорошего… Расплачивайся…

Вышел погулять и сразу встретил Леина[127] – министра. Он лежит с легкими.

Потом вдруг увидел Мишу Ульянова. Грустно поговорили. Поговорили о наградах, которые дают тогда, когда они уже никому не нужны. Вспомнил, как, когда в 30 лет получил он звание Заслуженного, Рубен ему сказал, как хорошо, что это тогда, когда это еще радует. Едет с Аллой[128] в Италию на 20 дней. О Высоцком не говорили. Видно, ему это не хотелось.

Поговорили с Ниной. Простились. Смотрел телевизор. Майка[129] приехала раньше времени, но, конечно, прорвалась. Обсудили всякие проблемы. Смешной анекдот рассказала:

– Слушай, почему говорят, что Карузо хорошо поет?

– А ты что, слышал?

– Слышал.

– Пластинку или как?

– Да нет, мне Абрамович вчера напел. Ничего особенного.

Вечером смотрел, во-первых, кубок по футболу «Шахтер» – «Тбилиси». Старухин[130] со своей лысиной забил красивый гол. Правда, смотрел и все время думал о том, как они бегают и им можно, а я тут лежу.

Потом смотрел «Антоний и Клеопатра». Тоже все странно. Утром встречаю Ульянова, а вечером смотрю его Антония. Интересно. Хотя себя перепрыгнуть Миша никак не может. Маловато средств. Он похож на камень. Но камень не может сильно менять свое обличие. От него только летят искры и осколки. Хотя стегает он себя предостаточно.

Я пишу все это на другой день. А меня все время прерывают. То кровь возьмут, то градусник, то клизма, то врач в виде пацаненка с усами. Больно много меняющихся лиц.

А розы тем временем цветут, и все же они какие-то грустные. С одной стороны. Ну и что? Подумаешь. Посмотри кругом. Был ведь у (неразборчиво) – был. А он уж 4 месяца без сознания. Он поменялся бы, а я чего-то канючу. А Сашка Шумский? А Высоцкий? Любишь жизнь – плохо. А не любишь – ужасно.

* * *

10 августа, воскресенье

Все утро в огромном количестве каких-то ненужных хлопот. Потом звонки. Самый странный из них – к Шумским. Машину Саша разбил под Брянском. Ехал отдыхать. Жена и друг. Другой друг улетел самолетом. Съехал на обочину, занос… и под встречный МАЗ. Мотор в 12 м. От машины ничего. У жены оторвало голову, разорвало пополам. Все насмерть. Приехавшие родители собирали куски своих детей. На похоронах было много народа, и «Комсомолка», и «Ровесник», и «Спорт». Даже для Славы это было удивительно. Он боится, что Костя запьет. Вот какая страшная история.

Днем посмотрел «Красное и черное»[131], первую часть. Мне понравилось. Интересно. Еременко хорош. Госпожа де Реналь – нет.

Да, вспомнил, в журнале «Театр» Дупак[132] пишет, и там фото его с Бондарчуком. Они жили в одной комнате в общежитии. А дальше грустная фраза: «Но у него я не снимался никогда». Фото его и Аронова[133]. Он его тоже спас. № 5 за 1980 год.

В 4 часа пришел Володя С. Рассказывал о своих впечатлениях о Серовой, о Симонове. По-моему, он сильно обижен на Славу. Говорили о Ф., о том, чтобы сделать о нем картину. Вот все-таки интересно. Ни один человек из Госкино. Это не люди. Это функции. Правда, и друзья тоже не очень. Маловато их. Дозвонился Бояровым. Виталий болен, грипп. Вчера самая унизительная процедура. 13 часов касторка – и пронесло. Потом вечером бритье. Это делал сам. Потом 2 клизмы. Нет, клизмы раньше. Позор и ужас. И очень смешно: дают есть, а потом клизма. Зачем?

Звонила Ванда. И все равно передо мной вопрос. Ну почему совершенно здорового человека надо резать. Ну кто мне может доказать, что это необходимо. Значит, я верю. Просто верю. У них факты, и то сомнительные, а я должен верить. Целый день из головы не выходит ассоциация. Почка – это будущий цветок, плод, лист. Это что-то распускающееся, но для смысла и дела. А моя почка. Она тоже расцвела, так за что же ее уничтожают.

Смотрел Сенкевича[134] на «Тигрисе». Сжигание «Тигриса» и лица смотрящих на это членов экипажа. Будь здоров. Для любого художественного фильма. И так не сыграть. Вечером сестра между клизмами удивлялась устойчивости роз, а я, обсираясь, обучал ее, чтобы они долго стояли. Се ля ви.

* * *

11 августа, понедельник

6:15. Моча для анализа в стерильную бутылку.

6:30. Клизма.

7:00. Блондинка-кровопивец. Кровь из пальца.

7:30. Врач дежурный ощупывает артерии и проверяет качество побритости.

Скоро повезут. Будут взрезать артерию. Вставлять катетер через аорту и в почку. Поэтому можно делать с обеих ног.

За окном грустный, серый, холодный, тяжелый дождь. Полное уныние и тоска. А сейчас на Сахалине я ловил бы кету и не думал бы ни о каких почках. В этих случаях начинаешь уже думать: пусть будет серьезно, хоть не зря страдать.

8:33. Никого нет.

Ну вот, когда я все это пишу, то уже все позади. Вообще, если бы не на самом себе, то все очень интересно.

В 9 мне сделали укол, и я почувствовал себя вполне пьяным. Тем не менее меня переложили на носилки и повезли в операционную.

Врач Инеза Алексеевна. Все кругом, по-моему, волнуются больше, чем я, а я, как мог, всякими шутками, прибаутками развлекал их. Расшифровал имя Инеза: «ин» – внутри, «неза» – похоже на «доза» и на «незаметно»! Вот и получается – «незаметно входящая внутрь». Работала она прекрасно. Помощники волновались. Она само напряженное спокойствие. По кивкам я определял, что не все сразу получилось. Я должен был говорить, когда больно.

Рисунок со страниц дневников Станислава Ростоцкого

Это я нарисовал, чтобы всем было понятно, что делали со мной. Через артерию доходили до почки. А потом под давлением вспрыскивали контрастный состав. В этот момент внутри очень жирно и очень больно, но ненадолго.

К концу влетела Татьяна Ивановна с сияющим лицом и показывала мне на большой палец.

В общем, появилась надежда 30/0. Все зависит теперь от Лопаткина, а его безуспешно ищут. Он скрывается где-то на даче. Ну, может быть, вдруг и т. д. Тогда хоть не зря терпел.

Но приходится лежать в каком-то сонном, непонятном состоянии.

* * *

12 августа, вторник

С утра, как обычно, всякие уколы, только в состоянии лежа. Главное волнение – это, оказывается, можно получать ордер на квартиру. Как всегда, надо всем заниматься, хотя бы по телефону.

Глаза у всех врачей хорошие. Все довольны вчерашним исследованием. У всех появилась надежда. Самое смешное из сегодняшних происшествий – это то, что ко мне должны были прийти Тая, Стасик и Коля Денисенко. А в это время Марине[135] позвонил Невилл[136]. Представляю, как он с ней разговаривал. Вот умора. Тем не менее через некоторое время раздался звонок прямо в больницу. Откуда бы вы думали – из Австралии, и я поговорил с Невиллом. Конечно, он кричал, что ему приказал позвонить Фрезер. Это в ответ на мое письмо. Разговаривал со мной Антон[137]. Но вообще, конечно, полная фантасмагория. Чтобы из Австралии – и в эту больницу. И именно в день, когда все обо мне вспомнили.

Звонила Нина. Может быть, завтра приедет. Что я ей преподнесу?

Сегодня день визитов. Конечно, Марина и Карлсон[138]. Марина была уже с ордером. Потом приехал Слава[139], который ухитрился стамеской разрубить себе руку.

Потом приехали Тая и Стасик Петрунин. Так что я весь завизитился. А в общем, мысль-то только об одном, что захочет сделать Лопаткин, а его найти не могут.

У Ермаша сестра тоже разбилась насмерть. И все же вот интересно – никто из них даже не позвонил. И все же самое удивительное – это то, что все австралийцы сошлись в один день.

Позавчера была передаче о смехе. Ничего афоризмы. «Он так долго шел на поводу у других, что начал ржать». «До каких пор истина будет глаголить устами младенцев». «Если все выйдут в люди, то кто же будет человеком (или останется)». «Хорошо, что человек не имеет запасных частей, а то где бы мы их взяли?» «Бараны хорошо устроились, у них даже (не запомнил кто), отбившиеся от стада (?) ходят в каракуле!» «Ему показали кузькину мать. Вас же лучше сто раз услышать, чем других раз увидеть». «В этой столовой можно не только червячка заморить». «Монахиня несла свой крест с грехом пополам».

* * *

Это, наверное, уже 13-е.

Ну, вот и все. Пришли Владимир Владимирович и Т. И. Операция в пятницу в 9:30 утра. Очень обрадовали. Рака – злокачественной опухоли – нет.

А что есть?! А что есть – можно узнать, только подержав в руке почку. Может быть, папиллома, может, гематома, может, просто аномалия развития.

Состояние преглупейшее. Отказать не можешь, согласиться – тоже. Значит, надо подчиняться судьбе. Но ведь все же, когда я задыхался в тоннеле под водой в Крыму, я же поплыл вперед, а не сдался. А здесь это все равно что тебе говорят: вам предоставлен самый лучший сапожник, а вы говорите, что вам жмут его сапоги.

Наверное, для них все это не кажется столь опасным и столь неприятным.

Я пытаюсь объяснить, что меня не интересует, сколько я еще проживу, – меня интересует, как я проживу. Я меняю 1 год за 2, а то и за 3. Ведь не могу же я себе представить себя сидящим в колясочке под умилительными взглядами близких.

Да, это все расплата за слишком хорошую жизнь. Надо было мне уезжать на Камчатку, на Сахалин и не надо было думать об отдыхе. А теперь.

Ведь все время будешь об этом думать. И еще, конечно, хочется и в этом положении показать всем, что я чего-то стою. Ведь могут подумать, боюсь. Ничего я не боюсь, просто не болит ничего. Вот руки болят, но их не режут.

Ну что же спрашивать у Лопаткина? Что я выигрываю, что я проигрываю. И зачем все это. И потом качество будущей жизни?

А что вы проповедуете себе. Волновались, что не едет Нина. Она приехала поздно. Я понимаю, что она устала и, наверное, волнуется больше, чем я. И я честно хотел успокоить ее подробностями. А она вдруг мне, что «ты наслаждаешься всем этим». Если бы я не понимал, как ей трудно, то телефон полетел бы в небо. Потому что обидно и несправедливо.

Были Литвак и Яша. Зачем Литвак – не понял. У Ермаша погибла сестра жены. А потом пришли Стасик и Виктор. Виктор принес дивного коалу. Вот ведь самый простой парень, а сколько отзывчивости, памяти и чуткости. На таких все и держится.

* * *

6 сентября, суббота

Вот и прервался, как всегда, мой дневник. Правда, причины были уважительные. Ибо 14-го была подготовка и операция, а это не так все просто. А пишу я это все, уже сидя в комнате в санатории им. Герцена, куда вчера меня перевезли из больницы.

Что же было. Все равно все не опишешь. Знаю только, что если бы второй раз, то лучше застрелиться. Последнее, что помню перед операцией, – это как ищут вену на правой руке, как втыкают туда довольно толстые иглы. Делает это Вандин[140] друг, проф. Рощин – видный анестезиолог. Проснулся к вечеру с трудом. Уже без почки.

Ночью сквозь наркотические уколы и боль думалось невеселое. Вот и пришла старость и беспомощность.

Думалось обо всех грехах, за которые рано или поздно приходится отвечать.

Совершенно неожиданно в одиночестве и боли приходили слезы.

Вспоминал не то видел в это время спектакль с Игорем Ильинским. Соглашался с его словами о том, как трудно бросал курить, но все же бросил, о человеческой похоти, которую преодолеть помог возраст, но труднее всего бросать верховую езду. Это почему-то удивительно верно. Думал о разнице между фронтовым ранением и вот такой операцией, явно не в пользу последней. Там чувство радости и наконец-то. А здесь – беда и уныние.

В больницу положили Кукарского.

Умер Мосин. В день кино.

А потом положили и Ермаша. Ко мне зашел Шкаликов, я думал, от Мосина. Пришел неудачно как раз в момент, когда был в последний раз Лопаткин.

– Вот к вам уже с утра гости.

В это же время позвонил Ермаш, после ухода Лопаткина.

– Вы должны понять, что вы больны. 3 месяца после операции вы будете больны.

Все летит к черту.

Изобрел остроту: я с помощью одной почки на кого надо нассу. Лопаткин добавил «еще и насрете».

Рассуждения о смерти. Самый простой способ освободиться от ее страха – это или вовсе не родиться, или умереть.

Были вчера с Кукарским и Ермашом.

А прощальный вечер 4 сентября, в котором участвовала Нина, оказался днем рождения Филиппа. Он родился 4 сентября 1923 года.

Боже, как летит время. Это значит, что его 50-летие мы справляли 7 лет тому назад.

Приходило много людей. Даже Лева посетил. Очень жаловался на свои болезни. Оказывается, и накануне был в больнице, но не зашел.

Была постепенно затухающая боль.

Была ссора с пропавшим Андреем, когда приехала Маришка.

Был Слава[141] и дважды уходил от меня в 11:30. Один раз даже играли в карты.

Был «Бим» по телевизору. Тоже совпадение. Первый вечер смотрел со Славкой. А второй раз плакал один. Это можно сделать только 1 раз. Не больше. В этом должны участвовать все.

Был Юра Чулюкин. Седьмое чудо света. Трогательно, что заботится о моем здоровье.

Была Нина, на плечи которой все валится, валится. Вот уж и правда високосный год.

А вчера приехали Нина и Котов и мчались на машине – счастье!

И берег реки – счастье.

И ловят рыбу – счастье.

И розовые сосны на рассвете – счастье!

А то, что болит, – хреновина.

Все забудется, и еще поживем. Только бы в полную силу и на радость другим.

* * *

23 сентября, вторник

Почему-то здесь, где было гораздо больше времени, совершенно не хотелось писать.

Самое интересное за все время – это: как купались в Москве-реке вороны. Никогда не видел. С песочка залезали в реку, а потом даже отряхивались и, не успев высохнуть, уже летели.

Человек с темными волосами и некрашеными, абсолютно седыми усами. Думал, что так не бывает.

За окном лес. Он всегда разный. Главным образом сосны. То серые в тумане, то розовые на выходе. То теплые желтые. В середине река. Сквозь их стволы просверкивает река. Она здесь делает как раз изгиб.

Боже, но лица. Это же надо придумать.

Ходит здесь же товарищ Насретдинова. Вчера собирала мелочь на конфеты. Боже, боже.

Это поразительно, чтобы ни одного интересного человека за все время. Не с кем говорить. Все старые, больные. Так не хочется становиться таким же.

Спортивное кино

Мой приход в Федерацию спортивного кино СССР был вполне закономерен и правомочен. Спорт – это интереснейшая область человеческой деятельности. Он требует огромной самоотдачи, помогает человеку раскрыться. И еще – спорт агитирует… за физкультуру.

Художественный руководитель творческого объединения киностудии им. М. Горького, секретарь правления Союза кинематографистов СССР, член Комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР, член президиума Советского комитета защиты мира, председатель президиума Федерации спортивного кино СССР, первый вице-президент Международной Федерации спортивного кино… Это моя жизнь. Все это дает мне самое великое благо – общение с людьми. Я испытываю огромное наслаждение не только от работы, например в жюри всесоюзного или международных фестивалей спортивных фильмов, но и от интереснейших, полных самых неожиданных поворотов разговоров с Вячеславом Старшиновым, Борисом и Евгением Майоровыми, Еленой Петушковой, Ириной Родниной и Александром Зайцевым, другими нашими выдающимися спортсменами и замечательными людьми… Как остро они мыслят, сколько знают!

Я вот вспоминаю довоенные годы. Для нас, мальчишек, попасть на «Динамо» (часто и через забор перелезали) посмотреть футбол было счастьем. Я помню, как играли братья Старостины, помню матчи женской хоккейной команды «Буревестник». Но мы тогда не только смотрели – мальчишки той поры все поголовно занимались спортом. Я, например, гимнастикой, горными лыжами – на станции «Турист». Спортивность в крови у нас была. Уже потом, после тяжелого ранения в войну, я подумал: «А не спорт ли помог мне выдержать, выстоять?»

Из письма заместителю Председателя Госкомспорта СССР В. А. Носову (июль 1986 года)…

Трудно переоценить значение кино и телевидения… в деле привлечения к физкультуре и спорту широких слоев населения и особенно молодежи. Из этого следует, что на современном этапе перестройки еще более важной и ответственной становится деятельность общественного органа Госкомспорта – Федерации спортивного кино СССР. Созданная в 1961 году, эта Федерация, одной из важнейших задач которой является содействие средствами киноискусства воспитанию гармонично развитого, здорового, трудоспособного человека нашего общества, проводит свою работу в тесном контакте с Госкино СССР, Союзом кинематографистов СССР, киностудиями, спортивными обществами и другими организациями, чья деятельность способствует пропаганде физкультуры и спорта. (…) Одной из важных задач Федерации является оказание помощи в разработке и составлении планов производства… спортивных фильмов. По инициативе Федерации с 1966 года начали проводиться и стали традиционными Всесоюзные фестивали спортивных фильмов… Проведено уже 10 Всесоюзных фестивалей в Москве, Тбилиси, Риге, Одессе, Таллине, Минске, Ленинграде, Фрунзе, Каунасе. (…) С 1969 года Федерация при участии Госкино СССР и Союза кинематографистов СССР каждые 2 года организует и проводит Всесоюзные творческие семинары спортивных кинематографистов. В них активное участие принимают вместе с деятелями кино известные спортсмены и тренеры, научные работники, социологи. Эти семинары стали хорошей школой обмена опытом и повышения идейно-художественного и профессионального уровня для спортивных кинематографистов. С 1963 года Федерация принимает участие в Международных фестивалях спортивных фильмов. О том, что наши документальные и научно-популярные фильмы занимают ведущее место в мировой спортивной кинематографии, свидетельствуют многие победы на Международных фестивалях в Италии, Франции, Югославии, Венгрии, ФРГ, Тунисе. …в 1975 году… был создан Совет по спортивному кино Союза кинематографистов СССР. Совместная работа Совета и Федерации в значительной мере способствовала популяризации Спартакиады народов СССР в 1979 году и Московской Олимпиады-80.

* * *

Тысячи людей в газетах, журналах, по радио и телевидению говорят сейчас о том, за что они любят спорт, почему эта любовь закономерна, с каким нетерпением они ждут Олимпиаду-80. И они правы, потому что не любить спорт нельзя, так же как нельзя – и, на мой взгляд, ненормально – не любить жизнь, землю, на которой ты родился, улыбку ребенка, цветы.

И все же я начну с того, за что не люблю спорт или, вернее, когда его не люблю.

Я не люблю спорт, когда огромный, тяжелейший и, несмотря на это, радостный труд ради счастья преодоления самого себя превращается в скучную – из-за отсутствия настоящей большой цели, – ненужную ни спортсменам, ни зрителям работу.

Я против дилетантства в спорте, но против и делячества. Я прекрасно понимаю, сколько усилий должен приложить и самоограничений выдержать спортсмен, чтобы сегодня добиваться высоких результатов. Но никогда не надо забывать, что спорт все же игра и праздник, а не будни и подневольный труд.

Я не люблю спорт, когда во имя достижения результатов приносятся в жертву красота, духовность, а порой и само здоровье спортсменов. Потому что спорт должен способствовать гармоническому развитию людей, а не воспитанию монстров, ощущению счастья и полноты жизни, а не ее ущербности и ограниченности.

Я не люблю спорт, когда он разъединяет людей, а не объединяет, потому что дилетантство среди зрителей всегда опасно. У настоящего любителя и ценителя спорта при всем патриотизме всегда найдется чувство уважения и радости за красиво и честно победившего соперника. Если суммировать все мои «не люблю», то легко обнаружить причины, порождающие эту «нелюбовь».

Недаром слова «физкультура и спорт», несмотря на всю разницу наполняющего их содержания, соседствуют даже в названиях в смысле работы всех руководящих спортом организаций. Тогда, когда они перестают соседствовать в спортивной жизни, и возникают все те отрицательные качества, которые существуют в так называемом профессиональном спорте. Конечно, и в профессиональном спорте есть прекрасные мастера и благородные люди. Так же как и в любом деле, я – за них, а не за безразличных ремесленников. И мы обязаны брать все лучшее из профессионального спорта, но никогда не забывать о, так сказать, «профессиональном» спорте. Я люблю спорт, потому что это всегда спектакль, имеющий ясный и точный конфликт и сюжет, который никогда заранее неизвестен зрителям. Я люблю спорт за точность и объективность результата: наверное, потому что такой точности и объективности никогда нельзя добиться в искусстве. И в этом можно позавидовать спортсменам.

Им можно позавидовать также и в том, что, утверждая себя и побеждая соперников в честных и открытых боях, они не приносят никому вреда, позавидовать тому, что их самые горячие сражения служат миру!

Я желаю нашим спортсменам побед на олимпийских аренах, но желаю им также и умения достойно проигрывать. Потому что самая главная цель Олимпиады – это утверждение Человека. Человека красивого, сильного, благородного. Человека, стремящегося служить другим людям.

Несостоявшийся фильм «Отпуск по ранению»[142]

Письма В. КОНДРАТЬЕВА

21 июня 1981 года.

Дорогой Станислав Иосифович!

Моя литература, как отмечает критика, отличается и характеризуется тем, что я пишу о том, что знаю безусловно и у меня СВОЙ материал. Эту черту я хочу сохранить в фильме. То, что внесли Вы в свой сценарий, – все не из жизни, а из литературы и тысячи просмотренных фильмов. Там, где Вы начинаете писать за меня, – все не точно, все не по правде. Это касается и событий, а главное – диалогов, которые не точны и по состоянию и по лексике. Это я все отметил в сценарии карандашом. Зачеркнул я и то, чего в фильме быть не должно, потому что это не мое, а заемное откуда-то, очень знакомое, уже где-то бывшее. Я не стану приводить сейчас примеры, потому что пойду по сценарию с самого начала.

1. Я выкинул вальс и березки. Сколько их было по разным фильмам – березок и качелей. И 2 поцелуя совершенно ни к чему. Не в характере Володьки.

2. Военный эпизод. Рукопашная. Здесь Вы забыли, видимо, что Володька убивает немца в разведке ножом в спину, что совсем другое, чем убийство в рукопашной. Это я вычеркиваю как Вашу опечатку.

3. Убей меня бог, но где-то были и альбомы, и фотографии. Это штамп. Я хотел бы это убрать. Это знакомый, банальный ход. Не уверен я и в серьезном разговоре в ванне. Она будет отвлекать. И вообще у нас столько в кино стало бань и ванн. Представляете: пар, льющаяся вода и слова – «Давать наград было некому». Слова, от которых дрожь по телу. И как актер их скажет, сидя голым в ванне. Я против ванны.

4. По эпизоду прихода Юльки – только мелкие неточности в диалоге, которые я выправлю.

5. Я настаиваю, чтобы встреча с Егорычем была перед коктейлем и обязательно в очереди за водкой, которая необходима как одна из бытовых примет того времени. Причем примет, о которых никто не знает, чего нельзя сказать о собирании дров старичками.

6. Встреча с ребятами дворовыми. Сокращаю и уточняю диалог, выкидывая все на стр. 27.

7. Встреча с Сергеем. Никакой эмки быть не могло. Лишний диалог по этому поводу. Что они, идиоты переодеваться? Просто Сергей забыл Володьку предупредить. По-моему, слишком растянут разговор со швейцаром. Это должна быть короткая перепалка. Иначе разжижается все.

8. В сцене в коктейле лишнее и не в характере Сергея намеки о флирте с Тоней. А вот Майю, которая должна пройти по всему фильму, – забыли. «Роскошная получилась женщина…» – шутки Сергея ни к чему.

9. Теперь о приходе из комендатуры. Все это липа. Не было в жизни, нет в повести. Зачем придумывать и что это дает. Также не нужна и не правдива сцена на медкомиссии. Зачем это вводить в фильм, когда ни я, ни Вы не помним точно, как это было. Вот первую перевязку и врача можно дать. И не один раз с рефреном – от сына нет писем. А о том, как он получил отпуск, достаточно двух слов. Если Вы думаете, что это дает какую-то драматургию, то это не так. Драматургия в фильме не арифметическая – она внутренняя и проходит через весь фильм так, что беспокоиться об этой школьной драматургии не следует.

10. В диалоге в коктейле с Сергеем не надо вопросов Володьки об отце. Он знает, что тот там же. Это слишком деликатный вопрос, чтобы В. сам начал. Сергей потом сам скажет.

11. Сцена возвращения Володьки из коктейля. Все его слова – не его.

12. Напрасно наводить ложную тень на плетень с беспокойством матери. Вы искажаете ее характер. Она знает сына и верит ему во всем. Ни к чему это искусственное, потуги на напряженность, тем более кончаются они пшиком. Это опять идет у Вас от «литературы». Совершенно лишняя сцена в домоуправлении. Я всю эту линию вычеркиваю. И буду настаивать на вычеркивании.

13. Встреча с Юлькой. Надо включить слова о Юлькином институте. Это важно – ее биография. Ну, и раз выкидываем «историю» с комендатурой, то и в диалоге – сокращаем.

14. Донорство матери принимаю. Надо только уточнить: давали ли продукты? По-моему, кормили после сдачи крови и давали деньги, руб. 300.

15. Вместо сцены медкомиссии неточной и фантазий насчет прибавки в аттестате – даем сцену в инвалидном магазине, то есть как было в жизни. Здесь очень важна реакция Володьки на директора, важен паек, который он получает за месяц. Это все та жизнь, которая была: и гречка, и залом, и бутылка водки. Все так было взаправду, и незачем выдумывать что-то из головы.

16. Что Вы хотели сказать сценой с патрулем? Быт? Можно и оставить, но она вызовет реакции теперешних военных.

17. Встреча с Егорычем должна быть в начале, перед коктейлем, в очереди. Это необходимо по многим моментам. Это же первая встреча В. с тыловой Москвой. Очередь очень важна. Важны и разговоры в ней. Не знаю, по каким соображениям Вы ее выкинули?

18. Неточен разговор с матерью о любви (с. 66). Об этом он должен говорить после Юлькиной тетрадки, а так с чего бы? Нарушение логики характера и состояния. Я уж не говорю о тех банальностях, которые исходят из уст интеллигентной и умной матери. Что за сентенции? Дальше хорошо с вальсом и голосом Юльки.

19. Встреча с Моховым протестов не вызывает. Ничего реплики с зенитчицами, но трудно это будет сделать. Площадь Коммуны другая.

20. Не очень уверен в разговоре Сергея с матерью. Если и оставить, то, конечно, без трафаретных рассуждений о фашистах. Откуда они у Вас? Это же из воениздатовской так называемой литературы! Если и оставить эту сцену, то надо переписать весь диалог. В общем, я подумаю. Кстати, раз уж зашел разговор о Сергее, почему у Вас в дальнейшем очень важный и ответственный диалог об отце, о литературе русской происходит не с Володькой, а с матерью? Объясните. Я этого не принимаю!

Остальной диалог можно оставить, но все же мне придется уточнять, и Вы заставляете меня делать вторую работу.

21. Сцена со Степановой. Оставляю, только после нее совершенно не по состоянию Володьки начинается сцена с ватником. Не то место. Сейчас ему не до убитого немца и ватника. Сцену с ватником надо перенести. Зачем срывает кубари и почему на этом акцент? Объясните, пожалуйста.

Кроме этого – он ни за что не даст матери дотронуться до ватника! В этом драматургия как раз.

22. Сцену в пивной необходимо заполнить бытом. Посетители. Баян и прочее, что есть в моем сценарии. Даже я забыл дать одну женщину. А надо!

23. Возвращение из пивной. Зачем писать за меня диалог. Все неточно и насчет интеллигентности, и насчет Юльки. Меня удивляет то, что Вы, да и Вы один, надеетесь наскоком переписать то, что писалось писателем годы, где каждая фраза продумана, каждая не раз переписывалась, а Вы – с ходу и думаете, что получится. Нет, не получается и не получится. Простите, но меня это раздражает.

24. Это касается и чтения Юлькиной тетрадки матери. Не будет Володька это читать! Да и зачем предварять его реакцию, которая должна проявляться в дальнейшем, постепенно нарастая. Сами же это убили. И уж совсем непонятна реплика матери о деньгах и водке – «пришей кобыле хвост»! И, действительно, зря она веселится. Все это в лоб, неточно. Жаль, но приходится без конца повторять это слово.

25. Сцена с Юлькой. А не лучше ли через окно. Володька орет, а она только покачивает головой. Сильней же! Ну и остальное все слюни: с сержантом. Тем более сержанты на постах не стоят.

26. Опять слово «смурной». Не будет Володька объяснять. Потом же Надюха говорит ему. Для чего все разжевывать? Характеристики персонажа другими персонажами – вчерашний день драматургии, да еще так в лоб. Пусть актриса покажет, что Надюха чистая и хорошая. Что ей тогда играть, если о ней все расскажут. Да и нам она уже сразу становится неинтересной. Опять изобретаете диалог. Понимаете, опять слова Егорыча, и мысли не свои, а заемные. А я ему дал свои – насчет мужичка. Надо оставить. Не цензурьте себя и меня прежде времени. Это и так предстоит. И Надюхины слова выдумываете, и все не те. За что прощения просит Володька? Вот спасибо мог сказать, понимая, что пожалела его она. «Господи, не убивай его» – не так! Может быть – «Господи, неужто и его убьют»?

27. Сцена возвращения домой не нужна. Что дает? Только время отнимает.

28. Сцена в Сокольниках, стихи – сентиментально до чертиков и было где-то уже. Опять идете Вы от литературы. Стихи очень плохие, и нет никаких оснований старику хвалить их. Рассмешим зал. Ну, а «Это один из тех, кто спасет мир» откуда? Опять воениздатовская проза! Эту сцену надо выкинуть.

29. Сцена с эшелоном не вызывает возражений. Тут Вы литературой не занимались, а вот дальше…

30. …дальше очень важное. Нет у Вас раздумий Володьки. Нет! Куда Вы их дели. Должна быть сцена, где Володька думает, делится с кем-то. Это же было. А здесь – уже результат.

31. (стр. 112) Никаких дворцов. Он мог вытащить только рисунок гипсовой головы античной – Антиноя, Сократа, умирающего раба и проч. Лишние слова с матерью. Напрасно стараетесь привести Володьку к институту. Где его прогулки по Москве? В одну из них он и заходит в институт, втайне надеясь встретить Тоню.

32. Переодевания Володьки. По жизни костюм гражданский ни на кого не налезал – уехал мальчиком, вернулся уже сформировавшимся – все узко. Так что попробовал, пошел в военном.

33. Встреча у Тони. Реплики парней не те. Откуда это: «Нашей спасительнице, позволяющей нам обрести покой и этом печальном мире». Откуда эта выспренность? Кто так говорит в жизни? Придется все переписывать. Обязательно надо Тонины слова о руке. Отсюда идет ее догадка. Ведь тогда будет актерам что играть. Зачем же такую чудесную сцену с бутылочкой Вы заменили каким-то «брудершафтом». В ней-то вся изюминка этой сцены. Ох, боюсь я, очень боюсь, что мы не сможем найти общего языка.

34. (стр. 129). Все эти разговоры матери с Сергеем – ни к чему. Зачем Вы все объясняете, когда зритель должен сам доходить до всего. Все в лоб, в лоб, но мимо настоящего искусства! И разговор о русской литературе не тот. Зритель должен головой работать и по намекам, по каким-то немногим словам понимать. А Вы ему разжеванную жвачку в зубы. Не принимаю эту сцену!

35. Не принимаю «великолепия». Здесь же опять выспренность в словах, в действиях. Все должно быть проще – как в жизни и как в сценарии.

36. Со спаньем все более или менее благополучно. Надо только выверить реплики, чтоб не подумали, что переспали. Где-то это я подчеркну. Конечно, не надо никаких «спасибо». Надо Володькины слова – … «и так много вдов…».

37. С Юлькой все хорошо, но разговор с матерью лишний. Он же не по состоянию матери. Разве после случившегося будет она говорить о знакомстве с Тоней. Я вычеркиваю этот эпизод. Кстати, почему ушла сцена прихода Юльки за копиркой и их разговор. «Ты не как все…» «К тебе приставали?» «Я знаю такие слова…» Здесь же характер Юльки, ее наивность, чистота. Это необходимо возвратить. Иначе Юлька обеднена.

38. Надо выкинуть о возможности Сергея устроить Володьку в ПВО. Я это выкинул в повести, хотя хотел. Но это не по правде жизни. Что мог сделать Сергей, 22-летний мальчишка, хоть коммерческий директор какой-то фабричонки, а точнее, просто зам по снабжению. Да и зачем повторять ситуацию – и Сергей спасет, и Тоня. Перебор! Ну и, конечно, весь предварительный разговор Сергея и Володьки перед приходом Тони – лабуда. Зачем все эти слова – «я запутался» и т. д.? «Разобраться в себе»? Чего ему разбираться – он влюблен. И точка! А остальные слова – «…должен решать, где принесет больше пользы…». Газета!

39. Ой, не надо! Ой, какой штамп вся эта современная Москва. Только через мой труп!

40. Дальше тоже не тот разговор. Опять газета!

41. Приход Тони. Никаких конфет не надо. И надо письмо, которое Володька читает. Ну, зачем все делать по-своему. Я же долго думал, как подать эту сцену. И придумал. Не точны реплики матери. Что за страсть переписывать. Я-то снимать фильм за Вас не собираюсь, зачем же за меня пишите? Кто же конфеты, если они и будут, выкинет в то время. И чего так Володька? Ведь от Тони, от чистого сердца. Убираем.

42. Ну а остальное – уже фантазия. Нет этого в повести, нет в пьесе, нет в сценарии, потому что не нужно совершенно. А нужен после ухода Тони и Сергея приход Юльки. Я ничего этого не принимаю. Мы делаем не эпопею, где обо всем понемногу, а психологический фильм, камерный. Вот на что и упор, а не растекаться мыслью по древу. И облегчение судьбы Егорыча. Что он с одной рукой делать будет? Все это не жизнь, а сладкая конфетка. Никакого вранья я не хочу в этом фильме.

43. Сцена у памятника должна быть с Сергеем. Это очень важная сцена и для него. А так – она проходная. Тут должны быть слова, мысли. И чтоб судьба этой старушки была ясна. Те слова, которые мог говорить только Сергей, Вы вложили Володьке: «Странный мы народ, русские…» Для Володьки это не странно. Это Сергей подводит. Не работает у Вас Сергей или работает лобово. Ну и дальше, с пианино и в разговоре с матерью, опять все не так. Опять газетные слова, которыми Вы заменяете выношенное, выстраданное автором. Это некорректно. Все это я убираю. Для меня слишком дорог «Отпуск», чтобы выпускать его в таком виде.

44. Финальная сцена вся написана не так. Где Юлькины слова о том, что «окончится война, и тебе не будут интересны остальные девочки», до финала. Они должны прозвучать раньше, тогда только в финале заработают. Сергей в вагоне ни к чему, а вот его реплика «и обо мне не подумал», «а во мне тоже есть психология, я же тоже воспитан на этой самой… святой… русской литературе» – это НУЖНО!

Совершенно серьезно должен сказать, что если сценарий не будет поправлен, то в таком виде я принять его не могу и снимать фильм мы не будем.

Вячеслав Кондратьев

P.S. Вот Вы много говорили о драматургии, а там каждый персонаж должен работать. Но Вы забыли о дворовых мальчиках-призывниках, а они только в последней сцене и работают. И на мат, и на Сергея (в основном). Это очень важная сцена для финала.

Вы меня простите за резкость, но я думаю, что в том деле, которым мы занимаемся, лучше всего разговор начистоту. Цель у нас одна. Ну и характер у меня не дипломатический. Я хочу, чтобы текст и ситуации были в фильме мои – продуманные, выношенные, выстраданные. Сами понимаете, что повесть писалась не 1 год. И здесь не авторская амбиция, а мое твердое убеждение в том, что «Отпуск» написать мог только я, вот таким, каким он получился. А те слова, которые Вы вложили в уста героев, – не мои, они казенные, газетные, банальные. Я не могу Вас обвинять в том, что они такие получились, просто каждому свое – один делает одно дело, которое он знает, другой – свое, которое он тоже знает. Вот давайте и разделимся. Как строить мизансцены, я Вам указывать не буду – увы, не знаю, как это делается, так как и Вы не знаете, как по состоянию писать диалог, чтоб он выражал именно это состояние. Кстати, Сурин[143] в своем режиссерском сценарии ничего не выдумывал. В фильме он был неточен, что я, к сожалению, не мог проследить, но «Сашку» по-своему переписывать он не стал. Поэтому на этой стадии у нас разногласий не было.

Но будем надеяться, что, сперва подравшись, мы все-таки придем к общему знаменателю. Беда вас – кинематографистов – в том, что Вы видели огромное количество фильмов, и некоторые штампы волей-неволей как-то привились Вам. А я не видал, и потому у меня все свое, из жизни, а не из кино. Мне будет очень обидно, если хоть один штампик, вроде альбома фото, березок и качелей, попадет в фильм. Не говорю уже о штампованных мыслях, высказываемых героями, – они же сразу теряют свое лицо. И я прошу в этом прислушаться ко мне, так как взгляд у меня свежий, голова просмотренными фильмами не забитая.

* * *

6 июля 1981 года.

Дорогой Станислав Иосифович!

Еще раз очень внимательно перечел Ваш режиссерский сценарий… Не знаю, что и делать? Все мои прежние замечания и возражения остаются в силе, так как те изменения, которые Вы ввели в сценарий, в чем-то отражаются на самой сути произведения, делают его не моим…

Честно говоря, я не очень понимаю, зачем все это нужно? Вам понравилась моя повесть «Отпуск по ранению» – вот и снимайте ее такой, какой она написана. Тем более что Вы не смогли точно объяснить необходимость внесенных изменений и с большинством моих замечаний согласились. И что мне теперь делать? Перепечатывать страницы из своего сценария и вклеивать их в Ваш? Ладно, я проделаю эту работу, но только предупреждаю Вас, что это будет уже окончательный вариант сценария, который я подпишу и в который уже не позволю вносить какие-либо изменения.

Я считаю необходимым встречу с Егорычем в очереди за водкой восстановить. Сцену с арбатской старушкой оставить прежней, то есть в присутствии Сергея и с диалогом. Да, там есть риторический вопрос и такой же риторический ответ, но он все же лучше, чем «это тот, кто спасет мир». Сцену в Сокольниках со старичком я полагаю, как и при первом прочтении сценария, ненужной. Также необходимо восстановить диалог Володьки и Сергея об отце. Ну, и многое другое, о котором говорили и которое отмечено в моих замечаниях.

Кому из писателей я ни говорил о медали и современности, все приходили в недоумение от этого. Здесь надо думать и думать, и уж это я предоставляю Вам, так как мне этот эпизод кажется лишним, нарушающим строгую и жесткую стилистику фильма. А она именно должна быть такой, чтобы выразить главную идею произведения.

Прошу Вас подумать над всем этим и написать мне о своем согласии и несогласии, иначе я просто не могу приступить к работе.

Официальное письмо директору студии и моем согласии на участие Ваше в создании сценария я послал. Уточняю – не о соавторстве, а об участии. По-моему, об этом мы и говорили в студии.

Жду Вашего письма. Всего доброго. Ваш В. Кондратьев.

P.S. Адрес Ваш забыл в Москве, поэтому пишу на творческую группу.

Письмо В. Л. КОНДРАТЬЕВА директору киностудии им. М. Горького Е. С. КОТОВУ

6 июля 1981 года.

Настоящим сообщаю, что я согласен на участие режиссера Ростоцкого С. И. в создании киносценария «Отпуск по ранению». Чтобы не было недоразумений, повторяю – на участие, а не на соавторство, потому что представленный режиссерский сценарий Ростоцкого С. И. ввиду незначительности внесенных новых мотивов по сравнению с литературным сценарием, написанным мною, не дает оснований на полное соавторство.

Кондратьев В. Л.

Письмо С. И. РОСТОЦКОГО директору киностудии им. М. Горького Е. С. КОТОВУ

Уважаемый Евгений Сергеевич!

Ситуация, создавшаяся на картине «Отпуск по ранению» во взаимоотношениях между мною и автором повести В. Л. Кондратьевым, хорошо Вам известная, вынуждает меня обратиться к Вам с этим заявлением.

После двух писем и многочасовых переговоров мне стало совершенно ясно, что В. Л. Кондратьев не потерпит никакого вмешательства или малейшего изменения в своей повести при переводе ее в совершенно другое качество – в кинофильм.

Я думаю, что мой кинематографический опыт и мои взаимоотношения с другими писателями позволяют мне не превращаться в батрака писателя Кондратьева.

Оставляя в стороне личные мнения Вячеслава Леонидовича о кино как искусстве третьего сорта, а о его работниках как о ремесленниках, взяточниках, конъюнктурщиках и умственно неполноценных людях, – я все же не нахожу в себе после всего происшедшего ни сил, ни охоты продолжать работать.

При любых условиях мне будет очень трудно возродить дух энтузиазма и любви к повести, который царил в нашем коллективе и вдохновлял меня в этой работе.

Мы выполнили приказ Председателя Госкино СССР и в полагающиеся весьма короткие сроки написали режиссерский сценарий по повести «Отпуск по ранению». Конечно, мы не рассчитывали на столь необъективную оценку нашего труда со стороны автора повести и не предполагали столь убежденной самовлюбленности. Мы не рассчитывали также на полное игнорирование Вячеславом Леонидовичем чужого военного и житейского опыта, а также наших творческих биографий, не дающих права никому обвинять нас в некомпетентности.

В настоящий момент я вижу возможность продолжать работу в этом составе только при условии, если автор согласится отдать право экранизации киностудии, ибо даже мое соавторство никак не гарантирует наши права на творческое вмешательство, я уже не говорю о формулировке «при участии».

Хочу также сказать, что я никогда не поднимал вопроса об авторском вознаграждении за свой труд, потому что всегда думал, что это вопрос, решаемый не приказами и юристами, а честными и порядочными взаимоотношениями. Поэтому предлагаемая мне за полное мое согласие с автором «взятка» меня оскорбляет и никоим образом не решает проблемы.

В связи со всем вышеизложенным прошу Вашего решения о прекращении работы над фильмом.

С уважением, Ростоцкий.

«И на камнях растут деревья»

Итак, с чего все началось. Я с детства люблю Норвегию, хотя познакомился с ней лишь по книгам. Нансен, Амундсен были моими излюбленными героями. Я страстно желал увидеть их родину. Но, увы, во времена моей юности об этом даже мечтать не приходилось. Может быть, поэтому я потом так сильно полюбил север – его суровую и могучую природу. Участвуя в киносъемках, я много скитался по его просторам. Снимал и в Белом, и в Баренцевом морях.

В 70-е в поисках натуры для съемок кинофильма «А зори здесь тихие» приехал в Выборг в самый разгар белых ночей. И когда в их свете увидел гранитные скалы, каменистые острова, синие воды залива, снова вспомнил о любимой заочно Норвегии и очень захотел снять фильм. И обязательно в Норвегии. В эти новые времена это стало возможным. Но о чем?

И тут на мое счастье я наткнулся на сценарий Александра Александрова и Геннадия Шумского «Гибель дракона» – о русском мальчике, в IX веке попавшем в плен к викингам. Сценарием заинтересовался директор норвежской киностудии «Норск-фильм» Эрик Борге. Он предложил делать совместный советско-норвежский фильм. Для ознакомления с натурой Борге пригласил меня и моих коллег в Норвегию.

Моя заветная детская мечта, как в волшебной сказке, осуществилась: я увидел Норвегию! За 1,5 месяца путешествия проехал ее всю вдоль и поперек.

Потрясающе красивая страна! Мне довелось побывать в 55 странах, но ничего более прекрасного я не видел. Ярко-синее море, высокое светлое небо, скалы огромной высоты, узкие фиорды с изумрудными, никогда не замерзающими водами и с километровыми отвесными берегами. Среди них даже большие корабли кажутся маленькими букашками… Дух захватывало от этой необычайной красоты! И мне так захотелось, чтобы это смогли увидеть все.

Пришлось переписать сценарий – я стал третьим его автором. В 1984 году начались съемки фильма, а премьера его состоялась в Москве 18 сентября 1985 года…

Помимо Норвегии[144], снимали в павильонах на студии им. Горького в Москве, в Медвежьегорске (селение викингов), и в Выборге – в Подборовье, на островах Игривом и Овчинном. Существенную помощь в организации здесь съемок оказали командир морской бригады, капитан I ранга Сорокин и местные власти Выборга, выделившие специально для помощи нам Валентину Полоскину и Валентина Швецова.

Еще в процессе подготовки съемок возникла трудность, которая вначале казалась легко преодолимой: надо было построить ладьи – боевые корабли викингов. И тут осечка: ни одна верфь страны не бралась их строить. Не было чертежей, и никто не знал технологии изготовления древних деревянных судов. Что же делать?

Помогло русско-норвежское содружество. Чертежи кораблей с помощью норвежского профессора Вибе Мюллера удалось отыскать в архивах Осло, позже Вибе Мюллер стал и консультантом фильма.

Но мало было найти чертежи. Когда их показали специалистам-кораблестроителям, те говорили, что построить по ним ладьи невозможно: будучи беспалубными, они неминуемо развалятся, а в штормовую погоду ладью будут захлестывать волны. Строить по этим чертежам они категорически отказались. Пришлось обратиться к министру судостроения Белоусову. Молодой министр заинтересовался: как же так, стоят же в музее Осло подлинные ладьи викингов? Значит, благополучно ходили по морю и не тонули! – и приказал ладьи строить.

Заказ передали на завод города Петрозаводска. Собрали стариков – специалистов работ по дереву. Те вначале отказывались: «Трудно!» Но узнав, что викинги с помощью одного лишь топора строили корабли за 4 месяца, – загорелись: «А мы что, хуже?» И за 6 месяцев выстроили 2 ладьи – точные копии кораблей викингов. Высокие носы кораблей украшали вырубленные русским умельцем топором огромные головы «Дракона» и «Козерога». С помощью еще одной головы «Змеи», ставя ее вместо «Дракона», мы создавали третий корабль.

Вес каждой ладьи 8 т. Они приводились в движение 32 веслами и квадратным полосатым бело-красным парусом на одной мачте.

Ладья настолько легка на ходу, что ее можно сдвинуть одним веслом! На ней помещалось около 40–50 человек, скот, очаг для приготовления пищи. Она сидела в воде всего на 80 см. Викинги могли подводить ее к самому берегу.

Когда, построив ладьи, инженеры и мастера вышли в море, все были потрясены их изумительными мореходными качествами! Под парусом они шли почти при полном штиле, при слабейшем дуновении ветра, а в штурмовую погоду не зарывались носом в волны и легко взлетали на их гребне.

Мореходными качествами ладьи восхищался и я, когда мы ходили по фиордам Норвегии и по водам Выборгского залива.

Русские мастера совершили научный подвиг, позволив нам оценить по достоинству строительный гений древних мастеров. Ныне эти 2 ладьи стоят на вечном приколе в Выборге, у гостиницы «Дружба»[145]. И могли бы быть уникальными экспонатами в любом крупном морском музее.

Много хорошего совершили русские мастера: все в картине подлинное по изготовлению, не бутафорское. Мечи весом по 8–10 кг ковались в Суздале умельцем-кузнецом. Настоящими были и все доспехи: тяжелые кольчуги, металлические шлемы, ножи, топорики, щиты, кожаная одежда и обувь, домашняя утварь. Даже музыкальные инструменты были подлинными.

Когда мы спросили главного консультанта Вибе Мюллера, как он оценивает подлинность фильма и всего антуража, он ответил, что на 95 % правда.

Недавно в Москву приезжал профессор из Стокгольма, ведущий на телевидении курс лекций по истории викингов, – Томас Юхансон. Посмотрев фильм, он сказал:

– Это не только художественный фильм, это почти документальное кино.

Мы рады, что, помимо главного его содержания, фильм имеет для зрителя еще историко-познавательную ценность.

Но мы не снимали «строгий», «скрупулезный» исторический фильм. Здесь иная тональность. Здесь романтико-приключенческий жанр. Но, конечно, и в нем мы стремились к достоверности, к точности, очень старались, чтобы все было по правде. Мы стремились вызвать у зрителей эмоциональное переживание, заставить их вместе с героями фильма любить или ненавидеть.

Конечно же, есть в фильме какой-то отпечаток современной жизни и современных взаимоотношений. Ведь мы адресуемся к сегодняшним зрителям, а не к аудитории IX века.

Мы говорим нынешним людям: лучше дружить, чем враждовать, лучше узнавать друг друга, нежели чуждаться, лучше торговать, а не воевать. Эти мысли пронизывают сюжет, судьбы наших героев. Мы хотели выразить в фильме и уважение к укладу жизни, истории, далекому прошлому нашего северного соседа. Искусство должно сближать людей.

Эпиграфом фильма стали слова замечательной норвежской писательницы Сингрид Унсет: «Меняются времена, меняются с ними обычаи и нравы, вера и образ мыслей, но сердца человеческие во все времена остаются неизменны…» Это ответ на вопрос, почему так далеко я ушел в прошлое. Я делал фильм о вечном и непреходящем: о благородстве и подлости, трусости и мужестве, о любви к Родине, к своему народу, а викинги помогли мне в этом.

В Скандинавии очень мало земли, пригодной для земледелия. Средства к жизни норманнам поневоле приходилось добывать рыболовством, охотой и в набегах на славянские поселения. Однако американские и английские фильмы изображали викингов только как кровожадных маньяков, одержимых желанием убийства и насилия, а первопричина, мол, этому – изначальная природная агрессивность норманнов, их постоянное желание истреблять более слабые племена, не желающие подчиняться, будто основа духовного склада норманнов беспредельная жестокость, культ грубой физической силы, надменность и презрение к соседям. Наш фильм не имеет ничего общего с западными боевиками о «викингах».

Я решил попытаться восстановить историческую правду и, в отличие от такого рода фильмов, показать викингов людьми мужественными, смелыми, достаточно благородными. В этом была моя полемическая задача.

Я уверен, что Америку открыли викинги, до Колумба.

Да, викинги занимались разбоем, но в то жестокое время им занимались все. Тогда еще не было ни России, ни Норвегии, а была земля – огромная дикая территория, и люди в меру своих сил, умения и способностей боролись на ней за выживание. Пощады слабым не было – это верно, но я убежден, что и в те суровые времена народы, даже беспрерывно воюя друг с другом, стремились к взаимопониманию, к содружеству. Пример тому – показанная в фильме вполне вероятная трагическая любовь славянского юноши и норманнской девушки.

Ничто не проходит бесследно на тысячелетних путях цивилизации. Для меня несомненно – современный норвежский народ заимствовал от своих далеких предков – норманнов – лучшие духовные качества: жизненную стойкость, спокойствие в невзгодах, умение преодолевать трудности, силу характера и беспредельную любовь к своей стране. Современные норвежцы – почти все хорошо развиты физически. Они спокойны, доброжелательны, верны в дружбе, умеют добросовестно работать и талантливо отдыхать. В процессе работы над фильмом – а я был в Норвегии около 8 месяцев – близко узнал норвежцев и полюбил их. Я до сих пор храню связанные женой фермера, на земле которого мы снимали, варежки с типичным норвежским орнаментом. В этих варежках тепло не только рукам, но и душе.

Письмо норвежским друзьям

14 июля 1986 года.

Дорогие Бьерн и Марни!

Не сердитесь, что я так долго не отвечал на ваше чудесное письмо. Спасибо за него и за фотографии. И то и другое принесло нам много радостей и замечательных воспоминаний. Наша поездка и наша жизнь в Алесунде надолго останутся в нашей памяти как одно из самых замечательных и прекрасных воспоминаний нашей жизни.

Мы испытываем к вам чувство величайшей благодарности за ту заботу, которую вы и ваши друзья проявили по отношению к нам.

Именно эта забота и внимание помогли мне пережить все то, что произошло с нашим фильмом в Норвегии, о чем мы много говорили и у вас в доме, и в нашем доме в Москве, когда Марни навестила нас вместе со своими коллегами. Это был прекрасный вечер, и те чувства, которые мы взаимно испытывали тогда, навсегда останутся в душе.

За это время произошло много разных событий. Картину «И на камнях растут деревья» в СССР посмотрело уже около 20 млн зрителей. Она продана во многие страны. В ежегодном опросе нашего популярного киножурнала «Советский экран» из 150 советских фильмов года фильм по голосам читателей вошел в первую десятку как один из лучших, то же самое и в анкете нашей молодежной газеты. Так что только в Норвегии отнеслись к фильму не самым лучшим образом[146]. Это обидно. Потому что мы делали фильм с огромной любовью к вашей истории, вашей прекрасной природе и к вашим людям.

Мне и сейчас кажется, что это жестоко и несправедливо.

Поэтому именно вам мне снова хочется сказать слова благодарности за понимание, за добро и ласку, которую вы так щедро подарили нам.

Все те, кто работал со мной, до сих пор с большой радостью вспоминают о нашей жизни в Норвегии и обо всех тех норвежцах, которые работали с нами. Наша дружба, которая зародилась во время работы, одна из главных радостей для всех, и ее ничто не может поколебать.

Андрей снимается в новой роли, Нина тоже снимается и играет в театре, Марьяна работает на студии. Мы затеяли ремонт в квартире, так что Марни не узнает ее, когда вы уже вместе навестите нас снова.

Мы очень бы хотели, чтобы вы приехали на Рождество Христово в Москву, к нам в гости.

Напишите мне о ваших планах. И если этот визит возможен, то я немедленно вышлю приглашение.

Я пишу вам из маленького домика на берегу залива Балтийского моря, рядом с Выборгом, где мы снимали фильм. Здесь все напоминает нам и о нашей картине, и о Норвегии, и о норвежских друзьях.

Через несколько дней я полечу на остров Кипр, а в конце августа мы с Ниной полетим в Венецию, на фестиваль, куда я приглашен членом жюри.

Передайте привет всем друзьям в Алесунде и на острове Харейд.

Станислав.

«Из жизни Федора Кузькина»

В детстве я долго жил в деревне. Отсюда пришла ко мне любовь и величайшее уважение к ее людям, к их труду, к окружающей нас природе. Вот почему я ставил такие картины, как «Земля и люди» и «Дело было в Пенькове».

Судьба у этого фильма… очень «смешная». Повесть «Живой» была написана Борисом Можаевым давно, еще в эпоху, когда «Новым миром» руководил Твардовский. И тогда эта книга произвела сенсацию, потому что… в общей такой юмористическо-трагической форме Борис Можаев описал судьбу русского крестьянина, описал по правде, и только тогда можно было опубликовать эту вещь… Я ее узнал еще в рукописи и сразу же схватился за нее, чтобы делать картину. Мне разрешили поначалу делать эту картину, не без борьбы, но разрешили. Потом уже эта повесть была опубликована, получила различные отзывы. Это было в эпоху так называемой «оттепели». А так как я до этого ставил картины на сельскохозяйственные темы, то это было мне близко. Я дошел до режиссерского сценария, ну тут меня и закрыли. И картину делать не разрешили…

Она лежала… вот сколько лет! – не картина, а замысел и режиссерский сценарий. Когда началась перестройка, кто-то мне сказал: «Почему бы тебе не сделать “Из жизни Федора Кузькина”?», даже не «кто-то», а писатель Хмелик. Он был главным редактором студии в то время. Я подумал: а почему, действительно, почему бы не сделать? Я перечитал повесть и выяснил, что НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ. Что все, абсолютно все осталось ТАКИМ ЖЕ! Все современно, и для меня это была очень важная работа. Очень важная – я в ней хотел отдать долг и чувство благодарности к людям, которые всю жизнь нас кормят. И до сих пор кормят, невзирая ни на какие изменения в обществе, невзирая ни на какие цены и на все это… они все равно трудятся, они все равно работают, если бы они не работали, так ничего и не было бы вообще… Просто бы все умерли с голоду. Это вообще-то такой ПАМЯТНИК русскому крестьянину, его судьбе – естественной при советской власти… Потому что в фильме ВСЕ есть. Там есть «сталинские годы», есть война, современная – нет, не современная, а немного отодвинутая жизнь. Картина начинается с этого: «А нужно ли, – говорит Кузькин, – про это рассказывать?» А потом сам же отвечает: «Нужно! Пускай дети посмотрят, как кусок хлеба нам доставался!..»

Я картину снял, должны были быть премьеры и т. д… А ее просто не стали показывать. Причем действовали даже часто нечестными методами. Ну, например, объявление о премьере картины появилось в газете «Вечерняя Москва» на следующий день после того, как премьера состоялась. Картину выпускали в кинотеатрах только на самых ранних сеансах (а это двухсерийная серьезная картина) – естественно, в 8 утра никто не пойдет ее смотреть. И на основании этого доказали, что советский зритель смотреть ее не хочет. И показывать ее не стали. После этого шла долгая борьба за то, чтобы картину показали по телевизору. Моя собственная борьба. В то время телевидение было в страшной борьбе по линии коммерции: потому что телевидение ничего не платило, а кино хотело иметь деньги за показы. Но потом мне удалось уговорить тогдашнего министра Камшалова и тогдашнего председателя комитета по телевидению Ненашева. Ненашев посмотрел картину, они перезвонились с Камшаловым и картину показали, что для меня, хотя я ничего от этого не имел, было простой огромной радостью. Почему? Потому что, во-первых, все-таки картину увидели. Правда, ее показали только 1 раз. Во-вторых, после показа на меня обрушилась лавина писем. Совершенно потрясающих. Только дома я получил 20 000 писем. А еще пришли письма на телевидение, на студию. Это не письма даже, а целые исповеди: о своей жизни, о том, как было. Словом, это было прекрасное вознаграждение за эту картину. Вот это последняя моя картина…

Из интервью

В деревне к настоящему хозяину всегда относились с уважением. Об этом и в нашей картине есть. И зависело это только от того, каким способом добро нажито – трудом праведным или неправедно. Помню, в деревне Киржач, что на границе Владимирской области, где я подолгу жил в детстве и юности, раскулачили троих, было в деревне дворов 40, в основном середняки, кроме крестьянского дела, мужики плотниками и столярами-краснодеревщиками были. Так вот у тех троих – я и фамилии их до сих пор помню: Павловы, Титовы и Буровы – семьи большие были и сыновей много, и избы у них были крупные – пятистенки, до сих пор стоят, а хозяев отправили тогда в места не столь отдаленные. Только один вернулся. Так вот это были самые крепкие мужики и хозяйничали прекрасно. Их все уважали. А другая семья была бедняцкая, у них, помню, и дом-то в землю ушел, и фамилия была Спичкины, бездельники были, их жалели, но не уважали.

…Можно так и сяк рассуждать о русском крестьянине, но я одно знаю: всю жизнь, сам голодая, живя в самых некомфортных условиях, он во все времена всех нас кормил. Без кино все же прожить можно, а без хлеба нельзя, хотя и то правда, что не хлебом единым жив человек.

Я считаю, что, пока мы не решим проблемы деревни, мы никаких других проблем не решим. Единственное, с чем я не совсем согласен, – все можно решить фермерством. Конечно, я за то, чтобы рождать и учить хозяйствовать своих фермеров. Но это ведь так непросто. Потому что нужно, чтобы условия этому способствовали и соответствовали, чтобы фермеры поверили в свое будущее.

Вспоминаю одного мужика, моего друга в деревне Терехово под Рязанью, наш Кузькин тоже родом оттуда. Было это при Маленкове, когда вышло послабление по поводу личного подворья. И вот мой «Кузькин» сразу завел и корову, и овец, и свиней, и гусей, и мы вместе радовались. А на следующий год приезжаю – ничего нет. Всех, говорит, порезал; дети в городе, разве ж нам вдвоем с женой управиться, да и корма где брать?

Помню, как говорил в Киржаче со старой доброй знакомой Анной Филипповной, было это при Хрущеве, когда всем приказали кукурузу сеять. «Ну и как?» – спрашиваю. «Да как? – отвечает. – Хорошо! По 15 коп. за сотку платят». «А растет?» – спрашиваю. «Не, не ро́стет, совсем не ро́стет». Это до чего же потомственного крестьянина надо довести, чтобы он 15 коп. радовался за то, что без толку в землю зерно кидает.

Если фермер начнет страдать от того же самого, от чего страдают колхозы, – ничего не получится. Ведь даже и при чиновничьем произволе есть разные хозяева и разные колхозы. И труднее всех жизнь у хороших колхозов и хороших председателей. Разве это дело, когда у хорошего колхоза, все выполняющего, то, что произведено, берут по более низкой цене, чем у колхоза, где удои и урожаи ниже? Да еще дают миллионные дотации, чтобы он не загнулся совсем. У кого хотите отобьют охоту хорошо работать. Мы это все во время съемок под Вязниками воочию наблюдали. И это во время перестройки.

Я думаю, что есть некий коллективизм в самой основе крестьянского труда. Помню сенокос в деревне – было это в детстве, до коллективизации. По удару колокола распахивались все ворота, и из них вылетали кони с телегами. У лошадей в гривах ленты, а на телегах мы, мальчишки. И все скачут туда, где уже ждут скошенные копны. И начиналось соревнование в мастерстве, кто раньше всех первый воз навьет (не социалистическое соревнование). И воз должен был быть еще и самым красивым. А потом – слава победителю, песни, пляски.

Мы много последнее время говорим о наших долгах деревне. Вроде и вкладывали туда немало, но все как-то без толку. И я не об этих долгах – материальных. Мы деревне должны морально. Я, может, и картину-то потому делал, чтобы хоть немножко отдать эти долги. Ведь на таких людях, как Кузькин, в годины самых страшных испытаний держалась и держится наша страна. Вот такому Кузькину хочется в душе памятник поставить.

…И все-таки, мне кажется, труд деревенский всегда коллективным был, даже во время единоличного хозяйства. Наверное, иначе и нельзя. Поэтому я бы не отрицал так абсолютно, пусть и колхозы будут, ведь тем председателям, которые свои колхозы до ума довели, тоже нелегко было – сколько они перестрадали за народное дело. Самая большая драма – когда человек не видит смысла в собственном труде. Когда он отлучен от результатов этого труда. Ведь посмотрите, что творилось, да и творится.

Как-то разговаривал я с тогдашним Министром финансов Гарбузовым, он меня просветил, сколько государство доплачивает из госбюджета за каждый килограмм мяса, за каждый литр молока, за каждое яйцо. Я его по наивности спрашиваю: «А где же вы эти деньги берете?» А он объяснил: «Ты машину за сколько покупаешь, или холодильник, или велосипед? А знаешь, сколько они на самом деле стоят?» И оказалось, что почти в 10 раз меньше. «Вот, – говорит, – я здесь беру, а туда отдаю. Разве это нормально?» А наша наука. Помню я, сколько пришлось пережить моему большому другу – я с ним 2 картины сделал – Гавриилу Николаевичу Троепольскому с его повестью «Кандидат наук». Ее и напечатали в результате в искореженном виде. Там был такой кусок, как целый Институт 20 лет ведет исследования, на какую глубину надо пахать в нечерноземной полосе. И, наконец, делает вывод, что пахать надо на такую-то глубину в сантиметрах. А рядом Троепольский цитировал действительно существовавшее «Руководство для управляющих имениями Нечерноземья», изданное более чем 100 лет назад, и оказывалось, что эта цифра давно уже была известна, но только в вершках. Ну ладно, тут хоть вывод совпадал.

А рядом существовал и существует Терентий Мальцев, дай ему бог еще долгих лет жизни. Что ему только пережить ни пришлось. Вот бы к кому прислушиваться. И сколько таких, как он, погублено.

А мы все руководим сверху: что, когда и кому сеять, и платим по-прежнему за тонну зерна, как за бутылку минеральной воды. Раньше шутили, что у нас все в футболе и в кино понимают, а я бы еще прибавил – и в сельском хозяйстве.

…Испокон веку отсюда, из деревни, шли истоки нашего народного понимания нравственности. Отсюда, из деревни, где все друг друга знают, где все и всё на виду, где всегда жили люди религиозные – пока мы не разрушили все это и продолжаем разрушать. Хорошо бы все услышали слова Дмитрия Сергеевича Лихачева о том, что мы живем в эпоху духовного Чернобыля. Страшные слова, но справедливые.

Что же касается истории. Мы просто плохо ее знаем и не извлекаем из нее уроков. Я вот думаю, она нам сейчас мстит то, что мы из одной исторической формации, минуя определенный период развития общества, шагнули прямо в будущее. Это я говорю к вопросу… о собственности. Простой пример: стоит во дворе «Москвич», принадлежит он инвалиду, куплен на честные деньги, но какой-нибудь проходимец, «презирающий частную собственность», обязательно, проходя мимо, нацарапает гвоздем на машине какое-нибудь неприличное слово. Так воспитан. Воспитан в полном неуважении к любой собственности, в том числе и к социалистической. Потому что «все вокруг народное, все вокруг мое».

Был я недавно в Магнитогорске со своим фильмом. Меня там рабочие спрашивают: почему у нас в Магнитогорске гостиницу поляки строят? Почему их на работу автобусами специальными возят? Мы на комбинат с трудом добираемся. Почему им платят в день столько, сколько мы и за 10 дней не заработаем? Почему в городе, где все по талонам, им дают возможность покупать дефицитные вещи, которые они увозят и дома ими спекулируют? Создайте нам такие условия, неужели мы сами не смогли бы эту гостиницу выстроить. Турки в Москве восстанавливают пассаж, который в свое время русские купцы руками русских мастеров выстроили. Позор все это.

Да, мы, старшее поколение, жили трудно, и надо обо всем этом рассказывать в книгах, картинах. Но рассказывать глубоко и точно, проникая в прошлое. Было ведь всякое в нашей жизни. Очень важно, чтобы молодежь поняла ту прошлую жизнь объемно. Я вот недавно подумал, что для моего поколения слова «такого-то арестовали» были повседневным бытом. Как это страшно. Сегодня молодежь читает «Архипелаг ГУЛАГ», Варлама Шаламова. Спрашивают – а где же вы были?! Что ответить? Что многого не знали, многое не понимали, многому верили. Мне в 1937-м было 15, а в 19 я уже был солдатом. Вот и надо рассказывать, чтобы понять, как же это все получилось. Не для злорадства и обвинений только. Я думаю, что сейчас самое страшное – это отсутствие веры. Надо всем трудиться для возрождения этой веры. И мне порой хочется спросить у молодежи: а что вы делаете во время, когда вам представился шанс сделать жизнь в стране достойной человека? Не хватит ли упиваться дискуссиями по поводу развлечений, балдеть от рок-музыки и радоваться сексуальной свободе? Возьмитесь за дело, за работу и помогите возрождению нашей деревни, из которой в свое время жизнь заставила сбежать ваших родителей. Только не воспринимайте это как обвинение молодежи. Она разная. Я верю в молодежь и знаю, что она всегда такая – какое время.

Я хочу опустить вас на грешную землю и поговорить о том, как наши прокатчики «втягивают зрителя в процесс познания серьезной литературы и серьезного кинематографа» в настоящее время.

Прокат – это, пожалуй, единственная кинематографическая организация, которая обладает реальной властью в настоящее время. В нашем коммерциализирующемся кино именно он решает заранее, что народу смотреть, а что не смотреть. Первый раз, когда решает, какой фильм покупать, а какой не покупать. Второй раз, даже купив, как и где показывать. Возник новый способ класть картины на полку. Правда, только уже по совсем другим причинам, нежели в прежние времена. Можно назвать целый ряд хороших, добрых, чистых и гуманных картин, которые фактически не показаны зрителю. Для примера можно сослаться хотя бы на картину режиссера Сергея Бодрова «Сэр», которая, между прочим, получила Гран-при на фестивале в Монреале, с успехом показана в Италии и сейчас представляет нашу страну на фестивале в Западном Берлине.

Как это делается, могу рассказать вам на примере нашей картины. 30 января я прочел в газете «Вечерняя Москва», что 29-го премьера фильма «Из жизни Федора Кузькина» в кинотеатре «Новороссийск». Сами посудите: можно попасть на премьеру, если узнаешь о ней только на следующий день. Можно, конечно, считать это рекламой, так как никакой другой рекламы не было. Фильм шел неделю в одном кинотеатре на всю Москву. Одновременно – просто для сравнения – фильм «Криминальный квартет» шел в 22 кинотеатрах. Я поехал узнать, как фильм идет. С большим трудом нашел среди всяких объявлений объявление о фильме; подходя к кассам, увидел надпись «Все билеты проданы». Обрадоваться я не успел, так как быстро понял, что билеты проданы на концерт какого-то ансамбля. Что же оказалось? Фильм действительно шел неделю, но только на одном сеансе в 13 часов 10 минут, а по вечерам – концерты. Мне звонят по телефону люди, которые приезжали вечером и натыкались на это сообщение. Обидно и грустно. Теперь фильм идет где-то в Кунцеве, но, наверное, в таких же условиях. Потом где-то еще будет идти. На всю Москву и область 2 копии. То же самое было в Ленинграде.

Иногда я ловлю себя на мысли – не сошел ли я с ума: по телевидению идет серьезная дискуссия о том, что надо помочь нашим отечественным проституткам: открыть публичные дома, тогда можно будет оберечь здоровье и их, и их клиентов. В дискуссии участвуют ученые, комсомольские работники, работники правоохранительных органов и сами проститутки.

В газете «Московский комсомолец» журналистка объясняет, что заграничные презервативы лучше, чем отечественные: там они с усиками, в виде чертиков и еще с камушками.

Газета «Вечерняя Москва» помещает объявление о том, что если вы имели случайную половую связь, то обратитесь по таким-то телефонам и вам будет обеспечено сохранение вашего здоровья и т. д.

Режиссер, которого я нежно люблю за его картины и за судьбу фронтовика, льет слезы сам и заставляет лить слезы зрителей по поводу судьбы «Интердевочки». А простые девочки смотрят этот фильм и говорят: «Вот дура-то! В Швеции ей плохо, видите ли!» Я сам слышал. И не страх возникает в их душах, а желание освоить новую профессию.

Я не против рок-музыки и вообще против всяческого рода запрещений. Я видел в Нью-Йорке рок-оперу, и это было прекрасно. Но порой мне кажется, что, не догнав Америку по мясу и молоку, мы уже давно перегнали ее по любому балдежу и по всему тому, что мы в ней критиковали: и по мафии, и по наркомании, и по року, попу и хэви-метал.

И сказать ничего нельзя – сразу прослывешь ретроградом, ханжой и вообще «врагом перестройки».

Концепция нового творческого объединения[147]

ОБЪЕДИНЕНИЕ «КОНФЛИКТ», 1988 год.

В заявляемой нами программе будущего объединения мы исходим из анализа положения, создавшегося в нашей кинематографии в результате общих процессов общественного застоя в жизни страны, болезненно сказавшихся в духовной сфере, в искусстве и литературе.

Это положение глубоко и подробно проанализировано в программных документах нашей партии, нашедших отражение в практической жизни кинематографа и каждого из нас.

Минуя общие для всех студий причины, широко известные кинематографической общественности (отсутствие самостоятельности, администрирование, бессмысленное планирование, неверная система стимулирования и т. д.), уже вызвавшие большое количество решений, мы хотим остановиться на конкретных причинах падения идейно-художественного уровня фильмов нашей студии – Центральной киностудии детских и юношеских фильмов им. Горького.

Главными причинами неудовлетворительного качества являются, на наш взгляд:

1. Слабая литература.

2. Падение уровня режиссуры.

3. Отсутствие подлинных художественных критериев, критики и самокритики в оценке конечного результата и собственной деятельности.

Именно эти факторы в дальнейшем будут находиться в компетенции руководства объединения, и мы должны направить свои усилия на исправление создавшейся ситуации.

Чем же мы будем руководствоваться, исходя из предложенной новой модели кинематографа:

1. Мы не собираемся в тематическом и жанровом плане ограничивать себя какими бы то ни было рамками.

Ограничения, которые мы перед собой ставим, касаются только идейной направленности и нравственного результата. Главным нашим идейным устремлением должна стать правда жизни, трансформирующаяся в произведении искусства благодаря концентрации и образному решению в художественную правду.

Мы будем добиваться нравственного результата, влияющего на зрителя, помогающего ему стать лучше, добрее, мужественней, воспитывающего активного гражданина, патриота своей Родины.

Главной своей задачей в наше конфликтное время мы ставим создание острых, проблемных фильмов.

2. Мы считаем, что лучшими фильмами для детей и юношества являются фильмы одинаково интересные и взрослой аудитории, что не исключает и создание фильмов, совершенно конкретно адресованных определенному детскому возрасту.

Будущее – это наши дети и молодежь. Дети чаще всего входят в жизнь конфликтно, что естественно, но это естественное вхождение требует серьезнейшего художественного анализа, отношения, отражения. Ложь, несправедливость, подавление личности вызывают в молодом гражданине мгновенную реакцию протеста. Фильмы, адресованные детскому и юношескому зрителю, должны быть особенно глубокими, правдивыми, острыми, увлекательными, высокими по искусству.

3. Исходя из первых двух пунктов, мы будем стремиться привлечь к работе над сценариями и в художественном совете объединения наиболее острых, пронзительно чувствующих время писателей и драматургов. В нашем объединении будут работать: С. Антонов, Б. Васильев, Б. Можаев, А. Приставкин, А. Миндадзе, В. Мережко, С. Есин, В. Вардунас.

Мы уверены, что без хорошей литературы не может быть хороших фильмов.

4. Привлекая к работе режиссеров, уже утвердивших свое имя в нашем кинематографе, мы считаем своей важнейшей задачей выявление и воспитание молодой, талантливой режиссуры, налаживание теснейших контактов с преподавателями и студентами ВГИКа и подготовку молодых талантливых людей к поступлению в кинематографические вузы.

5. Мы намерены также создавать и экспериментальные работы, привлекая к этому не только кинематографистов, но и талантливых людей из смежных искусств.

6. Главным критерием качества фильма для нас будут являться – Правда, Эмоциональность, Нравственность, воздействие на Аудиторию.

Мы будем стремиться к тому, чтобы рождать в душах молодых людей веру в жизнь, любовь к жизни, стремление к гражданской активности.

7. Мы хотя и не полностью, но уже руководствовались этой программой в плане 1988 года и ставим перед собой задачу перейти на хозрасчет и самоокупаемость при наличии разработанных финансовых, производственных и прокатных условий в 1979 году.

Станислав Ростоцкий, Евгений Герасимов.

Из бесед с русскими иммигрантами в Китае (1987 год)

Я не занимался политикой уже много лет. И тут мне присылают билет, чтобы я шел перед сессией на собрание граждан России. Я не очень понимал цель, но вроде это в поддержку правительства. Пока я шел от восточного блока до южного, стояли люди с красными знаменами, которые кричали: «Долой Ельцина! Долой правительство!» И наконец, одна женщина меня узнала, схватила за руку и начала орать истошным голосом: «Неужели и вы с ними!» Кидались деньгами, медными, пятикопеечными, мне попало пятеркой по голове. Я думаю, приду в зал, хоть там нормальная обстановка. А там то же самое, только с другой стороны: «Долой компартию! Долой партократов!» Причем самое смешное в том, что на сцене сидит 24 человека во главе с Ельциным, а из них 18 классических партократов, а зал орет: «Долой партократов!» А они аплодируют. Кого судить-то? Меня или Ельцина? Все-таки он мной руководил много лет, а не я им. И вот это понять невозможно. Я не аплодировал, не вставал, просто сидел, как лунатик, и смотрел на этих людей. Там осатаневшие люди и здесь осатаневшие люди. И все ненормальные.

– Вы как художник как все воспринимаете? Мы здесь вообще ничего не понимаем.

– Развал абсолютно полный. Все разрушено. Ничего не создано. Ну когда-нибудь надо начинать что-то создавать. Разрушать можно и дальше, дальше, дальше… Разрушать не строить – это давно известно. Все разрушено: разрушены идеалы, нравственность, экономика, политика, а созидательной идеи нет. А дальше-то что делать? Поэтому самое страшное – это отсутствие веры и надежды. Надежды никакой нет.

– Но надежда-то у кого-то есть…

– Надежда есть у отдельных частей. Что наконец придет товарищ, все закроет и начнется все сначала. Самые страшные люди на этой встрече были для меня – это мальчики, человек 20, откормленные, хорошо побритые, с прекрасными прическами, в черных гимнастерках, заправленных в черные бриджи и в черные начищенные сапоги. Это «Память». У них был командир, седой, лет 50, холеный, тоже откормленный, он давал интервью… портупеи, черные рубашки… Вот эти мальчики ни на секунду не остановятся. Если им скажут стрелять, они будут стрелять.

– Но их немного…

– Вы знаете, это как про Германию говорили в свое время – их немного, ничего не будет, все будет хорошо… Это очень страшно.

– Я правильно понимаю, что вы понимаете ситуацию как развивающуюся в сторону диктатуры?

– Она возможна, но уже в обстановке абсолютной анархии. Нет, то, что сейчас происходит, невозможно объяснить. Дело не в моем возрасте. Я достаточно вольнодумен был всю жизнь. Меня ужасает более всего полное отсутствие перспективы. Я некоторых из этих людей знаю. Полное отсутствие власти. Вы ничего не можете сделать – власти нет. Но так называемого рынка тоже нет. Капитализма нет. Социализма нет. Ничего нет. Есть… знаете, такое: «Стой и не чирикай, а то сам туда попадешь». Это очень страшное дело. Меня ужасает в этом то, что тысячи людей знают – так жить нельзя. Мой друг Слава Говорухин сделал картину «Так жить нельзя». Но никто не сказал, как жить можно. Когда вы едете по Москве и видите «Night shop» киосочек, а на Пушкинской площади висит «Кока-кола», которую вы нигде не купите, а рядом «Макдональдс», в который стоит очередь. Когда вы едете по улицам, где нет уже русских слов… Мы все в шопе. В последнем интервью меня спросили, что вы можете поставить. Я сказал, что могу поставить эксцентрическую комедию «Русский бизнесмен», потому что в самой фразе «русский бизнесмен» есть что-то… Русский бизнес – это украли ящик водки, продали, купили ящик водки. Русский бизнесмен – это какой-то кошмар.

Со мной по этому поводу разговаривать трудно. Я шутя говорю – консерватор. Я ни разу не жаловался на то, что мне закрывали фильмы. Как я говорил в начале перестройки: я понял, что совершил огромную ошибку, я не добился, чтобы хотя бы один мой фильм положили на полку. Хотя все мои фильмы клали на полку. Могу рассказать вам разные истории по этому поводу, потому что знаю, что это не будет опубликовано. Мне, прожившему такую жизнь, какую я прожил, сейчас очень трудно… Сейчас, знаете, начинается обратный процесс. Нас всех зовут, нас всех просят, нас всех обратно делают начальством, от чего мы отбиваемся, потому что поняли, что безысходно, ничего не получается. А молодые режиссеры ничем не интересуются – только суммой прописью и возможностью попасть на Запад. Конечно, не вся молодежь такая. Я, например, не могу этого сказать про своего сына. Но в основной массе это так.

Вот, например, я разговариваю с Юрой Кара, которого я создал на студии, – он сделал 2 картины, а сейчас ставит «Мастера и Маргариту». Я только что с Совета, на котором мы решали, что с ним делать. Он развел бал из «Мастера и Маргариты» на 4 части, где все мужчины во фраках, а все дамы голые. Мне даже пришлось сказать, что, знаете, ребята, мне очень трудно с вами обсуждать, потому что я был знаком с Булгаковым и с Еленой Сергеевной, я знаю, кто такой Мастер и кто такая Маргарита, и я знаю, как Булгаков относился к Елене Сергеевне… Я знаю, что если бы Булгаков прочел этот сценарий, то он сошел бы с ума, он сказал бы – я совсем не про это писал. Ну я скажу, а что толку!

Все очень страшно.

Вот говорят – указ о свободной торговле, указ о свободной печати. Но этого даже в Америке нет. Пожалуйста, включайте ночью кабельное телевидение и глядите, что хотите. Но что у нас сейчас показывают, даже в Америке не показывают. Не говоря уж о Японии и Норвегии, там вообще…

90-е

Запись 1990 года

Шукшин. Максим Яриков. Душа болит. Вой.

Меня это убеждает.

В наше время не может не болеть.

45 лет. Конец войны. Казалось. Кровь. Вражда. Уроки. Новая жизнь. Взявшись за руки. Вражда и ненависть к голоду, нищете, кровопролитию, злу.

Жертвы. Навсегда остались. Умиротворенные души.

45 лет прошло. Она болит. Кровь. Афганистан. Голод и нищета. Природа. Дар. Божественная красота сущего. Чернобыль. Афган. Кровь в нашей стране.

Болит все больше. Правда и ложь. Ловят рыбу. Мелкая польза.

Здесь нет этих людей. Время. Граждане земли. Дом. Самоуничтожение.

Неужели не способны остановить. Разум и сердце. Терпимость. Добро.

Доживем до понедельника: право называться человеком. Вечер.

Дефицит, губительный для общества. Любовь, добро, терпимость.

Ликвидация дефицита. Истинная религия и подлинное искусство. Объединение. Воспитывать чувства. Воспитание души.

Возрождение слов. Возвращение первичных смыслов. Милосердие, совесть, правда, покаяние.

Великодушие. Прощать.

Злоба, зависть, месть, воспроизводство собственной исключительности не плодотворны.

Помнить, что кто-то страдает. Помочь другому.

Мир в доме – мир в душе, мир в душе – мир в доме.

Мир наступит. Помогать.

Поездки в Китай

Лекция в Пекинском университете

– Он [переводчик] уже может за меня говорить без меня. Правда, он каждый раз спрашивает: «А в прошлый раз ты говорил совсем другое?» А я говорю: «Но я же с разными людьми встречаюсь, значит, могу говорить разные вещи». А то я уже сам себе надоел. Ну, за 70 лет можно самому себе надоесть. Но это все шутки.

Я очень рад, счастлив и очень горд, что меня снова позвали в ваш институт. Ваши педагоги встретились со мной, послушали меня и решили, что я ничего вредного не говорю, поэтому вас не испорчу. Но сейчас они увидят, что я все-таки буду вас портить…

Мы будем говорить об искусстве. Не о ремесле. Не о профессии просто. Профессии можно научить. И ремеслу можно научить. Можно научить снимать аппаратом, писать текст, можно научить говорить по телевизору, но важно, чтобы все, кто этим занимается, понимали, что это не только информация – это еще и искусство. Важно не то, какие будут аппараты, а какие будете вы. Если вы будете талантливые, умные, образованные, если будете гражданами своей страны, если будете любить свою родину и людей, если вы захотите, чтобы людям жилось лучше, если вы захотите, чтобы в мире было больше добра и меньше зла, если будете РАБОТАТЬ все время и работать над собой, работать в том, что вы делаете, – может быть, тогда достигнете результата. Будут смотреть люди через 100 лет и говорить: «Вот какие замечательные люди жили в то время, какие же у них были преподаватели! Они, наверное, такие замечательные, потому что им читал лекции Ростоцкий». (Смех, аплодисменты.)

Что же такое искусство? Искусство – это род деятельности человека, которая способна воздействовать на душу человека. Оно может сделать его лучше, может рассказать ему очень многое. Искусство сродни религии. Потому что религия тоже воздействует на душу человека. Здесь, в Китае, я убеждаюсь, что в том же фильме «А зори здесь тихие» есть настоящее искусство. Раз оно так действует на людей, раз люди говорят: «Мы такого фильма о войне не видели», – это уже признаки искусства. А если еще вы смотрите картину, а после выходите и думаете: «Как жалко этих девочек!», – значит, вы начинаете сочувствовать моей стране, нашей трагедии и начинаете не любить войну и не хотеть, чтобы она повторилась. Одновременно вы думаете: «А если бы это случилось, как вел бы себя я?» Может, пример этих девочек помог бы вам вести себя смело и этим доказать свою любовь к своему народу. Или, предположим, я делаю фильм о Белом Биме с черным ухом, вижу, как люди смотрят этот фильм, и думаю, что, наверное, среди людей тоже очень много Белых Бимов с черным ухом и у них тоже есть свои неприятности из-за того, что они отличаются от других. Потому что люди не очень любят, когда кто-то отличается. Но одновременно я думаю, что, если человек смотрит этот фильм, он начинает любить все живое, любить жизнь, любить природу, беречь ее. Это ведь так важно сейчас, когда мы все вместе портим то, что нам дал… кто-то нам дал. Мы же с вами не строили эту землю, но зато очень многое сделали, чтобы ее испортить: воду, воздух, растительность. И так может случиться, что мы до того все допортим, что нечем будет дышать. И если у человека рождаются такие мысли, то, может быть, он выйдет из кинотеатра и не обидит более слабого, не сломает ветку, не убьет птичку, потому что в мире все связано и очень целесообразно. И вот я думаю, что все зависит от цели, которую себе ставит человек. Чем выше цель, тем труднее ее достигнуть, но тем приятнее, если ее достиг. И поэтому я вам всем желаю быть великими режиссерами, великими дикторами.

Вот круг вопросов, которые вы можете задавать. И сразу начинайте со второго, а то первый очень трудно задать. (Смех в зале.)

– Чтобы назвать фильм современным, не обязательно, чтобы его действие происходило в наши дни?

– Я тоже так думаю. Дело не в том, что если действие будет происходить сегодня, то это современный фильм, а если 10 веков назад – то не современный. Дело не в обстановке. Иначе не существовала бы классика. Шекспир все время современен. И вопрос «быть или не быть», который задает принц Гамлет, так и остается.

– Как вы относитесь к любви в искусстве и в жизни, как строится ваше отношение к любви?

– В современный момент в моей жизни оно строится в основном по линии воспоминаний. Я считаю любовь самым главным проявлением человека. И вообще без любви жить нельзя. Американцы, например, придумали такой лозунг: «make love» – «делать любовь». Для меня это не любовь. Это совсем другое. Животные тоже «make love», даже на улице. Люди еще не дошли до этого, но… все-таки отличие человека от животного и заключается в том, что человек изобрел такое слово «любовь». А сейчас многие фильмы возвращают человека обратно, к состоянию животного. Любовь – это чувство, а половой акт – инстинкт. Я понимаю, что любовь должна быть полной, и духовной и физической, а иначе вообще бы человечество погибло, потому что дети бы не рождались. У нас одно время делали такие картины, что я выступал и смеялся: «В Советском Союзе такие картины, что вообще непонятно, отчего рождаются дети». Это тоже очень плохо. Весь вопрос в том, для чего вы делаете такие сцены в фильме. Если вы для проявления идеи и появления эмоций в зале – это одно. А если просто для того, чтобы показать, какой вы смелый, и привлечь этим зрителя… ну привлечете, но толку от этого никакого. Я тоже снял в своей картине «А зори здесь тихие» женскую баню. И из-за этого картину долго не выпускали на экран, потом вырезали на телевидении эту сцену без моего согласия. Я знаю, что и в Китае эту сцену вырезали, а потом вставили. Я не боюсь сказать: что те, кто вырезал эту сцену, идиоты…

– Военная тема. Мы очень любим советские военные фильмы. Есть разные стили военных фильмов: первые – героические, как «Молодая гвардия», вторые – грустные, как «Судьба человека», третьи – гуманистические, как «А зори здесь тихие». Хочется вас спросить: как развивалась форма этого кино после «А зори здесь тихие»? Имеются какие-то изменения стиля?

– Я думаю, что все это не столько выбираемые стили, сколько опыт и судьба тех людей, которые их делали. Каждый делал по-своему. Это было связано и с литературой. «Молодая гвардия» – это Фадеев, «Судьба человека» – это Шолохов, «А зори здесь тихие» – это Васильев. У всех разный опыт. И все видели войну по-разному. Шолохов написал «Судьбу человека» в тот момент, когда у нас было очень неверное отношение к людям, которые попадали в плен. Их отправляли в концлагеря. (Непонимание в зале.) Их арестовывали. Человек возвращался из плена, и его отправляли в лагерь за то, что он попал в плен. А если он попал в плен, будучи раненым! А если он в плену никого не предавал, пытался бежать, почему его за это надо осуждать? Он солдат. И Шолохов написал в тот момент повесть в защиту этих людей. Точно так же, как писатель Смирнов написал «Брестскую крепость» по поводу главного героя майора Гаврилова. Майор Гаврилов сражался в Брестской крепости, когда немцы уже 2 месяца были в Минске, а он все там дрался. И когда немцы взяли его, израненного, в плен, то возили его по частям и показывали – вот, мол, что такое настоящий герой. Он выжил, а потом его отправили в лагерь. Он просидел в лагере 10 лет. И благодаря этим книгам и фильмам был издан закон, по которому таких людей реабилитировали. И майор Гаврилов получил звание Герой Советского Союза. Вот что может сделать искусство. Это шолоховская литература.

«Молодая гвардия». Сейчас идет много споров, как это было на самом деле. И некоторые люди хотят зачеркнуть, как будто этого не было. Но это было. И это была литература Фадеева. Может быть, не все было там правдой. Может быть, поэтому фильм немножко холодноватый, слишком патетический.

У меня свой военный опыт. Среди моих друзей была женщина, которая меня спасала на фронте.

У нас есть еще такие картины, которые мы называем генеральскими картинами, такая как «Освобождение», где движутся огромные армии, где генералы все заранее знают, все заранее спланировано и все получается, как надо. А главное, конечно, – это верховный главнокомандующий. А я, в частности, делал фильм и потому, что, вот когда говорят «20 млн человек погибло», это невозможно представить. Большие цифры… к ним привыкаешь. А вот когда я показал 5 человек и вы увидели их глаза, вы узнали их и их мечты, тогда вы можете понять, что такое 20 млн. 20 млн – цвет нации, лучшие люди. Сколько они могли бы еще сделать! Может быть, и перестройка и не понадобилась бы.

Поэтому каждый фильм – это индивидуальность.

* * *

– Стиль вашего киноискусства?

– Очень трудно ответить, потому что я не могу свои картины определить каким-то одним словом, одним жанром. Я не могу сказать, что делаю трагедии или комедии. Я считаю, что в жизни рядом существуют и грустные вещи, и веселые. Я стараюсь делать картины про жизнь. Это реалистические картины. Это картины, которые я стараюсь делать правдиво. Один великий человек сказал, что стиль – это отсутствие всех стилей. Если у меня отсутствуют стили, значит, у меня есть стиль. Мой стиль определяется просто моим человеческим характером и отношением к жизни.

– Какие самые главные качества, необходимые режиссеру?

– У режиссера должно быть много качеств. Во-первых, судьба, собственная биография. Чтобы он имел право разговаривать с другими людьми. Конечно, нужен талант и определенные способности. Способности – это умение наблюдать, фантазировать, образно мыслить. А еще режиссеру нужно мужество и смелость, потому что говорить правду, где бы это ни происходило, всегда трудно. Всегда находятся люди, которые хотят этому помешать. Это уже зависит от его бескомпромиссности, уверенности в том, что он прав и что его правда принесет пользу людям, стране, народу.

– Вы не будете снимать картины? Что вы будете делать дальше?

– Как только я найду сценарий, который соответствует моим сегодняшним мыслям, моим сегодняшним убеждениям, я буду снимать картину.

Письмо ректора Пекинской киноакадемии директору Киностудии им. Горького

5 мая 1992 года.

Уважаемый директор киностудии им. Горького!

Мы очень благодарны Вам за то, что Вы командировали режиссера Ростоцкого к нам в КНР. Его визит прошел с большим успехом. В течение визита (с 10 апреля по 3 мая) режиссер Ростоцкий посещал Пекинский Институт Кинематографии, Пекинский Институт радио и телевидения, Центральный театральный Институт, Китайский Народный Университет, Пекинскую Киностудию, Китайскую Киностудию детских фильмов, Всекитайскую компанию по экспорту и импорту кинофильмов. Он много раз читал лекции и проводил беседы, встречаясь со студентами, преподавателями и служащими этих учебных заведений и организаций. Все это очень помогло развитию взаимосвязей между китайскими и русскими кинематографистами.

Лекции, которые режиссер Ростоцкий читал в Пекинском Институте Кинематографии, в Пекинском Институте радио и телевидения и в Центральном Театральном Институте, встречались очень горячо. Такое случалось у нас в международной научной связи редко. Все это явилось хорошим доказательством долголетней дружбы между нашими и русскими кинематографистами.

Подпись ректора Киноакадемии. Пекин.

Из дневника

1. Ограничений цензурных стало меньше, но вместо них появились новые ограничения. Например, мера художественных амбиций и вкусов руководителей объединений и коммерческая заинтересованность в конечном результате.

2. Работать в искусстве должно быть трудно. Художник всегда свободен, иначе он не художник. Дело только в возможностях, представленных ему для осуществления и распространения своего искусства. Все подлинное и настоящее рождается в преодолении препятствий.

3. Самое главное препятствие – ты сам. Труднее всего преодолеть самого себя.

Из интервью

Время

Человек не выбирает время, в которое ему предстоит жить. От него самого не зависит, когда он появится на свет. Тем более невозможно предугадать, в каком историческом отрезке времени тебе предстоит существовать на земле, даже если это время впоследствии будет именоваться «эпохой».

С другой стороны, именно время определяет возможности, которые либо способствуют проявлению человеческой личности, раскрытию способностей, либо затрудняют осуществление твоих мечтаний.

А в конце концов выясняется: все все-таки зависит от самого человека, от его внутренних качеств, работоспособности, нравственных устремлений.

В любые времена, в любые «эпохи» независимо от их оценок новыми поколениями можно прожить свою жизнь достойно.

Что же теперь делать, что поколению, родившемуся на свет после Октябрьской революции, пришлось жить во множестве «эпох». В эпоху индустриализации и коллективизации, в эпоху Сталина и тоталитаризма, Хрущева и оттепели, Брежнева и застоя, в эпоху Великой Отечественной и восстановления и даже дожить до эпохи перестройки и безбрежной демократии. Можно было бы перечислить еще множество периодов нашей жизни, чаще всего теперь нелестно определяемых бесконечно расплодившимися «учеными»-социологами, политологами, историками, осуждающими, разоблачающими, обличающими и очень часто, кстати, забывающими о собственных словах, прославлявших те же самые «эпохи» в предшествующие времена.

Посмотришь на эти знакомые лица, почитаешь и послушаешь этих разоблачителей, и человеку, который, так уж предопределила судьба, прожил свою единственную жизнь в препарируемые ими времена, может показаться, что он преступник и негодяй, даже если, в отличие от вещающих, за всю свою жизнь не совершил ни одного бесчестного поступка и пытался порой противопоставить себя времени, оставаться верным своей стране, своему народу.

В дни, когда я пишу эти строки (1997-й), мы живем в атмосфере невероятного количества лжи, обрушивающейся на нас из речей и книг, из газет и с экранов телевидения. Порой совершенно невозможно разобраться, а где же правда, я уж не говорю об истине.

Люди не выбирают время жизни, но прожить это время можно по-разному. В самые тяжелые времена можно остаться человеком, если у тебя есть цель. И эта цель заключается все-таки в служении людям, а не туго набитому карману, который очень редко приносит подлинное счастье его владельцу.

Я хотел бы и верю, что эту книгу прочтут молодые люди и поймут, что их родители не были ничего не понимавшими глупцами и бессловесными овцами, чего мне хотелось бы пожелать и им в эпоху «абсурда» и «уголовщины».

Я очень боюсь того, что целое поколение людей, в особенности молодых, воспитаны в том же духе, что все, что было, – дерьмо. Вот я вам приведу свежайший пример. Звонит моей подруге Ляле Шагаловой, которая играла Валю Борц в «Молодой гвардии», журналистка и говорит: «Людмила Александровна, я делаю материал о “Молодой гвардии” и очень бы хотела с вами побеседовать». Ляля говорит: «Пожалуйста, а о чем?» «Вы же понимаете, что все это была туфта, неправда, – говорит журналистка, – что никакой организации не было». Я сказал Ляле: «А ты бы спросила ее, почему Сталину так не понравился первый вариант картины?» Как это так, сказал Сталин, они сами организовались, а где же направляющая сила партии? И заставил все переснимать. И вот тогда появились Валько и др. Вот это, пожалуйста, называйте враньем, а ребята-то при чем? Господи, да это же так все просто и понятно: Сережка Тюленин как был хулиганом и бандитом до войны, таким же хулиганом и бандитом остался. Только хулиганить можно и из чувства патриотизма – это гораздо приятнее.

Советское кино

Я очень жалею, что истреблено понятие «советское кино». Правда, как удачно сказал критик Фрейлих, «это все равно что отменить понятие античного искусства». Все знают, что оно существовало. Замечательная норвежская актриса Лив Ульман сказала: «Как жаль, что больше нет советского кино, это был единственный кинематограф в мире, в котором была поэзия».

Каким образом нашу кинематографию, которая миром признавалась самой высоконравственной, что отмечал неоднократно даже Папа Римский, можно было превратить за такое короткое время в самый безнравственный кинематограф мира?!

Каким образом можно было за такое короткое время превратить великий (я не боюсь этого слова), новаторский и глубокий самобытный советский кинематограф, который диктовал многие художественные принципы миру, – в частности, неореалисты всегда признавали, что отцом неореализма является Марк Донской, а лучшим фильмом всех времен и народов был признан «Броненосец “Потемкин”» Сергея Эйзенштейна и т. д. – в жалкий подражательский кинематограф?!

…я, конечно, понимаю, что все, что произошло, связано не только с кинематографом, не только с Союзом кинематографистов. Все это произошло вследствие того, что произошло в нашей стране, – это, конечно, главная причина. И не в моих силах, и не в ваших силах, и не в силах следующих поколений изменить то, что уже произошло, или вернуть прошлое. Хотя я и сейчас не боюсь сказать, что считаю самым главным преступлением и самой большой трагедией ХХ века, которую уже начинают ощущать на своей шкуре многие, – распад Советского Союза.

Мы должны выяснить причины этого хотя бы в масштабе кинематографа и не обвинять эпоху, время, перестройку, а начать обвинять самих себя. Мы все время говорим: мы, мы, мы. А ведь мы – это каждый из нас, и каждый из нас внес в это определенную лепту – и в это разрушение, и в то, что происходит сейчас. И хорошо бы эту лепту осознавать сейчас для того, чтобы, требуя покаяния от всех людей, которые прожили 70 лет при Советской власти, не пришлось бы впоследствии требовать покаяния от других людей за все последующее, а я думаю, рано или поздно это покаяние тоже потребуется.

…я думаю, что то, от чего, наконец, все разрушится (и Союз, и будет разрушаться кинематограф), – это система конфронтации, сталкивания лбами друг с другом. Мы пережили эпоху такого количества лжи – я бы привел сотню примеров предательств, разгула ненависти и разобщенности, – что пора понять: нельзя по этому пути идти вперед – надо объединяться, хотя бы почувствовать общественную тенденцию, которая уже рождается в нашем обществе. Да, у нас в кино не было Беловежской Пущи, у нас был V съезд. Но сейчас уже все, даже государства СНГ, пытаются как-то начать объединять усилия хотя бы в экономике. Я никогда не понимал, почему Союз кинематографистов, Союз работников культуры, работников духовной области должен разваливаться точно так же, как и государство, почему он не может сохранить общность, почему он не может жить вместе. Меня все равно никто никогда не сделает врагом, скажем, Ланы Гогоберидзе и т. д. Все равно это будут мои друзья, за которыми я буду следить.

Но я хотел бы тем не менее сказать сегодня Рустаму Ибрагимбекову, Болоту Шамшиеву и Эльдару Шенгелая, что нельзя вести себя так непоследовательно. Очень грустно слышать сегодня: давайте, братцы, помогать друг другу, давайте будем вместе, – а мы же помним ваши речи. Мы же помним, как вы требовали самостоятельности, как вы требовали, чтобы никто не вмешивался в ваши дела, что вы все будете делать сами. И я это говорю не для того, чтобы рождать конфронтацию. Очень хорошо, что все наши друзья все-таки возвращаются к нам. Но возвращаться надо на равных правах. А будучи сторонником объединенного союза, я все же замечаю: как только Россия хочет тоже быть самостоятельной, России говорят: нет, подожди, все надо делать согласованно с нами. Но ведь это происходит не только с кино. Я не сторонник сепаратизма, но тем не менее вынужден об этом сказать. Я думаю, что было бы хорошо, если бы мы могли оказывать помощь не только детям Грузии, из-за которых у меня сердце разрывается… я понимаю, как трудно моим грузинским друзьям, но чтобы разрывалось сердце не только за это, а разрывалось сердце и за русских детей, которым тоже очень трудно.

И еще одна вещь. Мы все время требуем льгот для культуры. Мы требуем средств для культуры. Но для того, чтобы получать эти средства, чтобы нас не послали подальше, надо производить Культуру. А культуру ли мы производим? Вот тут вопрос сложный, потому что с помощью нашей критики очень часто поддерживается далеко не культура, а антикультура. И эта антикультура не рождает желания определенных людей помогать ей…

Интересное наблюдение. Я тоже являюсь членом экспертного жюри, которое все поносят совершенно несправедливо. Это жюри ведь не Армен Николаевич[148] назначил – его выбрали вы, его выбрал Союз. Так вот все сценарии, которым жюри отказывает в государственной поддержке, достаточно низкого качества и вполне определенной порно– и уголовной тематики, а вот те сценарии, которым мы не отказываем в этой государственной поддержке, начинают ставиться, а потом постепенно-постепенно начинают умирать ввиду отсутствия средств, а может, и по другим причинам.

Уже не раз говорил и еще раз хочу повторить: братцы, ну до каких же пор мы будем все, что происходит, терпеть, читать все эти ужасающие статьи о том, как в Латвии делают искусственные члены, что наши актрисы делают себе подтяжки (за это вообще-то они имеют право в суд подавать). А мы все это читаем, читаем о том, как на Новом Арбате построены новые бардаки. Мы знаем, что раньше в кинотеатры ходили, чтобы на заднем ряду, ну, может быть, разок поцеловаться. А теперь, когда в кинотеатрах открываются комнаты для свиданий, вы можете приходить на сеанс, а потом пойти в эту комнату, будучи возбужденными очередным «художественным» произведением… Я «родоначальник» эротического кинематографа и имею право об этом говорить. Мой фильм «Дело было в Пенькове» запрещено было смотреть детям до 16 лет. Я этим ужасно гордился. У меня героиня лежала в кровати во всей одежде, а он лежал в ватных брюках. У меня вырезали баню из «Зорь», вы все это знаете. Поэтому я могу считать себя «родоначальником» эротического кинематографа. И уж разобраться с тем, что такое эротика и что такое порнография, можно. По-моему, для этого собирать симпозиумы не нужно. Очень все просто: все, что действует на инстинкты, – порнография, а что действует на чувства – эротика. По-моему, это все просто.

У страны сейчас нет Идеи. Я не говорю, какая идея была раньше и какая нужна. Вот, говорят, ее даже поручено найти – национальную идею. Очень интересно, кто ее наконец найдет. Между прочим, раньше национальная идея прежде всего жила в кинематографе. Правильной она была или нет – она там была. И главным пропагандистом национальной идеи было кино.

Позиция

Я уверен, что создавать честные фильмы всегда было и будет трудно. Честность напрямую связана с совестью, а художественность – с талантом. Может быть, то, что происходит сейчас в нашей жизни, настолько грандиозно, беспрецедентно и необычно, что еще не нашлись люди, способные это выразить средствами искусства. Ведь и в литературе происходит то же самое. А я убежден, что все начинается с литературы.

Я думаю, что подлинный художник, пытающийся утверждать общечеловеческие ценности, всегда находится в оппозиции к государству, к правительству. Иначе он превращается в конформиста. Именно в этой оппозиции, стремящейся к идеалу, к совершенству, – предназначение художника, то есть человека, обладающего от рождения талантом. Вся беда в том, что на земле еще не существовало общество, которое бы это понимало. И поэтому так часто истинные художники подвергались репрессиям и умирали в нищете, а если и получали признание, то после смерти. Конечно, в истории есть периоды наибольшего и наименьшего благоприятствования развитию искусства. Одно дело, когда за высказанную правду тебя сажают в тюрьму или просто уничтожают, другое – когда начальство не гладит по головке, не награждает, и третье – когда тебя уничижает и журит критика. И все же сопротивление должно быть, ведь когда ты бьешь кулаком в стену: либо разобьешь кулак, либо прошибешь стену. А если ты бьешь в вату – удара не получится. Но главное – это личная ответственность перед собственной совестью и данным тебе богом талантом.

Мне кажется, что для того, чтобы фильм дошел до людских сердец, очень важна мера твоей собственной боли по поводу того, что ты показываешь. Зритель всегда чувствует, являешься ли ты равнодушным наблюдателем, демонстрируя человеческие страдания, или ты сам страдаешь и мучаешься всем своим существом. И если энергия сострадания есть в фильме, то наверняка ему суждена долгая жизнь в людской памяти. Меня всегда раздражали абсолютно благополучные и обеспеченные «художники», брезгливо рассказывающие с экрана, как невыносима, отвратительна и ужасна наша жизнь.

…есть тема, которая постоянно волнует меня. Я мечтаю когда-нибудь снять фильм о подвижничестве. О нравственной стороне подвижничества. Ведь это и главная грань творчества. Если человек делает то, в чем он убежден. Исходя из желания принести пользу – стране, народу! – он за это должен биться. Всегда и до конца!

Вот о чем я сейчас вспомнил и подумал. Давным-давно в журнале «Искусство кино» я написал небольшую статью «Долг поколения». «Как могло случиться, – спрашивал я, наверное, и себя, – что до сих пор ни один из молодых режиссеров, огромное количество которых бывшие фронтовики, награжденные орденами, хранящие дома гвардейские значки и нашивки ранений, не поставил ни одной картины о войне?» Это был 1957 год. А через 2 года появилась «Баллада о солдате» – первый фильм, который с безыскусностью настоящей поэзии сообщил миру нравственный опыт нашего поколения. Григорий Чухрай и Валентин Ежов первыми заговорили о том, что созрело в каждом из нас за годы Великой Отечественной. Об этом я написал в 1960-м в статье «От имени поколения».

Много прекрасных работ за плечами у моих сверстников, вступивших в кинематограф в 50-е. И все же, если б мне сегодня пришлось снова взяться за перо, я бы написал о «долгах поколения». Они остались, выросли, прибавились с годами. Что же мы еще сможем, успеем?..

Знаете, сейчас многие говорят, что их гноили, угнетали. Но я думаю, что вы никогда в жизни не встречали моих жалоб, при том что все мои картины, начиная с первой, бывали закрыты. Но у меня всегда оставалось право не снимать то, что я не хотел. И никто никогда не мог у меня этого права отнять. Как это можно было сделать? Заморить голодом? Но тогда были такие гонорары, соотносительно с ценами, что я мог написать сценарий научно-популярного фильма «Квадратно-гнездовая сеялка-66» или «Сооружение головного туркменского канала» и купить автомобиль. Кроме того, у меня была еще военная пенсия, так что с голоду бы не умер. Может быть, люди моего поколения именно поэтому сняли гораздо меньше картин, чем могли бы. Но я думаю, что многим из нас абсолютно не стыдно за то, что мы сняли. Вот если бы я сделал картину, подобную 95 % тех, которые сейчас делают, мне было бы стыдно перед моими учителями – Козинцевым и Эйзенштейном, хотя их уже и нет в живых. В искусстве, между прочим, очень важно, чтобы было перед кем стыдиться. А стыд тесно связан с таким понятием, как совесть. И сейчас, когда я вижу на экране воинствующее бесстыдство и огромное количество лжи, я думаю: боже мой, как же им не стыдно?

Трагедия сегодняшнего кино состоит в том, что практически невозможно создавать произведения искусства. Много подражания не лучшему Западу. Я смотрю фильмы молодых режиссеров и вижу: у них нет ни денег, ни времени, чтобы подумать. Отсюда огрехи даже у талантливых. Нынешняя система зависимости от того, найдутся ли деньги на съемку – а они находятся для создания лент, которые сулят большую денежную отдачу, а не потому, что может быть создано серьезное, высокохудожественное произведение, – ведет кинематограф к пропасти. Нынешняя система – страшнее существовавшей раньше. Мы не могли сказать все, что хотели. Но мы могли не говорить того, что не хотели. У меня ни в одной картине нет «Ура! Да здравствует!».

Для меня совершенно ясно, что кино просто нет, и каждый день это подтверждает. И на будущее нашего кинематографа я смотрю безнадежно, потому что кино стало абсолютно убыточной отраслью. Я, например, снял «Зори» за 800 000 руб. (2 серии), и за 1 год картину только у нас посмотрело 135 млн зрителей. А она идет до сих пор. Достаточно сказать, что в Китае ее посмотрел 1 млрд зрителей. Совместная с Норвегией картина «И на камнях растут деревья» стоила 2 млн руб. и 600 000 долларов. Сейчас она бы стоила 45 млрд руб. Где вы сегодня сможете собрать 45 млрд, когда большой удачей считается, если картину посмотрело 3 млн зрителей? Раньше мы бы считали, что это абсолютно провальная картина.

Когда все это начиналось, я уже знал, чем все кончится. И не потому, что я пророк, а потому что я достаточно хорошо был знаком с производством фильмов за границей. Я снимал в Чехословакии – тогда это была уже не капстрана, но законы были почти те же, – в Норвегии. А кроме того, я много раз бывал в Америке, у меня там много друзей, в том числе тот же Милош Форман. Поэтому я знал, что контроль рубля – это гораздо хуже, чем наш, идеологический контроль. У нас можно было обмануть, применить иносказание. Важно, чтобы тебя поняли зрители. Наконец, у нас можно было уговорить, потому что далеко не все начальники были идиотами. Были среди них и умные люди, которые все прекрасно понимали и сами страдали от этой системы. Не случайно, например, много прекрасных картин снято при Филиппе Ермаше. Его теперь обвиняют в травле Тарковского, а я лично знаю, что́ он принял на свою шею, для того чтобы Тарковский все-таки был, чтобы его картины увидели зрители. Знаете, что сказал мне сам Тарковский, когда мы с ним встретились за границей? Он мне сказал: «Станислав, я только теперь понял, что здесь я бы не снял ни одной своей картины – мне бы просто не дали на них денег». Уже «Ностальгию» он снимал в муках безденежья. «Жертвоприношение», после того как отпал немецкий спонсор, снимал на деньги шведского института и истратил весь годовой бюджет. А когда он снял фильм, ему сказали: «Какие 4 часа? Только 2 часа и не больше!»

Контроль денег намного ужаснее. Простите меня, тот же Коппола был дважды банкротом – это режиссер такого уровня! Я уж не говорю про молодых. При мне описывали имущество французского режиссера Паскаля Обье за то, что он не закончил фильм вовремя. Милош Форман рассказывал мне, как упрашивал продюсера дать ему возможность за 3 дня переснять финал «Кукушки». Так ему дали только 1 день, и он все-таки снял другой финал. Представление о том, что там ах как замечательно снимать картину, очень наивное. Не случайно все, кто уехал, вернулись и работают здесь.

В кино были сделаны две генеральные ошибки. Первая – это то, что отпустили прокат, который надо было оставить в руках государства. Пусть бы в кинотеатрах тоже показывали американские фильмы, но весь доход шел бы в казну. Кино и водка были двумя доходными статьями для государства. Не случайно сейчас пришли к тому, чтобы производство водки вернуть под контроль государства. Правда, я не пойму, что они теперь смогут сделать с этой монополией, ведь все заводы-то частные? А могла бы существовать точно такая же монополия проката.

Студии, работающие по новой модели кинематографа, практически являющейся копией американской продюсерской системы, в условиях невероятного повышения цен с трудом изыскивают средства на постановку фильмов. В этой системе отсутствует система взаимоотношений с прокатом. Поэтому, даже сняв картину, невозможно ее показать на экране, а значит, и получить средства на новое производство. Прокатчики предпочитают покупать по дешевке американские фильмы, естественно, весьма посредственного качества, хорошие фильмы стоят дорого, и все экраны кинотеатров заполнены третьесортной западной продукцией. Но эти деньги не попадают при существующей системе в руки кинопроизводителей. Кинематограф полностью коммерциализировался. Фильмы снимают не большие мастера, а те, у кого есть деньги. Госкино СССР ликвидировано. Никаких государственных субсидий и доли своих доходов студии не получают. В результате первым погибает детский кинематограф.

И вторая ошибка, о которой я постоянно твердил, за что и схлопотал от всех грузин, армян, молдаван и т. д. Я абсолютно не понимал тогда, почему мы, собственно, должны разрушать наш Союз? Ведь это не Союз Советских Социалистических республик, распад которого я считаю величайшей трагедией ХХ века, а Союз кинематографистов. У нас же не государственные связи, а связи творческие.

Посмотрите, что в результате: в Грузии кино не снимают, в Армении кино не снимают, в Молдавии кино не снимают, в Киргизии кино не снимают… А какие режиссеры там были! Какие картины снимали! Только потому, что был рынок. Теперь давайте для интереса посмотрим фильмографии российских режиссеров. Лиознова, Таланкин, Чухрай, Хуциев и даже такие главные разрушители, как Климов, Герман, – кто что за это время сделал? Никто ничего. Единственный, кто снимал, – это Данелия, да и тот все-таки пришел к «Орлу и решке». Что же такое случилось? Даже интересно.

В новом кино на сегодняшний день, конечно, лучшей картиной является «Кавказский пленник». Во-первых, там есть хоть какая-то нравственная проблема. А во-вторых, несмотря на то что картина трагическая, она снималась в самом начале чеченских событий, в ней есть какая-то надежда. Картина прекрасно снята оператором Лебешевым, и актеры потрясающе играют. Не случайно она выдвинута на «Оскар» от нашей страны. Мне нравится фильм «Особенности национальной охоты». Многие считают, что эта картина все же дань времени, что она оскорбляет русский народ, но я с этим не согласен. Все-таки она добрая.

Вообще я считаю, что в мире были две великие кинематографии – советская (я не боюсь этого слова) и американская. Ну, и временами – французская и итальянская. Конечно, в Америке есть потрясающие режиссеры, есть выдающиеся картины, но плохих картин у них ничуть не меньше, чем у нас, а может быть, даже больше – мы сейчас в этом убеждаемся. И шедевров ничуть не больше, чем у нас, а может быть, даже меньше. Другое дело, что нас в мире знали гораздо меньше, чем американцев. Кстати сказать, хорошие американские картины часто, как ни странно, делали выходцы из славянских стран – режиссеры Форман, Богданович, Полански…

Я считаю просто героями людей, ухитрившихся в наше время снять картину, которая имеет настоящий успех и способна доставить радость зрителям. Я сейчас говорю даже не о содержании фильма. В этих экономических условиях ни один из нас, старых мастеров, не смог бы снять картину. Ибо стоимости стали такие, что вы должны снимать очень быстро, без всяких вариантов, без всякой импровизации, 1–2 дубля – и все. Это уже действительно индустрия. И в этой индустрии нужны профессионалы на всех участках, начиная со сценария и кончая актерами и режиссерами, а не люди, одержимые нравственными идеями улучшения жизни общества и воспитания человеческой души.

Свои идеи, свое отношение к жизни я выражал через картины. Анализируя их, можно видеть, что в центре у меня находится человек, тот самый, которого называют простым. Всегда придерживался убеждения, что предназначение искусства, в том числе, конечно, русского, которое всегда было высокогуманным, в утверждении веры в жизнь. Этой идеей пронизано все мое творчество.

Мне никогда не хотелось, чтобы зритель уходил с моих фильмов благостно успокоенным или бессмысленно разочарованным. Я всегда старался тронуть его разум и душу печалью, болью, гневом. Но при этом всегда хотел, чтобы и печаль, и боль, и гнев рождали энергию действия, энергию борьбы, подводили зрителя к активной гражданственной позиции по отношению к жизни. Это и есть подлинный оптимизм, как я его понимаю. Оптимизм, издавна присущий гуманистическому искусству.

Самое большое отвращение у меня вызывает предательство. К сожалению, мы живем сейчас в атмосфере широко распространенного предательства – самих себя, собственных убеждений, коллег и друзей. Проявляется это по-разному – и в идеологическом перекрашивании, и в стремлении уничтожить коллег по профессии, и в самовозвеличивании. Самое страшное предательство – самого себя. Я – за честность перед самим собой и собственной совестью. В нашей нынешней жизни самое главное и самое трудное – остаться самим собой. Я и стараюсь оставаться самим собой.

Я прекрасно понимал, что так жить, как мы в то время, нельзя, что все это надо переделывать, конечно, только очень разумно. Но когда человек сегодня говорит одно, а завтра совершенно противоположное – я не могу, я не воспринимаю. Я больше всего в жизни, могу сказать совершенно прямо, ненавижу перевертышей. Ненавижу. Надо уметь отвечать за свои поступки. Если ты не можешь ответить за свои поступки просто перед любым человеком, ты ничего не стоишь, ты для меня уже не человек. И говорить, что сегодня… видите ли… ввиду обстоятельств я вел себя так, а сегодня так… Все, в общем, это определить может только суд совести. Я понимаю, что бывают обстоятельства, когда человеку приходится для сохранения жизни вести себя не так, как он бы хотел. Габрилович об этом сказал очень прекрасно: «Мы все были недостаточно смелы для того, чтобы стать трупами». Я с ним согласен. Но можно по-разному оставаться жить, не предавая, не продавая свою совесть и душу.

Критика, скажем, элитарная ко мне равнодушна (я это констатирую спокойно). Наверное, я ее даже раздражаю, сержу своей, что ли, «элементарностью», «понятностью», «с ним-де все ясно». Но это меня не сбивает. Считаю, что, если человек делает то, в чем он убежден, исходя из желания принести пользу (стране, народу!), он за это должен биться.

Я стремлюсь соединить личное с тем, что происходит сейчас. Беру литературу плюс личный опыт. Я – излагатель, более или менее квалифицированный.

Когда-то человек, поверив в бога, почувствовал свой долг перед Творцом. Сегодня мы должны хотя бы осознать свою ответственность перед собой, перед близкими, перед обществом.

Режиссура

Как стать режиссером кино? Сначала нужно прожить определенную часть жизни. Ибо я считаю, что поступать во ВГИК на режиссерский факультет прямо со школьной скамьи бессмысленно. О чем же ты будешь рассказывать зрителям, если ничего сам не пережил. И еще одно. Человек может заниматься этой профессией, когда поймет, что ничем другим заниматься не может. Он должен быть переполнен потребностью рассказать людям что-то, он должен чувствовать, что имеет право занимать внимание других людей.

Очень важно для режиссера быть наблюдательным – режиссер должен видеть и замечать то, чего не видят другие. И, конечно, режиссер должен быть чутким и даже чувствительным к чужим болям и радостям. Он должен быть гражданином. Чтобы иметь право разговаривать с миллионами зрителей, нужно заработать это право и собственной биографией. Нужно знать жизнь, знать заботы людей.

Я работаю режиссером. Но говорить о себе – «я режиссер», «я художник», по-моему, все равно что сказать: «Я большой, хороший человек», – а это по меньшей мере нескромно.

Важное для режиссера качество, на мой взгляд, – постоянная потребность в общении с людьми (с этим у меня, кажется, все в порядке). Причем в общении не праздном… Я что-то интересное прочел, услышал, узнал и не могу не поделиться этим интересным минимум с десятком знакомых, близких и дальних. Самому же мне интересно каждое новое слово, каждая живая мысль из уст другого человека, где бы я его ни встретил, кем бы он ни был. Я, наверное, поэтому горжусь «пятеркой», которую поставил мне Г. М. Козинцев за этюд «Конец света». Буквально вчера, разбирая в «домашнем архиве» визитные карточки, скопившиеся у меня за долгие годы, я поразился: скольких же людей я знаю. Это только обладатели «визиток», то есть один на несколько сот! И каждый дал мне что-то неведомое ранее, добавил нечто к моим представлениям о жизни, чего я ранее не знал, помог осмыслить дела и явления, вчера еще чужие для меня.

В конце концов, не в этом ли и заключена соль, душа нашей профессии? Рассказывать людям про людей! Интерес человека к человеку неиссякаем. Нет такой сферы жизни, про которую можно было бы сказать: ну, тут всем все известно.

Можно, казалось бы, любую вещь поставить, призвав на помощь профессиональный опыт… Но будто какой-то замок в тебе запирается, и ты не берешься за работу. Мучаешься, ищешь, пока не решишь, что это – самое главное для тебя как человека. Ведь должно же такое найтись, прийти!.. Да, бывает ощущение, что вот-вот «что-то» упадет с неба!.. Как «упал» (нечаянно-негаданно!) сценарий «Доживем до понедельника». Как пересеклась с моей жизнью повесть «А зори здесь тихие». Ведь многие годы я думал, мечтал снять картину о девчонках (произношу это слово с гордостью) на войне.

Странно, чем больше сделал, тем больше опыт… но от этого не становится легче! Труднее. И не из боязни сделать хуже. (Хуже можно сделать всегда!) Страшно заранее, заведомо опускаться на более низкий уровень.

Я никак не решусь один писать оригинальный сценарий – наверное, это не мое дело. Очевидно, я не могу выразить свои мысли – сначала в литературе, потом в кино. Но если есть писатель и книга, я не люблю, чтобы кто-то стоял между ними и мной. Беру литературу и личный опыт. Важно, чтобы совпадало главное, чтобы непременно присутствовало мое желание высказаться по этому поводу. Именно своим опытом и абсолютно личным отношением к теме я смог проявиться в своих картинах, будь то «Зори» или «Белый Бим».

Почему нашему поколению очень трудно? У нас были другие боги… Режиссура для нас не была профессией – это род деятельности, такой она и должна быть с моей точки зрения.

Многие молодые режиссеры совершенно не думают о нравственном результате фильма. Снять, смастерить половчее и занятнее. А нужен ли именно этот фильм людям? Зачем? Что он прибавит к доброму в нашем мире? Многие у нас готовы снимать что угодно. Любое кино! Поэтому их подчас и невозможно узнать, запомнить.

Я убежден, что культура не может существовать без помощи государства. Государство обязано взять на себя заботу об искусстве, ибо общество нельзя называть цивилизованным, если оно не помогает образованию человека, его духовному развитию, воспитанию его души. Сейчас у нас в кинематографе зачастую и государственные, и спонсорские деньги вкладываются в то, что мешает человеку быть человеком, что развращает его, ухудшает его нравственное состояние, способствует разрушению морали. В цивилизованном мире существуют различные фонды, создаваемые на средства состоятельных людей. Такие фонды, к примеру, позволяют людям бесплатно посещать музеи и библиотеки, организовывать культурные акции, способствовать образованию. Государство не обкладывает эти фонды налогом, так как считает, что именно здесь деньги помещены наилучшим способом с наибольшей пользой для человека. А у нас сейчас крупнейшие музеи, библиотеки, я уже не говорю о театрах и киностудиях, вынуждены любыми способами сами зарабатывать деньги, чтобы выжить. Я думаю, что деловой человек по-настоящему может стать нужным обществу, если сам обладает высокой культурой. Думать только о том, чтобы заработать очередной миллион, по-моему, просто скучно.

Любопытнейшую и даже трогательную форму поддержки киноискусства я обнаружил в Исландии. Национальный кинематограф там только зарождался. Я спросил у режиссера – кстати, выпускника ВГИКа, – на что же может существовать кинематограф в этой крохотной стране с населением 180 000? Оказалось, конечно, помогает государство, но немалый доход приносит и зритель, который находит патриотичным посмотреть фильм своей страны. Он ощущает себя при этом гражданином и патриотом и платит деньги за первый, второй, иногда даже третий просмотр одного и того же фильма, таким образом субсидируя развитие кинематографа своей страны. Я совершенно не призываю из патриотических чувств смотреть все отечественные фильмы. Это может сегодня оказать разрушительное воздействие на зрителя. Но если бы все кинотеатры показали фильмы А. Тарковского, а все люди сочли бы своим долгом посмотреть их, тем самым поощряя материально развитие отечественного киноискусства, разве не принесло бы это пользы и зрителям, и делу? Однако мы преуспели по части критики над советским кинематографом, признанным в мире великим и новаторским. К примеру, в последнее время некоторые кинокритики пытаются изобличить С. Эйзенштейна в конформизме и угодничестве, а приезжает Годар и сразу же в своем интервью называет его величайшим режиссером мира.

Я думаю, что смысл деятельности художника не только в том, чтобы быть в оппозиции и указывать на болячки общества, но и в том, чтобы рождать у людей ощущение идеала, надежды, энергию жизни. Сегодня весь наш кинематограф совершает то, что даже с христианской точки зрения является самым страшным грехом. Нет-нет, я не о порнографии и насилии. Дело в том, что многие современные фильмы рождают в душах людей уныние, которое полностью, без остатка парализует человека, опустошает его. Я не устану повторять, что в конце XX века очень просто убедить человека в том, что жить не стоит. Разными причем способами. Можно истерзать его страхом перед якобы неизбежной атомной катастрофой, оглушить экологическими проблемами, запугать мрачными прогнозами астрономов и энергетиков. А можно внушить и полнейшее равнодушие ко всему происходящему: мол, какое тебе дело, например, до гибели Вселенной, ведь до этого еще 20 000 лет; какое тебе дело и до гибели половины человечества в ядерной войне, ежели есть шанс «просочиться» в другую половину. На мой взгляд, это недостойно художника. Если тебе кажется, что жизнь безысходна, отвратительна и ужасна, уйди сам и не мучай других, у каждого из них хватает своих страданий. Я отнюдь не ставлю этим под сомнение существование трагедии. Но главное в трагедии – это катарсис, очищение через сострадание и ужас. Катарсис не вызывает чувство уныния, он рождает желание и силы противостоять, он возвышает тебя, и ты понимаешь, насколько ответственно быть человеком.

Авторское сострадание, искреннее, неподдельное, – это еще один – важнейший – исток долгой жизни фильма. Ведь всякое произведение искусства живо сочувствием аудитории. А без авторского сострадания оно невозможно. Со-чувствовать! Вместе чувствовать. Стало быть, сочувствие, понимаемое широко, должно рождать влечение зрителей к герою.

В «Белом Биме» особо важные эпизоды, сверхзадачу которых я определял как «уроки нравственности», не тронули бы зрителя, если бы они не вызвали в нем сопереживания, основанного на доверии к Вячеславу Тихонову, к герою, им созданному.

Я чрезвычайно дорожу аплодисментами, которые услышал в Венеции на показе «Зорь»… Был международный фестиваль – многоязычный, чопорный. В зале, где было «темно» от смокингов, шел наш фильм (на русском языке с итальянскими субтитрами), о старшине Васкове и девушках-зенитчицах. Я был убежден в неминуемости провала. Вернули меня к жизни аплодисменты, раздавшиеся в тот момент, когда Женька Комелькова ударила прикладом фашиста, спасая Васкова. Аплодировали не нам, не фильму – сочувствовали Женьке Комельковой, ее поступку. Значит, эмоции победили предубеждения!

Когда-то я услышал определение счастья, с которым абсолютно согласен: «Счастье – это когда труд дает человеку хлеб и радость». В сегодняшней обстановке я окончательно понял, что в свое время все в кино – от осветителей до актеров – работали задаром с точки зрения истинной оценки уникальности и результатов этого труда. Но почему же не жаловались? Именно потому, что на хлеб, в общем, хватало, а работа приносила радость, давала возможность путешествовать, общаться с множеством людей, ни о какой скуке, ни о каком унынии даже в самые тяжелые моменты не могло быть и речи. Истинную радость дает только творческий труд, когда человек осознает свою уникальность, незаменимость, а творческим можно сделать любое дело. Я думаю, что трагедия моего поколения ныне состоит в том, что мы не умеем работать просто за деньги, мы не можем стать абсолютными «профессионалами», когда главное значение имеет не смысл работы, а только его выгодность. Я читаю предлагаемые мне сценарии, я слышу об огромных гонорарах за их постановку, но не могу и не хочу превращаться в «профессионала», который добротно и лихо сделает картину об очередном изнасиловании или о благородном мафиози. А литературный материал, по которому мне бы хотелось сделать фильм, пока найти не удается.

Что снимать – вот в чем вопрос. Ведь, в общем-то, я снимал литературу, а где современная литература? Нет. И честно говоря, я даже не знаю, что снимать. Я хотел было снять картину о предательстве и даже предложил эту тему на телевидении. Сказал: «Давайте снимем серию фильмов о “перевертышах”, причем начнем с самых маленьких людей, а закончим самыми большими». Это была бы фантастическая картина. Но на меня посмотрели, как на сумасшедшего, и сказали: «Иди-иди отсюда».

…Я только что говорил о своем отвращении к предательству. Если бы удалось найти что-нибудь интересное на эту тему в литературе, я бы взялся за картину. Пока не найду материал, который бы меня увлек, снимать не буду. Тем более что боюсь: могу снять то, что придется не по нраву прокатчикам, снимать же им на потребу не стану. Поэтому сижу на острове, читаю иногда сценарии, а главное – ловлю рыбу.

Сегодня бюджеты у картин нищенские. Мой фильм «И на камнях растут деревья» стоил 2 млн старых руб. и 600 000 долларов. Но зато в кадре все было подлинное. Только 1 корабль, который строили специально для фильма, стоил 150 000 руб. Но их было 2… И замечательные костюмы художника Эльзы Рапопорт! Мечи ковал в Суздале мастер, знавший секрет дамасской стали. При умном хозяине все сделанное для того фильма обязательно бы хранили. Слава богу, хотя бы 2 наших корабля уцелели – остальное просто пропало. К счастью, в Петербурге в этнографическом музее висят костюмы той же Эльзы Рапопорт из нашей картины «Герой нашего времени», там подлинные детали – серебряные кавказские пояса, бурки, платья. Помню, над нами смеялись, когда мы поставили Бэлу на котурны. А котурны тогда надевали, чтобы не испачкаться в грязи. Вот так мы все тщательно изучали и воспроизводили на экране… сейчас так работать невозможно…

Тихонов (телеграмма из Ялты в Высоцк, 22 апреля 1991 года)

Поздравляем тебя, затворник, создатель шедевров, с днем рождения. Будь здоров, живи долго и вновь возвращайся. Опустели без тебя экраны. Отец родной, обнимаем, Илья, Матвей, Слава, Иван Иванович.

Островные частушки

Посвящается Нине Меньшиковой

До двухтысячного года

Я хочу с тобой дожить,

Да поможет нам природа

Перестройку пережить.

Мы в окошечко глядим,

Лодочка качается.

Рыбой всех омолодим,

Пусть себе питаются.

На востоке солнце всходит

Почему-то каждый день,

Возле грядок Нина ходит,

А меня сгубила лень.

Письмо В. М. Шумскому[149]

О. Высоцкий, 20 сентября 2000 года.

Дорогой Слава!

Наконец-то, преодолев все свои физические и психические недуги, а также бесконечную, фантастическую лень, которая находит оправдания именно в этих недугах, – я уселся за машинку.

Я всегда предполагал, что для меня самым трудным временем в жизни будет старость. Я совершенно не способен переносить это состояние. И дело тут не только в физической немощи, но и в постепенно растущей уверенности в бессмысленности земного существования. Окончательно не поддаться этому чувству обреченности и безнадежности не дают только близкие люди и уверенность, что ты им нужен. Недавно я вычитал, что «старость – это отсутствие цели»! Мне кажется, что это очень верно.

К сожалению, у нас отняли цель и в глобальном, и в персональном смысле. Ибо жить ради того, к чему призывают нас сегодня, для нашего поколения (так мне кажется) бессмысленно и невозможно.

Пусть многое из того, чем мы жили, было ложно, но в главных своих проявлениях оно было осмысленным и достаточно высоким.

А сейчас в этой огромной сточной канаве, в которой мы все оказались, окруженные невероятным количеством лжи, грязи, пошлости, бесстыдства на всех уровнях существования, пытаешься найти хотя бы небольшой кусочек суши, чтобы сохранить в себе хоть что-то светлое, простое, человеческое.

Прости, что я зафилософствовался. Я уверен, что за этими строчками ты увидишь гораздо больше того, что я пытаюсь бессвязно выразить.

Я недавно стал спрашивать своих знакомых, когда вы последний раз слышали, чтобы кто-то сказал: «Мне стыдно»! Никто не сумел привести пример употребления этого слова.

В обществе потеряно это чувство и само слово. Это же страшно.

В нашей далеко небезгрешной жизни оно присутствовало всегда.

В нашей жизни всегда на первом месте стояло слово «должен» и только потом – «хочу». Сейчас все наоборот.

Да господи, сколько таких примеров из всех областей современной жизни я могу привести.

На каждом шагу: гадость, гадость, гадость.

Даже воровство стало каким-то гадостным. Для наглядности я посылаю тебе фото той яблоньки, которую у нас выкопали.

Ну, хватит. Как говорила старушка Анна Филипповна: жить трудно, а доживать надо.

Вот на основании не слишком вразумительных рассуждений могу обобщить мое сегодняшнее психическое состояние как состояние непреходящей бессильной ярости!

В смысле же физического состояния: никакие лекарства ничему не помогают, и сердце пребывает в состоянии невозможности обеспечить самые простые физические действия. Да к этому еще прибавилась разболевшаяся нога, так что уже почти месяц мне приходится дружить с костылями. А в результате: сердце + костыли и боли, даже мне не дающие спать, не дают возможности совершать необходимые, хотя бы для собственного обслуживания, действия. А это, прости меня, уже полное безобразие.

Прости меня, что я пишу тебе об этом, если хочешь знать, то мне становится стыдно за все эти мои жалобы, когда я вспоминаю тебя и Лялю. А вспоминаю я вас достаточно часто. Мысли о вас помогают мне преодолевать себя и краснеть за свои унылые мысли и свое поведение.

Я прерываюсь, потому что дальше все же должен написать что-нибудь более веселое о нашей жизни. А сидящая напротив меня за пасьянсом Нина Евгеньевна сказала: «Ну, ты как начнешь, так не остановишься, а я хочу есть».

Надеюсь, что после обеда я развеселюсь.

* * *

О. Высоцкий, 21 сентября 2000 года.

После обеда, за которым я позволил себе выпить небольшую бутылочку пива «Афанасий», писать уже не захотелось, захотелось спать.

Поэтому продолжаю на следующий день.

В результате всех хворостей жизнь моя сильно регламентирована.

Ты не поверишь, но вот уже почти месяц я вообще не выходил в море и не ловил рыбу. С рыбой вообще стало плохо. Судака почти не было. Поймал за все время двух маленьких. Лещ так и не начал брать. У меня есть друг, сосед, который аккуратно докладывает мне обстановку. Большой рыбы в уловах почти нет. Конечно, окуней, и плотву, и другую мелочь по здешним характеристикам ловить можно, даже просто с берега. Так что кот питается только свежей рыбой.

Сразу о коте. Этот подонок совершенно скурвился. Ночевать не приходит. Дерется с местным «хунвейбином» (страшным диким котом) из-за баб насмерть. Раны были такие, что пришлось возить к ветеринару зашивать. Клочья шерсти остаются на местах боев килограммами. А вообще он благороден. Отбил у врага его только что родившую жену. Усыновил котенка. Платит алименты за чужого ребенка и грозится взять ее с собой в Москву. Существо он потрясающе умное, все понимает и демонстрирует иногда свою любовь и мне, и Нине так, что плакать хочется. Когда он пропадает, я теряю последние остатки веры в жизнь.

Рыба, конечно, все равно есть, потому что мои друзья-рыбаки ее исправно ловят в свои сети.

В этом году много грибов, которые мы опять же не собираем, нам их дарят или продают. Много ягод: черники, малины, клюквы. Но и этим мы не занимаемся. В крайнем случае покупаем. Очень много рябины. В прошлом году не было ни одной ягодки. Так что рябиновку заготавливаем. Беда только, что пьянство приходится совсем забросить. Это ужасно.

Нина очень много и весьма успешно копается в земле. Так что есть чем любоваться. Глянешь в окно – и очень красивые цветы тебя приветствуют. Самое удивительное, что, несмотря ни на что, солнце всходит все в том же месте, и каждый восход по-своему красив, иногда до умопомрачительной степени. Я тут же вспоминаю тебя. И смотрю на все это как бы твоими глазами.

В нашем сегодняшнем состоянии только и есть чему радоваться – это природа. Опять же где-то вычитал: «Почему я любуюсь деревом и почему мне так хорошо? – Потому что я не жду от него никакой выгоды, а просто любуюсь, не прося ничего взамен». Очень актуально по отношению обстоятельств сегодняшней нашей жизни в стране.

Месяца 3 назад пришла мне в голову идея снять к своему 80-летию фильм. И стал я заниматься поисками сценария. Вышел на такого автора Залотуху. Думаю, что это очень талантливый человек. Познакомился, получил сценарий, первую половину читал с восторгом, а потом как-то все развалилось. Пытался с ним связаться, но пока не смог. Все же надежды не теряю. Очень бы хотел, чтобы ты тоже прочел. Потому что не оставляю надежды привлечь и тебя. Мы бы взяли молодых помощников и тряхнули стариной на удивление всей этой современной швали.

29 сентября ко мне снова прилетит мой австралиец. Ему очень у нас понравилось. Оказывается, что жить у нас на доллары раза в 3 дешевле, чем в Австралии. Правда, он не понимает, что мы живем не на доллары.

Зато у нас открылся в порту огромный терминал, куда привозят настоящее французское вино. Очень хорошее. Без этого нам тут ну никак нельзя. Правда, мы все же довольны, что это не нефть. Иначе с рыбой пришлось бы проститься.

Дорогой Слава, я кончаю. Конечно, есть о чем писать, но уже нет сил. А так хочется поговорить.

Целую тебя и Лялю. Я хочу, чтобы вам хоть немножко было полегче. Нина обнимает, Семен[150] тоже.

Итоги

Я сделал 8 фильмов, 3 из них – двухсерийные, так что можно считать, что 11. Не мне судить их. Одно только могу сказать, что я никогда не делал ни одного фильма, который бы мне не хотелось делать и, даже больше, который не представлялся бы мне самым главным в тот момент, когда он замышлялся и делался.

Я все свои картины снял с оператором Шумским. Он тоже фронтовик, тоже инвалид войны. Мы учились во ВГИКе вместе и дипломную работу снимали вместе. И я ему очень многим обязан, потому что он не только оператор, но в огромной степени соавтор моих картин. Я не могу не вспомнить сегодня совершенно замечательного человека – Сережу Серебренникова, моего художника, который тоже сделал со мной все картины. Он тоже фронтовик. Поэтому все это нас объединяло. Конечно, я не могу не вспомнить директоров – Яшу Сапожника и Григория Рималиса. К сожалению, Григогия Рималиса тоже нет. Это были совершенно замечательные директора картин. Конечно, про всех я говорить не могу. Но я не сказал еще о человеке, который был мне очень близок и как друг, и как товарищ с института, – о Кирилле Владимировиче Молчанове, с которым мы сделали практически все картины. Но он ушел из жизни. И поэтому 2 картины я сделал без него. Ему я тоже очень многим обязан, потому что это была музыка для фильма, а не для того, чтобы прославить себя. Это была музыка, которую он отдавал фильму, а благодаря этому фильмы тоже имели большой успех. Постольку-поскольку главным проводником того, что я хочу сказать в картине, являются актеры, актеры для меня – святые совершенно люди. Я не боюсь сказать, что я всех их очень люблю. И надеюсь, что они меня тоже любят.

* * *

Когда я оглядываюсь назад, то вижу, что прожил очень интересную жизнь. Жизнь, в которой осуществились совершенно невероятные мечты.

Ну, подумайте сами? Мог ли я, мальчишка с 1-й Миусской улицы, бегавший смотреть в клубе Каляева или знаменитой Зуевке на смешного человека в больших роговых очках, выделывавшего невероятные трюки на белом полотне экрана; мальчишка, восхищавшийся не менее смешным, а порой и грустным человечком в котелке, с тросточкой и неизменными усиками, которому подражали клоуны в цирке и мальчишки во дворе, предположить тогда, что через много лет я встречу в Каннах сильно постаревшего, но такого симпатичного Гарольда Ллойда, и он будет долго удивляться тому, что я знаю его, и не только по старым картинам, но и потому, что его изучают во ВГИКе, хотя напрочь забыли в его родной стране? Для него это будет странно, для меня – нет. Мог ли я подумать, что в Венеции увижу живого Чарли Чаплина и смогу прикоснуться к его руке. Или, например, можно вспомнить, как мы – я, Бондарчук, Озеров – по приглашению гильдии режиссеров США летели в «Боинге» первым классом над Америкой и вдруг узнали, что в туристическом классе летит сама Бет Дэвис! Естественно, мы ее тут же пригласили в первый класс и проговорили с ней всю дорогу. И таких встреч у меня было огромное количество. Я посчитал как-то, что я был в 56 странах, и в некоторых помногу раз, познакомился с массой людей.

Я ведь действительно ископаемое. Я – кум Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой. Мы с ней вместе крестили ребенка – Аню Дмитриеву, дочку мхатовского художника Владимира Дмитриева. Теперь она чемпионка по теннису. Я жил у Книппер в Ялте и в гурзуфском ее доме. Тарханов, Качалов, питерцы Скоробогатов, Чесноков и Толубеев – какие актеры!

И много других чудес произошло в моей жизни. Именно о чудесах думал я не так давно, когда мы сидели рядом с Иваном Дмитриевичем Папаниным в Кремле и вместе с ним из рук Председателя Президиума Верховного Совета получали награды. Разве мог я, погибая в болоте и видя глаза погибавшей вместе со мной и такой же беспомощной лошади, представить себе, что через много лет буду сидеть на почетных местах в музыкальном центре Лос-Анджелеса рядом с Кингом Видором и Рубеном Мамуляном и услышу со сцены, что фильм «А зори здесь тихие» признан Академией киноискусства Америки одним из 5 лучших фильмов мира и ему присужден «номинейшен» премии «Оскар»? А каково было мое радостное удивление, когда я совсем недавно узнал, что моим фронтовым товарищем был человек, который последним прикоснулся к Гагарину перед полетом в космос[151]. А разве не чудо, что я, как и все мои современники, с помощью телевидения стал свидетелем и очевидцем этого полета. И мне посчастливилось познакомиться и разговаривать с человеком, который, первым освободившись от земного притяжения, остался таким земным, близким и дорогим каждому из нас. И еще много, много чудес произошло в моей жизни.

Да, мне повезло, я занимаюсь своим любимым делом. Я был знаком со многими замечательными интереснейшими людьми. Я много путешествовал и по своей стране, и за ее рубежами. И было еще много, много всего интересного и хорошего. Но я твердо знаю, что тот, кто не ведал вкуса последнего куска черного хлеба, кто не испытал горя и страданий, – никогда не почувствует вкуса простого человеческого счастья. Люди моего поколения благодаря пережитому не стали пессимистами и нытиками. Они любят жизнь потому, что знают цену каждому прожитому дню, каждому куску хлеба.

Обо всем этом я пытаюсь рассказать в своих картинах. Не скрою, что высшей наградой для меня и моих товарищей всегда останется то, что, например, «А зори здесь тихие» посмотрели за год 135 млн людей в нашей стране или то, что когда через 20 лет фильм «Дело было в Пенькове» тиражом 1 500 копий был снова выпущен на экраны страны, то залы были опять заполнены зрителями.

И еще я горжусь дарственной надписью, которую сделал на своей чрезвычайно серьезной и абсолютно мне непонятной книге мой школьный товарищ, доктор физико-математических наук, с которым мы встретились на просмотре «Белого Бима» через 36 лет после окончания школы. Он написал: «Стасику Ростоцкому, который остался таким же, каким был в дни нашей юности, только стал очень сильным в защите добра». Мне бы очень хотелось, чтобы это было правдой. Я думаю, что самое страшное в жизни – это одиночество. И я счастлив, потому что, мне кажется, у меня много друзей, и знакомых и незнакомых. И тем и другим так хотелось бы пожать руку и быть достойным их доверия.

А для этого надо, наверное, совсем немного: надо любить землю, на которой ты родился, и людей, которые на ней живут; и быть верным и этой земле, и этим людям в дни любых невзгод и в дни великих праздников.

С одной стороны, все мои фильмы – любимые, но одновременно они все нелюбимые, потому что в кино снять один фильм дважды нельзя, а после окончания съемок всегда все хочется переделать. Даже когда ты чувствуешь, что что-то получилось. Я вам честно скажу, что когда я посмотрел картину Калатозова «Летят журавли», а я снимал в это время «Дело было в Пенькове», то пришел в монтажную и сказал: «Все, что мы снимали, надо уничтожить. Так делать картины больше нельзя. Надо снимать так, как сняли “Летят журавли”». Причем самое смешное, что снимать эту картину должен был я. Но я никогда не пожалел о том, что ее делали другие, потому что так снять ее я бы не смог. На этой картине нашли друг друга гениальный оператор Урусевский и Объектив-18, который захватывает огромное пространство, создавая экспрессивный ход. Ну и, конечно, прекрасные артисты играли. Да и история сама замечательная, поэтому и картина вышла очень хорошая.

Если говорить о моих фильмах, то я, в общем-то, снимал традиционный кинематограф. Что довольно-таки странно, потому что начинал я с девиза: «Искусство должно быть яростным!» И вот в картине «Летят журавли» я увидел эту яростность. И свои фильмы мне показались какими-то тихими, немножко даже размазанными. Я никогда не считал себя не то что великим, но даже выдающимся режиссером, я считал себя нормальным профессионалом, который делает свое дело. Многие думали, что я шучу, когда говорил, что моя профессия – рыбак, а хобби – режиссура. Я вообще считаю, если человек начинает себя переоценивать, относиться к себе без юмора, то он кончился, ничего хорошего в этой жизни он уже не сделает.

С профессиональной точки зрения самая главная картина для меня, пожалуй, «Доживем до понедельника», которую мы сняли по тем временам в рекордно короткий срок – за 4 месяца. Это все-таки настоящий кинематограф. Не случайно замечательный американский режиссер Рубен Мамулян, который сделал в свое время «Королеву Христину», сказал мне: «Сташек, спасибо тебе за то, что ты прошептал мне на ухо такой нежный фильм». Я считаю, это замечательный отзыв.

«Дело было в Пенькове», «Майские звезды», «На семи ветрах», «Доживем до понедельника», «А зори здесь тихие», «Белый Бим Черное ухо», «И на камнях растут деревья», «Жизнь Федора Кузькина». Плюс ленты, которые я сделал под псевдонимом Степан Степанов: «Эскадрон гусар летучих» – я его делал не целиком, но солидно переделывал, наполовину снимал, затем – «Профессия: киноактер» и «Зимние этюды», которую сделал для французского кино. Этого, конечно, мало. Почему? Отвечая, хотел бы вспомнить свой разговор с Ильей Эренбургом, которого однажды спросил: «Вы пишете все, что хотите?» «Нет, не все, – ответил он. – Но я всегда могу не писать того, что не хочу». Этим тезисом я всегда руководствовался. Может, не все сказал, что хотел. Многого не сделал. Но никогда не делал того, что не хотел. И говорил то, что хотел сказать. Никогда не был равнодушен. Может, немножко переоценивал свои работы, но мне всегда казалось, что идеи, заложенные в создававшемся фильме, – самое главное, что в тот момент надо было сказать.

Конечно, мне, как и другим, выпала доля работать в нелегких условиях. Иногда приходилось идти на какие-то уступки. Но даже поправки, которые я внес в свои фильмы по требованию определенных организаций и людей, и то не стал бы изымать. Ведь если я не смог отстоять свои работы тогда, то зачем демонстрировать смелость задним числом? Для меня это аморально.

Если бы я делал свои фильмы сейчас, то, вероятно, сделал бы их такими же. Но ныне они имели бы совсем другую цену, хотя бы для меня. Книга «Дело было в Пенькове» существует и поныне – по ней можно было бы сейчас поставить фильм. Но именно тогда в нем были подняты проблемы, болезненные для общества: он был социально значимым. Вот в чем ценность этой и других лент. И все они были правдивыми. Поэтому живут.

Когда ты живешь среди вечной природы, а здесь природа вечная, она настраивает на философский лад, и начинаешь думать, ты зря или не зря прожил свою жизнь. Я думаю, что самое главное качество, чтоб человек испытывал удовлетворение от жизни, – это его нужность другим. Думаю, что я в своей жизни очень многим людям был нужен, не только близким, не только дорогим мне людям, но и людям, которые, кроме моего имени, ничего не знали. Вот это ощущение нужности тоже дает какие-то большие силы в жизни. А если говорить о званиях – я всегда говорил, что самое главное мое звание и самое дорогое – это гвардии рядовой 6-го Гвардейского кавалерийского корпуса, и у меня есть такой значок – заслуженный рыбак России.

Я очень верю в природу, очень люблю природу, природа и животные никогда не лгут, они учат прекрасному, это всегда красиво, всегда облагораживает душу. Есть много вещей, на которых можно держаться. Мне кажется, что очень важно делать кому-то добро, стараться помочь в чем-то – это очень помогает жить. Что характерно для нашего поколения – мы все очень любим жизнь, мы не стали пессимистами, несмотря ни на что, мы ценим каждую секунду, потому что боимся ее потерять. Сколько ни храбрись, все-таки действительно мы – уходящее поколение, нас осталось слишком мало, но мы не перестаем верить в жизнь. И в своих картинах я стремился, даже несмотря на трагический финал, чтобы у зрителя рождалось не желание пойти и застрелиться по мере возможности. Это очень важно – не потерять веру в жизнь!

Фильмография

1. «Пути-дороги» (дипломная работа С. Ростоцкого, 1952; на экраны не вышла).

2. «Таинственная находка» (второй режиссер, 1953).

3. «Земля и люди», по мотивам рассказов Г. Троепольского «Из записок агронома», 1955 (в прокате – с 1956), 103 мин., ч/б. Режиссер – С. Ростоцкий, автор сценария – Г. Троепольский, оператор – Г. Гарибян, художник – Б. Дуленков, композитор – К. Молчанов. В ролях: П. Алейников, И. Арепина, А. Егоров, Е. Кривцова, М. Пуговкин, В. Телегина, П. Чернов. Киностудия им. М. Горького.

4. «Дело было в Пенькове», по повести С. Антонова, 1957 (восст. 1973), ч/б, 93 мин. Режиссер и автор сценария – С. Ростоцкий, оператор – Г. Гарибян, художник – М. Фатеева, композитор – К. Молчанов, текст песен – Н. Доризо. В ролях: М. Менглет, В. Тихонов, С. Дружинина, В. Ратомский, В. Телегина, Ю. Медведев, В. Трошин. Киностудия им. М. Горького.

5. «Майские звезды», 1959, 95 мин., ч/б. Режиссер – С. Ростоцкий, автор сценария – Людвик Ашкенази, оператор – В. Шумский, художник – Х. Угер, композитор – К. Молчанов, текст песен – Н. Доризо. В ролях: А. Ханов, Миша Станинец, Я. Дитетова, Здненек Дите, Ю. Белов, В. Тихонов, М. Пуговкин, Я. Брейхова, Л. Быков. Киностудия им. М. Горького и БАРРАНДОВ (Чехословакия).

6. «На семи ветрах», 1962, 106 мин., ч/б. Режиссер – С. Ростоцкий, сценарий – С. Ростоцкий и А. Галич, оператор – В. Шумский, художник – С. Серебреников, композитор – К. Молчанов, текст песен – А. Галич. В ролях: Л. Лужина, С. Пилявская, В. Тихонов, К. Лучко, В. Заманский, В. Невинный, С. Лужинина, Л. Быков, С. Крамаров, А. Ромашин, Л. Чурсина. Киностудия им. М. Горького.

7. «Зимние этюды», фильм-концерт, 1963, 28 мин., цв., панорамный, стерео. Режиссер – С. Ростоцкий, оператор – М. Якович, ансамбль скрипачей под руководством Ю. Реентовича исполняет «Полет шмеля» Н. Римского-Корсакова, «Мартовский хоровод» Г. Динику, «Аве Мария» Ф. Шуберта. Киностудия им. М. Горького.

8. «Герой нашего времени», по одноименному роману М. Ю. Лермонтова (дилогия: первый фильм – «Бэла», второй фильм – «Максим Максимыч. Тамань»), 1965, 1966, в прокате – 1967, 185 мин., цв. Автор сценария и режиссер – С. Ростоцкий, оператор – В. Шумский, композитор – К. Молчанов, художник – П. Пашкевич. Соло на виолончели исполняет М. Ростропович. В ролях: В. Ивашов, А. Чернов, С. Светличная, А. Орлов, Н. Бурляев, С. Пилявская, С. Хитров, Б. Савченко. Киностудия им. М. Горького.

9. «Доживем до понедельника», 1968, 106 мин., ч/б. Режиссер – С. Ростоцкий, автор сценария – Г. Полонский, оператор – В. Шумский, художник – Б. Дуленков, композитор – К. Молчанов, текст песен – Н. Заболоцкий. В ролях: В. Тихонов, И. Печерникова, Н. Меньшикова, М. Зимин, О. Жизнева, О. Остроумова, И. Старыгин, Л. Соколова, В. Телегина. Киностудия им. М. Горького.

10. «А зори здесь тихие», по одноименной повести Б. Васильева, 1972, 2 серии, 190 мин, ч/б + цв. Режиссер – С. Ростоцкий, авторы сценария – Б. Васильев, С. Ростоцкий, оператор – В. Шумский, художник – С. Серебреников, композитор – К. Молчанов. В ролях: А. Мартынов, Е. Драпеко, Е. Маркова, О. Остроумова, И. Шевчук, И. Долганова, Л. Зайцева, А. Мещерякова, И. Костолевский, Г. Мартынюк, В. Ивашов, Б. Токарев. Киностудия им. М. Горького.

11. «Белый Бим Черное ухо», по повести Г. Троепольского, 1977, 2 серии, 183 мин., цв. Режиссер и автор сценария – С. Ростоцкий, оператор – В. Шумский, художник – С. Серебренников, композитор – А. Петров. В ролях: В. Тихонов, В. Владимирова, М. Дадыко, И. Шевчук, И. Рыжов, Г. Кочкожаров, М. Зимин, Р. Рязанова, Л. Соколова. Киностудия им. М. Горького.

12. «Профессия – киноактер», док., 1979, 99 мин., цв. Режиссер и автор сценария – С. Ростоцкий (в титрах – С. Степанов), оператор – В. Шумский. О В. Тихонове рассказывают Б. Андреев, А. Баталов, Б. Бибиков, С. Бондарчук, Э. Гарин, Е. Матвеев, В. Санаев, В. Тихонов-сын. Киностудия им. М. Горького.

13. «Эскадрон гусар летучих», 1981, 164 мин., цв. Режиссеры – С. Ростоцкий (в титрах – С. Степанов), Н. Хубов, автор сценария – С. Ермолинский, оператор – М. Якович, художник – Н. Емельянов, композитор – А. Журбин, песни на стихи Дениса Давыдова исполняет А. Хочинский. В ролях: А. Ростоцкий, Н. Еременко, А. Карин, М. Шиманская, И. Кашинцев, И. Краско, Л. Кузнецова, Е. Лебедев, Ю. Рычков. Киностудия им. М. Горького.

14. «И на камнях растут деревья», по повести О. Вронского, 1985, 2 серии, 146 мин., цв. Режиссер – С. Ростоцкий, сорежиссер – Кнут Андерсен, авторы сценария – А. Александров, С. Ростоцкий и Г. Шумский, оператор – В. Шумский, художник – С. Серебренников, композитор – Эгиль Морр-Иверсен. В ролях: А. Тимошкин, П. Баркер, Т. Стокке, Т. Фоннлид, Й. Андерсен, Л. Фьельстад, В. Шульгин, М. Глузский, П. Сундерланн, В. Титова, В. Кравцов, В. Панасенкова, В. Классен. Киностудия им. М. Горького и НОРСК (Норвегия) при участии СОВИНФИЛЬМ.

15. «Из жизни Федора Кузькина», по одноименной повести Б. Можаева (другое название повести – «Живой»), 1989, 2 серии, 182 мин., цв. Режиссер – С. Ростоцкий, авторы сценария – Б. Можаев и С. Ростоцкий, оператор – В. Меньшиков, художники – С. Серебренников и Л. Строгонова, композитор – А. Петров. В ролях: А. Суснин, Т. Бедова, П. Щербаков, Ю. Потемкин, М. Кокшенов, Ф. Валиков, А. Бородин, П. Любешкин, Н. Погодин, П. Винник, В. Трошин, А. Лебедев, М. Жигалов, С. Харитонова, Ю. Чернов. Киностудия им. М. Горького.

Фотографии

Примечания

1

Эльдар Рязанов тоже был в той поездке.

2

Родился 21 апреля 1922 года.

3

Фильм «Дети капитана Гранта» (1936, реж. В. Вайншток).

4

Так называлось Царское село в 1918–1937 годах.

5

В. В. Дмитриев – театральный художник, работавший с Мейерхольдом, Станиславским, Немировичем-Данченко, был главным художником МХАТ им. Горького.

6

В то время С. М. Эйзенштейн жил на территории «Мосфильма». Дом, в котором была его квартира, не сохранился.

7

Из дневников.

Встреча с Эйзеном. 11 апреля 1947 года,

15:00. Рассказ о старом гороскопе, который он нашел, где сказано, что за долголетие его не ручаются. Критический год 50 лет. О человеке, составлявшем гороскоп: он составлял гороскоп еще Оскару Уайльду, а у самого правая рука сведена была. Он написал Эйзену, что его цвета желтый, оранжевый, синий. И верно – даже в комнате лампа синяя и стены желтые. Обратные цвета вселенной.

Анекдот о трех школах философии. Анекдот о леди: няня, пойдите на кухню посмотрите, что делают дети, и скажите, чтобы они этого не делали. Сказано по поводу наших работ.

Разговор по телефону с Эйзеном – 17 апреля 1947 года. Рассказывает, как ему звонили из Америки. Он просил позвонить вечером. Тетя Паша передала. Там, в Бостоне, премьера. «Иван Грозный». Интервью шести корреспондентам. Один спросил: «Вы хотите приехать к нам?» – «Да, если меня ласково примут». А то последнее время мы очень заботились о греках и турках. Страшный успех. Разговор о шпаргалках. Умру – вспоминать будете. Сегодня репетиция нежная с матюгом.

8

В феврале 1942 года был призван в армию, из запасной стрелковой бригады сбежал на фронт. Воевал рядовым в 6-м Гвардейском Кавалерийском корпусе, прошел боевой путь от Вязьмы и Смоленска до Ровно, под Дубно был тяжело ранен.

9

Эти письма были переданы семье вдовой друга Ростоцкого Юрия Ришара уже после его смерти.

10

С. И. Ростоцкий был председателем студенческого Творческого клуба ВГИК.

11

Актриса Людмила Шагалова и Гена – жена и сын Вячеслава Шумского, оператора-постановщика фильмов Ростоцкого.

12

У Н. Меньшиковой были больные легкие.

13

День рождения Н. Меньшиковой – 8 августа.

14

Племянник С. И. Ростоцкого, позже стал театроведом, доцентом ГИТИСа.

15

Дневники Ростоцкий не вел системно, но 1 января 1967 года решил каждый день делать какую-то запись: впечатления, события, наблюдения, мысли, ощущения, – создать своеобразную ленту памяти, запечатлеть течение жизни.

16

Сестра С. И. Ростоцкого Ванда Иосифовна Ростоцкая, впоследствии профессор, видный детский нейрохирург, руководитель детской клиники Института нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко.

17

Дочь В. И. Ростоцкой.

18

Первая жена С. И. Ростоцкого, актриса, прославившаяся ролью в фильме М. Чиаурели «Падение Берлина».

19

Исполнительница роли Бэлы.

20

Берова, исполнительница роли Бэлы.

21

Молчанов, композитор фильма.

22

Исполнитель роли Максим Максимыча. В 1967 году благодаря помощи Ростоцкого переехал из Воронежа в Москву и стал штатным актером киностудии им. Горького.

23

М. Осепьян, режиссер, на его дебюте «Три дня Виктора Чернышова» Ростоцкий был художественным руководителем.

24

Болеслав Иосифович Ростоцкий, историк театра, с 1967 года доктор искусствоведения, профессор ГИТИСа.

25

Татьяна Григорьевна, мать Н. Е. Меньшиковой.

26

Л. Дульцев – кинооператор, сосед по дому.

27

Г. М. Рималис, директор фильмов на киностудии им. Горького, будет работать с Ростоцким на фильмах «Доживем до понедельника», «А зори здесь тихие».

28

М. Осепьяну.

29

Сергей Кулиджанов, младший сын кинорежиссера Льва Кулиджанова, учился с Андреем Ростоцким в одном классе.

30

Замечательной настойкой, которую готовила Нина Евгеньевна сама, любили угощать гостей.

31

Известный хоккеист, входивший в состав легендарной сборной команды СССР, впервые завоевавшей олимпийское золото 1956 года. Был женат на дальней родственнице Нины Меньшиковой.

32

Л. А. Кулиджанов.

33

Видимо, представлял польский многосерийный фильм «Капитан Сова идет по следу».

34

Режиссер киностудии «Союздетфильм».

35

Рыбников.

36

Ларионова.

37

Тихонов.

38

В. М. Бобров – известный советский хоккеист и тренер.

39

Рыбников.

40

Т. В. Петросян – советский шахматист.

41

Мохаммед Али.

42

Иозеф Голонка – чехословацкий хоккеист.

43

Шумский.

44

Марина Ковалева, первая жена Ростоцкого.

45

Сестра С. Ростоцкого В. И. Ростоцкая.

46

Фильм Коса.

47

Ричард Харрис с женой всегда летали на разных самолетах, чтобы в случае катастрофы у детей остался один из родителей.

48

Светличная.

49

Фильм Р. Брессона.

50

Брат Н. Меньшиковой Николай Меньшиков.

51

Брат Ростоцкого Болеслав Ростоцкий.

52

Чешский скульптор.

53

Ашкенази.

54

Светличная.

55

Ивашов.

56

Речь идет о фильме «Три дня Виктора Чернышева» по сценарию Е. Григорьева, художественное руководство постановкой осуществлял С. Ростоцкий.

57

Советский боксер.

58

Николай Меньшиков, брат Н. Е., работал на Байконуре.

59

Тихонов.

60

Шумский.

61

Шагалова.

62

На самом деле он умер 2 декабря 1969 года.

63

По официальным данным, умерла 1 мая 1967 года.

64

А. Косыгина.

65

Молчанова.

66

Жена Молчанова, до этого брака была женой художника Дмитриева, с тех пор Ростоцкий поддерживал с ней дружеские отношения.

67

Николай Михайлович Пегов – советский дипломат, государственный и партийный деятель.

68

Иван Михайлович Майский (настоящие имя и фамилия – Ян Ляховецкий; 7 (19) января 1884 года, Кириллов, Новгородская губерния – 3 сентября 1975 года, Москва) – советский дипломат, историк и публицист.

69

Так назывался сценарий фильма «Три дня Виктора Чернышева» (автор – Евгений Григорьев, режиссер-постановщик – Марк Осепьян).

70

Осепьян.

71

Осип Мандельштам.

72

Карла Хадимова – популярная актриса ЧССР.

73

«Журналист».

74

Младший брат Н. Е. Меньшиковой.

75

В дневнике – на странице рядом цветная вклейка – пейзаж, напоминающий Валдай.

76

Фильм М. Донского о матери В. И. Ленина.

77

Актриса Е. Фадеева, сыгравшая главную роль в фильме «Сердце матери».

78

Бритикову.

79

Жена Бритикова.

80

Шли съемки фильма «Три дня Виктора Чернышева», художественным руководителем которого был С. И. Ростоцкий.

81

Пятый Московский международный кинофестиваль состоялся в 1967 году. Открылся 5 июля 1967 года. Председателем жюри был Сергей Юткевич. В состав жюри входил Роман Виньоли Баррето – режиссер (Аргентина).

82

Фильм Михаила Богина.

83

Французские партизаны Второй мировой войны.

84

Сэр Артур Элтон – президент Ассоциации научно-популярного кино Англии.

85

Имеется в виду фильм To Sir, with Love («Учителю с любовью»).

86

Имеется в виду «Душной южной ночью» («Полуночная жара», 1967) – In the Heat of the Night.

87

Сэр Артур Элтон, президент Ассоциации научно-популярного кино Англии.

88

Тенейшвили Отар Владимирович, сотрудник «Совэкспортфильма».

89

Конотоп Василий Иванович. Член Президиума Верховного Совета СССР с 1966 года, 1-й секретарь Московского обкома КПСС с 1963 года.

90

Дмитрий Темкин, американский композитор, член жюри.

91

Анатоль Литвак, режиссер, сценарист и актер.

92

Фильм Р. Брукса 1966 года.

93

А. Поледняк – генеральный директор чехословацкого Госфильма.

94

Чешскую актрису Качиркову звали Ирена, непонятно, о ком идет речь.

95

Турбин Владимир Николаевич (1927–1993), российский литературовед, педагог.

96

L’occhio selvaggio (Италия, реж. Паоло Кавара) – фильм участвовал в конкурсе V ММКФ.

97

Конкурсный фильм О. Вавры.

98

Тихонов.

99

Словацкая актриса.

100

Фильм Пьетро Джерми.

101

«Приключения Хуана Кин Кина».

102

Во внеконкурсной программе ретроспектива «50 лет советского кино».

103

Б. Григорьев – режиссер фильма «Пароль не нужен».

104

Не зятя, а тестя: жена Юлиана Семенова – Екатерина Михалкова, дочь писательницы Натальи Кончаловской и приемная дочь писателя Сергея Михалкова.

105

Отец актрисы Н. Белохвостиковой.

106

Орловский рысак гнедой масти.

107

Владимир Скуйбин, кинорежиссер, умер в 1963 году от неизлечимой болезни. Прототип героя Гусева в фильме «9 дней одного года».

108

Актер М. Д. Волков.

109

Андрей Петрович Файдыш-Крандиевский (1920–1967), советский скульптор-монументалист.

110

Татьяна Григорьевна, бабушка Андрея по материнской линии.

111

Жена Эренбурга, в девичестве Козинцева.

112

Бессменный секретарь Эренбурга.

113

Брат Станислава, профессор ГИТИСа, известный историк театра.

114

«Шайбу, шайбу» (чеш.).

115

Курдюмова, второй режиссер.

116

Шукшин был для Ростоцкого не просто коллегой по киностудии им. Горького, но Художником, обладающим выдающимся талантом, он остро переживал те личные мытарства и беды Шукшина, о которых было хорошо известно в «кинематографической семье». Ростоцкий считал своей большой победой, что на Всесоюзном кинофестивале в 1974 году ему как председателю жюри удалось присудить главный приз фильму «Калина красная» в условиях жесткого партийного давления и отрицательного отношения к картине со стороны власти.

117

Работая над образом учителя истории Мельникова, Ростоцкий стремился найти такую личность в самой жизни, в реалиях советского образования. Одним из прототипов экранного Мельникова стал завкафедрой, профессор истории Горьковского университета Владимир Владимирович Пугачев, о котором писали в газете «Комсомольская правда» (см. очерк Э. Максимовой «Профессор истории», № 138 [12908], 15 июня 1967 года).

118

После выхода в 1968 году на русском языке романа Р. П. Уоррена «Вся королевская рать» Ростоцкий собирался его экранизировать.

119

М. Осепьян, подаривший Ростоцкому идею «Зорь», сам снял по Б. Васильеву фильм «Иванов катер».

120

В 1975 году на телепремьере фильма из него была удалена сцена «бани».

121

1976 год.

122

После публикации писем Г. Устьина и Н. Панюты о фильме «Белый Бим Черное ухо» («ЛГ», № 48, 1977 год) в редакцию пришло множество писем. Корреспондент «ЛГ» Л. Польская обратилась к режиссеру С. Ростоцкому с просьбой прокомментировать редакционную почту.

123

На съемках фильма «Эскадрон гусар летучих» Ростоцкий (ему под псевдонимом Степана Степанова пришлось дорабатывать фильм, снимаемый другим режиссером, так как художественное качество материала не удовлетворяло руководство студии) упал с коня и повредил почку. Впоследствии ему поставили тяжелый диагноз, который был известен только жене Нине Евгеньевне Меньшиковой. Она мужественно скрывала его всю жизнь. Ростоцкому в августе 1980 года сделали операцию, и он больше не вспоминал об этой проблеме.

124

Врач, который делал операцию.

125

8 августа – день рождения Н. Е. Меньшиковой.

126

Сын В. Шумского и Л. Шагаловой.

127

Леин Вольдемар Петрович – министр пищевой промышленности СССР (1970–1985).

128

Алла Парфаньяк – жена Ульянова.

129

Майя Сапожникова, близкий друг семьи, жена Якова Сапожникова, директора фильма «Белый Бим Черное ухо» и др.

130

Виталий Старухин, лидер команды «Шахтер», центральный нападающий.

131

Фильм С. Герасимова.

132

Однополчанин Ростоцкого, директор Театра на Таганке.

133

Однополчанин Ростоцкого, врач, который спас Ростоцкого.

134

Юрий Сенкевич, ведущий телепередачи «Клуб путешественников».

135

Марина Яковлева, первая жена А. Ростоцкого.

136

Близкий друг Ростоцкого австралиец Невилл Дей.

137

Сын Невилла.

138

Так Ростоцкий называл своего соседа, живущего этажом выше, на последнем этаже дома В. Кагарлицкого.

139

Слава Меньшиков, брат жены.

140

Ванда – сестра Ростоцкого, врач.

141

Тихонов.

142

С. И. Ростоцкий очень хотел снимать фильм по повести В. Кондратьева «Отпуск по ранению». Но постановка не состоялась из-за неразрешимого конфликта с писателем, требовавшим, чтобы режиссер не отступал от первоисточника, не придававшим значения эстетическому отличию кино от литературы и не допускавшим своеобразия авторской интерпретации. Ростоцкий привносил в экранизацию свой военный опыт, ту правду жизни и сильнейшие впечатления, которые хранила его память, но которые было невозможно перенести на экран прежде. Желание Ростоцкого, всячески избегавшего семейственности в работе, снимать в этом фильме сына А. Ростоцкого и жену Н. Меньшикову только подтверждает то, насколько личной и откровенной должна была получиться эта картина. И к тому же он, как и прежде, стремился быть понятным и интересным массовому зрителю. В 1983 году на телевидении режиссерами А. Дунаевым и В. Симаковым был снят одноименный фильм по повести В. Кондратьева.

143

А. Сурин снял фильм по повести В. Кондратьева «Сашка».

144

Норвежскую часть снимали в знаменитом и самом красивом фиорде Норвегии – Герансе фиорде, и в течение двух месяцев – на острове Харейд.

145

Впоследствии их заменили похожими бутафорскими ладьями, которые и стоят теперь у гостиницы «Дружба».

146

В Норвегии фильм был перемонтирован, сокращен и вышел под названием Dragens fange («Пленник дракона»).

147

Во время перестройки С. Ростоцкий и актер и режиссер Е. Герасимов боролись за создание нового творческого объединения. Однако Ростоцкий, впав в опалу после V съезда кинематографистов, не смог осуществить эти планы.

148

А. Н. Медведев – в 90-е годы председатель Госкино РФ.

149

Шумский Вячеслав Михайлович, близкий друг Ростоцкого, кинооператор, снял фильмы «Майские звезды», «На семи ветрах», «Герой нашего времени», «Доживем до понедельника», «А зори здесь тихие», «Белый Бим Черное ухо», «И на камнях растут деревья». Серьезная травма не позволила ему работать над фильмом «Из жизни Федора Кузькина».

150

Кот.

151

Ивановский О. Г., конструктор ракетно-космической техники.

Content

Станислав Ростоцкий. Счастье – это когда тебя понимают
Автор-составитель Ростоцкая Марианна Альбертовна

Родство душ

От составителя

Начало

Детство

Кино

Эйзенштейн

Война

Моя война

Фронтовые письма

ВГИК

Первая творческая работа

1950-е

«Земля и люди»

«Дело было в Пенькове»

Поколение

«Герой нашего времени»

Ежедневник 1967 года

Шукшин

«Доживем до понедельника»

70-е

«А зори здесь тихие»

«Белый Бим Черное Ухо»

80-е

Болезнь

Спортивное кино

Несостоявшийся фильм «Отпуск по ранению»

«И на камнях растут деревья»

«Из жизни Федора Кузькина»

Концепция нового творческого объединения

Из бесед с русскими иммигрантами в Китае (1987 год)

90-е

Поездки в Китай

Итоги

Фильмография

Фотографии

Примечания